Kitobni o'qish: «История России. Владимирский период. Середина XII – начало XIV века»

Name: История России. Владимирский период. Середина XII – начало XIV века
Author: Дмитрий Иванович Иловайский
ISBN: 978-5-227-10222-5

Дмитрий Иванович Иловайский

Shrift:

* * *

I
Киев. Волынь и Галич

Характер области полян. – Положение и части Киева. – Верхний город. – Святая София. – Ее стиль, мозаика и фрески. – Золотые ворота. – Десятинная церковь. – Михайловский монастырь и другие храмы. – Подол. – Берестов. – Выдубецкий монастырь. – Население Киева. – Города Киевской земли. – Поросье и черные клобуки. – Население и города Полесья. – Пределы Волынской земли. – Владимир, Луцк и другие города. – Роман Волынский. – Галицкая земля. – Стольный город. – Города Подгорья и Понизья. – Ярослав Осмомысл. – Боярство. – Семейные раздоры. – Владимир Ярославич и начало галицких смут. – Вмешательство угров. – Княжение Романа в Галиче. – Посольство папы. – Гибель Романа. – Его дети. – Вмешательство ляхов, угров и южнорусских князей в борьбу за галицкое наследство. – Боярские крамолы и казнь двух князей. – Господство угров в Галиче. – Изгнание их Мстиславом Удалым

Почти четыре века нашей истории Киев с его областью служил средоточием политической жизни русского народа. Эта область, собственно, и называлась Русскою землею, ибо населявшее ее полянское племя считалось русью по преимуществу.

Киевская, или Полянская, область занимала выгодное положение в торговом и политическом отношении. Она лежала в стране довольно плодородной, обильной текучими водами и лесом. Многоводный Днепр представлял русскому племени широкую дорогу на север и на юг, а судоходные притоки его, Припять и Десна, открывали удобные пути на восток и на запад как для торговых сношений, так и для военных потребностей. Ни естественные, ни политические пределы Киевской земли никогда не были строго определены. Если взять их в обширном объеме, то на севере эти пределы терялись в болотах и пущах Припятского Полесья, а на юге – в степных пространствах, почти достигавших до порожистой части Днепра; на западе они приблизительно простирались до реки Горыни и Случи и, таким образом, захватывали часть собственно Волынской земли. Только на востоке Днепр служил определенною естественною гранью Киевской области, если не считать небольшую левобережную полосу, принадлежавшую киевским князьям, и обширную Переяславскую область, которая в политическом отношении составляла такую же удельную часть киевского княжения, как и все Припятское Полесье.

Полянская Русь, или Киевская земля, в тесном смысле обнимала западное Поднепровье, ограниченное притоками Днепра, Тетеревом на севере и Росью на юге. Небольшая, но историческая река Стугна, текущая в довольно глубокой ложбине, делит означенную полосу на две части, несколько отличные по характеру своей природы. Северная, или собственно киевская, половина имеет поверхность слегка взволнованную, орошенную множеством речек и ручьев, направляющихся к Днепру. С одной стороны ее наполняют холмы, отделяющиеся от высокого днепровского берега; с другой – сюда достигают невысокие ветви Карпатских отрогов. Некоторые реки, особенно Тетерев, в своем среднем и верхнем течении, прорывая эти отроги, обнажают гранитные породы и нередко имеют скалистые берега. Вообще черноземная почва, местами перемешанная с песком, представляла прекрасные пажити и обиловала дубовыми, липовыми и березовыми рощами. Только в северном углу этой области за Ирпенью на нижнем течении Тетерева и его притока Здвижи залегает низменная полоса с болотистою песчано-глинистою почвою и сосновым лесом; это уже начало Полесья. Пространство к югу от Стугны, известное в те времена под именем Поросья, образует довольно возвышенную черноземную равнину, кое-где пересеченную оврагами и рытвинами. Эта полоса имеет полустепной характер и обилует тучными пастбищами. Только приближаясь к берегам Роси, поверхность получает неровное холмистое очертание. Сюда достигает один из карпатских отрогов, который служит водоразделом между притоками Днепра и Буга; возвышенные плоскости, пересеченные долинами и оврагами, наполняют этот водораздел. Рось, особенно в среднем своем течении, довольно глубоко прорезывает залегающий под почвою гранитный кряж и потому обилует порогами и скалами. Ее холмистые прибрежья имеют цветущий вид благодаря зеленым лугам и дубровам, преимущественно грабовым. Бесспорно, это одна из красивейших рек Южной России. Очевидно, она была любимою рекою русского племени, которое недаром носило с нею одно и то же имя. Почти насупротив устья Десны, между ложбинами двух речек, Лыбеди и Почайны, высокий правый берег Днепра круто упирается в его русло. Глубокие яруги и удолья, когда-то прорытые водными потоками, изрезали этот песчано-глинистый берег в различных направлениях и образовали те знаменитые горы, на которых раскинулся древний Киев с его предместьями и монастырями. Он состоял из двух главных частей: Верхнего, или собственно Киева, и Нижнего, или Подола. Последний расположился у подошвы Киевских гор на низменной береговой полосе вдоль устья Почайны, которое в те времена представляло залив Днепра, отделенный от него длинною узкою косою, и в летописи называется иногда просто Ручай. Подол был собственно Киевская пристань, населенная торговым промышленным людом. Он пересекается речкою Глубочицею, стекающею с береговых высот в Ручай. Далее за Подолом лежало низменное, болотистое, поросшее кустарником пространство, носившее название Оболонья; по нему протекал другой приток Почайны, речка Сетомль. Крутой подъем, известный под именем Боричева взвоза, вел с Подола в Верхний город, построенный на самой значительной из береговых гор. Средоточие и древнейшую часть его составляла та передовая возвышенность, на которой стояли храмы Десятинный и Святого Василия с находившимся тут же княжим каменным теремом. Эта часть, обведенная особою стеною, именуется Старый Киев; ее можно назвать киевским акрополем. Ярослав распространил Верхний город, присоединив к нему плоскую заднюю возвышенность, отделенную небольшим оврагом. Он воздвиг здесь, на месте славной битвы с печенегами, знаменитый собор Святой Софии; почему и вся эта наиболее просторная часть города называлась Софийскою. В состав Верхнего города потом вошел и южный отрог передовой, или Старокиевской, возвышенности, на котором красовался златоверхий Михайловский монастырь; так что часть эта может быть названа Михайловскою. Небольшое удолье, отделяющее ее от старого Киева, составляло верхний конец Боричева взвоза. Итак, Верхний город образовался постепенно из трех частей, Старокиевской, Софийской и Михайловской, обведенных одною общею стеною или собственно валом, который состоял из городней, то есть деревянных срубов, засыпанных землею. С трех сторон положение города было довольно крепкое: с южной его ограничивало взгорье Крещатицкой долины; здесь в городской стене находились так называемые Лядские ворота; с северной прилегала местность, весьма пересеченная оврагами и отдельными холмами, между которыми текла речка Глубочица со своим притоком Киянкою. Одна из возвышенностей в той стороне носила название горы Щековицы; а примыкающий к ней холм известен в древности под именем Олеговой могилы. Между крутобережьями Киянки защемлено было северное предместье Кожемяки, получившее свое имя, конечно, от кожевников. На той же стороне, выше Кожемяк, находился и так называемый Копырев конец. Из этого конца вели в город Жидовские ворота; такое название заставляет предполагать, что прилегавшая к ним часть города или, вероятнее, предместья была заселена евреями. С восточной стороны Верхний город круто спускался к Подолу. Только с противной ему, четвертой, стороны он имел отлогие песчаные спуски к соседней равнине; тут в городском валу находились знаменитые Золотые ворота.

К югу от города за Крещатицкой долиной шел густой бор («перевесище» летописи). Днепровский берег на этой южной стороне города круто и обрывисто упирается в реку. Самая возвышенная часть берега носила название Угорья, или Угорского; небольшой холм, уступом спускающийся от него к реке и увенчанный храмом Святого Николая, известен под именем Аскольдовой могилы; а на верхней плоскости этого Угорья лежало загородное княжее село Берестово. Далее за Берестовом на том же лесистом берегу красовались храмы и здания Печерского монастыря. Еще далее берег прерывается живописным удольем Неводницким, за которым на береговом уступе, над крутым обрывом, в тени зеленых рощ приютился монастырь Выдубецкий.

Владимир Великий и его преемники украсили Киев многими каменными храмами с помощью византийских художников. Первое место между ними как по своей славе, так по изяществу и богатству украшений бесспорно занимала Святая София. Общим видом и взаимными отношениями частей этот храм мало напоминает соименную ему великую Софию Цареградскую. Он принадлежит уже другой эпохе византийского храмового зодчества, той эпохе, когда продолговатая римская базилика укоротилась настолько, что приблизилась к квадрату, имеющему в основании своем равносторонний греческий крест; восточная стена вместо одной абсиды представляла большею частью три алтарные полукружия; шаровидный купол, венчавший здание и покоившийся на низких просветах, сделался более выпуклым, сузился в своем основании и стал возводиться на высоком цилиндре; а вокруг него начала располагаться целая система других таких же куполов, только меньшего размера. Самым обычным числом их сделалось пять, то есть главный посередине и четыре на концах основного равностороннего креста.

Киевская София в основании своем представляла именно квадрат, несколько удлиненный с восточной стороны пятью алтарными полукружиями, между которыми главное помещается, конечно, в средине. Но притворы, или портики, окружившие храм с трех других сторон, изменили его основной вид, давая преобладание ширине всего сооружения над его длиною. С западной стороны оно имело один притвор, или паперть (нартекс); а с северной и южной, кроме таковой же наружной паперти, были тройные внутренние портики. На колоннах и арках наружных портиков утверждена была открытая галерея, которая с трех сторон окружала верхнюю часть здания. Храм был увенчан тринадцатью сферическими верхами, или куполами: над серединой здания, на четырех основных арках возвышался главный, обширный купол; а по сторонам его располагались двенадцать малых куполов; они были обиты свинцом. Эта свинцовая кровля плотно облегала купола, арки и своды здания или так называемые комары и потому представляла не прямолинейные скаты, а игривые волнообразные линии, уступами понижавшиеся от срединного, или большого, купола. Кроме того, на западной стороне храма по бокам главной двери, но не в равном от нее расстоянии, возвышались две круглые башни, или вежи, и внутри каждой из них вокруг каменного столба извивалась спиральная лестница, ведущая на хоры, или полати, храма, а также на упомянутую выше открытую галерею.

Храм заключал в себе средний неф и по бокам его по три внутренних портика, полусветлых, обставленных массивными арками. На этих арках покоились хоры, или верхняя внутренняя галерея, обнимающая три стороны, северную, западную и южную. Эти хоры, или полати, имели то же назначение, как и в греческих храмах, то есть служили гинекеем, или женским отделением, – черта, заимствованная от греков с принятием христианской религии и храмового зодчества. Кроме того, на хорах помещались особые камеры или кладовые для хранения церковного и отчасти княжего имущества, а также соборной библиотеки и архива, то есть рукописных книг и грамот, договорных, дарственных, духовных и прочих.

Вся передняя половина главного нефа или его алтарная и предалтарная части были изукрашены роскошной мозаикой. Греческие храмы, а вместе с тем и русские, в то время еще не имели иконостасов, совершенно закрывающих алтарь от взоров молящихся. Алтарная преграда состояла из ряда мраморных колонок с перекладиной, или архитравом, наверху и мраморными плитами между колонками внизу. Эта невысокая преграда не препятствовала народу созерцать изображения алтарного свода; а когда бывала отдернута облегавшая ее завеса, то весь алтарь был видим молящимся. Отсюда понятно усердие к нему храмоздателя, не щадившего издержек на такое дорогое украшение, каким была на Руси греческая мозаика, или, по древнему нашему выражению, мусия; так назывались священные стенные изображения, составленные из мелких камешков, которые получались преимущественно из стеклянной разноцветной массы, разбитой на кусочки. Над горним местом, на самом полусводе алтаря, на золотом мозаичном же поле, возвышается величественное изображение Божией Матери, которой был посвящен этот алтарь и которая здесь олицетворяла собственно святую Софию, или премудрость Божию. Святая Дева представлена стоящею с воздетыми кверху руками, то есть в молитвенном положении; на ней голубой хитон, охваченный узким червленым поясом, из-за которого спущен белый убрус. Широкий золотистый покров осеняет ее голову, рамена и спускается на обе стороны до колен. Это художественное изображение, составляющее главное украшение Софийского храма, сохранилось в течение веков, посреди всех опустошений, постигших храм, и получило в народе название Нерушимой стены. Под нею во всю ширину алтарного полукружия идет мозаичное изображение Тайной вечери. Посередине над горним местом представлена священная трапеза с утвержденной на ней шатровой сенью. С каждой ее стороны Христос: обращенный ликом в правую (от зрителя) сторону, Он преподает чашу шести друг за другом стоящим апостолам; а обращенный в левую – преподает хлеб остальным шести апостолам. Далее внизу, под этим рядом апостолов, следует такой же мозаичный ряд святителей первых веков христианства, каковы: Николай, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Климент, папа римский и другие. Их имена, как и все надписи киевософийских мозаик, начертаны темными мозаичными буквами на греческом языке. На уступе, который отделяет Нерушимую стену от верхней части алтарного полусвода, помещено в трех кругах поясное изображение Деисуса, то есть Спасителя, имеющего по правую сторону от себя Божию Матерь, а по левую – Предтечу. Предалтарная мозаика представляет, во-первых, Благовещение, разделенное на две части: на правой стороне алтарной арки Святая Дева с веретеном и клубком ниток в руках; а на левой – архангел Гавриил. Далее на четырех арках главного купола изображены сорок мучеников, по десяти на каждой; в четырех треугольниках (парусах), заключенных между дугами этих арок, четыре евангелиста; а в самом куполе помещено колоссальное изображение Спасителя, окруженное ангелами и апостолами; последние в простенках окон.

Вся остальная внутренность храма была в изобилии расписана фресковою живописью: боковые алтарные полукружия, стены, арки, столбы и своды покрыты как изображениями разных событий из священной истории, так и отдельными фигурами Христа, Богородицы, отцов церкви и мучеников. По своему рисунку эти фрески не отличались от упомянутых мозаичных изображений и представляли строгие, сухие фигуры чистого византийского стиля. Фресковое расписание Киевской Софии не ограничивалось самим храмом, а распространялось и на внутренность двух упомянутых башен, или веж. Но здесь оно уже не имело церковного или священного характера; а усвоило себе стиль и содержание живописи светской. Стены башен и массивные столбы, около которых идут витые лестницы, покрыты изображениями разнообразных сцен из быта византийско-царского и русско-княжеского. Охота за дикими животными, фантастические звери и птицы, ипподром, скоморохи, музыканты, акробаты, а также суд и расправа – вот содержание этих довольно загадочных изображений. Византийские художники, вероятно, следовали здесь обычному в их отечестве расписанию царственных чертогов. А еще вероятнее, что все эти лестничные картины разных забав и времяпровождения светских владык имели аллегорическую задачу: напоминать скоропреходящее значение земных благ, земной власти и всю суету сего мира в сравнении с вечной жизнью и с незыблемым значением церкви; так как мимо этих картин всходили на хоры, откуда тотчас открывалась Нерушимая стена и вся внутренняя красота храма.

По обычаю того времени, каждый значительный князь желал по смерти своей покоиться в храме собственного сооружения или в «отнем», то есть сооружения отцовского. В левом внутреннем притворе Софийского собора поставлена гробница великого князя Ярослава, сделанная в большом размере из белого мрамора наподобие царских саркофагов Византии. Стены и двускатная крыша гробницы украшены изваяниями крестов, деревьев, птиц и рыб.

Кроме Ярослава у Святой Софии в таких же мраморных гробах покоился прах его любимого сына Всеволода и двух сыновей последнего, то есть Ростислава и Владимира Мономаха. Мрамор для них, равно для колонн и других украшений, привозился издалека, преимущественно из окрестностей Константинополя, с островов Мраморного моря. А самый храм Святой Софии, как и прочие каменные сооружения древнего Киева, построен из кирпича, имеющего вид почти квадратной плиты. Но что придавало особую крепость таким сооружениям, это слой отличного цемента, своей толщиной и прочностью превосходящий самые кирпичи. Карнизы, охватывающие червлеными лентами верхние части здания, делались из красного шифера. Вместе с другими цветными камнями он употреблялся и для мозаичного церковного помоста.

Вблизи Святой Софии расположены были два монастыря, построенные тем же Ярославом-Георгием: один посвящен его ангелу, то есть Георгию, а другой – святой Ирине; полагают, что последний назван так в честь супруги великого князя. Около этих двух монастырей находились Золотые ворота, устроенные тем же Ярославом. Они представляли глубокую арку с железными, украшенными позолотою воротами; над аркой возвышалась башня с устроенным внутри ее храмом Благовещения. Овраг и вал, служившие прежде защитой старого Киева с западной стороны, все еще отделяли его от софийской части Верхнего города. Большой мост, перекинутый через этот овраг, служил главным соединением обеих частей – тот самый мост, который в 1147 году задержал Владимира Мстиславича, поскакавшего к Федорову монастырю на помощь несчастному Игорю Ольговичу. Федоров монастырь, заключавший в себе прах своего основателя Мстислава – Феодора Владимировича и двух его знаменитых сыновей, Изяслава и Ростислава, помещался тут же около моста по правую сторону; а по левую находилась площадь, называвшаяся Бабин Торжок, за которой далее красовался Десятинный храм Богородицы. Последний изяществом и богатством украшений соперничал со Святой Софией, а размерами даже превосходил ее. Он был несколько уже, но гораздо продолговатее Софийской церкви. С восточной стороны он имел три полукружия с сильно выступающим вперед средним, или главным, абсидой, которая заключала в себе алтарь; а два боковых назначались для жертвенника и дьяконика. С трех других сторон храм окружали портики, или паперти.

Внутри он также был изукрашен фресками и отчасти мозаикой. Кроме богатых мраморных саркофагов самого храмоздателя Владимира Великого и его супруги Анны, стоявших посреди храма, в притворе его находились еще гробницы Изяслава Ярославича и некоторых других князей. Площадь, лежавшая по одной стороне Десятинной церкви в северном углу Старого города, была украшена теми двумя медными статуями и четырьмя конями, которые Владимир привез из Корсуни. В противоположном, то есть южном, углу старого Киева над самым Боричевым увозом возвышалось другое сооружение Владимира Великого, храм Святого Василия, посвященный его ангелу. Этот храм основан на том холме, на котором стоял прежде идол Перуна, подле великокняжеского терема, и, очевидно, имел значение дворцовой церкви. Ярослав и его преемники распространили терем новыми постройками; он, вероятно, и был то, что в летописи называется Великим двором Ярославовым. Относительно обширности этого двора можно судить по тому, что на нем собиралось иногда целое войско, задавались пиры народу и устраивалась конская потеха, как это мы видели в истории Изяслава II. (Впрочем, тут, может быть, подразумевалась и наружная площадь перед теремом.) Кроме Федорова монастыря в старом городе помещался мужской монастырь Андреевский, основанный Всеволодом Ярославичем. Он назывался также Янчин; потому что дочь Всеволода, известная Янка, устроила при нем и женскую обитель, в которой сама была настоятельницей. В старом городе, как надо полагать, находилась и каменная церковь, основанная сыном Мономаха Мстиславом в честь Богородицы Пирогощей; икона ее, если верить преданию, написанная евангелистом Лукою, была привезена из Цареграда каким-то купцом Пирогостом. Она почиталась чудотворной. «Игорь едет по Боричеву к святой Богородице Пирогощей», говорит «Слово»; следовательно, по приезде в Киев он прежде всего приносил перед этой иконой благодарственные молитвы за свое освобождение и, вероятно, исполнял обет, данный в тяжкую годину своего плена или бегства.

Третья, или Михайловская, часть Верхнего города, отделенная от старого Киева небольшим удольем Боричева увоза, заключала в себе монастырь, основанный Святополком-Михаилом в честь своего ангела. Главы Михайловского храма были покрыты золочеными бляхами; почему он и назывался Златоверхим. По своему архитектурному плану и трем алтарным полукружиям он подходил к Десятинному храму, а мозаичными украшениями алтаря, особенно изображением Тайной вечери, напоминал Святую Софию.

Заключая в себе самые великолепные киевские храмы, Верхний город был застроен преимущественно домами князей, бояр и дружинников. Кроме главного великокняжеского терема или Великого двора Ярославова, было много других теремов, где проживали младшие князья или княжие вдовы. Летопись называет по именам некоторые дворы, каковы бояр: Коснячка, Чудина, Воротислава, Борислава, Путяты, Гордяты; князей: Глеба, Мстислава, Василька и других. Между тем Нижний город, или Подол, по преимуществу был наполнен промышленным населением. Там находилось самое большое Торговище, или главный рынок. Подолье было укреплено деревянными стенами и тыном (стоянием). У западных его ворот, так называемых Подольских, лежало предместье, известное под именем Копырева конца, лепившееся по взгорьям ручья Глубочицы. По удолью ручья Киянки из Подолья поднимался к Верхнему Киеву (через Кожемяки) увоз, более длинный и менее крутой, чем Боричев. В Копыреве конце находился монастырь Святого Симеона, принадлежавший роду черниговских Ольговичей; так как он был основан их родоначальником, Святославом Ярославичем, когда последний занимал великокняжеский стол. Другой монастырь, принадлежавший тому же роду, Кирилловский, помещался далее за Подолом по дороге в Вышгород на лесистом взгорье, которое называлось Дорогожичи. Монастырь этот был основан Всеволодом Ольговичем, также во время его киевского княжения. Неподалеку от Кириллова монастыря находился и загородный терем Ольговичей, известный в летописи под именем Нового двора. Мы видели, что Святослав Всеволодович в 1194 году скончался на этом Новом дворе и был погребен в «отней» Кирилловой обители. Судя по этим сооружениям, Ольговичи тяготели более к Нижнему городу, чем к Верхнему.

Древнерусские князья любили строиться и воздвигали не одни храмы, но и терема, как городские, так и загородные. Вокруг Киева было несколько дворов, где князья проживали преимущественно в летнее время. Тут было привольнее посреди разных хозяйственных занятий; а лесистые окрестности представляли им все удобства предаваться своей любимой забаве, то есть охоте. Главный двор великокняжеский находился подле сельца Берестова, посреди густого бора, на Угорской возвышенности; почему и носил также название двора Угорского или Подугорского. Он был любимым местопребыванием еще Владимира Великого и его сына Ярослава. Известно, что любимец последнего, священник берестовской церкви Святых Апостолов Иларион, первый из русских людей был возведен в сан киевского митрополита. Несколько позднее встречаем здесь подле княжего терема небольшой каменный храм Спаса Преображения. Владимир Мономах также любил проживать на Берестове; сюда собрал он для совета своих тысяцких, когда дополнил Русскую Правду уставом о резах, или процентах. Тут же в Спасо-Преображенском храме погребены Юрий Долгорукий и сын его Глеб, оба княжившие в Киеве. В тесном соседстве с Берестовом устроилась знаменитая Печерская обитель с ее изящным Успенским храмом и с ближним женским монастырем Святого Николая, в котором, по преданию, постриглась мать святого Феодосия. В то время как у Ольговичей был свой собственный загородный двор за Подолом подле Кириллова монастыря, у Мономаховичей был свой особый родовой терем с монастырем на холме Выдубецком, то есть совершенно в противоположной стороне от города. Этот терем, носивший название Красного двора, принадлежал родоначальнику Мономаховичей, Всеволоду Ярославичу, которым был основан и смежный Выдубецкий монастырь Святого Михаила. Известно, что при Мономахе здесь был игуменом Сильвестр, сочинитель первой русской летописи, или так называемой «Повести временных лет». Из Мономаховых потомков в особенности благодетельствовал Выдубецкому монастырю Рюрик Ростиславич. Михайловская церковь этого монастыря сооружена над самым береговым обрывом. Днепровские волны постоянно подмывали берег, и алтарная часть церкви грозила обрушиться вместе с нетвердой почвой. Рюрик, будучи великим князем Киевским, не пожалел издержек, чтобы укрепить каменной стеной обрыв, на котором стоял храм, и поручил это дело славному в его время русскому зодчему Петру Милонегу. Сооружение начато в июне 1199 года, а окончено в сентябре следующего года. Оно было отпраздновано как важное событие. Рюрик с женой, сыновьями Ростиславом и Владимиром, снохою Верхуславой и дочерью Предславой прибыл в монастырь и после благодарственного молебна задал пир игумену Моисею со всей братией; причем щедро оделил всех подарками. Летописец – один из продолжателей Сильвестра – до небес превозносил Рюрика по этому случаю.

Красный двор служил любимым пребыванием Юрия Долгорукого. Но у него был еще другой загородный двор, за Днепром, прозванный Раем. Надобно полагать, что последний находился там же, где лежал заднепровский городок Юрия, иначе называвшийся Песочным. Днепр в среднем своем течении сопровождается множеством отделяющихся от него рукавов и озер; поэтому обилует островами и заливными лугами. Особенно таков он под Киевом. Здесь левый берег представляет широкую низменную полосу, которая покрыта целою сетью рукавов, озер и протоков. Главный рукав носит название Черторыя. Вешняя вода покрывала острова и соседние низменности; а после себя оставляла заливы и озера (например, Долобское). Эта водная Днепровская сеть, умноженная еще рукавами Десны, делала неудобною переправу через Днепр под самым городом; главная переправа совершалась или под Вышгородом, то есть выше устья Десны, или ниже устья Черторыя насупротив Неводницкой пристани, то есть под Выдубецким монастырем. Здесь-то около последнего устья, вероятно, и лежал Песочный городок с княжим теремом, или Раем, на отлогом песчаном возвышении, на краю обширного соснового бора.

Главная киевская пристань находилась на устье Почайны, на Подоле. Здесь, конечно, была самая оживленная часть города, особенно весною в полую воду, когда сверху приплывали суда, нагруженные товарами варяжскими, а также сырыми произведениями Северной и Средней России, преимущественно мехами; а снизу приспевали «гречники», то есть русские караваны с дорогими тканями, изящными металлическими изделиями, южными плодами, винами и другими греческими товарами. Надобно полагать, что кроме разного рода греческих мастеров в Киеве проживали и византийские торговцы. Латинские гости, то есть купцы из варягов и немцев (а также западных славян), имели здесь не только свои особые дворы и лавки, но и собственные каменные храмы. Были тут и восточные торговцы, именно мусульмане из Камской Болгарии и евреи из Хазарии. Может быть, от последних торговцев или от хазарских пленников, здесь поселенных, один угол Подола носил название Козаре. Вместе с гречниками в Киев проникали и купцы итальянские, именно генуэзцы (фрягове) и венециане (венедици), которые во время крестовых походов захватили в свои руки значительную часть восточной торговли. На Подоле всегда можно было найти и русских гостей из Чернигова, Смоленска, Суздаля, Галича и прочих; но первое место между ними, конечно, занимали деятельные, предприимчивые новгородцы. Купцы иноземные и иногородние вели торговлю по преимуществу оптовую, то есть имели дела с местными киевскими торговцами.

О многочисленности населения древнерусской столицы можно судить по следующим известиям. Еще в начале XI века Дитмар, епископ Мерзебургский, заметил в своей хронике, что в Киеве более четырехсот церквей и восемь торжищ, а жителей несметное множество. Положим, он сильно преувеличил число церквей; однако во время огромного пожара 1124 года, испепелившего Подол и часть Верхнего города, по словам нашей летописи, сгорело до 600 церквей. Впрочем, и это число не совсем вероятно, хотя бы сюда и были включены все малые церкви (божницы) и часовни. Замечательно еще известие летописца о море, бывшем в 1092 году. В короткое время, говорит он, гробовщики продали до 7000 гробов. Во всяком случае, мы едва ли будем далеки от истины, если предположим, что Киев в эпоху наибольшего процветания, то есть в XII веке, со своими предместьями вмещал в себя более 100 000 жителей. Как истые представители поляно-русского племени, киевляне отличались подвижным, предприимчивым и вместе промышленным духом. Но слава, приобретенная их городом, как средоточием великой страны, богатства, накопленные в нем обширной торговлей и данями с подвластных русских земель, а также постоянные распри – князей за обладание Киевом и происходившее отсюда заискивание народного расположения – не могли не внести в характер его жителей некоторых расслабляющих сторон и привычек. Своею наклонностью к веселой и роскошной жизни, своими вспышками своеволия или неуважения к власти и заметным ослаблением воинственного духа киевляне стали отчасти напоминать византийцев, которым они во многом подражали, особенно в страсти к дорогим нарядам и украшениям. Конечно, такою страстью отличалась преимущественно женская половина населения, которая красивыми нарядами старалась еще более возвысить свою природную славянскую миловидность. По словам одного польского хрониста, ничто так не пленяло иноземцев в Киеве, как его русоголовые, темнобровые женщины, блиставшие «дивною красотою лица и стана».

После столицы важнейшими киевскими городами или пригородами Киева были Вышгород, Белгород и Васильев. К северу от Киева возвышенный левый берег отступает от Днепровского русла и оставляет значительную низменную долину, отчасти поросшую лесом и кустарником, отчасти образующую заливные луга. Верстах в десяти от столицы цепь холмов снова подходит к самому Днепру, и здесь-то на высоком берегу стоял крепкий Вышгород, защищавший подступ к Киеву с северной стороны. Вышгород составлял иногда особый удел; но киевские князья отдавали его обыкновенно сыну или другому близкому родственнику. Он имел для древней России и важное религиозное значение; так как здесь стоял богатый каменный храм с мощами князей-мучеников Бориса и Глеба, куда приходили богомольцы из разных краев России.

Белгород представлял твердыню, воздвигнутую на правом берегу Ирпени на значительной крутизне, верстах в двадцати с небольшим от Киева. Он был охраною Киева с западной стороны, то есть со стороны Волыни. А Васильев был расположен на левом берегу Стугны, от Киева около сорока верст. Берег покрыт невысокими холмами; но город, судя по остаткам насыпей, был укреплен двойными или тройными валами и служил для Киева надежной защитой с южной стороны. Пространство, заключенное между этими главными пригородами и самым Киевом, кипело густым зажиточным населением. Здесь было рассеяно много сел и менее значительных городов, каковы: Звенигород (памятный ослеплением Василька Ростиславича), Здвижен, Пересечен и другие. За Стугной вдоль ее течения тянулся вал, издавна насыпанный для обороны собственно Киевской области от внезапных набегов степных варваров. Здесь начиналось так называемое Поросье, или южная половина Киевской области. За этим валом насупротив города Васильева лежало поле Перепетово, названное так по своим двум великим могильным курганам, из которых один носил имя Перепетова, а другой – Перепетовки. У конца вала за устьем Стугны стоял на берегу Днепра город Треполь. Ниже Треполя на высоком береговом холму расположен был древний Витичев, с пристанью внизу; эта пристань служила первой стоянкой торговых караванов, отправлявшихся из Киева в Грецию. В XI веке город запустел, вероятно разоренный варварами; но в 1095 году он возобновлен под именем Святополка; великий князь Святополк-Михаил перевел сюда жителей Юрьева, сожженного половцами. Под Витичевом находилась и переправа или, как тогда говорилось, брод через Днепр на Переяславскую сторону. Но главная переправа на пути из Киева в Переяславль производилась несколько ниже, около городка Заруба, расположенного напротив устья Трубежа и известного своим пещерным монастырем, из которого вышел митрополит Климент Смолятич. Подле него находился так называемый Варяжский остров. Еще ниже на Днепре, около устья Роси, стоял город Канев среди весьма холмистой местности. Это была последняя киевская крепость на правой стороне Днепра. Канев возник, по-видимому, на том же месте, где упоминается город Родня, под которым решилась борьба Ярополка с Владимиром в 980 году. Отсюда шли ряд городов и насыпные валы вверх по Роси: она после Стугны представляла вторую укрепленную киевскую линию. Замечателен в особенности так называемый Змеев вал, который, начинаясь немного выше устья Роси, идет на запад то по левой, то по правой стороне этой реки и около верхнего ее течения заворачивает на северо-запад. Из городов второй укрепленной линии наиболее замечательна Корсунь, находящаяся там, где Рось делает самый южный изгиб. Под Корсунью эта река встречает скалистые холмы, разбивается между ними на несколько рукавов и протоков и образует пенистые, живописные пороги. Далее на Роси лежали Богуслав и упомянутый выше Юрьев, хотя и сожженный половцами, но спустя несколько лет возобновленный тем же Святополком-Михаилом. Где-то около Роси на одном из ее притоков лежал и Торческ, бывший средоточием киевских торков, или черных клобуков. Довольно возвышенная плоскость, простирающаяся между Стугною и Росью, а также и к югу от последней, приблизительно до реки Тясмина, своим полустепным характером и тучными пастбищами вполне соответствовала потребностям черных клобуков, которые сохраняли еще многие привычки кочевых народов и главное богатство свое почитали в больших стадах коней, овец и рогатого скота. Они продолжали отчасти жить в открытом поле подвижными вежами, или селениями, из войлочных кибиток; но имели и становища, огороженные валами, куда собирали свои семьи и стада в военное время; в опасных же случаях укрывались под защиту русских городов Поросья. Кроме Поросья, кочевые полчища черных клобуков тянулись и на восточной стороне Днепра, то есть в украйнах Переяславской и Чернигово-Северской. Черные клобуки, очевидно, сохраняли и обычное кочевникам деление по родам, находившимся под управлением своих родовых старшин и князьков. Разнообразие имен, под которыми встречаются иногда эти служилые инородцы Древней Руси, объясняется именно их родовым делением. Кроме общего имени «черных клобуков» и племенных названий «печенеги» и «торки», встречаются еще в летописях названия «берендичи», «турпеи», «коуи», «каепичи», «бастеева чад»: это собственные имена разных родов, большею частью дававшиеся по именам их ханов; впрочем, под словом «берендичи» или «берендеи» разумелись и вообще торки, или черные клобуки. Последнее название получили они от своего любимого головного убора, высоких бараньих шапок черного цвета. Верхи этих шапок делались иногда из какой-либо цветной ткани и свешивались набок (как теперь у казаков). Их смуглые лица осенялись черными усами и бородою. Наиболее знатные носили широкие шелковые кафтаны персидского покроя.

Поселенные на южных пределах Руси с обязанностью быть ее передовыми конными стражами от соплеменных с ними половцев, черные клобуки естественно подвергались неотразимому влиянию русской народности и постепенному с ней слиянию. Особенно это влияние заметно в собственной Киевской Украйне, или на левом Поросье. Здесь постепенно возникают городки со смешанным населением из черных клобуков и руси. Их родовые старшины, или ханы, за военные заслуги получали иногда такие городки в свое державство, то есть пользовались известными с них поборами. Черные клобуки в большинстве еще сохраняли свое язычество; но при смешении с русью между ними стало водворяться и христианство. Скрещение руси с этими инородцами положило начало той русско-украинской народности, которая позднее является в истории под именем казаков или черкас. Последнее имя указывает еще на примесь прикавказских и таврических казар или черкесов, в разное время селившихся на русских украйнах, особенно во время угнетения их родины половцами и во время падения древнерусского Тмутараканского княжества¹. К киевскому княжению причислялось обширное Припятское Полесье со своими неизмеримыми пущами и водными пространствами, которые представляют остатки существовавшего здесь когда-то внутреннего моря. Дремучие влажные леса, бесчисленные речки, озера и болота, песчано-глинистая почва – вот господствующие черты полесской природы. Клочки сухой, удобной для возделывания земли рассеяны здесь в виде оазисов, или островов, на которых, конечно, и сосредоточилось редкое население Полесья. Полесяне, как показывает их наречие, составляли ветвь южнорусского племени; в летописи они являются под именем древлян. Но та часть их, которая занимала область северных притоков Припяти, судя по летописи, носила название дреговичей и по языку своему представляла уже переход к северному, или кривскому, племени.

Природа вполне наложила свою печать на характер этого населения и его историю. Угнетенное вечными заботами о добывании насущного пропитания из своей скудной почвы, из своих озер и рек, затерянное посреди непроходимых болот и пущ, оно не могло ни достаточно развить свою гражданственность, ни выработать средоточие для собственной государственной жизни. Поэтому Полесье, несмотря на свою обширность, никогда не пользовалось в истории большим политическим значением. Все его текучие воды собираются в Припять и вместе с нею вливаются в Днепр, недалеко от Киева. По своим сплавным и судоходным рекам, единственным в то же время путям сообщения, полесяне отправляли на продажу в Киевское Поднепровье произведения собственной лесной промышленности, каковы: лодки, ободья, мочало, лыко, деготь и прочее, а также мед и звериные шкуры. Отсюда естественным является и политическое тяготение Полесья к Киеву. Мы видим, что до самого падения последнего польские города обыкновенно достаются в удел младшим родичам великого князя Киевского. Только черниговские Ольговичи менее других стремятся в эту лесную сторону и охотно уступают ее Мономаховичам. Во второй половине XII века восточной частью Полесья, ближайшей к Киеву, владел известный Рюрик Ростиславич; до перехода в Киев его стольным городом был Вручий, или Овруч, расположенный на одном из притоков реки Ужа, на довольно возвышенной местности, окруженной глубокими и крутыми оврагами. Здесь был соборный храм Святого Василия, которого основание приписывается Владимиру Великому; но, может быть, он построен или возобновлен Рюриком Ростиславичем, также носившим христианское имя Василий. По развалинам этого изящного храма видно, что он имел пять куполов на десятигранных шеях; что своды его ради их легкости и усиления звуков выведены были из горшков (так называемые голосники), а стены сложены из тонких кирпичей и местами ярко-красного камня, переложенных толстыми слоями цемента, и что под трехчастным алтарем был ход в погребальные склепы. На сохранившейся местами штукатурке видны прекрасные фрески, изображающие лики святых. (Находящийся подле города курган прозван «Могилою Олега», того древлянского князя, который погиб в битве со своим братом Ярополком под самым Овручем.) На верхнем течении Ужа лежали города Ушеск и разоренный Ольгою Искоростен. Под этим городом Уж встречает гряду гранитных утесов и с шумом пробивает себе путь между порогами. Здесь посреди стремнины выдаются два больших камня с углублениями, вымытыми водою; предание дало им название «Ольгиных бань». А при впадении Ужа в Припять лежит город Чернобыль. Зимой 1193 года в окрестностях Чернобыля сын Рюрика Ростиславича занимался ловами, когда к нему прибыли гонцы от черных клобуков звать в поход на половцев. Конечно, ни одна русская область не представляла такого раздолья для княжеской охоты, как полесские трущобы, изобильные лесным зверем и всякими дикими животными, каковы в особенности: медведи, вепри, зубры, лоси, рысь, волки, лисицы, куницы, бобры и пр. Раздолье для охоты, разумеется, представлялось только в зимнее время, когда болота и топи покрывались надежным слоем льда. К Овручскому уезду принадлежал и город Брягин, подаренный Рюриком Ростиславичем своей снохе Верхуславе Всеволодовне; он лежал посреди болот на левой стороне нижней Припяти. Поднимаясь вверх по течению Припяти, на правом ее берегу находим важнейшие ее пристани, Мозырь и Туров. Последний лежал в самом средоточии Полесья и был стольным городом древнего и довольно обширного Туровского княжения. Некоторое время этот удел считался старшим после Киева; он переходил из рук в руки, пока не утвердился за потомством Святополка II Михаила. Древний Туров памятен еще своим епископом Кириллом, знаменитым церковным витией второй половины XII века. Епископы Туровские обыкновенно имели свое пребывание в загородном Борисоглебском монастыре. К Туровскому княжеству кроме Мозыря причислялись Пинск на Нине, притоке Припяти, и Городно, между Горынью и Стырем. Городенский удел в XII веке выделился из туровских земель, то есть получил своих особых князей. В северной части Туровского Полесья, или в земле дреговичей, наиболее известные удельные города были Клеческ и Случеск. Последний лежал на Случи, важнейшем левом притоке Припяти, и также имел иногда особых удельных князей. Находясь на пограничье с Кривским краем, он нередко подвергался нападениям соседних полоцких владетелей. А западная часть дреговичей и пинян принадлежала собственно к Волынскому Полесью.

Волынская земля занимала область верхней Припяти и важнейших правых ее притоков, каковы Турия, Стоход, Стырь и Горынь. Ни характер природы, ни политическая история Волыни не дают ей определенных границ от земли собственно Киевской; лежавшие между ними уделы причислялись то к волынскому, то к киевскому княжению, смотря по течению событий. Приблизительною границею могут быть назначены река Горынь и ее правый приток Случ; так как Погорина (то есть местность по Горыни) была по преимуществу спорною полосою. На западе Волынь граничила непосредственно с польскою землею, от которой ее отделяло среднее течение Западного Буга и верховья Вепря – правых притоков Вислы. (Полоса земли между Бугом и Вепрем называлась Украиною.) На севере Волынская земля сливалась с Пинско-Туровским Полесьем, от которого ее северная большая половина почти не отличалась своею природою, то есть заключала подобные же низменные, болотистые и лесные пространства. Только южная полоса Волыни образует довольно холмистую страну, местами напоминающую близость Карпат, богатую текучими водами, цветущими нивами и рощами лиственных пород. В северной низменной части лежали важнейшие города Волынской земли, составлявшие ее политическое средоточие, именно Владимир и Луцк.

Владимир, стольный город всей Волыни, расположен на правом берегу реки Луг, впадающей в Буг. Сохранившийся доселе небольшой каменный храм во имя Святого Василия считается построением Владимира Великого, как и самый город. Ему же приписывалось и основание соборного храма во имя Успения Богородицы. Когда этот храм пришел в ветхость, князь Мстислав Изяславич (во второй половине XII века) построил великолепный новый собор Успенский, в котором был потом погребен. Развалины этого собора и остатки стенного расписания свидетельствуют о его красоте и его византийском стиле. Из многих церквей и монастырей Владимирских по летописи известна еще церковь Святого Димитрия и монастырь Святого Михаила. Обширностью и красотой этот город слыл из первейших в Древней Руси. Он был хорошо укреплен и имел двойные валы, глубокие рвы и толстые стены, хотя и деревянные. Из ворот городских известны по летописи двое: Гридшины и Киевские; последние, конечно, обращены были на дорогу в Киев. Внутренний город, или кремль, с княжим теремом был обнесен особым валом и стеною; его обтекала кругом речка Смочь, впадающая в Луг. Одно из окрестных селений, называемое Зимино, вероятно, заключало в себе загородный княжий двор, судя по древней каменной церкви также во имя Успения, стоящей на несколько возвышенном, живописном берегу Луга. Луцк, или Луческ, служивший стольным городом весьма значительного волынского удела, лежал на левом берегу Стыря, на большом торговом пути из Владимира в Киев; почему под городом через Стырь был перекинут мост. Луцк является также одним из больших и хорошо укрепленных городов Древней Руси. Загородный двор удельных луцких князей находился в живописном селении, называвшемся Гай, вероятно, от своих гаев, или зеленых рощ; здесь были построены «разноличные хоромы» и церковь «красотою сияюща», как выражается летопись. Из древнейших храмовых сооружений в Луцке можем указать только на Пречистенский монастырь, основанный в XII веке и возвышавшийся на береговом обрыве речки Глушца, тут же впадающей в Стырь.

После Владимира и Луцка между многочисленными волынскими городами наиболее значительные: Дорогобуж на Горыни; Чемерин, Пересопница, Дубен и Шумен между Горынью и Стырем, то есть в самой средине Волыни; Кременец, Бельз и Червен на юго-западе, или на пограничье с Галицкой землей. (Два последних принадлежали к так называемым Червенским городам и входили в состав то Галицкого, то Волынского княжеств.) Берестье, Мельник и Дрогичин лежали на правом более возвышенном берегу Западного Буга, или на границе с поляками; Дрогичин в то же время служил оплотом от соседнего дикого народа ятвягов. Каменец на Смотриче, притоке Днестра, Межибожье и Колодяжен на верхнем течении Южного Буга – защищали Волынский край с юга, или со стороны Половецкой степи. В той же стороне, на верховьях Случи и Буга, между Волынским и Киевским краями находилась область Болоховская с городами Болохов и Деревич. Любопытно, что в XII веке мы встречаем в этой области особых удельных князей; по-видимому, они не принадлежали к потомству Игоря Старого или Владимира Великого и были последними представителями одного из тех туземных княжеских родов, которых Игорево потомство лишило власти.

Обитатели Волыни составляли южнорусскую ветвь, известную в летописи под именами бужан, дулебов и волынян. Только северный угол ее, то есть Пинское Полесье и область Ясольды, левого притока Припяти, заселяли дреговичи. В этом Полесье, хотя и скудно населенном, встречаем довольное число городов; потребность в укрепленных местах на северной волынской украйне вызывалась соседством хищных ятвягов и других литовских племен. Более известны из таких городов Кобрин на Мухавце, притоке Западного Буга, Бельск на одном из притоков Нарева и Слоним на Шаре, притоке Немана². Владимир-Волынский как удельное княжество впервые встречается при раздаче русских городов Владимиром Великим его сыновьям. Этой областью владели обыкновенно сыновья и другие близкие родственники великого князя Киевского. Но почти никогда один князь не обладал ею безраздельно; а должен был делиться с другими членами своего рода, что порождало бесчисленные распри и междоусобия за волости. Известны жестокие усобицы, возникшие после ослепления Василька. Мономах, будучи великим князем Киевским, присвоил себе Волынь; с тех пор она постоянно оставалась за его родом; а со времени его внука Изяслава Мстиславича, известного своей борьбой с Юрией Долгоруким, она утвердилась именно за старшей линией Мономаховичей, то есть за Мстиславичами. Самым знаменитым князем Волынским является внук Изяслава Роман Мстиславич, в юности своей княживший в Новгороде Великом и там прославившийся победою над ратью Андрея Боголюбского в 1169 году. В это время Волынская область уже значительно обособилась от Киевского княжения; но в свою очередь дробилась на уделы между членами старшей линии, с неизбежными распрями за волости и старшинство. Так, отец Романа Мстислав должен был разделить ее со своим братом Ярославом Луцким, а также со своими двумя дядями (Владимиром Андреевичем и Владимиром Мсти славичем). Самому Роману, в свою очередь, пришлось делиться с родным братом Всеволодом Бельзским, кроме того, с несколькими двоюродными братьями и племянниками. Но это был такой князь, который умел держать в подчинении младших родичей и наводить страх на своих соседей, особенно на половцев и ятвягов. Волынский летописец очерчивает Романа следующими поэтическими сравнениями: «Он устремлялся на поганых как лев и губил их подобно крокодилу, землю их облетал подобно орлу; сердит был как рысь, а храбр как тур». По словам того же летописца, половцы так боялись Романа, что именем его стращали своих детей. А по сказанию позднейшего польского писателя (Стрыйковского), Роман пленных ятвягов запрягал в плуг и заставлял распахивать под пашню поля, заросшие древесными корнями; откуда будто бы произошла поговорка: «Романе, худым живеши, Литвою ореши». Певец о полку Игореве обращается к Роману и двоюродному брату его Мстиславу Ярославичу (прозванному Немым) с такими словами: «А ты буй Романе и Мстиславе! Храбрая мысль возносит вас на подвиги. Высоко стремитесь вы, как сокол, парящий на ветрах, когда хочет одолеть какую птицу. У вас стальные папорзи [нагрудники] под латинскими шлемами. От вас потряслись многие земли ханские, литва, ятвяги, деремела, и половцы повергли свои сулицы, а головы свои преклонили под вашими мечами булатными». В другом месте певец так выражается о трех двоюродных братьях Романа, сыновьях Ярослава Луцкого, называя их вообще Мстиславичами: «Ингвар, Всеволод и все три Мстиславича, непростого гнезда шестокрылые птенцы! Вы не победным жребием разобрали себе волости. К чему у вас золотые шлемы, ляцкие сулицы и щиты? Загородите своими острыми стрелами ворота от поля [Половецкого] в землю Русскую». Впоследствии одного из этих двоюродных братьев, Ингвара Луцкого, Роман посадил однажды на великий киевский стол. Главные и долгие стремления Романа были обращены на богатое галицкое наследство, которым ему удалось, наконец, завладеть.

Карпаты искони составляли прочную грань между Средней и Восточной Европой. Волны народных движений, имевших такой широкий простор на Восточно-Европейской равнине, обыкновенно останавливались у подошвы этой каменной грани, но не всегда. Самые высокие и широкие части подковообразного Карпатского хребта залегают на северо-западном и юго-западном заворотах этой подковы, то есть в Татрах и Семиградье. Средняя часть, обращенная на северо-восток, менее высока, имеет незначительную ширину, прорезана многими поперечными долинами горных речек и ручьев и, круто, обрывисто спускаясь на западной стороне, имеет более отлогие и далеко разветвляющиеся склоны на северо-востоке. Это обстоятельство облегчало передвижения из Восточно-Европейской равнины в Среднедунайскую, или Паннонскую, особенно по тем горным проходам, где сближались верхние долины каких-либо двух речек, текущих в двух противоположных направлениях. Такими путями проникла в Паннонию и та Мадьярская орда, которая в союзе с немцами разрушила Великоморавскую державу, и те переселенцы из Галиции и Волыни, которые образовали так называемую Русь Угорскую. Галицкая земля раскинулась на северо-восточных склонах и отрогах Карпатского хребта, орошаемых многочисленными притоками Вислы, Днестра и Прута. Она начиналась недалеко от впадений Сана в Вислу и простиралась до самых устьев Дуная. Эта возвышенная, холмистая страна, обильная лесом, текучими водами, тучными нивами и лугами, богатая всякого рода произведениями минерального, растительного и животного царства, особенно обильная соляными копями, является едва ли не самым благодатным краем Древней Руси. Будучи довольно густо населена, она занимала выгодное политическое и торговое положение между Киевом и Волынью с одной стороны, Византией, Венгрией и Польшей – с другой. Население ее составляло ветвь все того же южнорусского племени. Судя по нашей летописи, карпатские славяне, или червоноруссы, в древности носили еще название белых хорватов.

От Венгерского королевства Галицию отделял Карпатский хребет со своими лесистыми скалами и ущельями. Важнейшие проходы этого хребта с русской стороны замыкались крепкими городами, каковы, например, Коломыя на верхнем Пруте, известная своею солью, и Санок на верховьях Сана. Горные ущелья хребта служили надежным убежищем людям, спасавшимся от неприятелей или ищущим благочестивого уединения; поэтому здесь расположены были некоторые галицкие монастыри; из них в XIII веке известны нам Лелесов и Синеводский Богородичный; последний в долине реки Стрый, притоке Днестра. На вершине Серета залегал также один из более значительных карпатских проходов, называемый в летописи «Барсуков дел»; на Угорской стороне он вел в городок Родну, населенный немцами и известный своими серебряными рудниками.

В северной части Галицкой земли на реке Сане находились Перемышль и Ярославль. Перемышль, расположенный на крутом каменистом берегу Сана при впадении в него Вагра, был один из старейших и самых крепких городов галицких. Отнятый у поляков Владимиром Великим, он служил потом надежным оплотом Руси с этой стороны. Перемышль со своей областью носил еще название Горной страны, или Подгорья (то есть подгорья Карпат). Пограничьем Руси с Польшей приблизительно была река Вислок, впадающая слева в Сан немного ниже города Ярославля. Но здесь еще не кончалось русское православное население: оно жило и далее на севере между Вислой и Вепрем, в области Судомирско-Люблинской. Достатки принятого когда-то поляками греко-восточного обряда были еще так распространены в этой части Польши, что встречаем славянское богослужение и православные храмы даже на левой стороне Вислы, именно в самом Судомире и на Лысой горе, где впоследствии утвердился бенедиктинский монастырь Святого Креста. Другой из старейших городов Галицкой, или Червонной, Руси был Теребовльна Серете, левом притоке Днестра, на пограничье с собственно Волынской землей. На том же пограничье лежал Звенигород, один из нескольких Звенигородов Юго-Западной Руси.

С того времени как Червонная Русь объединилась и составила сильное самостоятельное государство, то есть со времени Владимирка, средоточием ее и стольным городом сделался Галич. Он расположился на правом, возвышенном берегу Днестра, пересеченном оврагами и ложбинами впадающих в него речек. Долина, образуемая устьем одной из них, а именно Луквы, послужила местом для нижнего города; а господствующий над ней крутой холм – один из береговых холмов, составляющих отроги Карпат, – был занят верхним городом, иначе Галицким кремлем, или детинцем, в котором помещался и княжий терем. При тереме находилась придворно-княжеская церковь во имя Святого Спаса, соединенная с ним переходами, или открытой галереей. Известно, что с этих переходов Владимирко, идя к вечерне, увидал уезжавшего ни с чем киевского посла, боярина Петра Бориславича, и посмеялся над ним. Действительно, с означенного холма весь нижний Галич был виден как на ладони, а вместе с ним болотистое болонье, простиравшееся к Днестру, и дорога через Днестр в Киев. Но главная святыня Галича, соборный храм Богородицы, помещался не в верхнем, а в нижнем городе. Он воздвигнут самим Владимирком или сыном его Ярославом Осмомыслом, который и был погребен в притворе этого храма. По своему стилю он не отличался от древних киевских храмов, будучи, без сомнения, построен и украшен также греческими мастерами или под их руководством; тем более что Галицкий край лежал ближе к Византийской империи, чем другие русские земли, и находился с нею в деятельных сношениях, торговых, политических и особенно церковных. (Собор Богородицы, отличавшийся большими размерами и прочностью своей постройки, устоял до нашего времени, при всех постигших его переворотах и переделках.) В стольном Галиче были, конечно, и многие другие храмы; но по летописям нам известен только монастырь Святого Иоанна. Точно так же из нескольких ворот города летопись упоминает только о «немецких воротах»; вероятно, вблизи их жили торговцы или поселенцы из Германии. В числе многих могильных курганов, рассеянных в окрестностях Галича, был один, носивший прозвание Галичина Могила и связанный с народным преданием о каком-то мифическом основателе города. Кроме того, летопись называет еще Быково болото около Днестра и какой-то Кровавый брод. Река Днестр служила главной артерией Галицкой земли. При всем обилии скалистых берегов, порогов и мелей она в те времена была многоводнее и представляла значительное судовое движение в Черное море; особенно много сплавлялось по ней судов, нагруженных солью, важнейшим произведением нагорной Галиции, которым она снабжала, между прочим, и Киевскую землю. Ниже Галича по Днестру рассеяны были многие города, каковы Онут, Бакота, Ушица, Калиус и другие, большей частью лежавшие на левой, низменной стороне реки. Эта левая сторона среднего течения Днестра так и называлась Понизье (впоследствии Подолье) в противоположность горной стране Перемышльской. Оно лежало на пограничье с Половецкою степью. Средоточием Понизья, по-видимому, был город Бакота. На юге галицкие поселения или зависимые от Галича встречались по притокам Дуная, Пруту и Серету, до самых Дунайских устьев и таким образом сходились с землями блахов и болгар. Залегавшая здесь полустепная полоса нередко служила для кочевников воротами во время их набегов из южнорусских степей в подунайские страны и, конечно, была мало населена. Из городов ее наиболее известен Берлад, находившийся между Прутом и Серетом; а на самом Дунае лежал торговый город Малый Галич (ныне Галац), складочное место товаров, шедших из Руси, Венгрии, Болгарии и Византии. Эта южная полоса составляла иногда особый галицкий удел, которого Берлад был стольным городом; так некоторое время здесь княжил племянник Владимирка Иван Ростиславич, прозванный поэтому Берладником. Сохранилась грамота, данная им в 1134 году купцам месеврийским (Месеврия – болгарская гавань на Черном море), следовательно, одна из немногих дошедших до нас княжих грамот той эпохи, если только она подлинная, не искаженная или не сочиненная впоследствии. В этой грамоте «Иван Ростиславич, князь Берладский» освобождает названных купцов от мыта при складке привезенных ими товаров в Малом Галиче; но при вывозе из сего города за разные, купленные в его земле товары, русские, угорские и чешские, они должны платить мыт³.

Начало особого Галицкого княжества, как известно, было положено двумя братьями Ростиславичами, Володарем Перемышльским и Васильком Теребовльским. Настоящим же основателем галицкой силы и самостоятельности был Владимир, или Владимирко Володаревич. Он объединил под своей властью всю Червонную Русь, увеличил ее приобретением некоторых волынских городов и оставил своему единственному сыну Ярославу могущественное по тому времени княжество. Только помянутый Иван Ростиславич Берладник смущал последнего своими притязаниями на галицкие волости, и Ярослав не успокоился до тех пор, пока его двоюродный брат не умер на чужбине. После того Ярослав до самой смерти своей владел Галицкой землей спокойно, без соперников. При жизни своего тестя Юрия Долгорукого он держал сторону суздальцев против волынцев, то есть младшей линии Мономаховичей против старшей; но по смерти Юрия, будучи не в ладу с женой, перешел на сторону старшей линии и помогал ей войском против Андрея Боголюбского. Дружины его участвовали также в общих южнорусских ополчениях против половцев, при великих князьях Киевских, Ростиславе Мстиславиче и Святославе Всеволодовиче. Сам Ярослав, однако, не ознаменовал себя воинственною деятельностью; по крайней мере, после Теребовльской битвы (когда бояре не пустили его в поле на том основании, что он у них один) мы не видим его на челе галицких полков. Он посылает с ними своих воевод, из которых известны Тудор Елчич и особенно Коснятин Серославич. Каким значением имела хорошо вооруженная и устроенная галицкая рать и как почиталось современниками могущество Галицкого князя, можно судить из следующих слов певца о полку Игореве: «Галицкий Осмомысле Ярославе! Ты высоко сидишь на своем златокованом столе; подпер горы Угорские своими железными полками, заступив путь королю; затворил ворота Дунаю, метая бремени [стенобитные камни] за облака, творя суды до самого Дуная. Гроза твоего имени облетает земли; ты отворяешь ворота Киеву и стреляешь с отцовского золотого стола в дальних салтанов [половецких]. Стреляй, господине, Кончака поганого кащея за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святославича». Такими словами поэт ясно свидетельствует, что Ярослав, с одной стороны, оберегал карпатские проходы от угров, а с другой – имел решительное влияние в спорах князей за великий киевский стол; что, владея такими городами, как Малый Галич, он держал в своих руках ключ дунайской торговли и что грозу его полков испытали на себе половецкие ханы. Эти полки, стоя на склонах Карпатского хребта, действительно представлялись как бы подпирающими самые Карпаты; а слова о высоком сиденье на златокованом столе соответствовали возвышенному положению Галицкого кремля над Днестром.

Прозвание Осмомысла, конечно, говорит о том уважении, которое Ярослав приобрел между современниками своим умным правлением, своими заботами о благосостоянии Червонной Руси. Продолжительный внутренний мир, который он ей доставил, способствовал процветанию ее торговли, промышленности и земледелия; Галицкая земля в ту эпоху по всем признакам является самою богатою русскою областью. Нижнедунайские владения связывали ее с Болгарией, а через нее и с Византийской империей; так как Болгария в то время входила в состав империи. Кроме торговых и церковных сношений с Византией, Галицкий княжий дом имел также родственные, дружеские связи с императорской семьей Комнинов. Между прочим, в 1164 году в Галиче нашел убежище византийский принц Андроник, гонимый императором Мануилом, который был его двоюродным братом по отцу; а со стороны матери Андроник, кажется, приходился двоюродным братом Ярославу. Последний ласково принял блестящего принца, известного многочисленными странствованиями и романтическими приключениями, и отделил на его содержание доходы с нескольких своих городов. Веселый собеседник, искусный во всех телесных упражнениях, Андроник принимал деятельное участие в княжей охоте, преимущественно на диких зубров, пировал вместе с князем и даже участвовал в его советах с боярами. Но он пробыл здесь недолго: без сомнения, при посредстве Ярослава Мануил помирился с Андроником и прислал в Галич посольство с двумя митрополитами во главе. Ярослав, по словам нашей летописи, отпустил его «с великою честию», то есть с богатыми подарками, отправив вместе с ним галицкого епископа Козьму и некоторых бояр. Вероятно, этими торжественными обоюдными посольствами вновь был подтвержден союз с Византией, на время поколебленный приемом Андроника. Мануил нуждался в союзе с галицким князем, особенно против угров, которые часто беспокоили северные пределы империи. Впоследствии Андроник, уже семидесятилетним стариком достигший престола, был свержен возмутившимся народом и снова думал бежать к Ярославу Галицкому, но дорогою схвачен и затем умерщвлен в Константинополе.

Мир и внутренняя тишина, наставшие в Червонной Руси при Ярославе, были нарушены только его семейными раздорами. При этом впервые обнаружилась та сила и то значение, которые успело приобрести галицкое боярство по отношению к своему князю и к земле. Ранняя обособленность Галицкого княжения от остальной Руси, а также единовластие и преемство стола от отца к сыну, утвердившиеся здесь прежде других русских областей, много способствовали усилению галицкого боярства. Вместе с княжим родом и бояре его приобрели прочную оседлость и сделались богатыми землевладельцами. В каждой другой области глава княжего рода держал землю посредством своих многочисленных родственников, которым раздавал города и волости в кормление, что означало вместе управление, суд и сбор доходов. В Галицкой земле со времен Владимирка, при изгнании или устранении его братьев и племянников, княжий род сосредоточился в одном лице, и вместо младших родичей князь должен был всю свою землю держать посредством бояр, так что они исключительно являются и воеводами его рати, и наместниками его городов. Притом самое водворение единовластия совершилось и поддерживалось с помощью старшей дружины или бояр, и князь необходимо должен был ласкать дружину, награждать ее, вообще дорожить ее расположением. Таким образом, боярство галицкое получило все способы образовать из себя не только военную, но и земскую аристократию и выделить некоторые роды, наиболее богатые и влиятельные. Их сословным притязаниям немало способствовали близкие примеры западных соседей, то есть Польши и Венгрии, где аристократическое сословие имело особое значение, владело большою поземельною собственностью и ограничивало королевскую власть.

Ярослав дурно жил со своей супругой Ольгой, дочерью Юрия Долгорукого, и любил другую женщину, именно Анастасию, принадлежавшую к роду какого-то Чагра. Родственники ее получили при княжем дворе большую силу, чем возбудили неудовольствие в других, более знатных боярах. К тому же Ярослав своему незаконному сыну от Анастасии, Олегу, оказывал явное предпочтение перед Владимиром, законным сыном от Ольги Юрьевны. Семейный раздор дошел до того, что в 1172 году Ольга со своим сыном бежала в Польшу. За нею последовали и некоторые недовольные бояре с воеводою Коснятином Серославичем во главе. В Польше они пробыли около восьми месяцев и отсюда завели сношения с партией галицких единомышленников. Чтобы быть ближе к ним, Владимир выпросил у одного из волынских князей город Червень. Между тем недовольным боярам удалось произвести в Галиче переворот. Они возмутили жителей, избили Чагрову родню; схватили Настасью и живую сожгли на костре; сына ее заточили; а князя заставили присягнуть в том, что он будет хорошо жить со своей законной женой. Хотя и совершенная под знаменем семейной законности, эта варварская самовольная расправа послужила пагубным примером для дальнейших отношений боярства к княжеской власти.

Ольга и Владимир воротились в Галич; но домашнее согласие не было восстановлено. Уже на следующем году княгиня и сын ее принуждены были снова бежать из Галича. После некоторых скитаний она удалилась в родной Владимир на Клязьме, где нашла приют у брата своего великого князя Всеволода III, и лет шесть спустя скончалась там, постригшись в монахини под именем Евфросиния. Между тем Владимир искал убежища у разных князей, у Романа Волынского, у князя Туровского, у Давида Смоленского, у дяди Всеволода III. Не желая ссориться с сильным галицким владетелем, князья отсылали от себя изгнанника. Только знаменитый Игорь Северский, женатый на родной сестре Владимира, приютил его в Путивле, пока тот снова не помирился с отцом и не воротился в Галич. Однако полного примирения не было. Выросший посреди семейных раздоров и скитаний, Владимир обнаруживал порочные наклонности и непокорство, а потому не сумел приобрести отцовское расположение. Ярослав продолжал отдавать предпочтение Олегу, которого освободил из заточения и держал при себе. Очевидно, ему удалось на время смирить партию недовольных бояр и восстановить свою власть. Когда же он тяжко заболел и почувствовал приближение кончины, тогда, по словам летописи, этот мудрый, велеречивый, богобоязненный и нищелюбивый князь созвал дружину, граждан, духовенство, и сказал им:

«Отцы, и братья, и сыновья! Вот я уже отхожу света сего суетного; я согрешил паче всех людей. Отцы и братья! простите и отдайте». Три дня продолжалось собрание; в эти дни слуги княжие раздавали его имение монастырям и нищим и будто бы не могли раздать: так велики были богатства, накопленные князем. Впрочем, настоящею целью созванного Ярославом земского веча, как оказывается, было не умилительное раскаяние в своих грехах, а задуманная перемена престолонаследия. Он объявил, что главный стол, то есть отний Галич, оставляет меньшему сыну Олегу, а старшему, Владимиру, приказывает дедний Перемышль. Отсюда ясно, как еще слабо развиты были в те времена понятия о государстве. Ярослав не дорожил единством своей земли, в жертву которому он и отец его принесли всех братьев и племянников. Чтобы доставить престол незаконному, но любимому сыну, он возобновлял удельный порядок в Галиции. Собор, или земское вече, не посмел ослушаться еще живого князя и присягнул на основании его завещания; присягнул на том же и сам Владимир. Но присяга эта не послужила ни к чему. 1 октября 1187 года Ярослав скончался, и на другой день его погребли в соборной церкви Богородицы. Тотчас поднялась сильная боярская партия против сына Анастасии, изгнала Олега и посадила на галицкий стол Владимира. Таким образом, при всем уме и правительственном искусстве, Ярослав Осмомысл своими семейными отношениями сам положил начало последующим галицким неурядицам.

Владимир Ярославич имел совсем не такие свойства, чтобы поддержать мир и тишину в Галицкой земле. Он был предан пьянству, разврату и обнаруживал большую наклонность к самовластию. Еще при жизни отца он далеко превзошел его семейной распущенностью: взял жену у одного попа и прижил с нею двух сыновей. Теперь же, не довольствуясь таким соблазном, если нравилась ему чья жена или дочь, брал ее насильно. С боярами своими не любил советоваться о делах. Естественно, бояре начали проявлять сильное неудовольствие. Этим обстоятельством спешил воспользоваться предприимчивый, честолюбивый сосед, то есть Роман Волынский. Видя неустройства, начавшиеся в Червонной Руси, он возымел намерение овладеть богатою землею. Подговоренные Романом, некоторые галицкие бояре уже в следующем, 1188 году произвели в столице вооруженное восстание. Не смея напасть на князя, у которого было много приятелей, мятежники послали сказать ему, что они восстали, собственно, против попадьи, которой не хотят кланяться, и требовали ее выдачи. Они хорошо знали, что князь скорее убежит, чем согласится на это требование. Так и случилось. Владимир, вспомнив участь Анастасии, испугался за свою любезную; захватив с собой сколько было возможно золота и серебра, он с попадьей, двумя ее сыновьями и верной частью дружины бежал к угорскому королю Беле III. Мятежники послали за Романом Волынским, и тот поспешил прибыть в Галич. Однако он оставался здесь очень недолго. Король Угорский не только приютил Владимира, но и присягнул воротить ему Галич и действительно выступил в поход с многочисленным войском. Когда Роман услыхал о приближении угров, он и жена его поспешили удалиться, забрав с собой то, что осталось от княжей казны, а также бывших на их стороне галицких бояр и боярынь. Но оказалось, что угорский король хлопотал совсем не для Владимира. Он также хотел воспользоваться неустройствами богатого соседнего края, чтобы завладеть им. Нарушив присягу, Бела посадил здесь своего сына Андрея; а Владимира схватил, отнял у него всю казну и пленником отослал обратно в Венгрию, где его вместе с попадьей заключили в башню. Так начались продолжительное вмешательство угров и их притязания на господство в этой коренной Русской земле.

Галичане, однако, не думали помириться с иноземным владычеством. Они вспомнили, что на Руси еще есть отрасль их княжего рода, именно Ростислав, сын несчастного Ивана Берладника. Он в то время проживал у Давида Ростиславича в Смоленске. По призыву некоторых бояр Ростислав с небольшою дружиною поспешил в Галицию, взял два пограничные города и пошел на Галич. Но тут обстоятельства оказались для него неблагоприятны. Бела незадолго прислал Андрею сильное подкрепление. Сыновья и братья многих мужей галицких находились заложниками у короля, и мужи эти боялись открыто выступить за Ростислава. Андрей потребовал от галичан новой присяги на верность, и никто не посмел ослушаться. Ростислав явился под самой столицей, полагаясь на бояр, которые клятвенно обещали, что при первой встрече с уграми галичане перейдут на его сторону. Окружавшие князя чуяли измену и советовали ему уйти назад. «Братья, – отвечал князь, – вы знаете, на чем они целовали мне крест; если ищут моей головы, то Бог им судья; а я не хочу более скитаться по чужим землям; лучше голову сложу на своей отчине». Он храбро ударил на утро-галицкую рать; но был окружен, сбит с коня и, тяжело раненный, взят в плен. Когда его принесли в город, галичане устыдились своей измены к хотели добыть его из рук угров; но те поспешили приложить к ранам какое-то зелье, отчего он и умер. Надменные легким успехом, угры – христиане по имени, но все еще полудикий народ – предались разным неистовствам: отнимали у граждан жен и дочерей, ставили своих коней в православных храмах, производили грабежи. Тогда угнетенные галичане встужились по своем прирожденном князе Владимире и стали раскаиваться в его изгнании.

Случилось так, что в это именно время Владимир спасся из своего заключения. На каменной башне, в которой он содержался, был поставлен для него полотняный шатер. Князь изрезал его, свил из полотна веревки и по ним спустился на землю. Двое подкупленных сторожей помогли его бегству и проводили в немецкую землю, где он явился к императору Фридриху Барбароссе. Последний находился в дружеских сношениях с Всеволодом III Большое Гнездо и, узнав, что Владимир был племянник суздальскому князю, принял его с почетом и даже помог ему воротить княжение. Впрочем, как истый немец, он сделал это не даром, а обязал Владимира платить императору по 2000 гривен серебра в год, следовательно, признать себя как бы вассалом Германской империи. Но такое обязательство, по-видимому, не было исполнено за скорою кончиною Барбароссы. Занятый приготовлениями к крестовому походу император дал Владимиру несколько рыцарей и отправил его к Казимиру Краковскому, которому поручил изгнать угров из Галича. Надобно заметить, что раздробление Польши и междоусобия сыновей Болеслава Кривоустого подали Фридриху повод вмешаться в дела польских князей и привести их в ленную от себя зависимость. Казимир дал Владимиру войско с лучшим своим воеводою Николаем.

Едва князь вступил в родную землю, как галичане восстали против угров, прогнали королевича Андрея и с радостью встретили своего законного государя. Это происходило в 1190 году. Чтобы обезопасить себя от соседей, Владимир прибег под покровительство дяди своего Всеволода Суздальского; а тот отправил посольства к уграм, ляхам и южнорусским князьям и взял с них обещание не искать Галича под его племянником. Претерпенные в изгнании страдания, по-видимому, исправили несколько князя; так что остальное время его правления протекло в мире, и Галицкая земля немного отдохнула от прошлых тревог; но только для того, чтобы вслед затем испытать еще горшие смуты. Поводом к ним послужил все тот же вопрос о престолонаследии. Владимир и Ярослав Осмомысл слишком усердно позаботились об истреблении своих родственников, хотя бы с благою целью доставить единство и спокойствие Червонной Руси. Когда около 1200 года Владимир скончался, род галицких Ростиславичей пресекся (за исключением двух незаконных сыновей от попадьи). Открылось широкое поле для разных соискателей, а вместе с тем для всяких смут и мятежей.

Роман Волынский давно ожидал этой кончины и хорошо знал положение дел в Галиче. Едва он получил известие о смерти Владимира, как двинул свои полки. Но чтобы вернее обеспечить за собою Галицию со стороны угров, он предварительно поехал в Польшу, где у него были родственные и дружеские связи. По матери своей Роман был внуком короля Болеслава Кривоустого и в юности живал при краковском дворе. В последней четверти XII века на старшем польском столе сидел младший сын Кривоустого, постоянный союзник Романа, Казимир Справедливый. Он приходился Роману родным дядею и был его крестным отцом; к тому же и сам женился на волынской княжне, Елене Всеволодовне, племяннице Романа. Сей последний по смерти Казимира (1194) защищал его малолетнего сына Лешка Белого против дяди Мечислава Старого, потерпел поражение и сам был тяжело ранен. Затем известно, как Роман рассорился со своим тестем Рюриком, великим князем Киевским, из-за Поросья. Отослав свою супругу к ее отцу, он вступил во второй брак с польскою княжною, племянницею Лешка Белого; чем еще более породнился с Пястовичами. Сюда-то, в Краков, обратился он теперь за помощью для своего водворения в Галиче. И действительно, польские полки под начальством того же воеводы Николая и самого юного Лешка соединились с полками волынскими и явились под Галичем. В то время король Угорский также шел к Галичу; вероятно, часть бояр, зная характер волынского князя, предпочитала угров и призывала их в свою землю. Видя, что Роман предупредил его, король воротился назад. Галичане отворили Роману ворота и посадили его на свой стол.

Наступило непродолжительное, но достопамятное княжение Романа в Галиче. Со всею неукротимою энергией своего пылкого нрава он обрушился на противную себе партию галицких бояр, уже привыкших к крамолам и самоволию, не уважавших княжеской власти. Некоторые из них поплатились жизнью; другие спаслись бегством. «Не раздавив пчел, меду не есть» – было любимой поговоркой князя. Современный ему польский летописец (Кадлубек) рассказывает, будто он зарывал живых людей в землю или рассекал их на части; но несомненно, что он обнаруживал чрезвычайную свирепость против бояр, озлобленный их попытками помешать его водворению в Галиче. Смирив внутренних врагов, Роман тем с большим успехом обратился к внешним предприятиям, располагая теперь силами земель Волынской и Галицкой. Около того времени дунайские болгары, свергшие с себя византийское владычество, призвали на помощь половцев, вместе с ними начали опустошать Фракию и забирать жителей в неволю; кочевые наездники простерли свои набеги до самого Царьграда. На императорском престоле сидел тогда робкий Алексей III, из фамилии Ангелов. При посредстве митрополита Киевского он просил помощи у Романа. Русские – «христианнейший народ», по выражению византийского повествователя, – вступились за ромеев (византийцев). Зимою 1202 года Роман пошел в степь на половецкие вежи, разгромил их и освободил множество христианских пленников, чем принудил половцев покинуть Фракию и спешить для защиты собственных жилищ. После того, как известно, он дважды изгонял из Киева своего бывшего тестя Рюрика Ростиславича и распоряжался великим киевским столом. Могущество Романа достигло своей высшей степени, так что летописец волынский величает его самодержцем всей Русской земли.

К тому же времени, вероятно, относится посольство папы Иннокентия III. Римская курия не пропускала ни одного удобного случая, чтобы осуществить свою заветную мысль: подчинить себе Русскую церковь. В этом отношении она находила всегда деятельную помощь со стороны польского католического духовенства. Но последнее в те времена имело много хлопот и в собственной земле, именно в областях Краковской, Судомирской и Люблинской, где не только жило русское православное население, но и между самими поляками сохранялись значительные остатки греко-славянского обряда. Подобные же остатки сохранялись еще и в соседней чехо-моравской земле. Любопытно, что около половины XII века для окончательного искоренения этого обряда у западных славян, а преимущественно для борьбы с Русскою церковью епископ Краковский Матвей призывал самого знаменитого католического проповедника своего времени, аббата Клервоского Бернарда. «Россия – это как бы особый мир», – писал Матвей. «Русский народ, бесчисленный как звезды небесные», будто бы «только именем исповедует Христа, а делами отвергает Его»; только один клервоский аббат может своею проповедью, как «обоюдоострым мечом», сокрушить заблуждение этого народа и привлечь его в католичество, ибо «вне католической церкви нет истинного святого таинства». Неизвестно, что помешало красноречивому аббату исполнить просьбу и отправиться к славянским народам. Тем не менее попытки папства против Руси продолжались и особенно усилились в начале XIII века, когда с одной стороны немецкие крестоносцы начали успешное покорение Балтийского края; а с другой – французские крестоносцы завоевали самую Византию, средоточие православия, и водворили там Латинскую империю в 1204 году. Сидевший в то время на папском престоле столь знаменитый Иннокентий III отправил посольство к Роману Галицкому с предложением королевского венца, если тот примет латинскую веру, и с обещанием помочь ему мечом апостола Петра приобрести новые земли. В ответ на это Роман, как рассказывают, обнажил свой меч и гордо спросил: «Таков ли у папы? Доколе он при бедре моем, не имею нужды покупать себе города иначе как кровью, по примеру наших отцов и дедов, умножавших землю Русскую».

Может быть, раздраженное тем латинское духовенство немало способствовало последующей вскоре гибели Романа, возбудив сильную вражду между ним и поляками.

По смерти Мечислава Старого сын его Владислав Тонконогий оспаривал старший польский стол, то есть Краков, у своего двоюродного брата Лешка Белого. Роман вмешался в эту распрю, приняв сторону Лешка. Кажется, он имел намерение воспользоваться польскими неустройствами, чтобы присоединить к своим владениям Люблинскую область, или Русь Надвислянскую. Но когда он выступил с большим войском на помощь Лешку и начал опустошать пограничную польскую землю, двоюродные братья примирились и послали ему сказать, чтоб он удалился восвояси. Роман потребовал денежного вознаграждения за свой поход или уступки Люблинской волости. Польские князья вступили с ним в мирные переговоры; а между тем собрали большие силы. Роман стоял табором на левом берегу Вислы под Завихостом и, обманутый этими переговорами, не соблюдал должной воинской осторожности. Однажды с небольшой дружиной он отъехал от своего табора для охоты, и тут неожиданно напал на него сильный неприятельский отряд. Князь не смутился и начал мужественно обороняться. Услыхав о нападении на князя, войско поспешило к нему на помощь; но кто-то из врагов уже успел копьем нанести ему смертельную рану. Галичане могли только выручить (или выкупить) труп Романа, который отвезли в Галич и похоронили в соборном храме Богородицы (1205). Гибель такого опасного соседа, как Роман, произвела большую радость между ляхами. Лешко с младшим братом своим Конрадом воздвигли в Краковском соборе особый алтарь Святым мученикам Гервасию и Протасию, ибо в день их памяти был убит Роман. Об этом дне сложились потом у поляков целые легенды, которые небольшую стычку превратили в огромное сражение. Историк польский (Длугош), между прочим, рассказывает, будто в ночь перед битвою Роман видел странный сон: со стороны Судомира прилетела малая стая щеглят и пожрала большую стаю воробьев; будто молодые бояре князя толковали сон в хорошую для него сторону, а старые наоборот. Так погиб этот знаменитый князь, может быть слишком увлеченный своею неукротимою энергией, пылким нравом и властолюбием. Самая наружность его и свойства были замечательны: сред него роста, широкоплечий, черноволосый, с красноватым цветом лица, черными глазами и крупным горбатым носом, он отличался большой физической силой и личной храбростью; был косноязычен и в припадках гнева долго не мог выговорить слова; любил веселиться с дружиной, но пил умеренно; любил женщин, но ни одной не подчинялся⁴.

Ранняя смерть Романа имела великие последствия для Червонной Руси. Он слишком недолго владел галицким столом, чтобы утвердить его за своим родом, и слишком был жесток с боярами, чтобы привлечь их на сторону своих детей. Вторая супруга Романа осталась после него с двумя сыновьями: четырехлетним Даниилом и двухлетним Васильком. Их малолетство давало полный простор стремлениям внутренних и внешних врагов. Отсюда мы видим продолжительный ряд беспрерывных смут, сопровождавшихся постоянным вмешательством соседних государей, угорского и польского. Если Галицкая земля уже в то время не сделалась добычею кого-либо из них, то этому помешали, с одной стороны, существование еще довольно сильных князей Киевских и Черниговских, а с другой – раздробление Польши и неустройства в самой Венгрии.

Сделаем краткий обзор дальнейших, отличающихся немалой запутанностью галицких событий и переворотов до появления татар.

Рюрик Ростиславич, сбросив с себя монашескую одежду и заняв опять киевский стол, соединился с черниговскими Ольговичами и пошел с ними на Галич, чтобы отнять его у детей своего врага. Очевидно, они рассчитывали на предательство бояр, которые питали нелюбовь к семейству своего грозного гонителя. В этих трудных обстоятельствах вдова Романа обратилась с просьбою о помощи к угорскому королю Андрею II, тому самому, который некоторое время сидел на галицком столе. По смерти своего отца Белы III он вступил в борьбу со старшим братом Эммерихом за королевский трон и тогда сблизился с Романом Галицким: они заключили союз с условием взаимно поддерживать друг друга. По смерти Эммериха Андрей добился цели своих усилий и овладел короною. Он остался верен своему союзу с покойным князем: приехал на свидание с княгиней в город Санок, обласкал маленького Даниила и помог войском. Угры успели на время ввести свою залогу (гарнизон) в Галич и не допустили крамольных бояр передаться Рюрику. Последний и его союзники ушли назад; но в следующем году они явились снова, захватив с собой и черных клобуков. Лешко Белый, великий князь Краковский, также двинулся на Галич. Вдова Романова опять обратилась к угорскому королю; но прежде, нежели он подоспел, народный мятеж заставил ее уехать из Галича с детьми в их наследственную волость, Владимир-Волынский. Прибытие угорского короля с сильными полками остановило движение Лешка и Рюрика; однако связанный смутами в собственном королевстве Андрей ушел назад, не устроив дел галицких.

В это время из среды туземных бояр выдвигается какой-то Владислав со своим братом. Летопись называет его Кормиличич (может быть, сын княжей кормилицы, а еще вероятнее, княжего кормильца, то есть боярина-дядьки). Он был изгнан Романом за свою неверность, а теперь, пользуясь обстоятельствами, воротился и стал играть видную роль в Галиче. Владислав начал выхвалять достоинства Игоревичей, то есть сыновей знаменитого Игоря Северского, которые по матери своей приходились внуками Ярославу Осмомыслу и, следовательно, имели некоторые права на его наследие за прекращением мужской линии. Они участвовали в походе Рюрика и находились на обратном пути, когда к ним пригнали гонцы от бояр, единомышленников Владислава, с предложением галицкого княжения. Игоревичи поспешили на их призыв. Старший из северских князей Владимир (когда-то половецкий пленник, женившийся на дочери Кончака) сел в Галиче, а брат его Роман – в Звенигороде. Но одного галицкого княжения им показалось мало: они послали во Владимир-Волынский уговорить граждан, чтобы те выдали им малолетних Романовичей и приняли к себе на стол третьего, или младшего, Игоревича, Святослава; в противном случае грозили жестоко наказать их город. Владимирцы, отличавшиеся приверженностью к своему княжему роду, так были возмущены этим требованием, что едва не убили священника, правившего посольство от галичан; однако и здесь нашлись бояре, которые не только заступились за посла, но и начали склонять граждан на сторону его предложения. Видя со всех сторон грозившую измену, княгиня в ту же ночь бежала из Владимира с детьми; беглецы пролезли сквозь какое-то отверстие в городской стене; Даниила нес на руках его дядька Мирослав, а Василька – священник Юрий с кормилицею. Во Владимире действительно сел младший Игоревич, Святослав. Но судьба жестоко посмеялась над честолюбием этих братьев: они дорого заплатили за свое кратковременное обладание Галицко-Волынской землей.

Не зная, куда приклонить голову, вдовая княгиня решилась искать убежища на польской земле у своего родственника Лешка Белого. Хотя ляхи погубили Романа и все еще находились во вражде с его родом, однако добродушный Лешко принял княгиню ласково и сжалился над участью сыновей князя, когда-то бывшего его верным союзником и покровителем. Оставив у себя княгиню и Василька, он отправил Даниила к угорскому королю и предложил ему сообща воротить Романовичам отцовское наследие. Игоревичи поспешили богатыми дарами смягчить обоих соседей, Андрея и Лешка, и на некоторое время отклонить от себя грозу. Но они сами вскоре рассорились между собой. Второй из них, Роман, с помощью угорского короля отнял Галич у старшего брата Владимира и принудил его бежать в свой Путивль. Вслед за тем и Святослав был изгнан из Владимира-Волынского Лешком Белым, который отдал этот город своему шурину Александру Всеволодовичу Вельскому. Таким образом, иноплеменное вмешательство разделилось: между тем как угорский король держал у себя маленького Даниила и подчинил своему влиянию Галицкую землю, Лешко Польский дал удел на Волыни младшему Романовичу, Васильку, и вообще стал распоряжаться судьбою Волынской земли.

Галицкие бояре, изменив старшему Игоревичу, Владимиру, недолго ладили с Романом и обратились за помощью против него к уграм. Андрей прислал войско под начальством своего воеводы Бенедикта Бора. Роман до того был беспечен, что угры, конечно, благодаря измене захватили его моющимся в бане. Бенедикт начал управлять страною от имени своего короля; причем, как истый мадьяр, предался разным неистовствам. Он мучил и бояр, и простых граждан, отнимал у них жен, не щадил и самых черниц. Летопись называет его «томителем» и «антихристом». Выведенные из терпения его насилиями, галичане уже сожалели о северских Игоревичах и снова звали их к себе на княжение. Те явились с сильной ратью, и Бенедикт бежал в Угрию. Владимир сел опять в Галиче, Роман – в Звенигороде, а Святослав – в Перемышле. Совсем не обладая умом и энергией Романа Волынского, братья на этот раз вздумали следовать его примеру, чтобы обеспечить за собою Галицкую землю, то есть принялись гнать и истреблять крамольную боярскую партию. Они казнили несколько знатных людей и до пятисот их сторонников из туземного дружинного сословия. Но тем, разумеется, навлекли на себя ожесточенную ненависть этого сословия. Галичане вспомнили о сыновьях своего покойного князя Романа. Некоторые убежавшие в Венгрию бояре, в том числе Владислав Кормиличич, просили Андрея, чтобы он отпустил к ним на княжение малолетнего Даниила Романовича. Андрей послушал их и послал с ними Даниила, дав ему вспомогательное войско; на пути присоединились еще отряды польские и волынские. Жители крепкого Перемышля склонились на коварные речи Владислава Кормиличича и выдали уграм Святослава Игоревича. Звенигородцы начали было оборонять своего князя Романа, но он сам покинул город и на дороге был захвачен в плен. После того Владимир не стал ожидать неприятельской рати и бежал из Галича. Таким образом, Даниил беспрепятственно вступил в этот город и торжественно посажен на отцовский стол в соборном храме Богородицы. Но его победа была запятнана неслыханным на Руси событием. Бояре галицкие, озлобленные против Игоревичей за истребление многих своих родственников и подручников, воспользовались случаем для мести. Великими дарами они склонили угорских воевод выдать им двух пленных князей, Романа и Святослава, и предали их самой позорной казни, то есть повесили. Это черное дело совершилось в сентябре 1211 года.

Десятилетний Даниил, конечно, не мог воспрепятствовать такому злодейству. Он не имел силы защищать и собственную мать. Княгиня приехала в Галич, чтобы помочь сыну в управлении; но бояре этого не желали и принудили ее удалиться. Когда она собралась в путь, Даниил плакал и не хотел с нею расстаться. Один из бояр, Александр, тиун Шумавинский, схватил за повод его коня, чтобы отвести от матери. Маленький князь обнажил свой меч и хотел ударить боярина, но не попал и ранил его коня. Мать поспешила взять меч из рук сына; уговорила его остаться в Галиче и сама уехала, сначала в Бельз к Васильку, а потом к угорскому королю. Она вооружила Андрея против боярина Владислава, его братьев и приятелей, которые забрали теперь в свои руки все управление Галицкою землею. Андрей велел схватить Владислава и подверг его заключению. Мать Даниила воротилась было в Галич; но скоро опять, вследствие нового мятежа, принуждена была вместе с сыном искать убежища в Венгрии, а потом в Кракове. Между тем хитрый боярин Владислав не только успел помириться с королем, но и вошел с ним в согласие о присоединении Галича к Угорскому королевству. Андрей отпустил Владислава с товарищами наперед, конечно, для того, чтобы приготовить все к новому перевороту; а сам с главным войском следовал за ними. Он уже дошел до Лелесова монастыря, как вдруг получил известие о страшных событиях в его собственной земле.

Вельможи угорские, всегда отличавшиеся непокорным, мятежным духом, забрали особую силу во времена расточительного, непоследовательного Андрея II. Супруга его Гертруда, родом немецкая принцесса, женщина решительного характера, возбуждала своего мужа к строгим мерам против своевольных. Под ее покровительством в Венгрии появились многочисленные немецкие выходцы, которые получили места в войске и при дворе королевском. По совету Гертруды и с помощью немецких отрядов король разрушил некоторые замки мятежных вельмож. Все это навлекло на королеву сильную ненависть со стороны угорских магнатов. Особенно озлобляло их дерзкое поведение ее любимого брата Бертольда, которого король не только не укрощал, но и осыпал милостями. Несколько знатнейших магнатов составили заговор против королевы и немцев и, пользуясь походом Андрея в Галицию, привели в исполнение свой умысел. Они подняли восстание, умертвили многих немцев, в том числе и королеву. Бертольд, однако, успел бежать. Король воротился с похода и в крови мятежников потушил восстание.

Между тем в Галиче произошло второе неслыханное на Руси событие: боярин сел на княжем столе. Владислав Кормиличич воспользовался затруднениями Андрея и сам вокняжился в Галиче. Он держался здесь с помощью наемных угров и чехов и, конечно, признавал себя вассалом угорского короля. Но такой соблазн не мог долго продолжаться. В галицкие дела снова вмешался Лешко Белый. Он послал сказать Андрею Угорскому: «Не лепо боярину сидеть на княжем столе; лучше возьми дочь мою за твоего сына Коломана и посади их в Галиче». Предложение было принято. Пятилетний Коломан обручен с трехлетней княжной Саломеей и стал княжить в Галиче под опекой отцовских вельмож и под защитой угорской залоги. Владислав был снова схвачен и заточен в Угрию, где и умер. Летопись прибавляет, что впоследствии никто из русских князей не хотел призреть детей этого боярина за его дерзкую попытку присвоить себе княжеское достоинство. По просьбе Андрея папа Иннокентий III поручил одному архиепископу венчать Коломана королевской короной в Галиче; разумеется, при этом папа взял обещание подчинить галицкую церковь римскому престолу. Однако не вся Галицкая земля досталась Коломану; надобно было поделиться и с польскими союзниками: Лешко взял себе область Перемышльскую; а воевода судомирский Пакослав, служивший главным посредником в переговорах, получил Любачевский округ. Пакослав почему-то благоприятствовал сыновьям Романа Волынского; по его совету Лешко Белый отнял у Александра Вельского Владимир-Волынский и отдал его Романовичам, которые таким образом снова водворились в старой отцовской волости.

По-видимому, все было улажено, и Галицкая земля, поделенная между иноплеменниками, уже навсегда отторгнута от остальной Руси. Однако ее превратности еще не кончились. Коломан и Саломея спокойно княжили в Галиче четыре года. Но сами союзники наконец перессорились из-за добычи. Андрею не нравился раздел Галицкой земли; он желал, чтобы сын его владел ею сполна. В 1218 году король воротился из своего крестового похода на Восток; вскоре потом он изгнал ляхов из Перемышля и Любачева; что, в свою очередь, дало толчок к новым переворотам. Оскорбленный Лешко, будучи не в силах бороться с уграми, обратился к самому предприимчивому из русских князей, к Мстиславу Мстиславичу Удалому, тогда князю Новгородскому, и звал его на галицкий стол.

Мстислав принял приглашение и действительно с помощью поляков легко изгнал угров из Галича; конечно, ему помогли и сами галичане, наскучившие владычеством иноплеменников, особенно духовенство, видевшее происки папистов. Часть галичан в это время уже возлагала надежды на молодого Даниила Романовича как на своего законного государя; чтобы обезопасить себя с этой стороны, Мстислав заключил союз с Даниилом и выдал за него свою дочь. Приходя в возраст, Даниил стал обнаруживать мужественные, воинственные наклонности; он начал с того, что отнял у Лешка захваченные им некоторые волынские города. Тогда Лешко рассорился с тестем Даниила Мстиславом и снова пригласил Андрея Угорского посадить в Галиче Коломана и Саломею. Король поспешил воспользоваться их раздором и двинул многочисленное войско. После кратковременной борьбы Мстислав покинул Галич, и там опять водворились угры с Коломаном.

В этой борьбе Даниил явился на помощь Мстиславу и отличился ратными подвигами. Тесть похвалил его мужество, подарил ему своего любимого сивого коня и отпустил его во Владимир, а сам отправился к половцам. В следующем, 1221 году он пришел с наемными отрядами, чтобы вновь добывать Галич. Уграми начальствовал воевода Фильний, человек гордый, с презрением относившийся к русским. «И один камень много перебьет горшков», – говаривал он о них в насмешку. Или похвалялся таким словом: «Острый меч, борзый конь – много Руси!» Однако когда дело опять дошло до битвы с Мстиславом под самым Галичем, угры в соединении с ляхами были разбиты наголову и сам Фильний попался в плен вместе с галицкими боярами, державшими их сторону. Мстислав вломился в Нижний город; затем овладел и Верхним, или княжим, замком, где находилась угорская залога с королевичем Коломаном, его супругою и женами угорских начальников. Отсюда Коломан с остатком угров спасся было в соборный храм Богородицы, который Фильнием был заранее соединен с княжим замком и приспособлен к обороне. Осажденные бросали стрелы и камни с верхов храма и держались еще несколько дней; наконец жажда и голод принудили их сдаться. Коломан отправлен в Торческ, где и содержался, пока отец не выкупил его из плена⁵.

С утверждением Мстислава Удалого в Галиче, казалось бы, Червонная Русь могла наконец отдохнуть от своих переворотов. Но не таков был этот знаменитый князь, чтобы силой характера и дальновидной политикой водворить спокойствие на столь нетвердой почве.

II
Чернигов и Переяславль. Половецкая степь

Земля Чернигово-Северская. – Местная княжеская ветвь и ее раздвоение. – Ядро земли. – Стольный Чернигов. – Собор Спаса и другие храмы. – Окрестности Чернигова. – Новгород-Северский и прочие города по Десне. – Путивль, Курск и Посемье. – Любеч. – Область радимичей. – Вятичи. – Переяславская украйна. – Посулье. – Стольный Переяславль и другие города. – Природа южных степей. – Быт и свойство половцев. – Их религия. – Обратное движение Руси на степь. – Каменные бабы. – Южные торговые пути. – Судьба Тмутараканского края

Чернигово-Северская земля представляет равнину, которая чем ближе к Днепру, тем низменнее, а на северо-востоке она постепенно поднимается и незаметно переходит в Алаунскую возвышенность. Последняя начинается собственно на верховьях главных днепровских притоков, именно: Сожи, Десны с Семью, Сулы, Псела и Ворсклы. По всем этим верховьям проходит водораздельная возвышенность, отделяющая их от притоков верхней Оки и верхнего Дона. Низменную, ровную поверхность Приднепровской полосы нарушают только речные ложбины и множество примыкающих к ним извилистых оврагов, которые легко образуются вешнею водою в рыхлой черноземно-глинистой почве. Между тем как южная часть этой полосы напоминает близость степи, северная имеет довольно много болот, озер и лесу; а на нижнем течении Сожи характер природы почти не отличается от влажного Припятского Полесья. Прилегающая к водоразделу часть Алаунского пространства имеет характер сухой возвышенной плоскости, взволнованной пригорками и долинами, обильно орошенной текучими водами и богатой густым лесом.

Всю эту широкую полосу от среднего Днепра до верхнего Дона и средней Оки занимали сплошные славянские племена, а именно: северяне, жившие по рекам Десне, Семи и Суле, радимичи – по Сожи и вятичи – по Оке. Наш первый летописец говорит, что племена эти еще в IX веке отличались дикостью своих нравов, что они жили в лесах наподобие зверей, ели все нечистое, имели по нескольку жен; последних похищали, впрочем, по взаимному согласию, во время игрищ, происходивших между селениями. Мертвых сжигали на большом костре, потом собирали кости в сосуд и насыпали над ним курган, причем совершали тризну, или поминальное пиршество. По словам летописца, радимичи и вятичи пришли со своими родоначальниками из земли ляхов; отсюда можно заключить, что эти два племени имели свои отличия в говоре; вероятно, они более приближались к северной группе русских славян, тогда как северяне примыкали к южнорусскому говору.

В Северской земле рассеяно множество языческих могильных курганов, которые, кроме сожженных трупов, заключают в себе принадлежавшие покойникам разнообразные предметы домашней утвари, вооружения и убора. Эти предметы убеждают нас, что, вопреки словам летописца, в том краю еще задолго до принятия христианства находились уже значительные начатки гражданственности; что здесь господствовало предприимчивое, воинственное население. Остатки тризны, каковы кости рыб, барана, теленка, гуся, утки и других домашних животных, а также зерна ржи, овса, ячменя, не только свидетельствуют о земледелии, но и указывают на некоторую степень зажиточности. Все это противоречит приведенному выше известию о дикости северян, обитавших в лесу и пожиравших все нечистое. Многочисленные городища, то есть земляные остатки укрепленных мест, ясно говорят о том, что население умело оградить себя от беспокойных соседей и упрочить за собою обладание страною открытою, мало защищенною естественными преградами.

Два главных средоточия северянской земли, Чернигов и Переяславль, упоминают в договоре Олега наряду с Киевом. Следовательно, к началу X века это были уже значительные торговые города, происхождение которых восходит к векам еще более отдаленным. По разделу Ярослава I, подтвержденному на Любецком съезде, княжение черниговское досталось роду Святослава, а переяславское сделалось отчиною в потомстве Всеволода Ярославича или его сына Мономаха.

Владения черниговских князей в конце XII и начале XIII века – в эпоху наибольшего обособления – приблизительно имели следующие пределы. На востоке, то есть на пограничье с Рязанью, они шли по верхнему течению Дона, откуда направлялись к устью Смядвы, правого притока Оки, и оканчивались на Лопасне, ее левом притоке. На севере они сходились с землями Суздальской и Смоленской, пересекая течение Протвы, Угры, Сожи и упираясь в Днепр. Эта река служила гранью черниговского княжения от Киевского почти до самого устья Десны. Левый приток последней, Остёр, отделял его на юге от Переяславского удела; а далее на юго-востоке Чернигово-Северская земля сливалась с Половецкой степью.

В Черниговском княжестве существовал такой же удельно-волостной порядок, как и в других русских областях, то есть наблюдалось обычное право старшинства при занятии столов, и нарушение этого права вызывало иногда междоусобия. Впрочем, последние встречаются здесь реже, чем в иных землях Руси. По старшинству столов за Черниговом следовал Новгород-Северский, и в течение XII века мы не раз видим следующее явление. Новгород в соединении с другими уделами, лежавшими между Десной и Семью, каковы особенно Путивль, Рыльск, Курск и Трубчевск, обнаруживает наклонность выделиться из общего состава черниговских владений и образовать особое, собственно Северское княжение, под властью младшей линии княжеского рода; подобно тому, как в первой половине этого века от Чернигова отделилась область Рязанская. Однако разные обстоятельства, особенно географическое положение и энергия некоторых северских князей, успевших не только завладеть черниговским столом, но и перейти отсюда на великий киевский, воспрепятствовали такому выделению и обособлению.

Обладание Черниговом некоторое время колеблется между двумя отраслями Святослава Ярославича: Давидовичами и Ольговичами. Последние в качестве младшей линии наследуют собственно удел Новгород-Северский; но это честолюбивое племя не довольствуется второстепенною ролью. Известно, что Всеволод Ольгович не только изгнал из Чернигова своего дядю Ярослава (Рязанского), но потом занял и самый Киев, предоставив Черниговскую область Владимиру и Изяславу Давидовичам, а Северскую – своим братьям Игорю и Святославу. Младшие, в свою очередь, стремятся по следам старшего брата. Игорь, добиваясь великого стола, погиб жертвой киевской черни; а Святослав, после сражения на Руте, только потому не занял Чернигова, что Изяслав Давидович успел ранее его прискакать туда с поля битвы. Однако он достиг своей цели с удалением Изяслава Давидовича в Киев. Вскоре затем и самый род Давидовичей пресекся. Ольговичи остались владетелями всей Чернигово-Северской земли. Тогда не замедлило повториться прежнее явление: род Ольговичей двоится на старшую, или черниговскую, линию и младшую, или северскую. Последняя снова не успевает обособиться благодаря преимущественно тому, что старшие родичи стремятся постоянно за Днепр в Киев, и иногда очищают Чернигов для младшей линии. Таким образом, Новгород-Северский довольно долгое время служит как бы переходным столом, то есть переходной ступенью в Чернигов.

15 февраля 1164 года скончался в Чернигове последний из сыновей Олега Гориславича, Святослав. Старшинство в роде Ольговичей принадлежало теперь его племяннику Святославу Всеволодовичу, князю Новгород-Северскому. Но бояре черниговские желали доставить свой стол старшему сыну умершего князя Олегу Стародубскому (известному нам по московскому свиданию 1147 г.). Вдовая княгиня, сговорясь с боярами и епископом Антонием, три дня таила от народа смерть своего мужа; а между тем отправила гонца за своим пасынком Олегом в его удел. Все соучастники присягнули на том, чтобы до его приезда в Чернигов никто не извещал Святослава Всеволодовича. Но между присягнувшими нашелся клятвопреступник, и это был сам епископ. Тысяцкий Юрий даже не советовал брать с него клятву, как со святителя, и притом известного своей преданностью покойному князю. Антоний сам захотел поцеловать крест. А вслед за тем он послал тайком грамоту в Новгород-Северский к Святославу Всеволодовичу с известием, что дядя умер, дружина рассеяна по городам, а княгиня находится в смущении со своими детьми и оставшимся от мужа великим имуществом; епископ приглашал князя поспешить в Чернигов. Летописец объясняет такое поведение епископа только тем, что он был грек, то есть подтверждает распространенное в то время мнение о нравственной испорченности византийских греков. Следовательно, повторялось то же явление, которое произошло после битвы на Руте: Чернигов должен был достаться тому из двоюродных братьев, кто ранее в него прискачет. Получив грамоту Антония, Святослав Всеволодович немедленно отправил одного из сыновей захватить Гомель-на-Сожи и разослал своих посадников в некоторые черниговские города. Но сам он не поспел вовремя в Чернигов; Олег предупредил его. Тогда князья вступили в переговоры и начали «ладиться о волостях». Олег признал старшинство Святослава и уступил ему Чернигов, а сам получил Новгород-Северский. Спор о волостях, однако, скоро возобновился, потому что старший князь, вопреки условию, не наделил как должно братьев Олега, будущих героев «Слова о полку Игореве», и дело доходило до междоусобия северских князей с черниговскими. Епископ Антоний, преступивший клятву из усердия к Святославу Всеволодовичу, недолго ладил с этим князем. Четыре года спустя он, как известно, был лишен епископии за то, что воспрещал черниговскому князю вкушать мясо в Господские праздники, которые приходились на среду или пятницу.

Когда Святослав Всеволодович после долгих стараний добился наконец великого киевского стола и поделил Киевскую область со своим соперником Рюриком Ростиславичем, он передал Чернигов родному брату Ярославу. Около того же времени (в 1180 г.) скончался Олег Святославич и главою младшей линии Ольговичей остался родной его брат Игорь, который и получил в удел Новгород-Северский. Известны его подвиги в борьбе с половцами, и особенно поход 1185 года, предпринятый совокупно с братом удалым Всеволодом Трубчевским, сыном Владимиром Путивльским и племянником Святославом Ольговичем Рыльским, – поход, столь прославленный неизвестным нам северским поэтом.

Нельзя сказать, чтобы Ярослав Всеволодович с большой честью занимал старший черниговский стол; так, в оживленной тогда борьбе южнорусских князей с половцами, он не обнаружил ни энергии, ни охоты. Летопись, вопреки обычаю, даже не нашла ничего сказать в похвалу этого князя, упоминая о его смерти под 1198 годом. Представитель младшей ветви, Игорь Северский, получил теперь старшинство в целом роде Ольговичей и беспрепятственно занял черниговский стол, но ненадолго: в 1202 году он скончался, не достигши еще преклонных лет. Тогда Чернигов снова переходит к старшей ветви, именно к сыну Святослава Всеволодича, Всеволоду Чермному. Этот беспокойный, честолюбивый князь, верный стремлениям старшей линии, как известно, после упорной борьбы добился киевского стола; но потом был изгнан оттуда союзом князей Волынских и Смоленских. При появлении татар мы находим в Чернигове его младшего брата Мстислава; а в Северском уделе княжили потомки знаменитого Игоря Святославича и супруги его Евфросинии Ярославны Галицкой. Мы видели, какой трагический конец имела их попытка наследовать землю Галицкую, когда там пресеклось мужское колено Владимирка. Только старший Игоревич, Владимир, успел вовремя бежать из Галича.

Таким образом, несмотря на родовые счеты, возводившие иногда младшую линию Ольговичей на черниговский стол, история, однако, вела к некоторому обособлению Новгород-Северского удела, пока татарский погром не нарушил естественного хода в развитии Чернигово-Северского края. Впрочем, этому обособлению мешало и самое положение Северской области; вся юго-восточная половина ее лежала на пограничье с Половецкой степью и должна была постоянно бороться с хищными кочевниками. В борьбе с ними удалые северские князья совершили много подвигов; но при этом они нуждались в деятельной поддержке своих старших родичей. Мы видели, как после поражения северского ополчения на берегах Каялы только энергичные меры главы Ольговичей, Святослава Всеволодовича Киевского, спасли Посемье от грозившего ему погрома.

Ядро Чернигово-Северской земли составлял угол, заключающийся между Десной, с одной стороны, и ее притоками Остром и Семью – с другой, а также примыкающая к нему полоса правого Подесенья. Если будем подниматься вверх по Десне от ее низовьев, то первые черниговские города, которые здесь встречаем, назывались Лутава и Моравийск. Они были расположены на правом берегу реки, как и другие подесенские города, потому что правый ее берег обыкновенно господствует над левым. Лутава находилась почти насупротив Остёрского устья, а Моравийск несколько выше ее. Последний известен нам по миру, заключенному здесь в 1139 году после жестокой войны между Мономаховичами и Ольговичами. Вообще оба названных города упоминаются обыкновенно по поводу междоусобий этих двух княжеских поколений из-за киевского стола. Находясь на прямом судоходном пути между Киевом и Черниговом, они, вероятно, принимали деятельное участие в торговом движении. Это географическое положение их объясняет, почему они нередко служили местом княжеских съездов при заключении мира, а также оборонительного или наступательного союза. Но то же положение подвергало их частым неприятельским осадам и разорениям во время междоусобий черниговских и киевских князей. Однажды (в 1159 г.) Изяслав Давидович, временно владевший Киевом, разгневался на своего двоюродного брата Святослава Ольговича, которому уступил Чернигов. Он велел сказать Святославу, что заставит его уйти обратно в Новгород-Северский.

Услыхав такую угрозу, Ольгович сказал: «Господи! видишь смирение мое. Не желая проливать кровь христианскую и погубить отчину, я согласился взять Чернигов с семью пустыми городами, в которых сидят псари и половцы; а он с своим племянником держит за собою всю волость Черниговскую, и того ему мало». Первым из этих пустых городов Святослав назвал Моравийск; но в его презрительном отзыве о них видно несомненное преувеличение.

Поднимаясь далее вверх по Десне, мы пристанем к стольному Чернигову, который красуется на ее правом берегу, при впадении в нее речки Стрижня. От устья этой речки направо вниз по Десне, на расстоянии нескольких верст, идут довольно значительные береговые холмы, оставляя небольшую луговую полосу, заливаемую вешнею водою. Это так называемые Болдины горы, по гребню которых и раскинулся самый город, со своими двумя древнейшими монастырями. Внутренний город, или «детинец», огороженный валом и деревянными стенами, был расположен на довольно плоском возвышении, ограниченном с одной стороны долиною Десны, с другой – Стрижня, а с остальных сторон лощинами и оврагами. Лицом он был обращен к Десне или к своей судовой пристани. С противоположной стороны к нему примыкает город «внешний», или «окольный», иначе называемый «острог»; последний был опоясан земляным валом, который одним концом упирался в Стрижень, а другим в Десну. Ворота этого окольного города, обращенные к Стрижню, судя по летописи, назывались Восточными. Остатки еще третьего окружного вала, отстоящего на значительное расстояние от города, подтверждают, что насыпка валов долго служила в Южной Руси обычным способом защиты от соседних народов, особенно от хищных кочевников, которых набеги в те времена простирались не только до Чернигова, но и далее его к северу. Внутри этого последнего вала, вероятно, находились загородные дворы, княжеские и боярские, а также подгородные хутора, огороды и пастбища. В случае нашествия степной конницы за этими валами укрывались, конечно, окрестные сельские жители со своими стадами и хлебными запасами.

Главную святыню Чернигова и главное его украшение составлял изящный соборный храм Спаса Преображения, построенный, если верить преданию, на месте древнего языческого капища. Храм этот есть современник Киевской Софии и даже несколькими годами старше ее. Основание ему положено Мстиславом Тмутараканским. При кончине сего князя стены собора, по словам летописи, были сложены уже на такую вышину, что человек, стоя на коне, едва мог достать рукой верх, следовательно, сажени⁶ на две. Вероятно, он был заложен года за два, вскоре после удачного похода Мстислава с братом Ярославом на ляхов: поход этот (предпринятый в 1031 году) окончился завоеванием Червонной Руси. Может быть, и самый храм задуман в память сего славного события, подобно Киевской Софии, которая спустя лет пять заложена в память великой победы Ярослава над печенегами. Построение Спасского собора, по всей вероятности, докончено племянником Мстислава и его преемником Святославом Ярославичем. Мы знаем обычное желание русских князей быть погребенными в храмах, ими самими построенных. А в Спасском соборе погребены не только Мстислав Владимирович, но и Святослав Ярославич, хотя последний скончался, занимая великий стол киевский.

Архитектурный стиль, кладка стен и украшения черниговского собора совершенно те же, что и главных киевских храмов; бесспорно, его строили также византийские зодчие. По своему основному плану и трем алтарным полукружиям он более подходит к киевской Десятинной церкви, нежели к Софийской; но много уступает в размерах и той и другой. Число верхов, или куполов, по-видимому, не превышало обычных пяти. Киевскую Софию он напоминает своею вежей, или круглой башней, которая примыкает к северо-западному углу здания, то есть по левую сторону главного входа. Эта вежа заключает в себе каменную витую лестницу, ведущую на полати храма, или на хоры, назначавшиеся для женского пола, и особенно для княжеского семейства. Как и в киевском соборе, хоры огибают три внутренних стены, то есть за исключением восточной, или алтарной. Восемь стройных колонн из красноватого мрамора, по четыре на северной и южной сторонах, поддерживают эти полати; восемь других колонн меньшего размера составляют верхний ярус, то есть обрамляют хоры и, в свою очередь, поддерживают верхи храма. Стенное расписание, по-видимому, исключительно составляла фресковая иконопись. Незаметно, чтобы стены алтаря и предалтария когда-либо украшались мозаичными изображениями. Мозаика в те времена была на Руси весьма дорогим украшением, доступным только главнейшим храмам первопрестольного города.

В Спасском кафедральном соборе, кроме его строителей Мстислава и Святослава, погребены: сын последнего Олег, внук Владимир Давидович и правнук Ярослав Всеволодович, а также киевский митрополит Константин, соперник известного Климента Смолятича. Любопытно следующее известие. В 1150 году, когда Юрий Долгорукий временно занимал киевский стол, союзник его Святослав Ольгович взял из киевского Симеонова монастыря тело своего брата Игоря, убитого киевлянами, и перенес его в родной Чернигов, где оно было погребено, по словам летописи, «у Святого Спаса в тереме», следовательно, не в самом соборе, а в его пристройке. И действительно, на южной стороне храма видно основание какого-то здания с абсидой, или алтарным полукружием. Может быть, это и был упомянутый терем, то есть небольшой придельный храм с покоем, предназначенным удовлетворять каким-либо нуждам кафедрального собора или епископии.

Главный княжеский дворец стоял тут же неподалеку от Святого Спаса. На восточной стороне последнего находилась каменная церковь во имя Архангела Михаила, основанная Святославом Всеволодичем, когда он сидел на черниговском столе. Тот же князь, очевидно усердный храмоздатель, построил и другую церковь на княжем дворе, в честь Благовещения Пресвятой Богородицы; она отстояла от Святого Спаса несколько далее, чем Святой Михаил, и ближе к берегу Стрижня. В этой Благовещенской церкви в 1196 году был погребен двоюродный брат ее основателя Всеволод Святославич Трубчевский, известный Буй-Тур «Слова о полку Игореве». Летопись замечает по сему поводу, что он всех Ольговичей превосходил добротою своего сердца, мужественным характером и величественной наружностью. Погребение Всеволода совершили с великой честью епископ и все черниговские игумены, в присутствии «всей его братьи Ольговичей». Владимир Мономах в «Поучении детям» вспоминает, что однажды, в бытность свою князем Черниговским, он угощал у себя на Красном дворе отца своего Всеволода и двоюродного брата Олега Святославича, причем поднес отцу в дар 300 гривен золота. Не знаем, где находился этот Красный двор: был ли он то же, что главный княжий терем в детинце, или, что вероятнее, особый загородный дворец.

Почитание и прославление двух князей-мучеников началось в Чернигове так же рано, как и в Киеве. Между тем как Олег Святославич докончил каменный Борисоглебский храм, начатый его отцом в Вышгороде, а Владимир Мономах сооружал такой же под Переяславлем, черниговский храм во имя этих мучеников, по всем признакам, был построен старшим братом Олега Давидом. Он был соименником святому Глебу, в крещении Давиду, и любопытно, что черниговский храм назывался не Борисоглебским, как везде, а Глебо-Борисовским. При нем был устроен и монастырь. Давид Святославич, известный своим кротким, незлобивым характером и благочестием, погребен здесь, конечно, как его основатель. Тут же нашел успокоение и сын его Изяслав Давидович, неудачный князь Киевский, своим беспокойным нравом и честолюбием составлявший противоположность отцу. Был в самом городе и женский монастырь во имя Параскевы Пятницы, может быть основанный княжною Предиславой, сестрой того же Давида Святославича; по крайней мере известно, что она скончалась монахиней. Храм Святой Параскевы своими высокими арками, столбами и куполом и теперь еще напоминает характер византийско-русской архитектуры домонгольской эпохи. Но главное место между черниговскими монастырями всегда занимали обители Ильинская и Елецкая. Обе они расположены на Болдиных горах: Елецкая – возле самого города, посреди садов и огородов, а Ильинская – в расстоянии от него около двух верст, на крутом лесистом обрыве в долине Десны. Происхождение Ильинской обители предание приписывает святому Антонию Печерскому и относит его именно к тому времени, когда Антоний вследствие клеветы подвергся гневу великого князя Изяслава Ярославича и нашел покровительство у его брата Святослава в Чернигове. Здесь он поселился также в пещере, которую сам ископал в Болдиных горах, и около него не замедлила собраться пещерная братия. После его возвращения в Киев черниговский князь построил над этими пещерами монастырский храм во имя Святого Илии. Следовательно, происхождение черниговского Ильинского монастыря было одинаковое с Киево-Печерским. Тому же князю Святославу предание приписывает и основание Елецкой обители с главным храмом в честь Успения Богородицы, может быть, также по примеру Печерской в Киеве. Елецкий Успенский храм и доселе сохраняет общие архитектурные черты с Киево-Печерским. Как Спасский кафедральный собор, так и упомянутые монастыри были щедро наделены землями, разными угодьями и доходами от своих благочестивых основателей и их преемников.

Вершины Болдиных гор усеяны могильными курганами языческих времен. Из них по своим размерам в наше время выдавались особенно два кургана: один подле Елецкого монастыря, носивший название Черная Могила, а другой подле Ильинского – Гульбище. Предание народное связывало их с памятью о своих древнейших князьях. Недавно произведенные раскопки извлекли из них предметы вооружения, охоты, домашнего быта и разные украшения, сильно испорченные огнем, но в некоторых образцах сохранившие следы изящной работы, отчасти греческой, отчасти восточной. По всем признакам эти курганы действительно скрывали в себе останки русских князей или вельмож, сожженных на костре вместе с их оружием и утварью согласно с обычаями языческой Руси. Что же касается до окрестностей Чернигова, то в эпоху домонгольскую они, по-видимому, изобиловали поселками и хуторами. Из ближних сел, судя по летописи, самым значительным было Боловес или Белоус; оно лежало на западе от Чернигова за так называемым Ольговым полем, на речке Белоус, правом притоке Десны. На этом Ольговом поле обыкновенно располагалась станом та неприятельская рать, которая во время княжеских междоусобий поступала к Чернигову с киевской стороны.

От Чернигова идя вверх по Десне, мы встречаем, во-первых, город Сновск, на правом ее притоке Снове, прославленный первой победой над половцами, в 1068 году, а во-вторых, Сосницу, на речке Убеди, также правом притоке Десны, недалеко от слияния последней с Семью. Затем следует второй по значению город Черниговской земли и вторая после Чернигова судовая пристань на Десне, Новгород-Северский, расположенный на высотах ее правого берега, на плоскости, пересеченной оврагами и лощинами. Он был хорошо укреплен. На крайнем к берегу возвышении находился детинец, огороженный деревянной стеной и заключавший внутри соборный Успенский храм, который, по словам предания, основан на том месте, где в языческие времена стоял идол главного бога и приносились жертвы. За исключением береговой стороны, детинец опоясывался внешним городом, или острогом; последний, кроме вала, был укреплен тыном, или частоколом, и захватывал часть Заручья, которое отделялось от города глубоким оврагом с текущим на его дне ручьем. В город вели с одной стороны ворота Черниговские, с другой – Курские; а у соборного храма над спуском к Десне были ворота Водяные. Предместья, или ближайшие окрестности, с загородными селами, по обычаю главных городов Южной Руси в те времена, были также обведены валом. Вероятно, в черте этого вала находилась и вторая после Успения святыня Новгорода-Северского, монастырь Спасо-Преображенский, основанный сыновьями Давида Святославича. Этот монастырь возвышался около самого города на живописном взгорье Десны посреди садов и липовых рощ. Здесь, в приделе Святого Михаила, был погребен в 1180 году северский князь Олег Святославич, старший брат знаменитого Игоря и Буй-Тура Всеволода. Около Новгорода-Северского лежали загородные княжие села и дворы, изобильные челядью, скотом, погребами с медом и вином, складами железа и меди, гумнами со стогами всякого жита и прочим. На речке Рахне паслись княжие табуны в несколько тысяч коней и маток. Летопись особенно указывает на село Мелтеково и какое-то сельцо Игорево, то есть Игоря Ольговича, где был богатый княжий двор и храм во имя св. Георгия (христианское имя Игоря Ольговича).

Еще выше по Десне, опять на высоком, правом берегу, находим Трубецк или Трубчевск, в лесистой местности, огороженный высоким валом и также имеющий значительную пристань. Он сделался известен в конце XII века благодаря своему удельному князю Буй-Туру Всеволоду. Наконец, на верхнем течении Десны находились Брянск, Вщиж и Карачев; последний – на левом ее притоке Снежати. Эти три города лежали там, где поселения северян сходились с землей вятичей, посреди лесов и дебрей, на которые указывает и самое имя Брянска или Дебрянска. Отсюда, собственно, и начиналось судоходство по Десне.

Другую водную артерию Северской земли составляла Семь, главный приток Десны с левой стороны. Посемье принадлежало к Новгород-Северскому уделу, то есть составляло владения младшей линии Ольговичей. Здесь первый значительный город, восходя вверх по течению Семи, был Путивль, на крутом правобережном ее возвышении, при впадении речки Путивльки. Так же как на Десне, правый берег Семи выше левого; поэтому на нем и воздвигались города. А низменный левый берег окаймлял степную сторону, откуда постоянно грозили набеги кочевников. Детинец Путивля отделялся от внешнего города рвом и валом с деревянной стеной и по обычаю русских кремлей возвышался прямо над Семью, которая светлой лентой извивается у подошвы правобережных холмов, поросших лесом и кустарником. С южной стены города открывался широкий вид на раскинувшееся за рекою степное пространство; отсюда понятен нам плач Евфросинии Ярославны на этой стене, или заборале. Удел ее сына Владимира Игоревича, Путивль, служил сборным местом для дружин, которые ее супруг Игорь повел в Половецкую степь. Княгиня проводила его до этого города и в путивльском княжем тереме стала ожидать возвращения своих близких из похода. С городского заборала, без сомнения, она часто смотрела вдаль, прежде с надеждою увидать их победоносные стяги, а потом с отчаянием об участи супруга. В путивльском «городке» (бывшем детинце) показывают надгробную плиту с именем княжича Василия, погребенного в Спасском монастыре. Здесь был еще храм во имя Вознесения, по известию летописи щедро снабженный от северских князей серебряными сосудами, шитыми золотом покровами, богослужебными книгами и колоколами. Об изобилии разного рода припасов в княжем дворе свидетельствует большое количество меду, вина и челяди, которое в 1146 году захватили здесь Изяслав Киевский и его союзники Давидовичи Черниговские. То обстоятельство, что они не могли взять Путивль осадою, а взяли его только по договору, указывает на крепость города.

Далее по Семи лежали удельные города Рыльск и Ольгов, а на верхнем ее течении – Курск. Последний расположен не на самой Семи, а в нескольких верстах от нее, на продолговатом возвышении между притоком Семи Тускарью и речкою Куром, тут же впадающим в Тускарь. Курский удел был спорным между черниговским и Переяславским княжением; по своему положению на речном пути он более тянул к первому княжению, за которым и был окончательно утвержден. Население Курской области, лежавшей на украйне с хищными кочевниками, преимущественно перед другими северянами отличалось бодрым, воинственным духом и своей удалой конницей. В «Слове о полку Игореве» Всеволод Трубчевский, конечно, недаром говорит своему брату: «А мои куряне – известные наездники; под [воинскими] трубами они повиты, под шеломами взлелеяны, концом копья вскормлены, [степные] пути им ведомы, овраги знакомы, луки у них натянуты, колчаны отворены, сабли наточены; они только и знают, что рыскают в поле, как серые волки, ища себе чести, а князю славы». Однако курское население не пренебрегало и хозяйственной деятельностью; по всем признакам оно было зажиточным, благодаря особенно тучной, черноземной почве и умеренному климату. Из жития святого Феодосия видно, что граждане Курска имели загородные хутора и занимались сельским хозяйством и что отсюда ходили в Киев целые обозы с припасами; а весной они, конечно, сплавлялись по Семи в Десну. Последняя несла в Киев произведения почти всей Черниговской земли и области вятичей, каковы: лес, хлеб, садовые и огородные плоды, мед, воск, сало, кожи, пеньковые изделия, конопляное семя или масло и прочее. К Посемью принадлежал еще город Глухов, на речке Есмани (которая впадает в Клевань, правый приток Семи), а к Подесенью – крепкий Стародуб, на болотистых берегах Бабинца (который с Воблею впадает в Судость, правый приток Десны). С южной, или Переяславской, стороны ядро Черниговской земли было защищено целым рядом городов, каковы в особенности: Беловежа, Всеволож и Уненеж (Нежин), расположенные по Осётру, левому притоку Десны.

Черниговская земля хотя своей западной стороной упиралась в Днепр, но имела на нем мало городов; чему не благоприятствовал низменный болотистый характер его левобережья. Только на некоторых более возвышенных местах находились значительные поселения; между ними первое место занимал весьма древний Любеч, раскинувшийся на живописных холмах, пересеченных глубокими оврагами, – родина святого Антония Печерского и место знаменитого княжеского съезда в 1097 году. Он служил одной из главных пристаней для судовых караванов на великом водном пути в Киев и Византию, и Константин Багрянородный упоминает его как один из важнейших русских городов. Но в XII веке он находился уже в некотором упадке, судя по вышеприведенной жалобе Изяслава Давидовича; князь называет Любеч в числе тех семи бедных, пустых городов, в которых сидели псари и пленные половцы. Но, без сомнения, Изяславль только ради красного слова причислил его к таким городам. Весьма вероятно, что здесь действительно содержалась большая псовая охота; так как в окольной лесистой области водилось множество всякого рода дичи, гусей, лебедей, туров, лосей и так далее. Словам Изяслава Давидовича противоречит и следующее обстоятельство. Около того же времени Изяслав Мстиславич Киевский, воюя окрестности Чернигова и тщетно вызывая своих противников из города в поле, сказал: «Пойдем на Любеч; там у них [черниговских князей] вся жизнь», то есть все богатство. Ясно, что под Любечем были княжие села и дворы, изобилующие челядью, скотом, хлебными и другими припасами. Следовательно, он все еще был одним из зажиточных черниговских городов и лежал в местности по тому времени довольно населенной. Близ Любеча на той же цепи лесистых холмов возник Антониев монастырь, которому предание приписывало такое же пещерное происхождение, как в Киеве и Чернигове: святой Антоний, еще будучи мирянином Антипою, ископал здесь пещеру ради молитвенного уединения.

К северу от Любеча вступаем в область реки Сожи, населенную племенем радимичей, область ровную, песчано-глинистую, обильную сосновым лесом и болотами, которые узкими полосами тянутся иногда на десятки верст. Главная ее водная жила, то есть река Сож, несмотря на свои мели, была судоходна; она извилисто течет по долине, покрытой влажным лесом и кустарником, озерами и заливными лугами. Правый берег, как более сухой и возвышенный, представлял и более удобные места для поселения. На нем располагались значительнейшие города и пристани радимичей, каковы Гомий на нижнем течении Сожи и Чичерск – на среднем. Другой водной жилой этого края служила сплавная река Ипут, левый приток Сожи; однако в исторической известности она уступает небольшой речке Пищани, которая впадает в Сож с правой стороны (близ Пропойска) и ознаменована победой воеводы Волчьего Хвоста над радимичами во времена Владимира Великого. Подобные битвы с Киевской Русью должны были происходить около берегов Сожи, ибо она представляла кратчайший судовой путь между Киевом и Смоленском. Следовательно, покорение этой области было очень важно для киевских великих князей; оно совершилось, по-видимому, не ранее конца X века. Еще позднее подчинились им вятичи, восточные соседи радимичей, говорившие с ними одним наречием.

Даже в начале XII века мы видим у вятичей господство туземных князей и языческой религии. Русскому завоеванию нелегко было проникнуть в эту глухую лесную сторону, так как через нее не пролегал ни один торный судовой путь. Здесь сходились только верховья рек, текущих в разные стороны; а Русь распространяла свое господство преимущественно по течению судоходных рек. Походы ее в эту сторону, конечно, предпринимались более в зимнее время. Расположенные между владениями русских князей, Северскою землею с одной стороны, Ростовскою и Рязанскою – с другой, вятичи должны были постепенно уступать силе их оружия и также войти в состав их владений. Раздробленные на мелкие княжения и общины, они не могли отстоять себя от могучего русского племени. Летопись не дает нам известий об этой борьбе; только «Поучение» Мономаха бросает мимоходом на нее некоторый свет. Так, когда отец его Всеволод княжил в русском Переяславле, то посылал юного Владимира в свой дальний Ростовский удел «сквозь Вятичи». Следовательно, этот путь шел сквозь еще непокоренное, враждебное племя. Далее, когда Всеволод сидел на киевском столе, а Владимир – на черниговском, то последний две зимы сряду предпринимал походы в землю вятичей на туземных князей Кордна и Ходоту с сыном. Вероятно, с этого времени и началось более прочное завоевание вятичей, занятие крепких пунктов северскими дружинами и замена туземных князей черниговскими наместниками. Летописное известие о походе Изяслава II в 1146 году против Святослава Ольговича Северского и отступлении последнего в землю вятичей впервые обнаруживает их принадлежность черниговскому княжению. Вместе с русским владычеством начала утверждаться здесь и христианская церковь. Известны подвиги киево-печерского инока Кукши, который вместе со своим учеником Никоном проповедовал здесь слово Божие, крестил многих язычников и смертью мученика запечатлел торжество новой религии (в первой трети XII в.). Но язычество еще долго сохранялось в этой глухой стороне, особенно между сельским населением, и долго еще вятичи приносили жертвы старым богам в чаще своих лесов, сжигали на больших кострах знатных покойников и насыпали над ними высокие курганы.

Хотя изобилующая густыми лесами земля вятичей, однако, имела другой характер сравнительно с низменным, болотистым полесьем Припяти и Сожи. Как часть Алаунской возвышенности, она представляла более сухую и несколько холмистую равнину с хлебородной почвой: юго-восточная ее половина принадлежит уже к черноземной полосе. Население ее занималось преимущественно земледелием и пчеловодством; промышленность и торговля долго не могли здесь развиваться по недостатку больших торных путей. Главная водная жила – Ока принадлежала вятичам одним верхним своим течением, только отчасти судоходным. Вятские города располагались, конечно, по этой реке и ее важнейшим притокам, каковы Жиздра, Угра и Протва с левой стороны, Зуша и Упа – с правой. Из городов упомянем: Мценск и Новосил на Зуше, Дедославль на притоке Упы и Козельск – на крутом берегу Жиздры, посреди оврагов и хвойных лесов. Из всех вятских городов только в одном Козельске находим особого удельного князя, в эпоху татарского нашествия; откуда заключаем о его значительности в сравнении с другими⁷.

К югу от черниговских владений лежала другая часть земли северян – княжество Переяславское, расположенное на пограничье с Половецкой степью. Переяславская земля в те времена называлась украйною. Известно, что по разделу Ярослава эта земля вместе с отдаленной Ростовско-Суздальской областью досталась третьему его сыну Всеволоду, за потомством которого и утверждена на Любецком съезде. С вокняжением Мономахова дома на киевском столе судьба Переяславля еще теснее связалась с судьбою Киева, и, подобно Туровскому Полесью, Переяславская украйна некоторое время составляла только удельную область киевских князей. Переяславль был как бы вторым после Киева столом в роде Мономаховом, и отсюда князья нередко перемещались на великий киевский стол. Подобные перемещения и переходы из рук в руки помешали Переяславской земле обособиться и получить свою отдельную династию. Эта область еще менее, чем Туровская, могла обособиться и по своему географическому положению, то есть по причине близкого соседства с половецкими ордами: одними собственными силами она не могла себя отстоять, и защита этой украйны составляла постоянную заботу великих князей Киевских. Они старались держать на переяславском столе наиболее храбрых между своими близкими родственниками.

Около половины XII века, между тем как старшая линия Мономаховичей вокняжилась на Волыни и в Смоленске, в Переяславском уделе утвердилась младшая линия, то есть Юрий Долгорукий со своим потомством. Таким образом, этот удел снова очутился в одних руках с отдаленным ростовско-суздальским столом, но уже при явном преобладании последнего. Юрий отдал Переяславль своему сыну Глебу; а когда суздальцы взяли Киев, то Андрей Боголюбский, как известно, перевел своего младшего брата Глеба на киевский стол. Переяславль перешел к сыну Глеба, юному Владимиру. Возмужав, Владимир явился одним из самых удалых князей своего времени и отличился ратными подвигами в борьбе с половцами. Это тот самый Владимир Глебович, который после поражения северских князей на берегах Каялы своей мужественной обороной спас Переяславль, осажденный Кончаком и другими ханами в 1186 году. В отчаянной вылазке он получил много ран; но уже в следующем году мы встречаем его в соединенном ополчении, ходившем на половцев. Владимир, по обыкновению своему, отпросился у старших князей, Святослава и Рюрика, «ездити напереди с черным клобуком», то есть предводительствовать передовой торкской конницей. На обратном пути он заболел и скончался. Его принесли в Переяславль и похоронили в соборном храме Святого Михаила. За свою щедрость и храбрость он был любим дружиною и народом; по замечанию летописца, «украйна» много о нем плакала. Переяславский стол в это время находился в зависимости от сильного суздальского князя Всеволода III, который был родным дядей Владимиру Глебовичу. Некоторое время Всеволод держал Переяславскую область одним из своих сыновей (Ярославом). Но с 1207 года она опять начала переходить из рук в руки, особенно по смерти Всеволода III, когда на юге возобновилась борьба за Киев между Мономаховичами и Ольговичами.

Переяславская земля была ограничена на севере Семью и Осётром, на западе – нижним течением Десны и левым берегом Днепра приблизительно до устья Сулы; а отсюда ее пределы шли по Хоролу, притоку Псела, пересекали Псел и Ворсклу и приблизительно простирались до верхнего Донца. С этой стороны, то есть на юге и востоке, они сливались со степью, от которой слегка отделяли их линии земляных валов, издавна насыпанных Русью для защиты от кочевников. Летописное известие о подобном валу, названном шоломя и шедшем по реке Хоролу, встречается при описании Кончакова нашествия в 1184 году. Поверхность Переяславской земли представляет ровную и даже низменную полосу, только в своей восточной части слегка возвышенную и волнистую. Почти все реки этой полосы вместе со своими притоками направляются в Днепр и большею частью имеют тихое течение с берегами, поросшими камышом, луговыми травами и лиственными рощами (Трубеж, Супой, Сула, Псел и Ворскла). Между речными долинами залегают пласты тучного чернозема, который при весьма умеренном климате делает этот край очень плодородным. Земледелие, садоводство и скотоводство могли бы процветать здесь на высокой степени, если бы не украйное положение области. Постоянная опасность от хищных кочевников не благоприятствовала развитию сельского хозяйства и заставляла жителей искать убежища внутри валов и стен. Отсюда мы видим в Переяславской земле весьма значительное количество городов сравнительно с ее довольно редким населением. Уже Владимир Великий для защиты от печенегов строил новые города по Десне, Трубежу и Суле. Построение укрепленных мест продолжалось и при его преемниках, особенно с появлением половецких орд. Сначала половцы сильно потеснили и разорили южнорусскую украйну; но с течением времени Русь, в свою очередь, снова стала брать верх над кочевниками и постепенно выдвигать на юг свои укрепленные линии, то есть городки, связанные между собою валами, частоколом, засеками, сторожевыми заставами; для чего пользовались крутыми берегами рек, оврагами, могильными курганами, лесными дебрями и другими местными условиями.

Князья старались отовсюду набирать ратных людей в украйные города; переводили сюда жителей из других русских областей, особенно пленников, взятых в междоусобных войнах; селили там и пленных ляхов. Следовательно, население этой полосы было довольно сборное. Кроме сторожевых русских дружин для обороны от кочевников служили, как известно, конные торки, или берендеи. Они были поселены не только на киевской стороне Днепра, на Поросье, но также и на переяславской. Часть их встречалась даже в Черниговской области под именем коуев. Ярослав Всеволодович Черниговский, как мы знаем, дал несколько тысяч этой конницы Игорю Святославичу для его знаменитого похода на половцев. Где были помещены черниговские торки, в точности неизвестно, вероятно, в полосе, заключающейся между Семью и Осётром, то есть позади Остерской укрепленной линии. Точно так же не можем указать и места поселений торков переяславских с такой же определенностью, с какой говорили о торках киевских, или черных клобуках. По некоторым признакам полагаем только, что переяславские торки, однажды названные в летописи турпеями, были поселены на Посуле, то есть по ту и по другую сторону реки Сулы, преимущественно в углу, который образуется Днепром и Сулою, следовательно, вблизи главной укрепленной линии Переяславского княжества. В военное время семьи и стада этих полукочевых народцев укрывались за валами русских городков Посулья, каковы: Баруч, Бронькняж, Серебряный, Полкостен, Попаш, Вьяхань, Лукомль, Ромен (он же Ромов), Лубно, Желны и другие. Последние три, как и большая часть посульских городов, лежали на правом более вызвышенном берегу Сулы: Ромен на верхнем ее течении, Лубно – на среднем, а Желны – недалеко от устья. Сын Мономаха Ярополк, когда был переяславским князем, построил или вновь укрепил город Желны и населил его пленными дручанами, следовательно, кривичами из Полоцкой земли. Между городами, которые выдвигались далее в степи за реки Хорол и Псел до берегов Ворсклы, известен по летописи Лтава, в которой видят позднейшую Полтаву.

Внутри Посульской линии, то есть в северо-западной части Переяславской земли, известны: Прилук и Переволока, оба на верхнем Удае, притоке Сулы с левой стороны, Нежатин – где-то на Суле или Трубеже, Саков – на левом берегу Днепра и, наконец, сам стольный город Переяславль-Русский. Он расположился на ровной низменной местности в углу, который образуется слиянием Трубежа с небольшим, но историческим притоком Альтою, в нескольких верстах от впадения Трубежа в Днепр. Наравне с Киевом и Черниговом Переяславль был важнейшим торговым городом Древней Руси; его купцы Днепром и Черным морем ездили в Царьград; о чем ясно свидетельствуют торговые договоры с греками. Сам Трубеж, теперь незначительная речка, поросшая камышом, когда-то был судоходной рекой. Кремль, или внутренний город, Переяславля занимал вершину помянутого угла; к его основанию примыкал внешний город. А за стенами последнего и на заречье разбросаны были предместья с садами и огородами; они также защищались несколькими линиями валов. Вместе с многочисленными курганами эти валы, упирающиеся в Днепр, напоминают о минувшем значении города. Процветание Переяславля обнаружилось и в ту эпоху, когда здесь княжил Владимир Мономах. Строительной деятельностью особенно прославился тогда известный постриженник Киево-Печерского монастыря Ефрем-скопец, поставленный переяславским епископом и в некоторых списках летописи названный митрополитом. Он докончил соборный храм Святого Михаила; заложил каменную городскую стену и над ее воротами воздвиг церковь Святого Феодора; вероятно, это те ворота, которые в летописи называются Епископскими. Он воздвиг еще несколько каменных храмов и то банное строение, которого «прежде не было на Руси». Постройки эти, однако, не всегда отличались своей прочностью, вероятно, по малой опытности туземных работников, привыкших все строить из дерева. Так, Михайловский собор лет тридцать спустя после своего окончания обрушился; но потом он был возобновлен. Сам Владимир Мономах также совершил несколько замечательных построек в Переяславле. В 1098 году он заложил каменный храм во имя Успения Богородицы; то была придворная церковь, помещавшаяся на дворе княжего терема. Вероятно, вблизи его находились и те городские ворота, которые назывались Княжими; а ворота, обращенные к полю, носили название Кузнечьих. Когда Владимир Мономах сел на великий киевский стол, он не забывал родного Переяславля и, как известно, соорудил каменный храм во имя Бориса и Глеба на берегу Альты, верстах в трех от города, на самом месте убиения Бориса или неподалеку от него. Тут же, вероятно, находился и его Красный двор. Кроме того, по летописи известны переяславские монастыри: во-первых, Святого Иоанна, в самом городе; в порубе этого монастыря был заключен несчастный Игорь Олегович; а за городом находились обители Рождественская и Святого Саввы; Борисоглебский храм, по-видимому, также имел при себе обитель. Хотя загородные монастыри и заключались внутри пространства, защищенного линиями валов от набегов кочевников; но эти валы не всегда оказывались надежной защитой, особенно во время княжеских междоусобий, когда половцы являлись в русских пределах в качестве союзников какой-либо стороны. Так именно и случилось в 1154 году во время борьбы за Киев Ростислава Мстиславича с Изяславом Давидовичем: половцы, союзники Давида, пожгли села и монастыри вокруг Переяславля; причем сгорел и прекрасный Борисоглебский храм, сооружение Владимира Мономаха.

Из переяславских городов упомянем еще об Остерском Городце, судьба которого довольно любопытна. Он находился на левом берегу Остра, близ его впадения в Десну, и приобрел особую известность во время борьбы Изяслава II с Юрием Долгоруким; так как служил главным опорным пунктом Юрия в его предприятиях против Киева. Сюда он укрывался в случае неудач на правой стороне Днепра; здесь был близок к своим союзникам, князьям Чернигово-Северским; а в случае нужды отсюда мог легко уйти в свою Суздальскую волость. После известного поражения на Руте Юрий был осажден в Городце своим счастливым соперником, с которым на этот раз соединились и чернигово-северские дружины. Изяслав потребовал, чтобы Юрий довольствовался Суздалем и отказался от Переяславской области. Не получая ниоткуда помощи, Юрий смирился и присягнул на исполнении требуемых условий. Однако, уезжая, он оставил в Городце сына Глеба с очевидным намерением воротиться в Южную Русь, как только соберется с новыми силами. Тогда Изяслав II в следующем, 1152 году вместе с черниговским князем опять пришел к Городцу и предал его пламени. При этом сгорел и соборный Михайловский храм; он был построен из камня, а верх его «нарублен» из дерева. Более сорока лет Городец находился в запустении. Наконец сын Юрия Всеволод Большое Гнездо в 1195 году послал своего тиуна Гюрю с потребным числом людей, которые возобновили стены и храмы Остерского Городца.

На юг и восток от Переяславской земли широко раскинулись кочевья варваров, обнимавшие всю степную полосу Восточной Европы от нижнего Днестра до Яика. По характеру своей природы южнорусские степи разделяются приблизительно нижним Доном на две части: западную и восточную. Восточная, или Прикаспийская, степь, за немногими исключениями, отличается весьма низменным уровнем своей поверхности, скудным орошением и тощей растительностью; чему причина обилие солончаков и сыпучего песка. Это степь по преимуществу песчаная и соленая; она еще отзывается бывшим морским дном. Хотя и на таких бесприютных пространствах встречались кочевья варваров; но главным образом они располагались в другой, более благодатной, то есть западной, части. Последняя представляет равнину, постепенно понижающуюся к берегам Черного и Азовского морей. Ее гладкая поверхность, однако, нарушается крутобережными речными долинами и глубокими балками, по которым бегут водные потоки в весеннее время. Такие балки, впадая в речные долины, часто разрывают их берега на отдельные холмистые возвышения. Эта степь далеко не страдает безволием. Ее прорезывают величественные реки, сопровождаемые многочисленными притоками. Почва ее состоит по преимуществу из пластов чернозема, а подпочва – из твердых каменных пород. В средней полосе степи идут гранитные кряжи, которые нередко обнажаются в речных долинах. Распространяясь постепенно на юго-восток, вместе с отрогами Карпат, эти кряжи заставляют некоторые реки делать колено, обращенное в ту же сторону; причем иногда загромождают их течение каменными глыбами, или порогами (Днестр, Буг, Ингул, Ингулец, Днепр). В северной части степной полосы встречаются по преимуществу известковые породы, которые по берегам рек и болот обнаруживают себя меловыми холмами, белеющими посреди зеленых степей. А в области Донца и Миуса залегают богатые пласты каменного угля. Черноземная степная почва нередко прерывается наносами из песка, ила и глины, которые сопровождают течение рек. В особенности эти наносы обильны у берегов Черного и Азовского морей, где они заволакивают устья рек, заграждают им свободный выход в море и способствуют образованию длинных кос и многочисленных лиманов. Местами почва пропитана солью, например в низменностях таврических, где она образует целые соляные озера.

Сухость черноземной почвы, незначительное количество дождя и открытая поверхность, подверженная влиянию ветров, обусловливали травяной характер растительности наших южных степей. Они оживают в весеннее время, когда покрываются свежей зеленью и пушистым серебристым ковылем. Но к середине лета под влиянием знойного солнца степные злаки засыхают и заглушаются диким, неприглядным бурьяном. Леса, по преимуществу лиственные, каковы дуб, берест, вяз, клен, тополь, ясень и тому подобные, произрастают только там, где им представляется некоторое закрытие от буйных ветров, от зимней вьюги и снежных буранов, то есть в речных долинах и балках и вообще в низинах. Берега степных рек, кроме того, обилуют камышом, тростником и разными кустарниками. Пространства, обитаемые половецкими ордами, захватывали в северных своих частях области, в те времена еще обильные лесами, именно на верхнем течении Донца, Дона, Воронежа, Хопра и прочих. Довольно значительные леса существовали тогда и гораздо южнее. В войнах русских с половцами упоминаются, например, Голубой лес и Черный лес, где-то около реки Самары. Далее к югу находится холмистая и каменистая область, которая в древности известна была своими лесными зарослями; это область притоков Азовского моря: Молочной, Берды, Калмиуса и Миуса. Но как сами половцы, так и кочевые их предшественники и преемники постоянным истреблением лесных зарослей много способствовали расширению любезной им степной полосы в Южной России⁸.

Наши южные степи представляли полное раздолье для половецких орд. Эти орды не имели никакого политического единства; они делились на народы, во главе которых стояли наследственные князья, или ханы. Так, по летописи известны роды: Токсобичи, Колобичи, Тарголове, Улашевичи, Бурчевичи и прочие. Только для общих предприятий, то есть для набегов на соседние земли или для защиты собственной, соединялось по нескольку родов вместе. Для совещания о подобных делах или для заключения мира с соседями ханы собирались на съезд; причем главы более многочисленных и сильных родов, конечно, имели первенствующее значение; они же руководили и военными предприятиями. Те половцы, которые кочевали ближе к Азовскому морю, по-видимому, назывались лукоморскими; ибо Азовское море известно было у нас также под именем Лукоморья. С течением времени каждый род, вероятно, присвоил себе определенные места для кочевья; весною и летом половцы со своими стадами обыкновенно подвигались на север по мере истребления подножного корма; а к зиме опять постепенно уходили на юг в приморскую полосу. Как и все среднеазиатские кочевники, половцы жили со своими семьями в круглых войлочных кибитках, или шатрах, которые легко разбирались и перевозились на другие места по мере надобности. Становища их летописи обыкновенно называют «вехами»; упоминают и о некоторых половецких городах, например Шарукан, Сугров, Балин, Чешуев; но это, по всей вероятности, были зимовники, названные именами ханов. Главное богатство половцев состояло в стадах рогатого скота, верблюдов, овец и особенно в конских табунах. Кроме домашних табунов, степи представляли кочевникам еще многочисленных диких коней, которые в те времена служили одним из главных предметов охоты. Почти сырое мясо было их любимою пищею, а кобылье молоко – любимым напитком; пили также теплую кровь убитого животного. Вообще в выборе пищи половцы, как истые дикари, не затруднялись; при случае пожирали и мясо нечистых животных, каковы волки и лисицы, а также мясо хомяков, сусликов и других землеройных обитателей степи.

Кроме многочисленных стад, половецкие вежи обиловали иногда всякого рода добром, награбленным у соседей во время удалых набегов, дорогими одеждами, золотыми и серебряными украшениями и прочим. Но главную статью их военной добычи составляли пленники, которых они старались захватить как можно более. Печальную для русского сердца картину представляли половецкие полоны. После удачного набега варвары делили между собой пленных и уводили их в степи. Вежи их, по словам летописца, наполнялись тогда исхудалыми, истерзанными христианами, босыми и почти нагими, с оковами на ногах и руках; особенно терпели они много мучения и погибали в зимнее время, не имея чем прикрыть свою наготу и утолить свой голод. Со слезами на глазах они сообщали друг другу: «я из такого-то города», а «я из такой-то веси» или «такого-то рода». Простых пленников половцы обращали в рабство и продавали корсунским и таманским жидам, откуда они шли преимущественно в восточные мусульманские страны; так что немалое количество русских людей можно было встретить в торговых городах Средней Азии. А те, кто познатнее, обыкновенно содержались под стражей в ожидании выкупа. Впрочем, на Руси и в те времена были уже христолюбцы, которые употребляли свое имение на выкуп бедных пленников из половецкой неволи. Русские князья во время удачных походов в степи старались как можно более отполонить, то есть освободить, соотечественников и, в свою очередь, также брали в плен многих половцев, которых обращали в рабство или отпускали за выкуп. Но подобные походы были довольно редки, тогда как половцы делали почти ежегодные набеги и всегда захватывали большее или меньшее количество полону.

Предоставляя домашние работы своим женам и рабам, сами половцы, как хищное разбойничье племя, занимались преимущественно военным делом или наездничеством. Очевидно, они дорожили хорошим вооружением и не жалели имения на приобретение доспехов и конской сбруи у соседних промышленных народов. Главное оружие их как конного народа составляли, конечно, лук и стрелы; упоминаются также копья, сабли, шлемы (аварские), щиты и даже брони. Мы видели, что Кончак при нашествии на Русь в 1184 году имел в своем войске огромные тугие луки или метательные орудия и даже огнестрельный снаряд под руководством какого-то «бесерменина», то есть мусульманина из Средней Азии. Обычную одежду половцев составляли кожухи или бараньи полушубки, кафтаны из овечьей и верблюжьей шерсти, а у богатых – из более дорогих тканей и даже из шелка. В одежде и обычаях главное влияние имела на них и на другие турецко-татарские народы преимущественно гражданственность персидско-мусульманская при посредстве Хорезма, то есть Хивы и Бухары. Наружность этих кочевников на русский взгляд, по-видимому, не была особенно неприятна; по крайней мере, русь охотно брала в плен половецких женщин («красные девки половецкие», как называет их «Слово о полку Игореве»); а князья наши заключали многочисленные браки с дочерьми половецких ханов. Впрочем, их широколицый, узкоглазый татарский тип, без сомнения, успел значительно измениться к лучшему, благодаря множеству пленниц, выводимых от соседних арийских народов; особенно это можно сказать о знатных родах.

Языческая религия собственно половцев нам весьма мало известна. По всей вероятности, подобно другим тюркским народам, они были преимущественно огнепоклонники; кроме того, поклонялись ветрам и воде; приносили коней, быков и овец в жертву своему верховному божеству, творцу вселенной; имели и своих жрецов-гадателей, или шаманов. Но, по-видимому, это был народ не особенно ревностный к своей религии, а потому довольно веротерпимый. Ханы охотно выдавали своих дочерей за русских князей; причем они принимали крещение. Судя по именам некоторых ханов, можно допустить, что они также были крещены и получили имена от своих русских восприемников; например Глеб Тириевич, Юрий Кончакович, Роман Кзич, Данило Кобякович. Были и знатные половецкие выходцы, которые вступали в службу наших князей, крестились и сделались родоначальниками некоторых известных русских фамилий. Без сомнения, существовали попытки проповедников, с одной стороны христианских, с другой – мусульманских, распространить свою религию в самой Половецкой степи. Но успехи тех и других оставались незначительны, разбиваясь о дикость нравов и религиозное равнодушие этого народа.

Продолжительная борьба Руси с половецкою ордою не приводила к решительному успеху только вследствие раздробления русских сил. Половцы пользовались этим раздроблением, а также постоянным соперничеством и враждою разных ветвей княжеского рода; потомки Владимира Великого ради личных побуждений не стыдились призывать полчища варваров и отдавать им на разграбление русские города и села. Но когда старшим князьям удавалось собрать удельных родичей для общего похода в степи, тотчас обнаруживалось превосходство руси: варвары почти никогда не могли устоять против соединенных сил даже одной какой-либо части Русской земли. Своим хищным разбойничьим характером и постоянными нападениями степные соседи возбуждали к себе сильную ненависть со стороны Руси; все русские известия о них пропитаны ненавистью к «поганым»; так по преимуществу называют они половцев. Наиболее любимыми князьями являются те, которые были их грозою; таковы Владимир Мономах, сын его Мстислав, Святослав Всеволодович, Игорь Северский, Владимир Глебович, Роман Волынский, Всеволод Большое Гнездо. Постоянная борьба со степью немало поддерживала отвагу и предприимчивость русских князей и их дружины. Особенно налагала она суровый, воинственный отпечаток на жителей южных и юго-восточных украйн, где близкое соседство с варварами вносило немало грубости в русские нравы; но вместе с тем развивало русскую удаль и молодечество.

В свою очередь, половецкая орда, несмотря на многочисленность, не могла достигнуть большого успеха в своем движении на Русь, потому что также не имела общего главы, единства и была разбросана на великом пространстве. Только страсть к грабежу или необходимость защищать собственные вежи соединяла иногда некоторые соседние роды на короткое время; но и тут ханы не всегда действовали согласно. Между ними также шло соперничество за старшинство; также нередки были мелкие междоусобия, возникавшие из-за пастбищ и добычи. Внося некоторые черты грубости в сопредельное русское население, половцы, в свою очередь, несомненно, подвергались еще большему влиянию со стороны своих русских соседей. Родственные связи ханов с нашими князьями, многие пленники и отважные русские торговцы пролагали путь влиянию русской гражданственности, которое медленно, но неотразимо вело к смягчению варварства и к начаткам оседлого состояния. В начале XIII века заметно уже явно ослабление той дикой энергии, с которой кочевники стремились на Русь в предшествовавшую эпоху. После тяжких ударов, перенесенных при появлении половцев, Русь наконец освоилась с этим врагом и вновь начала свое наступательное движение на степь. Это движение обещало прочный успех особенно с того времени, как на Руси образовались два сильных средоточия: на юго-востоке, в земле Волынско-Галицкой, на северо-востоке, в земле Суздальской. Таковы были их взаимные отношения, когда из Азии надвинулась черная туча в лице новой кочевой орды, еще более свирепой, а главное – сильной своим единством, своим безусловным подчинением одной воле, одному стремлению. Эта новая орда на долгое время изменила отношения между Русью и степью.

Поверхность наших степей, как известно, усеяна бесчисленными курганами, которые в течение веков были насыпаны над могилами знатных людей со времен скифского мира. Еще в недавнее время на вершине многих курганов стояли истуканы, грубо вытесанные большею частью из серого известняка или песчаника и известные в народе под именем каменных баб. Они встречаются не только в Южной России до самого Кавказа, но и распространяются по Западной Сибири до Алтая и в степях киргизов. Происхождение этих истуканов весьма загадочное. По всей вероятности, они принадлежали народам турецкого племени. По крайней мере, первое историческое известие о них относится к куманам или половцам. А именно, французский монах Рубруквист, проезжая землею куманов в половине XIII века, говорит в описании своего путешествия: «У них есть обычай делать из земли насыпь над могилою покойника и воздвигать ему статую, обращенную лицом на восток и держащую в руках чашу на своем лоне». Истуканы эти представляют людей обоего пола и большое разнообразие по своей величине, отделке и подробностям. Одни изображены в прямом положении, другие в сидячем; одни представляют почти полные человеческие фигуры, покрытые одеждой, другие только верхнюю половину, а нижнюю оставляют простым обрубком, с некоторыми чертами ног или одежды.

Полные истуканы дают наглядное понятие об одежде самого народа и отчасти об его наружности. Голова мужчины большей частью покрыта круглой, остроконечной и невысокой шапкой или шлемом, из-под которого спускаются на спину волосы, заплетенные в три косы и концами связанные накрест. Передняя половина головы и виски, по-видимому, бритые, подбородок также без волос. Тело облечено в узкий, перетянутый поясом кафтан, или кожух, длиною ниже колен, с которого спускаются разные привески; между последними иногда заметны очертания оружия, именно колчан со стрелами, лук и сабля. На верхних частях груди и спины видны какие-то бляхи, соединенные наплечными полосами, может быть, указание на броню. Ноги одеты в узкие порты, иногда обуты в сапоги с довольно высокими, остроконечными напереди голенищами. Женские истуканы значительно многочисленнее мужских; откуда и произошло их общее название «каменными бабами». Изображение полной груди всегда отличает женские статуи, хотя бы покрытые одеждой. У них находим такие же узкие кафтаны, как и у мужчин; края кафтана оторочены; пояс также с привесками или кистями; на шее почти всегда ожерелье из бус в один или более рядов, иногда с привесками, спускающимися на грудь; а на голове шапочки, то низкие, то высокие с полями. Под шапочкой на лбу нередко видна узорчатая бахрома, а на затылок и шею спускается кусок чего-то раздвоенного на два конца. Мужчины и женщины большей частью имеют серьги в ушах. Руки почти у всех сложены на поясе и держат какой-то сосуд. Последний, вероятно, употреблялся для возлияний богам, то есть имел жертвенное значение. Что касается физиогномии, то при всей грубости работы и при всем разнообразии в чертах перед нами являются плоские, татарские лица, почти круглые или с узким подбородком⁹.

Широкая Половецкая степь отделяла Древнюю Русь от Черного и Азовского морей, а следовательно, и от соседства с главным источником русской гражданственности, то есть с греческим миром. Уже печенежская орда сильно затруднила судоходные сношения с этим миром; а после прибытия половцев они сократились еще более. За исключением Галицкого княжества, южные пределы которого сходились с Дунайской Болгарией, почти единственным путем для сношений Руси с Византией и Таврическим Херсонесом оставался Днепр. По этому пути еще продолжали ходить судовые караваны в Грецию и обратно. Суда, приходившие из Черного моря, поднимались вверх по Днепру до того места, где дальнейшее плавание затруднялось близостью порогов. Здесь товары выгружались и отправлялись далее сухопутьем мимо порогов; потому они нагружались на новые суда и следовали до Киева.

На том месте, где суда, шедшие с юга, приставали не доходя порогов, находился торговый город Олешье, который и служил складочным пунктом для гречников и залозников. Первые привозили товары из Греции, а вторые – из Тавриды и Приазовья; последнее называлось тогда Залозьем; отсюда, между прочим, доставлялись морская рыба и соль, добываемая в таврических озерах. (С другой стороны соль приходила в Приднепровье из галицких копей.) Товары эти отчасти сухопутьем шли на Олешье, где переправлялись на правую сторону Днепра; здесь, таким образом, скрещивалось движение водное и сухопутное. В Олешье кроме купцов русских и греческих проживали также итальянские, которые принимали тогда деятельное участие в черноморской торговле и начали распространять свои фактории на берегах Черного и Азовского морей. Этот город, очевидно, находился под непосредственным покровительством великих киевских князей, и, вероятно, они содержали там сторожевую дружину для обороны от хищных кочевников. Некоторые летописные известия (вышеприведенные) свидетельствуют о заботливости великих князей обезопасить от половцев важный для России Греческий путь. Обыкновенно они высылали военные отряды к Олешью, чтобы провожать торговцев, послов и приходившее из Греции духовенство до безопасного места, конечно, до их пересадки на новые суда. Когда же в степи было очень беспокойно и варвары угрожали нападением в больших силах, то великие князья выводили в поле соединенное русское ополчение. Главная его часть останавливалась у Канева, то есть на рубеже Киевской земли; отсюда князья, вероятно, высылали конные отряды в степь для прикрытия караванов; а сами угрожали двинуться на половецкие вежи и разгромить их в случае нападения на купцов.

Не одни кочевники мешали торговле своими грабежами; то же делала иногда русская вольница, и даже под начальством князей, особенно безудельных. Так, известный Давид Игоревич напал на Олешье и ограбил там гречников в 1084 году, то есть в эпоху неурядиц при Всеволоде I. Этот великий князь не нашел другого средства отвратить Давида от подобных подвигов, как дать ему в удел Дорогобуж Волынский. А в княжение Ростислава Мстиславича Олешье подверглось нападению южнорусской вольницы, известной под именем берладников, которые приходили на судах и, по всей вероятности, ворвались в город со стороны пристани. Дружина, отправленная великим князем в насадах, как известно, догнала берладников, побила их и отняла все награбленное.

Схватка с ними произошла у берегов Болгарии, именно около впадения речки Децины в Черное море.

При всей своей хищности половцы не прерывали окончательно торговых сношений не только великим водным путем, но и сухопутьем через степи. Известно, как в 1184 году русские князья, шедшие против Кончака, встретили гостей и узнали от них, что половцы стоят на берегах Хорола у пограничного вала. Эти гости, или купцы, без сомнения, прошли степь со своим караваном и везли восточные товары в Киев и Чернигов, может быть, с Дона из города Таны, которая находилась поблизости от того места, где когда-то процветала древняя греческая колония Танаис. В конце XII века Тана сделалась важным складочным пунктом мировой торговли: она лежала на великом торговом пути, который шел из Средней Азии через Каспийское море и нижнюю Волгу в Дон, Азовское и Черное моря. Купеческие караваны проходили тогда степь Половецкую, конечно, так же, как в наше время они странствовали по степям туркмен и киргизов, то есть нанимали проводников и охранные отряды из самих половцев; кроме того, подарками приобретали покровительство ближних ханов; что, в свою очередь, не избавляло их от опасности быть разграбленными при первом удобном случае. Те же половцы доставляли купцам коней и вьючных верблюдов и сами пользовались этой торговлей для обмена своего скота, кож и пленников на товары русские, греческие и среднеазийские. Предприимчивые русские гости не только проходили со своими товарами сквозь Половецкую степь и преодолевали опасности от соседних хищников; они умели проникать и в гораздо более отдаленные страны, азиатские и африканские. Так, мы имеем известия, что русские купцы встречались на юге не в одном Константинополе, но и в египетской Александрии, и на востоке в городе Орначе, который лежал в земле сарацин-бесерменов, то есть мусульман-хивинцев.

Половецкая орда распространялась и на степную, или северозападную, часть Тавриды, где она заняла кочевья своих предшественников, печенегов. Здесь половцы вошли в столкновение с византийскими владениями юго-восточной, или гористой, части полуострова и нередко заставляли их платить дань, то есть деньгами и товарами откупаться от грабежей. Наиболее известные византийские города и замки в той стороне были: Херсон, Сугдея, Феодосия, Символен (Балаклава), Инкерман, Мангуп, Алустон, Горсувит. Там мешались весьма разнообразные племена, обрывки разных народностей, а именно: греки, остатки готов, болгар, хазар, или черкесов, кроме того, евреи и армяне. Последние явились счастливыми соперниками греков в торговле; но, в свою очередь, должны были уступить первенство итальянцам, которые в течение XII века постепенно забирали в свои руки черноморскую торговлю и начали основывать свои поселения, или фактории, на восточном берегу полуострова; между прочим, Феодосия, или Кафа, подпала в особенности под влияние генуэзцев. А с начала XIII века, то есть со времени основания Латинской империи, на Черном и Азовском море стали преобладать соперники генуэзцев, венециане, которые особенно утвердились в упомянутой выше Тане.

Любопытны за это время, но, к сожалению, темны для нас судьбы Корчева и Тмутаракани, которые в течение X и XI веков составляли самое южное владение русских князей. Окружающее море и близкое соседство с греческими городами сообщили этому краю важное значение, и князья Черниговские дорожили своим Тмутараканским уделом. Но с появлением половцев их связи с отдаленным владением постепенно ослабевают. После 1094 года, когда Олег Святославич перешел отсюда в Чернигов, летописи не упоминают более о Тмутаракани. Только 90 лет спустя удалые внуки Олега, Игорь Северский и Всеволод Трубчевский, пытаются мечом проложить дорогу сквозь половецкую орду в свой родовой удел, но попадают в плен на берегах Каялы. Преградою, которую воздвигли половцы между Черниговской землей и Тмутараканским краем, воспользовалась ловкая византийская политика Комнинов: она поспешила восстановить свое владычество над этим краем, когда-то составлявшим владение Византийской империи. По крайней мере, император Мануил Комнин в 1170 году заключил договор с генуэзцами, по которому открыл им доступ во все свои черноморские порты, за исключением Русии и Матархи; следовательно, он не допускал их в Азовское море. Матарха, или Таматарха, есть то же, что Тмутаракань; а под именем Русии разумеется Корчево (Керчь). Уже одно это имя свидетельствует о том, что на берегах Боспора Киммерийского долгое время господствовала Русь и существовали значительные русские поселения.

Завоевание Константинополя латинами повлекло за собой образование нескольких феодальных и самостоятельных владений на месте Византийской империи, основанных отчасти крестоносцами, отчасти греками. Кроме собственно Латинской империи, крестоносцы основали королевство в Фессалонике, герцогства в Афинах, Фивах, Морее и на островах; греки удержали за собою деспотство Эпирское в Европе, а в Малой Азии основали две империи, Никейскую и Трапезундскую. Во главе последней явился Алексей Комнин, внук помянутого выше императора Андроника I, умерщвленного константинопольской чернью в 1185 году. При этом распадении Византийской империи ее таврические владения (так называемое Заморье) достались трапезундским Комнинам.

В то время когда Корсунь, Готия и Сугдея посылали свои дани и торговые пошлины в Трапезунд, Тмутараканский край подпал иному, не греческому владычеству. По некоторым признакам, здесь снова водворились соседние с Таманью князья Зихии, то есть те же черкесы-хазары (касоги наших летописей), которые владели этим краем до основания русского Тмутараканского княжества и которые даже при русских князьях составляли часть местной аристократии. По крайней мере, у нас есть свидетельство одного католического миссионера из Венгрии, посетившего эти страны перед нашествием Батыя на Восточную Европу. Он говорит, что, «пустившись в море из Константинополя, через 33 дня прибыл в Зихию, в город Матрику (Тмутаракань), где князь и народ называют себя христианами, имеют книги и священников греческих. У этого князя целая сотня жен. Мужчины бреют всю голову, а бороды отращивают с некоторым щегольством; только знатные люди в знак своего благородства оставляют немного волос над левым ухом». Следовательно, греческая церковь хотя господствовала в том краю, но со значительной примесью местных языческих обычаев, судя по многоженству владетелей. Алания, лежавшая далее на восток от Зихии, по словам того же миссионера, представляла еще более смесь христианства с язычеством; она была разделена на многие мелкие княжества, которые находились в беспрерывных войнах друг с другом. Там господствовал обычай кровомщения; а драки и нападения до того были часты, что жители всякого села отправлялись на полевые работы или на рубку дров не иначе как все вместе и вооруженные. Только воскресенье пользуется таким почетом, что каждый в этот день может ходить безопасно посреди своих врагов даже без оружия. Так же велико было здесь почитание креста: человек, не имевший при себе большой вооруженной свиты, мог беспрепятственно совершать путешествие, неся крест на конце щита.

Эти прикавказские народы, входившие прежде в состав турко-хазарской державы, после ее распадения сделались независимы. Могущество ее, сильно потрясенное в X веке печенегами и русью, в XI веке было разрушено напором половецкой орды. К XIII веку на нижней Волге существовал только небольшой остаток этой державы, в котором еще властвовали итильские каганы; по всей вероятности, они уже платили дань хищным обитателям степи¹⁰.

III
Смоленск и Полоцк. Литва и Ливонский орден

Обособление смоленских кривичей. – Ростислав-Михаил. – Роман и Давид. – Торговый договор Мстислава Давидовича. – Стольный город и другие города Смоленской земли. – Полоцкие кривичи. – Рогволод Полоцкий и Ростислав Минский. – Строптивость полочан. – Двинские камни. – Вмешательство смолян и черниговцев в полоцкие смуты. – Стольный Полоцк. – Святая Евфросиния. – Города и пределы Полоцкой земли. – Литовское племя и его подразделение. – Его характер и быт. – Религия литовская. – Жрецы. – Миссионеры-мученики. – Погребальные обычаи. – Пробуждение воинственного духа. – Родовые союзы. – Природа и население Балтийского края. – Немецкие торговцы и миссионеры. – Мейнгард и Бертольд. – Альберт Буксгевден и основание Ливонского ордена. – Порабощение ливов и латышей. – Полоцкий князь Владимир. – Порабощение эстов. – Датчане в Эстонии. – Столкновение с новгородцами. – Взятие Юрьева. – Покорение зимголы и куронов. – Соединение Ливонского ордена с Тевтонским. – Закрепощение туземцев. – Рига

Северо-западный угол алаунского пространства представляет Валдайское плоскогорье, пересеченное живописными холмами и глубокими оврагами. Это плоскогорье можно назвать по преимуществу областью источников. Здесь между холмами залегают многочисленные озера, из которых берут свое начало три великих русских реки: Волга, Днепр и Западная Двина. От этого плоскогорья область Двины и ее притоков постепенно понижается к Балтийскому морю. Ее равнинный характер нарушает только гряда холмов, которые отделяются от плоскогорья, пересекают течение Двины, Верхней Березины, Вилии и теряются в низменностях реки Немана. Все это пространство с его скудной, песчано-глинистой почвой, обилием стоячих и текучих вод, с его дремучими лесами, преимущественно еловыми, издревле было обитаемо многочисленным славянским племенем, известным под именем кривичей. Уже с самого начала русской истории мы находим в Кривской земле два средоточия, около которых развивалась местная, областная жизнь этого племени. То были Смоленск и Полоцк. Последний, как известно, ранее других областей выделился из общего состава собранной киевскими князьями Руси, получив особую династию в лице потомков урожденной полоцкой княжны Рогнеды и ее сына Изяслава Владимировича. Смоленская же область получила свою особую ветвь русского княжеского рода с половины XII века. Вместе с Волынью она сделалась наследственным владением старшей линии Мономаховичей, то есть потомков Мстислава I: Волынь досталась в удел его сыну Изяславу II, а Смоленск – другому сыну, Ростиславу. Известна неизменная дружба, которая связывала этих двух братьев, их борьба за Киев с дядей Юрием и черниговскими князьями.

Ростислав-Михаил ознаменовал себя внутренним устроением Смоленской земли, в особенности попечениями о делах церковных и постройкою храмов. До него хотя упоминаются некоторые епископы в Смоленске, но особой архиерейской кафедры здесь еще не было. В церковном отношении Смоленск причислялся к епископии южного Переяславля. Ростислав еще при жизни своего отца Мстислава испросил позволение устроить особую епископию для Смоленской области, а в исполнение привел уже после его смерти. В 1137 году с благословения киевского митрополита Михаила II смоленским епископом был поставлен грек Мануил-скопец, обративший на себя общее внимание своим прекрасным голосом («певец гораздый», по выражению летописи). Спустя десять лет, при поставлении Климента Смолятича на Киевскую митрополию собором епископов, этот Мануил, как известно, явился противником его и сторонником греческой партии, которая отрицала право русских епископов ставить себе митрополита без разрешения константинопольского патриарха. Великий князь Изя слав II и митрополит Климент сильно гневались за то на Мануила; но Ростислав, по-видимому, оборонял его от преследования. К той же эпохе относится данная этим князем уставная грамота 1150 года. В ней с клятвою для своих преемников князь подтверждает отделение Смоленской епархии от Переяславской и определяет доходы епископа и соборного Успенского храма. Для них главным образом назначается десятина с тех даней Смоленской земли, которые собирались на князя и княгиню. Из грамоты видно, что десятая часть одних денежных сборов простиралась до 300 гривен; кроме того, в пользу Успенского храма назначены села, разные угодья и, наконец, доход от церковных судов.

С перемещением Ростислава-Михаила на великий киевский стол Смоленск перешел к его старшему сыну Роману; прочие сыновья (Рюрик, Давид, Мстислав) получили свои уделы также в Смоленской области. Но их честолюбие простиралось за ее пределы. Известно деятельное участие смоленских Ростиславичей в последующих событиях Южной Руси и в киевских переворотах. Сначала они помогали своему двоюродному брату Мстиславу Изя славичу овладеть Киевом; потом двоюродному дяде Андрею Боголюбскому помогли изгнать Мстислава из Киева; но вскоре затем восстали против Боголюбского и прогнали суздальские войска из Киевской земли. Некоторые из братьев в это время получали в ней уделы; именно: Давид сел в Вышгороде, а младший, Мстислав Храбрый, в Белгороде; последний вскоре был призван в Новгород Великий и уступил Белгород Рюрику. Старший брат Роман занял было и самый киевский стол; но после разных превратностей уступил его Святославу Всеволодовичу Черниговскому, а сам воротился в Смоленск, где скончался в 1180 году, и его каменная гробница поставлена в соборном храме Богородицы. По словам летописца, этот князь был высок ростом, плечист, «красен лицом» (красив), нрав имел незлобивый, и смоляне оплакивали его в особенности за доброту. Вдовая же княгиня его (дочь Святослава Ольговича Черниговского), стоя у гроба, причитала такими словами: «Царю мой благий, кроткий, смиренный и правдивый! Воистину тебе наречено имя Роман [христианское имя св. Бориса], коему ты уподобился всею добродетелью. Многие досады принял ты от смольнян; однако не видели тебя, господина, никогда воздающего им злом, а все возлагающего на Божью волю». По некоторым признакам, действительно характер смолян в это время носил черты, общие с беспокойными новгородцами и киевлянами.

После помянутого выше вероломного нападения великого князя Киевского Святослава Всеволодовича на Давида Ростиславича во время охоты Рюрик Ростиславич послал Давида в Смоленск к старшему брату просить помощи против Ольговичей. Случилось так, что Давид не застал в живых Романа, а приехал туда тотчас после его кончины. Епископ Константин, игумены, священники и граждане встретили Давида с крестами и проводили его в соборный храм, где с обычными обрядами посадили его на стол отний и дедний. Подобные знаки народной преданности не помешали, однако, смолянам потом войти с ним в некоторые распри. Известно, как в 1185 году во время общего похода на половцев смоленская рать у Треполя составила вече против своего князя и отказалась идти далее. Давид, однако, не был так кроток и мягок, как его отец Ростислав или брат Роман. По крайней мере, когда в следующем, 1186 году произошли новые смуты и мятежи в Смоленске, он казнил многих «лучших», или именитых, граждан.

Понятно, что при таких распрях с князем население не всегда усердно поддерживало его во внешних столкновениях. В 1195 году Давиду пришлось оборонять свою землю с двух сторон: от князей Черниговских и Полоцких. Ольговичи вели борьбу с родом Мономаха из-за Киева; а полоцкие князья враждовали со смоленскими из-за Витебского удела, которым смоленские стремились завладеть. Ярослав Всеволодович Черниговский послал своего племянника Олега Святославича к Витебску на помощь полочанам против смолян; черниговцы на пути начали воевать Смоленскую землю. Давид отправил на них своего племянника Мстислава Романовича. Была вторая неделя Великого поста, лежал глубокий снег. Черниговцы расположились около лесу, притоптали вокруг себя снег и приготовились встретить неприятеля; с ними успел соединиться полоцкий отряд под начальством друтского князя Бориса. Мстислав Романович ударил на черниговцев и обратил их в бегство. Но в то время как он с конной дружиной гнался за разбитыми черниговцами, смоленский полк, со своим тысяцким отряженный на полочан, при встрече с ними бежал почти без битвы. Полочане не стали преследовать смолян; а ударили в тыл пешему полку Мстислава Романовича и смяли его. Молодой князь вернулся из погони и, считая себя уже победителем, неосторожно въехал в середину полочан и был захвачен ими в плен. Тогда и Олег Святославич воротился на поле битвы с черниговцами. Он выпросил себе у Бориса Друтского его пленника и послал в Чернигов к дяде Ярославу такую весть: «Мстислава я взял и полк его победил, а также Давидов Смоленский полк. Пленные смольняне сказывают, что их братья не ладно живут с Давидом. Такого удобного времени, как ныне, нам уже не будет, отче; совокупляй свою братию и приходи немедля, чтобы нам взять свою часть». Ярослав и все Ольговичи обрадовались этой вести и поспешили выступить в поход, чтобы напасть на самый Смоленск. Но великий князь Рюрик Ростиславич, находившийся тогда в Овруче, послал наперерез Ярославу своих бояр с крестными грамотами и велел сказать ему: «Ты хочешь брата моего погубить, уже отступился от ряду и крестного целования, то вот тебе назад твои крестные грамоты; ступай к Смоленску, а я пойду к Чернигову; пусть нас рассудит Бог и крест честный». Угроза подействовала, и Ярослав воротился с похода.

Давид Ростиславич скончался в 1197 году, после семнадцатилетнего княжения в Смоленске. Перед смертью он велел отнести себя в монастырь на Смядыне и постричь его в монашеский чин. Там он и был погребен в построенной его отцом церкви Бориса и Глеба. По словам летописца, Давид был среднего роста, красив лицом, любил монашеский чин и наделял монастыри; имел ратный дух, золота и серебра не собирал, а раздавал своей дружине; злых людей казнил.

Смоленский стол перешел к старшему племяннику Давида, Мстиславу Романовичу, бывшему черниговскому пленнику. Этот князь занимал его также лет семнадцать; а потом перешел на великий стол киевский, где посадил его двоюродный брат Мстислав Мстилавич Торопецкий, по прозванию Удалой, изгнавший из Киева Всеволода Чермного. Смоленский стол после того занимали по порядку старшинства другие двоюродные братья, сначала Владимир Рюрикович, а потом Мстислав-Феодор Давидович. Последний особенно известен по своему торговому договору 1229 года с Ригою, Готландом и немецкими городами. Договор этот подтверждает свободное плавание гостей по реке Двине от верховья до устья. Товары немецкие обыкновенно поднимались на ладьях вверх по Двине (и, вероятно, по ее левому притоку Каспле) до той пристани, где они перегружались на телеги и уже волоком или сухопутьем доставлялись в Смоленск. Для такой доставки существовала туземная артель возчиков, или волочан, которыми заведовал особый староста, или тиун. В случае какой утраты товара при перевозке через волок убыток платила вся артель. Когда весной на пристани скоплялось много судов с товаром, то смоленские и немецкие купцы метали жребий, чей товар должен быть перевезен наперед. А иногородние русские купцы в таком случае без всякого жребия перевозили свой товар после туземных и немецких. Любопытно, что договор ставит немецким гостям в обязанность: по прибытии в Смоленск подносить княгине в подарок постав или кусок полотна, а тиуну волочанскому дарить готские «перстатыя» рукавицы, то есть перчатки. На печати, приложенной к этому договору, Мстислав-Феодор называет себя «великим князем». По примеру Киева и Владимира-на-Клязьме этот титул начали присваивать себе старшие князья и других русских областей.

Смоленская земля занимала весьма выгодное географическое положение. Она лежала в середине Древней Руси, на западной окраине Алаунской возвышенности, и владела верховьями трех больших рек, Днепра, Двины и Волги, которые открывали ей судоходное сообщение почти со всеми краями России; что делало ее посредницей в торговле между Новгородом и Киевом, между Суздальским и Прибалтийскими краями. Скудость почвы возмещалась промышленным, торговым духом населения. Окруженная со всех сторон русскими областями, эта земля мало подвергалась нападениям иноплеменных народов; менее других страдала и от княжеских междоусобий. Необширная по своим размерам, она изобиловала городами и селами, в которых обитало зажиточное население.

Средоточие этой ветви кривичей, город Смоленск расположен на холмистом левом берегу Днепра, пересеченном глубокими оврагами и лощинами. На самом возвышенном из городских холмов стояла главная смоленская святыня, соборный каменный храм в честь Успения Богородицы, построенный Владимиром Мономахом, конечно, в том же греческом архитектурном стиле, как храмы киевские и черниговские. В этом соборе находилась весьма чтимая икона Богородицы Одигитрии (Путеводительницы), по словам предания написанная евангелистом Лукой; она была перенесена в Россию греческой царевной, матерью Владимира Мономаха. Внук его и главный устроитель Смоленского княжества, Ростислав, также украсил свой стольный город построением храмов и монастырей. Особенно замечательна из них Борисоглебская церковь в Смядынском монастыре, который находится за городом посреди лесов, при впадении речки Смядыни в Днепр, подле того места, где, по преданию, был убит святой Глеб Муромский. Тому же князю приписывают основание храма Петра и Павла в Заднепровском предместье, то есть на правом берегу реки. Сыновья его подражали отцу в строительной деятельности. Так, памятью Романа служит каменный храм во имя Иоанна Богослова; а Давид Ростиславич соорудил при княжеском тереме храм Михаила и богато украсил его иконами, на которых блистали золото, жемчуг и дорогие каменья. Если верить летописцу, подобной церкви тогда не было в «полунощной стране», и все приходящие дивились ее красоте; а сам князь-строитель имел обычай ежедневно ходить в эту церковь.

Если Чернигов, столь близкий Киеву, старался разделить с ним славу его святынь и основание своих главных монастырей приписывал Антонию Печерскому, то другие, более отдаленные области русские не замедлили соревновать Киеву в прославлении своих собственных подвижников. Таким образом, мало-помалу почти в каждой из древнерусских земель, особенно в стольных городах, прославляются свои местночтимые угодники рядом с подвижниками греческой церкви или с такими общерусскими святыми, как Борис и Глеб.

Старейшим смоленским угодником является преподобный Авраамий. Житие его некоторыми чертами напоминает Феодосия Печерского. Видим то же неодолимое влечение к иноческим подвигам с самой ранней юности, то же прилежание к книжному учению и такое же настоятельство монастыря, основанного в честь Богородицы подле самого города. Монастырь этот сделался известен более под именем Спасо-Авраамиевского. Жизнь и подвиги святого относятся ко второй половине XII и к первой четверти XIII века. В первой же половине XIII века жил другой местночтимый подвижник, Меркурий, который был пришлецом с Запада и принадлежал сначала латинской церкви. Он находился на службе смоленского князя; по словам предания, отразил от столицы татарское полчище; но при этом пал и был погребен в соборном Успенском храме.

Кроме монастырей, храмов и княжих теремов, Смоленск обиловал гостиными дворами и лавками как туземных купцов, так иногородних и иноземных. Между последними преобладали гости варяжские и немецкие, которые имели не только свои дворы, но и собственные латинские храмы или божницы. Договор 1229 года упоминает о храме Немецкой Богородицы, в котором, так же как в Успенском соборе, хранились для проверки образцы весовых мер, употреблявшихся в торговле. О том, как был велик и многолюден древний Смоленск, можно судить по следующему известию летописи. В 1230 году свирепствовала в том краю моровая язва. В городе по этому случаю устроено было четыре скудельницы, или общие могилы, и в них похоронено более тридцати тысяч человек! В том же году скончался и сам князь Мстислав Давидович. По торговле и богатству жителей Смоленск уступал только Киеву и соперничал с Великим Новгородом. Изяслав II, приглашая брата Ростислава к совокупному действию против Юрия Долгорукого, говорил: «Там у тебя Новгород сильный и Смоленск».

Из других приднепровских городов этой земли заслуживают внимания Дорогобуж выше и Красный ниже Смоленска, еще ниже Орша и Копыс. Тут Днепр углом поворачивает на юг и далее своим течением отделяет Смоленскую землю от Полоцкой. Граница смоленская, шедшая на север от угла, перерезывала течение Двины около устья рек Каспли с одной стороны и Усвята – с другой и продолжалась на Ловать, откуда по рубежу новгородскому заворачивала на восток к верховьям Волги; потом следовала ее течению и оканчивалась где-то между Ржевом и Зубцовым, из которых первый город принадлежал смоленским князьям, а второй – суздальским. Северный край Смоленской земли составлял Торопецкий удел, принадлежавший знаменитому Мстиславу Удалому. Город Торопец на Торопе, правом притоке Двины, был одним из наиболее торговых и промышленных смоленских городов. Кроме волжской Ржевы, к этому уделу, кажется, относился тогда и Холм, стоявший на самой новгородской границе, при впадении речки Куньи в Ловать.

Восточный край Смоленской земли заключал верховья трех левых притоков Оки, именно: Угры, Протвы и Москвы. Здесь помещались уделы Вяземский и Можайский. Город Можайск, лежавший на берегах Москвы, находился на пограничье с Суздальской землей. А на Протве жил в те времена остаток литовского народца голяди, который вследствие какого-то движения племен очутился посреди славян и был покорен Русью в XI веке. Вязьма расположена на левом притоке Днепра, речке Вязьме, которая уже самым своим названием указывает на вязкую, то есть глинистую и болотистую, почву своих берегов. Южные уделы Смоленской земли обнимали верховья Десны и Сожи. Здесь, на черниговском пограничье, находились города Ростиславль и Мстислав, оба на притоках Сожи, Осетре и Вехре. Упомянутая выше уставная грамота Ростислава называет многие смоленские села; некоторые из них являются впоследствии; например, Ельня – на верховьях Десны и Прупой (Пропойск) – при впадении Прони в Сож. Последний, вероятно, по своему населению принадлежал уже не столько кривичам, сколько радимичам, ибо тут же недалеко протекала известная их речка Пищана¹¹.

История Полоцкой земли после возвращения князей из греческого заточения крайне темна и сбивчива. Видим только, что смуты Южной Руси, борьба Мономаховичей с Ольговичами и дядей с племянниками помогли Полоцкой земле окончательно освободиться от киевской зависимости. Соперничество разных поколений в потомстве Ярослава I давало полоцким Всеславичам возможность всегда находить себе союзников. Так как с востока их теснили Мономаховичи смоленские, а с юга – киевские и волынские, то Всеславичи сделались естественными союзниками черниговских Ольговичей и с их помощью отстаивали свою самостоятельность.

Однако полоцкое княжение не достигло значительной силы и крепости. Оно оказало слишком слабое сопротивление, когда пришлось обороняться от иноплеменных врагов, надвигавших с запада, именно от Литвы и Ливонского ордена. Главные причины его слабости заключались как в недостатке внутреннего единения между Всеславичами, так равно и в беспокойном, строптивом отношении населения к своим князьям. Перевороты, произведенные в Полоцкой земле Мономахом и сыном его Мстиславом I, неоднократное пленение, перемещение и потом изгнание полоцких князей, конечно, перепутали родовые счеты между потомками многочисленных сыновей Всеслава. Мы не находим здесь того довольно строгого порядка, который наблюдался по отношению к старшинству, например, в роде князей Чернигово-Северских или Смоленских. Главный полоцкий стол становится предметом распрей между внуками Всеслава; но тот, кому удавалось им завладеть, обыкновенно не пользуется большим авторитетом между другими своими родичами, удельными князьями Полоцкими. Последние нередко стремятся к самостоятельности и следуют своей собственной политике в отношении к соседним землям. Особенно это можно сказать о князьях Минских. В течение всего столетия, протекшего от возвращения Всеславичей в Полоцк до времени татарского и литовского завоевания, мы не встречаем на полоцком столе ни одной личности, отмеченной печатью энергии или ловкой политики.

Распри Всеславичей, в свою очередь, немало способствовали ослаблению княжеской власти и некоторым успехам народоправления, или вечевому началу. Такое начало, замеченное нами у смоленских кривичей, еще в большей степени проявилось у полоцких, которые в этом отношении еще ближе подходят к своим единоплеменникам, кривичам новгородским. Особенно сильно сказывается оно в жителях стольного города, который, подобно другим старейшим городам, стремится не только решать междукняжеские распри, но и подчинить своим решениям население младших городов и пригородов. Недаром летописец заметил, что «новгородцы, смольняне, киевляне и полочане как на духу на вече сходятся, и на чем старшие положат, на том и пригороды станут».

Характер полоцкой истории в эту эпоху ярко отразился в борьбе двух внуков Всеслава, двоюродных братьев: Рогволода Борисовича Полоцкого и Ростислава Глебовича Минского.

Женатый на дочери Изяслава II Киевского, Рогволод находился в некотором подчинении у Мономаховичей. Может быть, это обстоятельство и послужило источником неудовольствия против него со стороны полочан Глебовичей Минских, то есть Ростислава с братьями. В 1151 году граждане Полоцка, тайно сговорясь с Ростиславом Глебовичем, схватили Рогволода и отправили его в Минск, где он был посажен под стражу. Ростислав занял Полоцкий стол, хотя, собственно, и не имел на то права, так как его отец Глеб никогда не занимал этого стола. Опасаясь вмешательства Мономаховичей, Глебовичи отдались под покровительство Святослава Ольговича Новгород-Северского и присягнули «иметь его отцом себе и ходить в послушании у него». Рогволод потом освободился из плена, но не получил обратно своих волостей и в 1159 году прибег с просьбою о помощи к тому же Святославу Ольговичу, теперь князю Черниговскому. Глебовичи, по-видимому, успели уже не только с ним рассориться, но и возбудить против себя само полоцкое население. По крайней мере, мы видим, что едва Рогволод получил войско от Святослава Ольговича и явился в Полоцкой земле, как более 300 мужей дручан и полочан вышли к нему навстречу и ввели его в город Друтск, откуда изгнали Ростиславова сына Глеба; причем пограбили его собственный двор и дворы его дружинников. Когда Глеб Ростиславич прискакал в Полоцк, здесь также поднялось смятение; народ разделился на две стороны, Рогволодову и Ростиславову. Последнему многими подарками удалось успокоить противную сторону, причем он вновь привел граждан к присяге. Граждане поцеловали крест на том, что Ростислав «им князь» и что дай Бог «пожить с ним без извета». Он отправился с братьями Всеволодом и Володарем на Рогволода к Друтску; но после безуспешной его осады противники помирились, причем Рогволод получил еще некоторые волости. Однако смятения в Полоцке не замедлили возобновиться. Строптивые полочане, забыв недавнюю присягу, начали тайно сноситься с Рогволодом. Посланцы их говорили такие речи: «Княже наш! согрешили мы перед Богом и перед тобою в том, что встали на тебя без вины, именье твое и твоей дружины разграбили, а самого тебя выдали Глебовичам на великую муку. Но если ныне не помянешь того, что мы сотворили по своему безумию, целуй нам крест на том, что ты наш князь, а мы твои люди. Ростислава же отдадим в твои руки, и делай с ним что хочешь».

Рогволод поцеловал крест на забвение прошлой измены и отпустил послов. Тогда полоцкие вечники задумали вероломным образом схватить своего князя, который, очевидно, окружал себя предосторожностями и не жил в самом городе, а пребывал в загородном княжем дворе за Двиной на реке Бельчице. Полочане позвали князя в Петров день к «Святой Богородице Старой», на братчину, которая устраивалась или целым городом, или каким-либо приходом в храмовой праздник. Но у Ростислава были приятели, которые известили его о злом умысле. Они приехали на пир, имея под плащом броню и с приличным количеством дружины, так что граждане в этот день ничего не посмели предпринять против него. На следующее утро они опять прислали звать его в город под предлогом каких-то важных речей. «Вчера я был у вас; что же вы не молвили мне, в чем ваша нужда?» – сказал князь посланцам; однако сел на коня и поехал в город. Но дорогой его встретил «детский», или один из младших дружинников, который тайком ушел из города, чтобы донести князю об измене полочан. В эту минуту они творили бурное вече против князя; а между тем хищная чернь уже бросилась на дворы главных дружинников, начала их грабить и избивать попадавших в ее руки княжих чиновников, то есть тиунов, мытников и тому подобных. Ростислав, ввиду открытого мятежа, поспешил воротиться в Бельчицу, собрал свою дружину и отправился в Минск к брату Володарю, воюя по дороге полоцкие волости, забирая скот и челядь. Между тем Рогволод из Друтска приехал в Полоцк и снова сел на стол деда своего и отца. Но вместе с тем возобновилась его война с Глебовичами Минскими. Рогволод получил помощь от родного дяди своей супруги Ростислава Смоленского, но не даром: он уступил за нее Витебск и некоторые другие пограничные волости. Ростислав Смоленский вскоре перешел на великий стол киевский и продолжал отсюда помогать Рогволоду против Глебовичей. Однако война с последними не была удачна для полоцкого князя. Несколько раз ходил он на Минск и не мог взять этого города. В 1162 году Рогволод осадил Городец, в котором оборонялся Володарь Глебович с войском, набранным из соседней Литвы. Здесь Володарь нечаянным ночным нападением нанес такое поражение Рогволоду, после которого тот не осмелился показаться в стольном городе, так как потерял множество полочан убитыми и пленными. Он ушел в свой бывший удельный город Друтск.

С того времени летописи не упоминают более о Рогволоде Борисовиче. Но есть другого рода памятник, который, по-видимому, говорит о том же князе спустя девять лет после его поражения под Городцом. Верстах в двадцати от города Орши по дороге в Минск в поле лежит красноватый валун, на плоской поверхности которого высечен крест с подставкою; а вокруг креста иссечена следующая надпись: «В лето 6679 [1171] мая в 7 день доспен крест сей. Господи! помози рабу своему Василию в крещении, именем Рогволоду, сыну Борисову». Очень вероятно, что этот Рогволод-Василий и есть бывший полоцкий князь Рогволод Борисович, который под конец своей жизни должен был довольствоваться Друтским уделом; а помянутый камень находится на земле, очевидно принадлежавшей к этому уделу. Любопытно, что, кроме Рогволода, сохранилось еще несколько подобных камней в русле Западной Двины. А именно немного ниже города Дисны в самой порожистой части этой реки возвышается посреди нее гранитный серый валун с изображением креста и надписью: «Господи, помози рабу твоему Борису». Еще ниже лежит другой валун с такой же надписью и крестом. Там же на Двине существует еще несколько камней с надписями, которые невозможно разобрать. По всей вероятности, Борисов камень принадлежит отцу Рогволода, великому князю Полоцкому. А благочестивое обращение к Богу с просьбою о помощи было, конечно, молитвой о благополучном окончании какого-либо предприятия; вероятнее всего, она относилась к построению храмов.

Вскоре после указанных выше событий полочане посадили у себя на столе Всеслава Васильковича, одного из правнуков знаменитого Всеслава. Этот Василько находился в свойстве со смоленскими князьями и только с их помощью держался на своем столе. Но однажды он потерпел поражение от своего соперника Володаря Глебовича, князя Городецкого, и его союзников литовцев, и принужден был искать убежища в Витебске у Давида Ростиславича, тогда еще одного из удельных смоленских князей. Володарь захватил Полоцк, привел жителей к присяге и затем двинулся на Витебск. Давид Ростиславич оборонял переправу через Двину; но не давал решительной битвы, потому что поджидал на помощь брата своего Романа Смоленского. Вдруг в полночь в лагере Володаря услыхали какой-то шум, как будто целая рать переправлялась через реку. Дружине Володаря почудилось, что это идет на нее Роман, а Давид хочет ударить с другой стороны. Она бросилась бежать и увлекла за собою князя. Утром Давид, узнав о бегстве неприятелей, поспешил в погоню и захватил многих, заблудившихся в лесу. А свояка Всеслава он вновь посадил в Полоцке (1167), который таким образом очутился в зависимости от Смоленска, и последний оказывал ему покровительство в отношении других соседей. Например, в 1178 году Мстислав Храбрый пошел с новгородцами на полочан, чтобы отнять у них новгородский погост, захваченный когда-то Всеславом Брячиславичем. Но Роман Смоленский отправил сына на помощь Всеславу Васильковичу, а к Мстиславу послал отговаривать от похода. Храбрый послушал старшего брата и от Великих Лук повернул назад. Но зависимость Смоленская была очень неприятна для полочан; равно чувствительна для них была уступка Витебска. Поэтому князья Полоцкие снова начали искать союзов с Литвою и с Черниговом. Им удалось наконец воротить Витебский удел, когда Давид Ростиславич получил волость в Киевской Руси (Вышгород). Витебск перешел к Брячиславу Васильковичу, брату Всеслава Полоцкого.

В 1180 году произошла замечательная встреча смоленских князей с черниговскими в Полоцкой земле. Давид Ростиславич только что вокняжился в Смоленске по смерти старшего брата; а в Друтском уделе сидел его подручник Глеб Рогволодович, конечно, сын упомянутого выше Рогволода Борисовича. В то время борьба Мономаховичей и Ольговичей из-за Киева находилась в полном разгаре, великий князь Киевский Святослав Всеволодович, возвращаясь из своего похода на Всеволода Суздальского (о чем после), заехал в Новгород Великий, где тогда княжил его сын. Отсюда он пошел в Полоцкую землю; в то же время родной его брат Ярослав Черниговский и двоюродный Игорь Северский пришли с другой стороны, имея у себя наемных половцев, и направились на Друтск, чтобы отнять его у смоленского подручника. Давид Ростилавич поспешил на помощь Глебу Рогволодовичу и старался напасть на Ярослава и Игоря («дать им полк»), прежде нежели подоспел Святослав Киевский, с которым соединилась большая часть полоцких князей, в том числе оба брата Васильковича, Всеслав Полоцкий и Брячислав Витебский, с литовскими и ливонскими наемными отрядами. Но чернигово-северские князья уклонились от решительной битвы, они заняли крепкое положение на противном берегу Други, и обе рати простояли тут целую неделю, ограничиваясь перестрелкой. Когда же пришел великий князь Святослав Всеволодович с новгородцами и братья начали наводить гать через реку, Давид Смоленский ушел домой. Великий князь сжег острог и внешнюю крепость Друтска, но самого города не взял и, распустив союзников, воротился в Киев. Полоцкая земля, таким образом, очутилась в зависимости от черниговских Ольговичей, но до первой перемены обстоятельств. В 1186 году Давид Ростиславич воспользовался половецким погромом Ольговичей, чтобы смирить полочан. Он предпринял на них зимний поход из Смоленска; а его сын Мстислав, княживший тогда в Новгороде, пошел ему на помощь с новгородцами; на его стороне были еще два удельных полоцких князя, Всеслав Друтский и Василько Логожский. Полочане смутились и положили на вече такое решение: «Мы не можем стать противу новгородцев и смольнян; если впустить их в свою землю, много они успеют сотворить ей зла, прежде чем заключим мир; лучше выйдем к ним на сумежье». Так и сделали: встретили Давида на границе с поклоном и честью; поднесли ему многие дары и уладились мирным образом, то есть согласились, конечно, на его требования.

По желанию Давида Витебск был отдан его зятю, одному из внуков Глеба Минского. Но Ярослав Всеволодович воспротивился этому распоряжению, и отсюда произошло новое столкновение черниговцев со смолянами в 1195 году. Выше мы видели, чем окончилась встреча противников в смоленских пределах и как друтский князь Борис помог черниговцам выиграть битву. Витебск был отнят у Давидова зятя. Казалось, что смоленское влияние на полоцкие дела окончательно должно было уступить черниговскому. Но, с одной стороны, усилившиеся в Южной Руси смуты отвлекли внимание черниговцев; с другой – враждебные иноплеменники все более и более теснили Полоцкую землю с запада. Поэтому здесь снова возобладало смоленское верховенство. Доказательством тому служит известная договорная грамота Мстислава Давидовича с Ригой и Готландом. Главную артерию земли Полоцкой, Западную Двину, смоленский князь признает свободной для торговых судов на всем ее течении и в конце грамоты объявляет договор обязательным не только для Смоленской «волости», но также для Полоцкой и Витебской. Следовательно, последние находились тогда в зависимости от Смоленска¹².

Важнейшие поселения в земле полоцких кривичей были расположены по берегам ее главной реки, то есть Западной Двины. На верхней ее части, на пограничье со Смоленской землей, находился удел Витебский. Город Витебск построен при впадении речки Витьбы в Двину на довольно возвышенном левом берегу последней и, будучи хорошо укреплен, имел также судовую пристань, одну из важнейших на Двине. На среднем ее течении, на правом берегу, при впадении реки Полоты, красовался стольный город Кривской земли Полоцк. Главная его часть, или кремль («верхний замок»), находился на береговом холму, который возвышается при слиянии Полоты с Двиною. К этому кремлю с востока примыкал внешний город («нижний замок»), отделенный от него рвом и укрепленный земляным валом с деревянными стенами. Подгородные селения, расположенные на противоположных берегах обеих рек, составляли Заполотье и Задвинье. В Полоцком кремле, кроме теремов княжеских и епископского, по обычаю, заключалась главная святыня города, кафедральный каменный собор Святой Софии, о семи верхах и главах. Самое именование его показывает, что он был сооружен по подобию храмов киевских, служивших образцами для всей Руси. Кроме Софийского собора в Полоцке, как и в других стольных городах русских, был еще соборный храм во имя Богородицы, которая во второй половине XII века называлась уже Богородицей Старой, судя по истории Ростислава Глебовича.

Подобно другим столицам, и здесь кроме храмов благочестивые князья рано сооружают монашеские обители как в самом городе, так и в его окрестностях. Из мужских монастырей наиболее известен Борисоглебский: имена братьев-мучеников особенно часто встречаются в роде полоцких князей. Этот монастырь находился на Задвинье, посреди рощ и кустарников, на склоне глубокой лощины, по дну которой струится речка Бельчица, впадающая в Двину. Он был основан Борисом Всеславичем, говорят, тем самым, который строил Полоцкую Софию. Около того же монастыря находился и загородный княжий двор. Известно, что русские князья по большей части любили пребывать не в городском своем тереме, а в загородном, при котором устраивались разные хозяйственные заведения, особенно любимая их забава, то есть охота. Загородное житье привлекало их, конечно, не одним чистым воздухом, простором и хозяйственными удобствами, но также некоторым отдалением от шумного веча и строптивой городской черни. По крайней мере, подобное заключение можно вывести из приведенной выше истории Ростислава Глебовича.

Между женскими обителями здесь наиболее прославилась Спасо-Евфросиниевская. В Полоцке по преимуществу перед другими столицами было много княгинь и княжон, посвятивших себя монашеской жизни. Между ними первое место занимает святая Евфросиния, носившая светское имя Предиславы. Житие ее украшено легендами; но историческая его основа не подлежит сомнению.

Начало иноческих подвигов ее относится ко времени помянутого полоцкого князя Бориса Всеславича, которому она приходилась племянницей, будучи дочерью его младшего брата Георгия и, следовательно, внучкой знаменитого Всеслава.

Еще в отроческих летах, когда ей готовилось замужество, Предислава тайно ушла из родительского дома к тетке своей, вдове князя Романа Всеславича, которая была настоятельницей женской обители, находившейся, по-видимому, подле соборного Софийского храма. Здесь Предислава постриглась под именем Евфросинии, к великому огорчению своих родителей. По ее просьбе епископ Полоцкий Илия позволил ей некоторое время жить в келье, пристроенной к собору, или в так называемом «голубце». Тут она занималась списыванием церковных книг и деньги, полученные от этого труда, раздавала нищим. Вскоре помыслы ее обратились к обычному стремлению благочестивых русских княгинь – к устроению собственной женской обители. Для этой цели епископ уступил ей свое ближнее сельцо, где был у него загородный дом с небольшой деревянной церковью во имя Спаса Преображения. Место это лежит верстах в двух от города на правом берегу Полоты. Здесь Евфросиния устроила новую обитель, в которой была поставлена игуменьей. В число своих инокинь она, к новому огорчению отца, привлекла родную сестру Гориславу-Евдокию и двоюродную Звениславу-Ефразию Борисовну. С помощью родственников на месте деревянного она соорудила и украсила каменный Спасо-Преображенский храм, который был освящен преемником Илии епископом Дионисием в присутствии княжего дома, при многочисленном стечении народа. Евфросиния тем не ограничилась и, чтобы иметь собственных священнослужителей, основала поблизости мужской монастырь во имя Богородицы. В своей обители она мирно пережила грозу, разразившуюся над ее родом во время Мстислава Мономаховича Киевского, который изгнал полоцких князей в Грецию. Миновало время этого изгнания; князья воротились. Миновало и время междоусобия двоюродных братьев ее, Рогволода Борисовича и Ростислава Глебовича. Евфросиния успела постричь в монахини еще двух княжон, своих племянниц. Достигнув старости, она пожелала посетить Святую землю, согласно с благочестивым настроением своего века. Это, по-видимому, было в то время, когда на полоцком столе сидел ее племянник Всеслав Василькович, а византийским императором был Мануил Комнин. Свой монастырь святая игуменья оставила на попечение сестры Евдокии; а сама, в сопровождении двоюродной сестры и одного из родных братьев, отправилась в Константинополь. Поклонясь святыням Цареградским, она отплыла в Иерусалим, где и приютилась в русском странноприимном доме при Феодосиевском монастыре Богородицы. Там она скончалась и была погребена в притворе монастырского храма.

Лицо Евфросинии сделалось предметом особого почитания в Полоцкой земле. А прекрасным памятником ее благочестия служит воздвигнутый ею храм Спаса Преображения (доселе сохранившийся в основных своих частях), небольшой по размерам, но изящной архитектуры, как и все образцы византийско-русского стиля той эпохи. В храме этом хранится крест Евфросинии, сооруженный в 1161 году; он шестиконечный, деревянный, окованный серебром и украшенный драгоценными камнями, заключающий в себе частицы мощей. Одной из преемниц Евфросинии на игуменстве была ее племянница – преподобная Параскевия, дочь Рогволода-Василия Борисовича, которая подарила Спасской обители все свое имение и привела ее в весьма цветущий вид.

Полоса, лежащая к северу от Двины, представляет несколько холмистую озерную область, которая, по-видимому, не имела густого населения. Полоцкие пределы здесь сходились с новгородскими около верховьев Ловати и Великой. Единственный значительный город, известный по летописи в этой стороне, был Усвять, лежащий на озере того же имени, на пограничье со Смоленской и Новгородской землей. Наибольшая и лучше населенная часть Полоцкой земли простиралась к югу от Двины; она обнимала область правых днепровских притоков, Друти и Березины. Эта область представляет лесистую песчано-глинистую равнину, в северо-западной своей полосе часто возвышенную и холмистую, а в юго-восточной – низменную и болотистую; последняя незаметно сливается с Туровским Полесьем. Самым зажиточным краем в этой области был Минский удел, имевший более сухую и плодородную почву, с примесью чернозема, с лиственными породами леса и богатыми пастбищами. Стольный город удела Минск возвышался на береговых холмах реки Свислочи (правого притока Березины). Это один из древнейших кривских городов, наравне с Полоцком и Смоленском. Под самым городом впадала в Свислочь небольшая, но историческая речка Немиза. На ее берегах происходила известная битва Всеслава с Ярославичами в 1067 году. Певец «Слова о полку Игореве» воспел эту битву в таких образах: «На Немизе снопы стелют головами, молотят цепами булатными, на току живот кладут, веют душу от тела; не добром посеяны кровавые берега Немизы, посеяны костьми русских людей». Неподалеку от Минска, к северо-западу, на одном из притоков Свислочи, лежал Изяславль, построенный Владимиром Великим для Рогнеды и ее сына Изяслава. Еще немного далее на север на реке Гойне, притоке Березины, находился Логожск, а на самой Березине – Борисов, основанный Борисом Всеславичем. Подвигаясь от него к востоку, встречаем один из наиболее значительных полоцких городов Друтск, в местности весьма лесистой и болотистой. На юго-востоке крайними полоцкими городами были Рогачев, при впадении Друти в Днепр, и Стрежев, несколько ниже на Днепре; эти города лежали на Чернигово-Киевском пограничье.

На западе пределы Полоцкой земли терялись в лесах литовских, куда постепенно проникали поселения кривичей. Такие поселения заводились отчасти путем торговых сношений, отчасти силой оружия. Князья русские налагали дани на соседние литовские народы и на удобных береговых холмах рубили русские городки, откуда их дружинники ходили собирать дани и где туземцы могли менять добычу от своих звериных промыслов на хозяйственные орудия, ткани, женские украшения и другие русские товары. Литва довольно легко подчинилась влиянию более развитой русской гражданственности и на украйне своей подвергалась постепенному обрусению; в XII веке мы не раз в полоцких войсках встречаем вспомогательные литовские отряды. Но неустройства и недостаток единения в самой Полоцкой земле мешали прочности русского господства в этих глухих краях.

По некоторым признакам полоцкие князья владели течением Двины почти до самого Балтийского моря, то есть собирали дани с туземных латышей. Но они не позаботились упрочить за собой устье этой реки построением крепких русских городов и, по-видимому, не занимали своими дружинами укрепленных мест на ней далее двух замков, носивших латышские названия: Герсике (ныне Крейцбург, пониже Двинска) и Кукейнос (Кокенгузен). Со стороны Немана полоцкие границы пересекали Вилию и направлялись к его среднему течению. На реке Святой, притоке Вилии, имеем город с русским названием Вилькомир, потом Новгородок, на одном из левых неманских притоков, и Городно, на высоком правом берегу Немана при впадении речки Городничанки. О процветании сего последнего города наглядно свидетельствуют остатки красивого Борисоглебского храма (известного более под именем Коложанского), основание которого восходит к XII веку и который только в наше время разрушен действием воды, подмывшей песчаный рыхлый берег Немана. Храм этот особенно замечателен множеством своих голосников, то есть глиняных продолговатых горшков, вделанных в стены, как надо полагать, с целью придать более приятности звукам церковного пения. Городно и Новгородок служили оплотом Кривской земли со стороны дикого занеманского племени ятвягов¹³.

Со второй половины XII века отношения Киевской Руси к своим западным соседям начинают изменяться. Среди Литвы подготовляется политическое объединение, которое потом дает ей перевес над соседней Русью. В то же время на устьях Двины возникает враждебный и Руси, и Литве немецкий орден меченосцев.

Вдоль восточных берегов Балтийского моря от устьев Вислы до нижнего течения Западной Двины простирается песчано-глинистая равнина, обильная реками, озерами и болотами, сосновыми и дубовыми пущами. Отчасти эта равнина взволнована холмами и пригорками и усеяна валунами и обломками гранитных скал, которые действием воды были оторваны от горных кряжей Скандинавии, и на льдинах перенесены далеко на восток еще в те времена, когда часть Восточно-Европейского материка находилась под водой (то есть во времена так называемого Ледяного периода). Такова стародавняя родина небольшого, но замечательного литовского племени, которому суждено было занять немаловажное место в русской истории.

Это племя состояло из многих разноименных народов. Главным средоточием их была область нижнего и среднего течения Немана с его правыми притоками Дубиссой, Невяжей и Вилией. Принеманская Литва в географическом отношении делилась на Верхнюю, Аукстоте, или собственно Литву, жившую на среднем Немане и Вилии, и на Нижнюю, Жомойт, или Жмудь (в латинской форме Самогития); последняя обитала в приморском крае между низовьями Немана и Виндавой. По языку Верхняя Литва и Жмудь составляли одну и ту же ветвь литовской семьи. Народцы, жившие далее к северу, составляли другую ветвь этой семьи, именно латышскую, или летскую, хотя название ее есть видоизменение того же имени литва. К этой ветви принадлежали: корсь, или куроны, занимавшие угол между Балтийским морем и Рижским заливом; зимгола (в латинской форме «семигалия») к востоку от Кореи на левой стороне Двины; летгола, или собственно латыши, на правой ее стороне до реки Аа и далее, на пограничье с финскими народцами. На запад от Принеманской Литвы жила третья ветвь литовской семьи, прусская, которая занимала низменную полосу от нижнего Немана и верхнего Прегеля до нижней Вислы. Название пруссов, по всей вероятности, связано с именем Русь или Рось, которое носили несколько рек Восточной Европы. К числу этих рек принадлежит и Неман, в нижнем своем течении также называвшийся Русью. Между тем как собственно литовская и латышская ветви были сопределены славяно-русскому миру, прусская ветвь соседила с народами славяне ляшского корня. Она, в свою очередь, дробилась на мелкие народцы, каковы: скаловиты, самбы, натании, вармы, галинды, судавы и прочие. С юга к Неманской Литве и пруссам примыкал народ, который по всем признакам можно считать четвертой ветвью литовского семейства: это ятвяги. Они занимали область глухих непроходимых пущ, орошаемых правыми притоками Западного Буга и левыми Немана; следовательно, по своему положению ятвяги врезывались клином между русскими и польскими славянами. Был еще литовский народец, брошеный, как мы видели, в самый восточный угол Смоленской земли, на берега верхней Протвы, именно голядь, название которой напоминает прусских галиндов.

Язык литовской семьи показывает, что из всех арийских народов она находилась в ближайшем родстве со славянами. Во время великих народных движений литвины были занесены в Прибалтийские страны, и тут в глуши своих лесов долгое время жили в стороне от исторических переворотов и иноземных влияний: так что русская история застает их на первобытных степенях гражданственности, и самая речь Литвы более других арийских языков сохранила родство со старейшим своим братом, языком священных индийских книг, то есть с санскритом.

Свидетельства средневековых и новейших историков изображают коренных литвинов людьми крепкого, мускулистого сложения, с белой кожей, румяным овальным лицом, голубыми глазами и светлыми волосами, которые, впрочем, с летами темнеют. В домашнем быту нрав их добродушный, обходительный и гостеприимный. Незаметно, чтобы они усердно злоупотребляли береговым правом, то есть грабили и захватывали в плен потерпевших кораблекрушение. Только племя куронов было известно морскими разбоями. Но, выходя из мирного состояния, в войнах с соседями литва являлась народом суровым, хищным и способным к сильному возбуждению. В IX и X веках она была народом бедным и по преимуществу звероловным. Ее дремучие пущи обиловали множеством пушного, рогатого и всякого зверя, каковы: медведи, волки, лисицы, рысь, зубры, олени, лоси, вепри и так далее. Впрочем, местами она уже занималась земледелием, употребляя соху, запряженную парой волов, и взрывая землю дубовым обожженным сошником. Богатые рыбой озера и реки доставляли также средства для ее пропитания. Ей известно было и пчеловодство, но в самом первобытном его виде: из борти, или древесного дупла, собирали мед диких пчел. Заметны и начала скотоводства, особенно любовь к коню; эту любовь литва, конечно, пронесла с собой из более южных, степных стран, где она когда-то обитала. Кони литовские были малорослы, но отличались крепостью и выносливостью. Литва продолжала употреблять в пищу конское мясо, пила теплую конскую кровь, а кобылье молоко составляло ее обычный напиток. Она была рассеяна небольшими поселками по своим лесам и жила или в земляных, или в бревенчатых дымных хижинах, освещаемых лучинами, и с отверстиями, затянутыми звериной кожей вместо окон. Нам не известны литовские города этой эпохи. Самая природа страны, то есть непроходимые леса и болота, служила лучшей защитой от неприятельских вторжений. Но многие остатки валов и городищ, в особенности на берегу озер или посреди них на островах, указывают на существование укрепленных мест, в которых обитали мелкие державцы Литовской земли. Начала торговых сношений были положены промышленными людьми, которые приходили, с одной стороны, из Славяно-Балтийского поморья, где в те времена были уже многие торговые города (Любек, Винета, Волынь, Щетин и др.), а с другой – из земли кривичей. Они меняли свои товары, преимущественно металлические изделия и оружие, на звериные шкуры, меха, воск и прочее. В особенности привлекало сюда иноземных торговцев богатство янтаря, которым берега Пруссии славились издревле.

У Литвы мы находим такие же начатки сословий, как и у других народов, стоявших на той же степени гражданственности. Из среды свободного населения выдвигались некоторые роды, владевшие большим количеством земель и челяди. Из таких знатных родов вышли местные князья, или кунигасы, которых значение, небольшое в мирном быту, поднималось в военное время, когда они являлись предводителями местного ополчения. Несвободное состояние, рабы и челядь, питалось преимущественно войной, так как пленники по общему обычаю обращались в рабство. Но число их не могло быть велико до тех пор, пока Литва ограничивалась легкими схватками между собой и с соседями. В политическом отношении литовский народ представлял дробление на мелкие владения и общины, во главе которых стояли или кунигасы, или веча старейшин. Единство племени, кроме языка, поддерживалось жреческим сословием.

Религия литовская имела много общего со славянской. Здесь мы находим то же поклонение верховному богу-громовнику Перуну, который по-литовски произносился Перкунас. Такое грозное божество олицетворяло по преимуществу стихию огня, вместе разрушительную и благодетельную. Огнепоклонение литвинов выражалось неугасимыми кострами, которые горели в их святилищах перед идолами Перуна. Этот священный огонь назывался Знич и находился под ведением особой богини Прауримы. Солнце как источник света и тепла чтилось под разными именами (Сотварос и др.). Богиня месяца называлась Лайма; дождь олицетворялся под видом бога Летуваниса. В числе литовских божеств встречаются славянские Лель и Ладо, означавшие также солнечного и светлого бога. Был особый бог веселья, Рагутис, а свободная и счастливая жизнь находилась под покровительством богини Летувы. Некоторые божества носили различные названия; поэтому до нас дошло большое их количество. Волынский летописец, например, приводит имена литовских богов: Андая, Диверикса, Медеина, Надеева и Телявеля. Мифология литовская успела получить большее развитие, нежели славянская, благодаря долее сохранившемуся язычеству и более влиятельному жреческому сословию. Основой этой мифологии, как и везде, было почитание стихий. Воображение народное, по общему обыкновению, всю видимую природу населяло особыми божествами и гениями; а влияние дремучих лесов ярко отразилось на множестве всякого рода суеверий. Вся жизнь человека, все его действия находились под непосредственным влиянием сверхъестественных существ, добрых и недобрых, которых надобно располагать в свою пользу поклонением и жертвами. Некоторые животные, птицы и даже гады, особенно ужи, пользовались почитанием у литвинов. Рядом с этим грубым идолопоклонством встречаются признаки довольно развитой ступени язычества. Мы находим здесь нечто похожее на индийскую тримурти, или трех высших божеств греческого Олимпа. Подобно Зевесу и его двум братьям, Перкунас повелевает небом; а водная стихия подчинена богу Атримпосу, которого представляли себе под видом водяного ужа, свившегося в кольцо, с головой мужчины средних лет. Земное или собственно подземное царство принадлежало Поклусу (славянский Пекло), которого народное воображение рисовало бледнолицым старцем с седой бородой и с головой, небрежно повязанной куском полотна. Сам Перкун изображался крепким мужем с каменным молотом или с кремневой стрелой в руке. Богам посвящались особые леса и озера, которые были, таким образом, заповедными, неприкосновенными для народа; дуб считался по преимуществу деревом Перкуна, и святилища его обыкновенно располагались посреди дубовой рощи. Главнейшее из них называлось Ромово, которое находилось где-то в Пруссии. Здесь под ветвями священного дуба стояли изображения трех помянутых богов, а перед ними горел неугасимый костер. Обыкновенно особые жрецы, долженствовавшие сохранять чистую, непорочную жизнь, смотрели за этим костром; если он угасал, то виновные в том сожигались живыми, а огонь добывался снова из кремня, который был в руке Перкуна. Здесь же, в Ромове, подле главного святилища жил верховный жрец, называвшийся Криве-Кривейто.

Жреческое сословие у литвы не составляло особой касты, потому что доступ к нему был свободен; но оно было многочисленно и сильно своим значением в народе. Оно отличалось одеждой от других людей, особенно белым поясом, носило общее название вайделотов, но делилось на разные степени и различные занятия. Конечно, главным его назначением было совершать жертвоприношения богам и охранять святилища; далее, оно занималось наставлением народа в правилах веры, лечением, гаданиями, заклинаниями от недобрых духов и тому подобным. Высшую жреческую ступень составляли кревы, которые надзирали за святилищами и вайделотами известного округа и, кроме того, имели значение народных судей. Отличительным знаком их достоинства был жезл особого вида. Они вели жизнь безбрачную, тогда как простые вайделоты могли быть людьми семейными. Некоторые кревы достигали особого почета и уважения и получали название «криве-кривейта». Из последних наибольшей духовной властью пользовался тот, который жил в прусском Ромове. Его власть, как говорят, простиралась не только на пруссов, но и на другие литовские племена. Приказания свои он рассылал посредством вайделотов, снабженных его жезлом или другим его знаком, перед которым преклонялись и простые, и знатные люди. (Средневековые католические хронисты преувеличенно сравнивали его с римским папой.) Ему принадлежала третья часть военной добычи. Бывали примеры, что кривекривейто, достигши глубокой старости, сам приносил себя в жертву богам за грехи своего народа и для этого торжественно сжигался живым на костре. Такие добровольные самосжигания, конечно, поддерживали в народе особое уважение к этому жреческому сану.

Первыми апостолами-мучениками у литовского народа почитаются святой Войтех и святой Брун. В конце X века архиепископ чешской Праги Войтех (или Адальберт) отправился проповедовать Евангелие языческим народам на берега Балтийского моря, под покровительством польского короля Болеслава Храброго. Он и два его спутника однажды углубились в лесную чащу и, остановясь посреди ее на поляне, прилегли отдохнуть. Скоро их разбудили дикие крики. Миссионеры, не зная того, очутились в заповедном лесу, куда доступ чужеземцам был возбранен под страхом смерти. Старший жрец первый ударил святого мужа в перси; а остальные его докончили. Болеслав отправил посольство с просьбой выдать ему останки Войтеха и освободить из оков его спутников. Пруссы потребовали и получили столько серебра, сколько весило тело мученика. Оно с великим торжеством было положено в Гнезненском соборе. Спустя лет десять или одиннадцать (в 1109 г.) такая же мученическая кончина от языческой литвы постигла и другого христианского апостола, Бруна, того самого, который ходил в Южную Русь и гостил в Киеве у Владимира Великого. Болеслав Храбрый опять выкупил тело святого мужа и замученных вместе с ним его спутников. Подобная судьба проповедников возбудила сильное негодование в католическом мире, особенно при папском дворе. Тот же Болеслав с большим войском двинулся вглубь Пруссии. Поход был предпринят зимой, когда болота и озера, служившие самой надежной обороной, покрылись льдом, который представлял прочный мост для войска. По неимению крепостей пруссы не могли оказать сильного сопротивления. Поляки разграбили и сожгли много деревень, проникли в самое Ромово¹⁴ и разрушили святилище; идолы богов были сокрушены, а жрецы преданы мечу. Наложив дань на пруссов, король с торжеством воротился домой. После того упало значение прусского Ромова и самого криве-кривейто. Местопребывание его вместе с главным святилищем перешло в среду принеманской Литвы на устье Дубиссы, откуда впоследствии перед напором новой религии священный Знич перенесен еще далее – на устье Невяжи, потом на берега Вилии в Кернов и, наконец, в Вильну.

Кроме жрецов, у литвинов были и жрицы, или вайделотки, которые поддерживали огонь в святилищах женских божеств и под страхом смерти обязаны были сохранять целомудрие. Были также вайделотки, занимавшиеся разного рода знахарством или ведовством, то есть гаданиями, прорицаниями, лечением и тому подобным. Религиозное усердие литвинов особенно выражалось обильными жертвоприношениями животных, каковы конь, бык, козел и прочее. Часть жертвенного животного вайделоты сожигали в честь божества; остальное служило для пиршества. В торжественных случаях были в обычае и жертвы человеческие; например, за победу благодарили богов сожжением живых пленников; чтобы умилостивить некоторые божества, приносили в жертву детей.

Погребальные обычаи литвы были почти те же, что у русских славян. Здесь также господствовало сожжение знатных покойников с их любимыми вещами, конем, оружием, рабами и рабынями, охотничьими собаками и соколами. Литвин тоже верил, что загробное существование похоже на настоящее и что там будут те же отношения между господами и слугами. Погребение тоже сопровождалось пиршеством вроде славянской тризны, причем выпивалось большое количество хмельного меду и пива (alus). Остатки сожженных трупов собирались в глиняные сосуды и зарывались в полях и лесах; иногда над могилами насыпали курганы и обкладывали их камнями. Вера в очистительное действие огня была так сильна у этого народа, что были нередкие случаи, когда старцы, больные и увечные заживо всходили на костер и сожигались, считая такую смерть самой приятной богам. Тени покойников часто представлялись воображению литвинов в полном вооружении на крылатых конях. Любопытно, что подобные представления существовали также у ближайшего к литве славяно-русского племени, кривичей, и сохранялись даже в первые века их христианства. При этом благочестивые люди смешивали представление о покойниках с понятием о бесах или злых духах. Так, киевский летописец под 1092 годом передает следующее баснословное известие. В Друтске и Полоцке бесы рыскали по улицам на конях и насмерть поражали людей; народу были видимы только конские копыта, и тогда шел говор, что «навье [мертвецы] бьют полочан».

Политическое дробление литовского народа и уединенное неподвижное состояние его, нарушаемое местными незначительными войнами, могли продолжаться до тех пор, пока ниоткуда не грозила опасность его независимости. Бедность и дикость литвы побуждали ее иногда предпринимать мелкие набеги на более зажиточных соседей, то есть Русь и Польшу; но князья этих стран, в свою очередь, начали теснить Литву. Таким образом, с юга стали напирать на нее польские славяне, а с востока – русские; те и другие успели ранее ее развить свой государственный быт и свою гражданственность. Вместе с тем христианство начало с разных сторон вторгаться в литовские пределы. Тогда и литовское племя мало-помалу выступает на историческое поприще. Леса и болота оказывались не всегда надежной защитой от внешних неприятелей, явилась потребность собирать и объединять свои силы. В это время у литвинов пробудилась воинственная энергия и усилилась власть военных вождей, то есть власть княжеская, которая постепенно берет верх над влиянием духовенства и жреческого сословия. По свидетельству нашей летописи, уже Владимир Великий и его сын Ярослав ходили на ятвягов и на литву. С тех пор известия о враждебных столкновениях Руси с Литвой повторяются чаще и чаще. Долгое время перевес оставался за русскими дружинами, которые проникали вглубь литовских земель и брали с них дань скотом, челядью, звериными шкурами, а с беднейших жителей, по сомнительному свидетельству польского летописца, будто бы собирали дань лыками и вениками. Борьбу с литвой вели преимущественно князья волынские и полоцкие. Из волынских, как известно, прославились в этой борьбе особенно Роман Мстиславич и потом сын его Даниил Галицкий. Не так успешно велась она со стороны полоцких князей. Хотя кривские торговцы и переселенцы продолжали проникать в литовские земли, но сама Полоцкая земля во второй половине XII века уже много терпела от литовских набегов и разорений. Первоначально вооруженная дубинами, каменными топорами, пращами и стрелами литва совершала набеги большей частью на своих лесных конях и старалась напасть внезапно, оглашая воздух своими длинными трубами. Через реки она переправлялась в легких лодках из зубровой шкуры, которые возила за собой; а за недостатком лодок просто переплывала реки, держась за хвосты коней. Сношения с соседями и награбленная добыча потом дали литвинам возможность приобретать железное вооружение, так что у них появились мечи, шлемы, брони и так далее. Воинственный дух все более и более воспламенялся. В эту эпоху не только встречаем у полоцких князей наемные литовские отряды; но и некоторые литовские князья уже настолько богаты, что нанимают в свою службу отряды из русской вольницы. Они уже не ограничиваются одними набегами, но облагают данью пограничные земли кривичей и дреговичей и даже завоевывают целые области.

Певец «Слова о полку Игореве», изображая печальное состояние Южной Руси, терзаемой половцами, в таком виде рисует положение Руси Полоцкой, угнетаемой Литвою, и прославляет геройскую смерть одного из удельных князей, Изяслава Васильковича: «Уже Сула не течет светлыми струями к городу Переяславлю. А Двина мутно течет у полочан под грозным кликом поганой Литвы. Один только Изяслав сын Васильков позвонил острыми мечами о шеломы литовские, соревнуя славе деда своего Всеслава; но и сам он лежит в кровавой мураве под червлеными щитами, изрубленный мечами литовскими. Не было с ним брата Брячислава и другого брата Всеволода; один он изранил жемчужную душу из храброго тела чрез золотое ожерелье». Поэт объясняет далее, что полоцкие Всеславичи собственными крамолами наводили поганую Литву на свою землю, подобно тем князьям, которые такими же крамолами навели на землю Русскую поганых половцев.

Во время борьбы с Русью мелкие литовские князья начали соединяться и составлять союзы для общего действия. Особенно подобные союзы выступают против сильных князей Волынских. По смерти своей грозы, Романа Мстиславича, князья Литовские вошли в переговоры с его женой и сыновьями и прислали посольство для заключения мира. По этому поводу волынский летописец сообщает целый ряд их имен. Старейшего между ними он называет Живинбудом; потом следуют: Давьят и его брат Виликаил, Довспрунг с братом Миндогом, жмудские владетели Ердивил и Выкинт, некоторые члены родов Рушковичей (Клитибут, Вонибут и т. д.) и Булевичей (Вишимут и др.) и некоторые князья из области Дяволтвы, лежавшей около Вилькомира (Юдьки, Пукеик и пр.). Подобные союзы со старейшим князем во главе, естественно, пролагали путь к собиранию литовских родов и племен в одну политическую силу, то есть пролагали путь единодержавию. Последнее явление было ускорено новой опасностью, которая начала угрожать литовской религии и независимости с другой стороны: от двух немецких рыцарских орденов¹⁵.

* * *

Край, известный под именем Прибалтийского, или Ливонского, имеет естественные пределы с трех сторон: Балтийское море на западе, Финский залив на севере и Псково-Чудское озеро с рекой Нарвой на востоке. Только на юге и юго-востоке пределы его были очерчены мечом немецких завоевателей, с одной стороны, русских и литовских защитников родины – с другой. Этот край, с принадлежащими ему островами, представляет низменную полосу в северной своей половине и холмистую в южной. Холмистая, пересеченная местность особенно находится в юго-восточной части, между озерами Вирцъерве, Чудским и Западной Двиной; здесь посреди живописных долин и возвышений извивается верхнее течение ливонской Аа и залегают красивые озера. Довольно скудная песчано-глинистая почва, местами усеянная занесенными с севера валунами и целыми скалами, множество речек и небольших озер, сосновые и еловые леса, влажный и довольно суровый климат, морские берега, покрытые большей частью зыбучим песком и отмелями, а потому не представляющие удобных гаваней – вот отличительные черты Ливонского края. Неудивительно поэтому, что он долгое время оставался вне исторической жизни, служа пребыванием полудиких племен и представляя мало привлекательного для более развитых народов соседней Европы. В числе рек, текущих в Балтийское море, встречаются довольно значительные по своей величине, каковы: Пернава, Салис, две Аа (Ливонская и Куронская) и особенно Виндава; но они отличаются или мелководьем, или порожистым течением и потому несудоходны. Единственная судоходная жила – это Двина; но и она нередко усеяна порогами, так что плавание по ней всегда было сопряжено с трудностями, и торговые суда могли ходить только в короткую весеннюю пору, то есть в половодье. Отсюда понятно отчасти, почему Древняя Русь не показывала особого стремления распространять колонизацию в эту сторону. Ее сообщение с морем по Двине восходит к временам очень отдаленным; но она предпочитала ей другой, хотя и более длинный, но зато более удобный путь в Балтийское море: по Волхову и по Неве. Впрочем, вообще нельзя не заметить, что русское племя, постепенно распространяясь с юга на север по течению главных рек Восточной Европы, в продолжение веков усвоило себе все привычки речного (а не морского) судоходства и выработало значительную сноровку, чтобы справляться с речными мелями и порогами. Но, приблизясь к Балтийскому морю, оно остановилось с одной стороны на Ладожском озере, а с другой – на нижнем течении Двины, и не обнаруживало охоты или стремления закрепить за собой концы этих двух путей и утвердиться на самых берегах Балтийского моря. Чем, конечно, и воспользовались народы немецкого корня. Прибалтийский край был обитаем двумя различными племенами, финским и литовским. Всю северную и среднюю полосу его занимали народы финского семейства, известного у Древней Руси вообще под именем чуди, а у писателей иноземных под именем эстиев (восточных), или эстов. Русские летописи отличают особыми названиями некоторых из инородцев; так, они упоминают: чудь нерому или нарову, около реки того же имени, далее за ней чудь очелу, потом ереву на верхней Пернаве и торму на западной стороне Чудского озера. Чудские и эстонские народцы, обитавшие в северной полосе Балтийского края, ничем особенным не заявили в истории о своем существовании, и наши летописи упоминают о них только по поводу походов, которые русские князья иногда предпринимали в эту сторону для того, чтобы наказать какое-нибудь племя за пограничные грабежи и наложить на него дань. Еще при Владимире Великом Русь уже собирала дани в той стороне; но первая известная попытка утвердиться здесь принадлежала его сыну Ярославу-Юрию. В Унгании (область чуди тормы), на возвышениях левого берега Эмбаха, он построил русский городок, которому дал название Юрьева в честь своего христианского имени. До сего места Эмбах от своего устья вполне судоходен; вероятно, тут и прежде находилось финское поселение, носившее туземное название Дерпта. Чудское племя, однако, дорожило своей независимостью, и Русь не один раз должна была вновь завоевывать потерянный Юрьев. Когда стало падать значение великого князя Киевского, и внимание его было отвлечено на юг борьбой с половцами, покорение эстонской чуди остановилось. Соседи ее новгородцы и псковичи совершали иногда удачные походы в ее землю, захватывали в добычу челядь и скот и брали некоторые укрепленные места туземцев. Между последними более других получил известность город Оденпе, по-русски Медвежья Голова, лежавший к югу от Юрьева в одном из самых возвышенных, холмистых уголков Ливонского края. Но, с одной стороны, упорная оборона туземцев, с другой – явный недостаток настойчивого движения Новгородской Руси в эту сторону задерживали распространение русского господства.

Южную полосу Прибалтийского края занимали народцы литовского семейства, а именно: латыгола и зимгола.

Чудские народцы при столкновении с литовскими, очевидно, отступали перед ними как более одаренным арийским племенем, ибо в древности чудь, без сомнения, простиралась южнее Двины; но латыши постепенно оттеснили ее далее к северу и заняли ее земли. При этом столкновении в течение веков образовались новые племенные виды, смешанные из обоих семейств. К такому смешению принадлежал народ ливов, который занимал нижнее течение Двины и морское побережье почти от Пернавы до Муса, или Куронской Аа и далее. А еще далее на запад в приморье жили куроны, также смешанные из литовской и финской народности, по-видимому, с преобладанием первой, тогда как у ливов преобладала вторая. На берегах Виндавы жил еще какой-то народец венды, неизвестно, славянского или другого какого семейства, так как он затерялся бесследно. С двинскими ливами соседила ливонская область Торейда, расположенная по реке того же имени, более известной под именем Аа. К северу от Торейды лежали другие области ливов, Идумея и Метеполе, последняя по реке Салис. Имея значительную латышскую примесь, ливы немного крупнее ростом и крепче сложены, чем эсты, но ближе к ним, чем к латышам, по языку, характеру и обычаям. В одежде их тоже преобладает темный цвет, они так же вспыльчивы и упрямы, как эсты, и отличались таким же расположением к морскому хищничеству. Эзельские, ливонские и куронские пираты не упускали случая пограбить торговые суда или воспользоваться их кораблекрушением, и вообще наносили немалый вред торговому судоходству на Балтике. Около половины XII века эти пираты завладели даже частью острова Оланд и здесь, у самых берегов Скандинавии, устроили свое разбойничье гнездо. Король датский Вольдемар I принужден был отправить против них сильный флот, которому только после отчаянной битвы удалось уничтожить это гнездо (1171). Однако дерзость чудских пиратов и после того была так велика, что спустя семнадцать лет они сделали набег на берега озера Мелара и разграбили торговый город Зипуну.

Русское влияние простиралось на страну ливов более чем на Эстонию, благодаря водному пути по Западной Двине. Но и здесь полоцкие князья не обнаружили большей настойчивости, нежели новгородцы, и не стремились закрепить за собой устье этой реки или выход в море. Полоцкие укрепления остановились на Кокенгузенских высотах ее правого берега, и князья ограничивались тем, что взимали небольшую дань с поселений, расположенных далее вниз по реке. Хотя русское господство и восточное православие распространялись очень медленно в этом краю, но зато без больших потрясений и переворотов, без истребления и обнищания туземных племен. Ливы и латыши сохраняли свой патриархальный быт под управлением родовых старшин и беспрепятственно приносили жертвы своим богам. Население пользовалось некоторой зажиточностью, и мирное его состояние нарушалось только мелкими порубежными драками и грабежами; причем литовские народцы большей частью обижали эстонскую чудь.

Такое прозябание Прибалтийского края продолжалось до тех пор, пока не пришли немецкие завоеватели, которым путь в эту сторону проложили немецкие торговцы.

1.Для очерка Киевской области и города Киева, кроме летописных известий и личного знакомства с топографией и древностями, я имел под руками следующие пособия: Митрополита Евгения «Описание Киево-Софийского собора и Киевской иерархии». Киев, 1825. Его же «Описание Киево-Печерской лавры». К., 1826. Изданный Фундуклеем: «Обозрение Киева в отношении к древностям». К., 1848 и «Статистическое описание Киевской губернии». СПб., 1852. Пахилевича – «Сказания о населенных местностях Киевской губернии». К., 1864. Блазиуса – Reise im Europaischen Russland. Braunschweig, 1844. Петцольда – Reise im westlichen und sudlichen europaischen Russland. Leipzig. 1864. Гакстгаузена – Studien uber die Zustande Russlands. Hannover – Berlin, 1847–1852. Беляева – «О географических сведениях в древней России» (Зап. Географич. об-ва. Кн. VI. 1852). Погодина – «Исследования, замечания и лекции». Т. III. Глава 3. Н. Барсова – «Материалы для историко-географического словаря России». Вильна, 1865. Кандидатское сочинение Н. Линниченка «Вече в Киевской области». К., 1881. Обстоятельное сочинение М. Грушевского «Очерки истории Киевской земли». К., 1891. Самым богатым пособием для знакомства собственно с древним городом Киевом и его древностями, а также и с самою литературою этого предмета служит обширный и добросовестный труд Н. Закревского «Описание Киева». М., 1868, два тома, с атласом, издание Московского археологического общества. Затем следует весьма полезное издание Киевской комиссии для разбора древних актов – «Сборник материалов для исторической топографии Киева и его окрестностей». К., 1874 (под редакцией профессоров Антоновича и Терновского). Хорошим дополнением к этим изданиям являются исследования софийского протоиерея Лебединцева «О Св. Софии Киевской» и профессора Лашкарева «Киевская архитектура X–XII вв.» (см. Труды Третьего археологического съезда. К., 1878), «Развалины церкви Св. Симеона и Копырев Конец» – также Лашкарева (Труды Киевской духовной академии за 1879 г.). Профессоров Айналова и Редина «Киево-Софийский собор». Исследование древней мозаичной и фресковой живописи. СПб., 1889. Заметка проф. Кондакова «О фресках лестницы в Софийском соборе» (Зап. Археол. об-ва. Т. III. СПб., 1888). Заметка гр. Бобринского об одной из сих фресок (Ibid. IV. 1889). Того же Лебединцева «Возобновление Киево-Софийского собора в 1843–1853 гг.». К., 1879. «Древнейшая в России церковь Спас на Берестове» – Сементовского. К., 1877. Кроме того, упомяну «Киевские мозаики» – Крыжановского (в Записках Археологич. об-ва. Т. VIII. СПб., 1856). Проф. Прахова «Открытие фресок Киево-Кирилловской церкви» (СПб., 1883). Его же «Киевские памятники византийско-русского искусства» (Древности Моск. археол. об-ва. Т. XI. 1889). Н. В. Покровского «Древнейшие стенописи в России» (Труды VII Археологич. съезда. М., 1890) и «Очерки памятников православной иконографии». СПб., 1883. Не привожу многих других относящихся к Киеву и его древностям описаний, объяснений, заметок и т. п., принадлежащих, например, Берлинскому, Сементовскому, Муравьеву, особенно Максимовичу (см. 2-й том его сочинений. К., 1877). Что касается до писателей иностранных, польских и малорусских, преимущественно таких, которые были очевидцами многих уже исчезнувших теперь остатков древнего Киева, то все существенное извлечено из них в упомянутом «Сборнике материалов» (Ляссота, Сильвестр Коссов, Кальнофойский, Павел Алепский и другие). Наконец, заслуживает особого внимания труд гр. Толстого и проф. Кондакова «Русские древности в памятниках искусства». Вып. IV. СПб., 1891 (Древности Крыма, Кавказа и Киева). См. также «Археологический атлас» ко 2-й половине I тома «Истории Русской церкви» проф. Голубинского (Чт. Об-ва ист. и древн. 1906. Кн. 2). Хойновского «Раскопки великокняжеского двора». Киев, 1893. Проф. Антоновича «Археологич. находки и раскопки в Киеве и Киев. губ. в 1876 г.» (Чт. Об-ва Нестора лет. Кн. I). Его же «Археологическая карта Киевской губ.» (в изд. Моск. археол. об-ва, 1895). Разные заметки его и других ученых в «Чтениях Об-ва Нестора летописца», каковы: помянутый протоиерей Лебединцев, Воронов, профессора Лашкарев, Котляревский, Дашкевич, Завитневич, Малышевский, Соболевский и некоторые др. Между прочим, см. Малышевского о евреях в Киеве в X–XII вв. Кн. 2. В книге 6 чтений, 1892, приведены невероятные объяснения достоуважаемого проф. Соболевского: «немцы» от «немой», «чудь» от «чужой», Олег и Ольга от скандинав. Helgi, а также отождествление обезов нашей летописи с грузинами. Ссылка на Плано Карпини (Obesi; sive Georgiani) будто бы «решает вопрос об обезах». Нисколько Карпини тут не авторитет: о кавказских и закавказских народах он не имел точных сведений и смешивал их. Русская летопись знала их лучше. Абазги византийских известий и суть обезы наших летописей или, по позднейшей терминологии, абхазы. В той же книге «Чтений» находим такое же крайне гадательное объяснение имени русь профессором Завитневичем: будто бы оно было дано греками, и от них уже усвоено себе русскими. О том см. в моих «Разысканиях». Правдоподобные объяснения имени народа русь от такого же названия в древности р. Волги у проф. Кнауэра (Труды XI Археологич. съезда в Киеве. М., 1901). Первоначальное Киевское поселение было внизу на Подоле и имело торговый характер. Проф. Антонович возводит его к IV в. См. его заметку о Киевском кладе с римскими монетами III и IV ст. (Древности Моск. археол. об-ва. Т. VII. 1878).
  Считаю необходимым присоединить следующее замечание относительно урочища или местности, известной в летописи под именем Угорского. Шлецер в своем Несторе (II. С. 236 перевода Языкова) производил это название от горы, то есть объяснял его угорьем. Закревский такое объяснение называет странным (с. 191) и стоит за обычное производство от народа Угры. Это словопроизводство основано на словах русской летописи под 986 г.: «Идоша угри мимо Киев горою, еже ся зовет ныне Угорское, и пришедше к Днепру, сташа вежами». Но такое известие не выдерживает ни малейшей критики. С ним обыкновенно связывается представление о каком-то переходе угров из их родины от Уральских степей на Дунай. Представление совершенно ложное. Во-первых, угры, по византийским известиям, находились в Южной России и около Дуная еще в первой половине IX в. и уже прежде 898 г. разрушили Великоморавскую державу в союзе с немцами. А во-вторых, ни в каком случае им не лежал путь от Уральских степей к Дунаю по правому, нагорному и лесистому берегу Днепра мимо Киева. Невозможно также представить себе (как это делали) и переправу кочевой орды с левого берега на правый под Угорским и стоянку вежами на этом обрыве, покрытом тогда дебрями, притом переправу через упомянутую сеть днепровских рукавов, протоков, заливов и болот и стоянку дикой степной орды почти в самой столице сильного Русского княжества! Нет сведения, что летописное известие об этой стоянке было плодом местного домысла, пытавшегося объяснить название Угорское, которое невольно напоминало народ угров. Здесь в летописи все та же попытка осмыслить местные топографические названия, какую мы видим в легендах о Кие, Щеке, Хориве, Лыбеди, Аскольдовой и Дировой могиле. Между тем и доселе в Северной России слово «угор» значит крутой, землистый берег реки (Очерки русской исторической географии Барсова. Примеч. 33).
  Сюда же относится вопрос о месте княжего загородного дворца Угорского. Например, летопись говорит, что в 1151 г., когда Изяслав II призвал на великое княжение дядю Вячеслава, то дядя поместился на Великом дворе Ярослава, а племянник – «под Угорским». Этот угорский дворец не знали куда отнести и связывали его с местом Аскольдовой могилы (Закрев. С. 197). Но невозможно предположить, чтобы княжеский загородный двор, для которого требовался порядочный простор, лепился где-нибудь на уступе горы или внизу у подошвы этой горы, спускающейся почти в самую реку. Мы думаем, что Угорским двором назывался в XII в. не что иное, как княжий двор на Берестове, расположенный на Угорье. Этот дворец по своему значению, очевидно, занимал первое место между княжескими загородными теремами и вообще второе место после Великого двора Ярославова в Киеве. В летописи еще упоминаются однажды ворота Угорские (1151). Возможно, что названный двор входил в черту какого-либо внешнего вала, примыкавшего к укреплениям города. Вот место летописи: «А Коуеве и Торчи и Печенези туда сташа от Золотых ворот по тем огородом до Лядьских ворот, а оттоле они и до Клова и до Берестоваго и до Угорьских ворот и до Днепра». Берестово упоминается здесь по соседству с Угорскими воротами; что ясно может указывать на тождество двора Угорского с Берестовским.
  О красоте киевских женщин как одной из причин, по которой поляки Болеслава Смелого не желали расстаться с этим краем, говорят Длугош и Стрыйковский.
  Существует список с жалованной грамоты Андрея Боголюбского Киево-Печерскому монастырю на город Василев с принадлежавшими ему владениями и угодьями; как родина святого Феодосия этот город, то есть княжие доходы с него отдаются Феодосиеву монастырю. Грамота была бы очень важна для знакомства с положением этого края в XII в., если бы она была достоверна. Но митрополит Евгений, напечатавший ее, называет ее сомнительной, и вполне справедливо. (См. его описание Киево-Печ. лавры.) Однако весьма возможно, что в основу сего велеречивого и необыкновенно щедрого позднейшего произведения легла какая-нибудь действительно древняя грамота. В ней можно отыскать следы этой древности. Между прочим она говорит о городах «Поросских», иначе «Завальских», то есть лежавших за Стугненским валом: упоминает следующие могильные курганы: Великую могилу на Белокняжеском поле, курган на Невеселовском поле, Перелетов и Перепетовку. Любопытно, что все эти четыре древних кургана сохранились до нашего времени. А последние два удержали свои древние названия и украсились народною легендою о погребенных под ними князе Перелете и его супруге Перепетихе. Курган Перепетиха подвергнут был тщательной раскопке Киевскою комиссиею для разбора древних актов; в нем под обрушившимся сводом из дубов и камней найдены остатки скелетов, глиняных сосудов, деревянных щитов с металлическими бляхами, стрел, железных ножей и топоров, ожерелья из шариков, стеклянных, костяных и цветных камушков и некоторые металлические украшения. (См. «Древности», изданные этой комиссией, СПб., 1846, с атласом.) М. Андриевского «Перепетово поле» (Киев. старина. 1882. Т. IX) и «Летописный Юрьев» (Ibid. 1883. Т. IX).
  Мнения о положении Торческа весьма разнообразны. По одним, он лежал на берегу реки Торы, впадающей справа в Рось в Тарашанском уезде Киевской губернии. Этого мнения держались Карамзин (т. II, примеч. 165), Надеждин и Неволин (см. Исследования и лекции Погодина. Т. IV. С. 153). Другие указывают на село Безрадичи на левой стороне Стугны в Киевском уезде (Ревякин в «Киевских губернских ведомостях 1863. № 33 и 34). К этому мнению склоняются Пахилевич (с. 39) и Барсов (с. 200). Последнему мнению противоречит известие летописи о походе 1093 г.: князья, идя на половцев, осадивших Торческ, перешли Стугну и затем уже встретились с варварами. Следовательно, этот город лежал на правой стороне Стугны. Первое мнение имеет более вероятия; но по смыслу летописных известий о Торческе скорее можно его предположить внутри Поросья, то есть не на правом притоке Роси, а на левом (может быть, на Руте). См. также некоторые соображения Лебединцена в Чт. Нест. лет. Кн. 2. Впрочем, в Древней Руси, по-видимому, был не один город с названием Торческа, или Торцкаго. Относительно положения киевского Звенигорода также высказывались разные мнения. Наиболее вероятно предположение киевского профессора Антоновича, который указывает на городище близ села Хотова, в 15 верстах от Киева по дороге в Васильков («О местоположении древнего киевского Звенигорода» в: «Древности». Труды Моск. археологич. общ-ва. Т. IV. Вып. 1. М., 1875 и в кн. 2. Чт. Нестора лет. 1879). Его же «О городищах в западной части Киевской земли», ibid. Кн. 3. О положении Заруба и Зарубского пещерного монастыря около теперешних сел Трахтемирова, Зарубниц и деревни Монастырек см. несколько соображений и указание на остатки пещер у И. И. Срезневского в: «Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках». 1867; проф. Богданова «Древние киевляне по их черепам и могилам» (Издание Об-ва любителей естествознания, антропологии и этнографии. 1879).
  Известия русской летописи о черных клобуках собраны в Исследованиях и лекциях Погодина. Т. V. С. 181–208; а также в статье Самчевского «Торки, берендеи и черные клобуки» (Архив Калачова. Т. I., Ч. I). Замечание о наружности их сделано на основании мадьярского писателя Эрнея, который говорит о печенегах, поселившихся в Венгрии: там они имели значение той же пограничной конницы, как и у нас. (См. «О торках, печенегах и половцах по мадьярским источникам» Куника в Ученых записках Академии наук по 1 и 3 отд. Т. III. Вып. 5.) Арабские писатели X в. также изображают печенегов (баджнаки) народом длиннобородым и усатым (Абу Дулаф в «Сказаниях мусульманских писателей о славянах и русских». Пер. А. Я. Гаркави. С. 185). По известию Константина Багрянородного (De administr. imperio), печенеги отличались от узов, или торков, более коротким и безрукавным платьем. Но когда остатки тех и других смешались вместе в Южной Руси под именем берендеев, или черных клобуков, то, конечно, с течением времени сгладились их различия в одежде. Проф. П. В. Голубовский «Печенеги, торки и половцы до нашествия татар». Киев, 1884, и его же «Половцы в Венгрии». К., 1889. Его же «Болгары и хазары» (Киев. старина. 1888. Т. X).

2.ПСРЛ (Полное собрание русских летописей). Пособиями для обозрения Полесья и Волыни, как и других древнерусских областей, служат упомянутые в 1-м примеч. общие историко-географические труды Беляева, Погодина и Н. П. Барсова, который кроме «Материалов для историко-географического словаря России» издал еще «Очерки русской исторической географии». Варшава, 1873 (на последнее сочинение см. критику Майкова в Журнале МНПр. 1874. Август, и Замысловского, ibid. 1875. Февраль). Кроме того, Географические словари Щокотова (в 6 т.) и Семенова (в 5 т.). Списки населенных мест Российской империи. Тщательно составленный «Учебный атлас по русской истории» профессора Е. Е. Замысловского, изд. 3. СПб., 1887. Весьма подробная и хорошо изданная в отдельных листах «Карта Европейской России» – Военно-топографического отдела Главного штаба. Также «Подробный атлас Российской империи с планами главных городов» А. А. Ильина. СПб., 1876. L’empire des tsars Шницлера. «Материалы для географии и статистики России», собранные офицерами Генерального штаба. К сожалению, весьма полезное издание этих материалов прекратилось неоконченным; между прочим, остались не изданы губернии Киевская, Волынская и Подольская. Из этих материалов Полесья касаются труды подполковника И. И. Зеленского «Минская губерния». СПб., 1864 и подполковника П. О. Бобровского «Гродненская губерния». СПб., 1863. Г. Бобровский присоединил к своему труду обстоятельное описание городов и местечек с их историческими древностями, чего не находим у г. Зеленского. Для характеристики Полесья любопытны также очерки П. М. Шпилевского и «Заметки о западной части Гродненской губернии» в Этнографическом сборнике Географического общества. Вып. 3. 1858. Упомянем еще «Девять губерний Западно-Русского края» Н. П. Столпянского. СПб., 1866. «Опыт исторической географии Русского мира» – неоконченная статья Н. И. Надеждина (в Библиотеке для чтения. 1837. Т. XXII). Проф. В. З. Завитневича «Из археологической экскурсии в Припятское Полесье». Чт. Об. Нест. лет. Кн. IV. «Исторический очерк Турова». Минск, 1877. Кандидата А. М. Андрияшева «Очерк истории Волынской земли». Киев, 1888. Канд. Н. В. Молчановского «Очерк известий о Подольской земле до 1434 г.». Киев, 1885. П. А. Иванова «Исторические судьбы Волынской земли с древних времен до конца XIV в.» Одесса, 1895. М. С. Грушевского «Волынский вопрос 1097–1102 г.» (Киев. старина. 1891. Т. V и VI). Относительно спорного вопроса о положении Болоховской области имеем добросовестное исследование Н. П. Дашкевича: «Болоховская земля и ее значение в русской истории». (В трудах Третьего Археол. съезда. Киев, 1878. Там же см. рефераты гг. Рогге и Оссовского о некоторых раскопанных на Волыни курганах.) Вывод Дашкевича о положении Болоховской земли по верховьям Буга, Случи и Тетерева подтверждает Грушевский (Чт. Об. Нестора лет. Кн. 7. 1879); хотя г. Молчановский этот вывод оспаривает («Очерк о Подол. земле»). В этнографическом отношении для Юго-Западной Руси богатым пособием служат «Записки Юго-Западного отдела» Географич. общества. Киев, 1874–1875 и «Труды этнографическо-статической экспедиции в Западно-Русский край», снаряженной тем же обществом. СПб., 1872. (Юго-Западный отдел состоит из материалов и исследований, собранных Чубинским.) По естественной истории Юго-Западного края много материалов собрано в «Трудах Высочайше утвержденной при университете Св. Владимира комиссии для описания губерний Киевского учебного округа» (кроме многих отдельных сочинений по этому предмету). Из польских трудов важным пособием для древней Западной Руси могла бы служить пользующаяся заслуженною известностью Starozytna Polska Балинского и Липинского. 3 т. Warszawa, 1843–1846; но, к сожалению, в описании древнерусских городов почти совсем отсутствуют древние русские памятники, при обилии известий о костелах и других польско-католических или униатских зданиях и учреждениях. Затем следуют путевые и другие заметки поляков о Юго-Западном крае, которые при всей скудости содержания иногда дают некоторые полезные указания (вроде Podole, Wolyn, Ukraine. Przezdzieckiego, Wilno, 1841). Для наглядного знакомства с некоторыми древностями Волыни служат «Памятники старины в западных губерниях». СПб., 1868 – роскошное издание Министерства внутр. дел, исполненное по почину П. Н. Батюшкова, в четырех выпусках, обнимающих Владимир, Луцк, Острог и Овруч. К сожалению, «Сборник памятников русской народности и православия на Волыни», издававшийся техниками Волынского губернского правления, прекратился на первом выпуске, заключающем древности Острога (Житомир, 1868). Разные рукописные сведения о древностях Волынской губернии сообщены автору настоящего труда бывшим волынским губернатором графом Подгоричани. Затем имеем ряд изданий преподавателя Волынской семинарии г. Теодоровича, посвященных волынским городам по отношению к церковным древностям. Продолжением правительственных изданий под руководством Батюшкова служат: «Волынь, исторические судьбы края». СПб., 1888. «Подолия – историческое описание». СПб., 1891. По археологии: проф. В. Б. Антоновича «О скальных пещерах по берегу Днепра» (Труды VI Археол. съезда. Т. I. Отд. 1886). Проф. Д. Я. Самоквасова «Могильные древности Александровского уезда Екатерининской губернии» (Ibid.).
Что касается до отношений языка древней Юго-Западной Руси к настоящим наречиям малорусскому и великорусскому, то с некоторой достоверностью можем предположить, что ее народный язык (не книжный) был ближе к малорусскому наречию. Но вообще историческая сторона этого вопроса остается пока неисследованной; хотя и были некоторые к тому попытки. Укажу в особенности на труд П. И. Житецкого «Очерк звуковой истории малорусского наречия». Киев, 1876. Он ищет следы древнейшего языка Юго-Западной Руси в Подлясье, то есть в области Западного Буга, когда-то колонизованной волынским племенем; так как здесь более сохранилось архаизмов в местном говоре. Мы думаем, что для уяснения вопроса о древнем южнорусском наречии должно также обращаться к языку Угорской, то есть Закарпатской, Руси, которую считаем древней ветвью червоноруссов и волынян. Говоры всей Юго-Западной Руси в период соединения с Польшей подвергались значительному влиянию польского языка, как родственного; тогда как на Угорской Руси наречие сохранилось в большей чистоте, будучи менее подвержено посторонним влияниям.
Далее, мы пока не выделяем резко наречие древней Киевской области из общего состава языка Южной Руси; а считаем этот вопрос еще подлежащим более точному рассмотрению. Без сомнения, киевское, или собственно полянское, наречие легло в основу книжного русского языка наряду с церковнославянским; а этот книжный язык, например язык Киевской летописи и других памятников того времени, ближе к настоящему великорусскому наречию, нежели к малорусскому. На это обстоятельство уже указывали И. И. Срезневский («Мысли об истории Русского языка»), П. А. Лавровский («О языке северных русских летописей») и М. П. Погодин («О древнем языке Русском», см. его Исследования и лекции. Т. VII). Возражения Максимовича в III томе его сочинений. К., 1880. Заметки о том же предмете см. в трудах П. И. Житецкого и проф. А. И. Соболевского. Но повторяю, не надобно упускать из виду, что настоящее малорусское наречие значительно отошло от языка древней Юго-Западной Руси; чему наглядным примером служит летопись Волынская XIII в., по языку немного разнящаяся от Киевской летописи XII в. (которой она служит продолжением в Ипатьевском списке). Если принять мнение Погодина, что Волынская летопись написана на общерусском книжном языке того времени, а не на местном наречии, то надобно принять и другое его положение, что местное наречие все-таки должно было бы отразиться на этой летописи, как оно отразилось на летописях Новгородских.

3.Оставляем в стороне незамечательные труды ученых иноземцев прошлого века, писавших о Галиции, каковы: Сум, Энгель, Гопе и др. Главными пособиями при изучении истории и древностей, географии и этнографии Галицкой Руси служат для нас издания и труды львовских ученых, каковы: «Историческая повесть временных лет Червонной, или Галицкой, Руси» Д. Зубрицкого. (С польского оригинала перевод Бодянского. М., 1845.) Его же «История древнего Галицко-Русского княжества». Три части. Львов, 1852–1855. Его же Granzen zwischen der russischen und polnischen Nation in Galizien. L., 1849 (полемическое исследование, вызванное польским ученым Мациевским, доказывающее распространение Червонной Руси на север далее Вислока). «Галицкий исторический сборник», изданный Обществом Галицко-русской матицы. Три выпуска. Львов, 1854–1860. В первом выпуске исследование Антония Петрушевича «О соборной Богородичной церкви и святителях в Галиче». «Науковый сборник», послуживший продолжением названного издания, того же общества. Двадцать выпусков. Львов, 1865–1869. Здесь особенно любопытны историко-археологические исследования того же каноника Петрушевича (например: «Было ли два Галича» в 1-м выпуске 1865 г.), полемическая статья против польского ученого Белевского, помещавшего другой Галич не на Дунае, а в Словацком крае; тут же издана спорная грамота Ивана Берладника 1134 г. «Краткое известие о Холмской епархии и ее святителях», 1866. (В последнем сочинении фактически доказано первоначальное господство православия в Польше.) Там же исследования проф. Исидора Шараневича («Старинные пути русско-угорские через Карпаты и русско-польские через Сан и Вислу» и «Картина краев пред и за Карпатами з взгляду на старину народную коммуникацию» с указателем, 1869). Особые сочинения того же Шараневича: «История Галицко-Володимирской Руси до 1453 г.». Л., 1863, несколько выпусков о «Стародавних» галицких городах и Kritische Blicke in die Geschichte der Karpaten-Volker im Altertum und im Mittelalter. L., 1871. А. Чоловского О polozeniu starego Halicza. Lwow, 1890.
Далее, кроме упомянутых выше трудов общих или к Юго-Западной Руси относящихся, заслуживают внимания: «История Юго-Западной Руси до половины XIV в.» А. Клеванова. М., 1849. (Пересказ Ипат. летописи.) «Судьбы Червонной или Галицкой Руси» Смирнова. СПб., 1860. «Княжение Даниила Галицкого» Дашкевича. К., 1873. «Бессарабская область» капитана А. Защука. СПб., 1862. (Материалы собраны офицерами Генер. штаба.) Я. Ф. Головацкого «О народном убранстве Русинов в Галичине и Северо-Восточной Венгрии» (Отеч. записки. 1867. № 23 и 24) и «Карпатская Русь» (ЖМНПр. 1875. Июнь. Здесь автор на основании угорского летописца XIII в. к Червонной Руси относит и Русь Закарпатскую, или Угорскую, когда-то подвластную русским князьям). «Этнографический очерк Восточной Галиции» Циммермана в «Вестнике Геогр. об-ва» за 1859. № 8. Проф. И. А. Линниченка «Взаимные отношения Руси и Польши до конца XII в.». Киев, 1884. А. В. Лонгинова «Червенские города», 1885. «О русских поселениях по Дунаю» И. И. Срезневского (Изв. Акад. н. VII, т. 3). «О русских городах по Дунаю» у проф. Ю. Кулаковского в Визант. врем. 1897. Вып. 3. Под руководством Батюшкова изданы «Холмская Русь – исторические судьбы Русского Забужья». СПб., 1887 и «Холмская Русь». 2 т. СПб., 1885 (собственно памятники старины). Заметка о сем издании проф. Н. Барсова в газете «Варш. дневник». 1887. № 218–222. Крыжановского «Забужная Русь». СПб., 1885. Авенариуса «Дрогичин Надбужский и его древности» (Матер. по археологии России. Изд. Археол. ком. Т. IV).
Относительно переселения или прохождения Угорской орды сквозь Карпаты в Паннонию некоторые сомневаются и думают, что угры распространились в Дунайской равнине с юга, со стороны Железных ворот. Относительно грамоты Ивана Берладника 1134 г. румынский ученый г. Богдан отрицает ее подлинность, о чем он представил реферат на VIII Археологич. съезде в 1890 г. в Москве.

4.О прибытии Андроника к Ярославу и обоюдных посольствах см. Ипатьевскую летопись под 1165 г. (прибытие вернее отнести к 1164 г.). О пребывании его в Галиче упоминают византийские историки Киннам (Lib. V.), Никита Хониат (Lib. IV) и Ефремий (р. 178). Под 1104 г. Ипатьевская летопись говорит, что дочь Володаря была отдана за византийского царевича Олексинича, то есть за сына императора Алексея Комнина. Эта княжна была сестра Владимирку и тетка Ярославу Осмомыслу; вероятно, она же была матерью Андроника, и, таким образом, он приходился двоюродным братом Ярославу. Подобное же соображение см. у Куника в Учен. зап. Академии по 1-му и 3-му отд. (Т. II. С. 715 и 788).
О галицких событиях см. Ипатьевскую летопись о помощи Романа Византийской империи против половцев Никита Хониат. С. 691. Бон. изд. и Ефремий. С. 267. Послание епископа Матвея к аббату Бернарду у Белевского Monum. Т. II. С. 15. О посольстве папы к Роману у Татищева. Т. III. С. 344. О гибели Романа Татищев, ibid. 346; под 1205 г. В Лаврент. о том краткое известие под 1205 г. Польские хроники повествуют, что когда Лешко Белый пришел на помощь Роману, чтобы посадить его в Галиче, то галицкие бояре сильно не желали принять к себе на княжение волынского князя и предлагали свое подданство самому Лешку, и будто Роман при этом обязался платить дань Лешку. Далее описывают свирепства Романа и его вероломство в отношении к Лешку, которому он потом не только отказал в дани, но и напал на его владения, причем Лешко с малыми силами поразил его большое войско, и Роман пал в сражении. Кадлубек. Lib. IV (Хроника оканчивается 1202 г.) и Богуфал, параграфы 48, 49 и 55 (Белевского Monum. Pol. Hist. II). Велеречивый Длугош все это распространил и особенно разукрасил последнюю битву Романа с поляками; присоединил к тому еще предсказание владимиро-волынского епископа Роману о несчастном конце его несправедливой войны (см. Lib. IV). Наружность Романа описывает Татищев. Мы не считаем себя вправе полагать вместе с Карамзиным, что Татищев выдумал подобные описания: он пользовался теми списками летописей, которые до нас не дошли; между тем и в дошедших до нас нередко находим описание наружности и разных свойств князей. Вопреки Татищеву, польские историки Длугош, Кромер, Меховий уверяют, что тело Романа сначала было погребено в Сандомире, а потом русские выкупили его у Лешка Белого за 1000 гривен серебра и перевезли во Владимир-Волынский. (См. Лонгинова «Грамота Юрия II». Чт. Об-ва ист. и древн. 1887. Т. II. С. 35.)

5.Некоторые историки рассказывают, что главою заговорщиков был палатин Бенедикт Бора, бывший галицкий «томитель» и «антихрист». Бертольд будто бы обесчестил его жену в комнатах самой королевы, и это обстоятельство послужило поводом к мятежу. Но другие историки считают такое романтическое событие позднейшей легендой. Доказательства последнего см. у Майлата Geschichte der Magyaren. I. 138.
Рассказ о галицких событиях изложен на основании Волынской летописи (Ипатьев. список). Кроме того, находим о них некоторые подробности у Длутоша. Помимо неверной хронологии, он иногда путает события и лица; однако местами дополняет наши сведения, так как пользовался и теми источниками, которые до нас не дошли. Между прочим, из его рассказа заимствую известие об осаде Мстиславом прежде Верхнего замка, а потом уже храма Богородицы, где заперлись угры с Коломаном; тогда как по волынскому летописцу выходит, что Мстислав после победы в поле, вошедши в город, тотчас приступил к осаде храма, как будто княжего замка и не существовало. Слова Длутоша о предшествовавшей храму осаде Галицкой крепости, или замка (castrum, arx), я именно позволяю себе относить к Верхнему городу. (Петрушевич в упомянутом выше исследовании о соборной церкви разумеет под этими словами вообще город Галич; с чем едва ли можно согласиться.)

6.Сажень – 216 см – старинная русская единица измерения расстояния, утвержденная в 1649 г. Соборным уложением. Во времена Петра I русские меры длины были уравнены с английскими. Сажень стала равняться 7 английским футам, то есть 213,36 см.

7.Кроме названных выше сочинений, путешествий, словарей, карт и прочих трудов, обнимающих Европейскую Россию или значительную ее часть, для Черниговской земли укажем еще следующие пособия: «Историко-статистическое описание черниговской епархии» (преосв. Филарета). 7 книжек, Чернигов, 1873. (См. «Заметки» на этот труд Н. Константиновича в Записках Черниговского статистического комитета. Кн. 2. Вып. 5.) «Черниговская губерния» подполк. Домонтовича. СПб., 1865. и «Калужская губерния» подполк. Попроцкого. СПб., 1864 (материалы, собранные офицерами Ген. штаба). «Извлечение из археологического путешествия по России в 1825 г.» Свиньина (Труды Об-ва ист. и древн. Ч. III. Кн. 1). «Книга Большому чертежу». М., 1846. «Описание рек Черниговского наместничества» в 1785 г. и «Описание рек Черниговского наместничества» в 1781 г. Пащенка (то и другое в Записках Черниг. стат. ком. Кн. 2. Вып. 1–4). «Топографическое описание Черниговского наместничества в 1781 году» А. Шафонского (издан. Судиенко. Киев, 1851). Любецкий синодик в Чт. О-ва ист. и древн. 1871. Кн. 2. «Древние земляные насыпи» Самоквасова (Древн. и нов. Россия. 1876. № 3 и 4). «Северянские курганы и их значение для истории» его же (Труды Третьего Археологич. съезда. К., 1878). О том же его рассуждение (Известия Археол. об-ва. СПб., 1878). В 1878 г. в Чернигове на берегу речки Стрижня в подмытой почве обнаружились остатки храма, и раскопки, произведенные Самоквасовым, открыли в нишах фундамента большое количество гробов. Очевидно, под этим храмом находилась усыпальня. Вероятно, это и была церковь Благовещения, в которой погребен Буй-Тур Всеволод Святославич. П. Голубовского «История Северской земли до половины XIV ст.». Киев, 1881. Монография проф. Д. И. Багалея «История Северской земли до половины XIV ст.». К., 1882. Его же «Ответ» на рецензию названной монографии г. Линниченка. Харьков, 1884. Исследование Р. В. Зотова «О черниговских князьях по Любецкому Синодику и о Черниговском княжестве в татарское время» (Летоп. Археол. Комиссии. IX. СПб., 1893).

8.Пособия для обзора Переяславской земли те же, которые приведены выше. Укажу еще на «Записки о Полтавской губернии» Н. И. Арандаренко. Ч. III. Полтава, 1852. Монография В. Г. Ляскоронского «История Переяславской земли с древних времен до половины XIII столетия». Киев, 1897. Кроме того, М. А. Максимовича «О городе Переяславле» (Киевлянин. Т. III. M., 1850) и Ляскоронского «Остатки древнего Лукомльского городища» (Киев. старина. 1893. Сентябрь). См. также описание Остерского замка в 1652 г. (Архив Юго-Зап. Рос. Ч. VII. Т. I. С. 592). Тут упоминается Старое городище Остерское. Стороженка «Очерки Переяславской старины». Киев, 1900. Проф. Завитневича «Существовало ли славянское племя суличи?» (Труды VII Арх. съезда. Т. I. M., 1890).
Относительно «банного строения», сооруженного в Переяславле епископом Ефремом, выше я привел мнение Карамзина о том, что это была крестильня при соборном храме. Обращу также внимание на буквальное толкование этого места летописи киевским профессором Терновским, который под банным строением разумеет публичные каменные бани, или термы, устроенные по образу византийских; известно, что Ефрем долго пребывал в Царьграде. Это нововведение не привилось на Руси; оно не соответствовало привычкам народа в такой стране, где при обилии лесного материала почти всякая семья имела собственную баню при своем доме. «Изучение византийской истории и ее тенденциозное приложение в Древней Руси» Ф. А. Терновского. Вып. I. Киев, 1875.
Пособия для изучения южнорусских степей; «Екатеринославская губерния» капитана Павловича. СПб., 1862. «Земля войска Донского» штабс-капитана Краснова. СПб., 1863. «Херсонская губерния» подполковника Шмидта. СПб., 1863. (Матер. для геогр. и стат. России, собранные офицерами Генер. штаба.) Ученые путешественники XVIII столетия: Гмелин – Reise durch Russland, 4 части. S.-Ptrsb., 1774–1784; Гильденштедт – Reise durch Russland, 2 части. S.-Ptrsb., 1787–1791; Паллас – «Путешествие по разным провинциям Российского государства». Часть третья. Половина вторая. СПб., 1788. В XIX столетии, кроме упомянутого выше Петцольда, укажу Коля – Reise in Sudrussland. Dresden und Leipzig, 1841. Две части. (Любопытную критику В. Княжевича на эту книгу см. в Зап. Одесс. об-ва ист. и древн. Т. I.) Укажу еще на книгу К. Неймана Die Hellenen im Skythenlande. Berlin. 1855. Монография Лаппо-Данилевского «Скифские древности» (Зап. Арх. об-ва. Т. IV. 1887). Лазаревского «Александропольский курган» (Ibid. Т. VII. 1894). В археологическом отношении для южных степей любопытен доклад Д. Я. Самохвалова на VIII Археол. съезде, рассуждающий о кладах римских монет в России и Польше и предлагающий разделение по эпохам могил Южной и Центральной России. Тут же сообщены и прения по сим вопросам (Москва, 1897). Мое участие в сих прениях передано не совсем точно. Главное мое замечание состояло в том, что я не отделяю эпохи сарматской от славянорусской; ибо сармат считаю славянами: сарматское племя россолан и было племя рось, или русь. А затем клады римских монет в Юго-Западной России и Польше большей частью принадлежат второму и третьему векам по Р. Х. Я привожу это обстоятельство в связи с войнами Дакийской, Великой маркомонской и последующими, которые римляне вели на Дунае с дакийцами, германцами и сармато-славянами. Последние вследствие этих войн были оттеснены из Придунайских земель далее на север и северо-восток. Исторический отголосок этих событий я вижу в предании, которое занесено в начальную Русскую летопись: о нашествии волохов (римлян) на дунайских славян и происшедшем оттуда расселении сих последних.

9.Относительно половцев главные источники и пособия см. выше в примеч. 1 и 4. Кроме того, служат источниками: путешественники XII в. Раби Петахия, XIII в. Плано Карпини и Рубруквис, участник Четвертого крестового похода Роберт де Клари, историк крестового похода Людовика IX Жуанвиль, арабский географ XII в. Эдриси. Пособия: М. П. Погодина V том исслед. и лекций, где собраны все летописные свидетельства о них; И. Д. Беляева «О северном береге Черного моря и прилежащих к нему степях до водворения в этом крае монголов» (Записки Одес. Об-ва ист. и древн. Т. III), В. Г. Васильевского «Византия и печенеги», Ф. И. Успенского «Образование Второго Болгарского царства». Од., 1879 (во 2-й главе). О положении русских пленников в Половецкой земле и выкупе их, кроме свидетельства нашей летописи под 1093 г., есть некоторые указания в житиях Евстратия Постника и Никона Сухого (Памят. рус. литер. Яковлева. Т. ХСIII и XCV). О содержании в узах половецких пленников на Руси и выкупе их см. «Сказание о пленном Половчине» (Памятники старин. рус. литер. Т. I). Что некоторые ханы и вельможи половецкие принимали крещение, но продолжали соблюдать языческие обычаи, указание на то находим у Рубруквиса в главе X: он описывает одну половецкую могилу, окруженную конскими чучелами, снабженную кумысом и жертвенным мясом; а между тем погребенный в ней, как ему говорили, был крещен.
  Тот же Рубруквис упоминает об обычае куманов ставить каменное подобие людей на могильных насыпях в честь своих покойников (П. Бержерона Voyages faits principalement en Asie. Т. I. Гл. Х). Это первое известие о каменных бабах, то есть о тех грубых изваяниях, которые встречаются на курганах всей Южной и Юго-Восточной России и частью в Сибири. Упоминания о них находим в «Книге большому чертежу». Многие указания и заметки о каменных бабах рассеяны у туземных и иностранных путешественников по России, Сибири и Прикавказью. Наиболее заслуживают внимания в XVIII столетии: Фальк, Зуев, Лепехин, Гильденштед и Паллас; а в XIX: Клапорт, Дюбуа де Монпере, Спасский, Гакстгаузен, Терещенко, Кеппен, Пассек. Рассуждения об этом предмете можно встретить в изданиях Одесского и Московского обществ истории и древностей, Петербургского и Московского археологических обществ, Русского географического общества, Академии наук, в Журнале Мин. нар. просвещения и прочих. Подробные указания на литературу этого предмета и свод всех мнений о нем см. в исследовании графа Уварова «Сведения о каменных бабах» (Труды Первого Археологического съезда. М., 1871. С атласом изображений). Кроме того, любопытно указание «Об истуканах в Пятигорске» Филимонова (Вестник Общества древнерусского искусства. Вып. 11–12. М., 1876). Доклад генер. Бранденбурга на Москов. археол. съезде 1890 г. «К вопросу о каменных бабах» (Труды съезда. М., 1897). Проф. Ю. Кулаковского «К вопросу о каменных бабах» (Археол. известия и заметки. М., 1898. № 7 и 8). А. Н. Нарцова «О каменных бабах» (Известия Тамбов. ученой архивн. комиссии. Вып. 50. 1904). В неизданных еще Трудах XIII Археол. съезда в Екатеринославе должен появиться доклад о том же предмете.
  Мнения о происхождении этих памятников высказывались довольно разнообразные. Например, Терещенко приписывал их происхождение скифам, Гильденштед и Паллас – татарам, Клапорт и Спасский – гуннам, а Гакстгаузен – почти всем народам, обитавшим в южнорусских степях, начиная с киммериян и скифов и кончая монголо-татарами. Мнение некоторых ученых о принадлежности этих истуканов гуннам и даже более древним народам основано было на неверном понимании одного места у Аммиана Марцеллина. На эту ошибку указал в помянутом своем исследовании граф Уваров. А именно Марцеллин, описывая неуклюжий, но крепкий склад гуннов, прибавляет, что их можно принять за «двуногих животных или за те грубо сделанные изваяния, которые стоят на мостах с перилами» (quales in commarginantibus pontibus effigiati dolantur incompte). Некоторые ученые (Паллас, Клапрот, Кеппен, Спасский) толковали это место «грубо сделанными изваяниями человеческого подобия на берегах Понта Эвксинского». Отсюда и происходил ложный вывод, будто уже в IV в. Аммиан Марцеллин знал о существовании каменных баб в южнорусских степях. Следовательно, древнейшее достоверное известие о них принадлежит Рубруквису, то есть половине XIII в., и мы не видим никаких оснований приписывать их происхождение другим каким-либо народам помимо турко-татарских; преимущественно относим их к куманам или половцам, а также к татарам первого века их владычества в России, то есть до принятия ими ислама. (К тому же выводу склоняются более или менее исследователи за последнее время.) Обычай татарских народов ставить каменные истуканы на могилах своих покойников прекратился, конечно, под влиянием мусульманства, которое не терпит языческих изваяний. Любопытно, однако, что османские турки доселе на могилах своих покойников ставят каменные столбики, верхушки которых обтесываются в виде чалмы или феса. При всем разнообразии каменных баб мы должны предположить, что они принадлежат разным векам, но одному семейству народов, по крайней мере, одной языческой религии; ибо их объединяет постоянное присутствие чаши или какого-то сосуда, который держится обеими руками на животе. Может быть, эта чаша употреблялась при жертвенных пиршествах, особенно при тех, которые совершались в честь покойника. Так можно судить по изображениям на пятигорских изваяниях, которые представляют любопытную смесь христианства с языческими обрядами. (См. Филимонова упомянутую статью вместе с заметкою о Сванетии, где доселе можно наблюдать эту смесь христианской религии с жертвенными обрядами.) Один из пятигорских надгробных памятников, там приложенных, имеет крестообразную форму (монолит из песчаника) и со всех четырех сторон рельефные изображения, в том числе крестов. Этот памятник согласуется с известием Иосафата Барбаро, который говорит, что аланы, будучи христианами, на могильных насыпях клали большую просверленную в середине плиту, в отверстие которой вставляли каменный крест, сделанный из одного куска (Библ. иностр. писателей. Т. I. Гл. I). Аланы не принадлежали к татарскому племени, и тип этих изваяний несколько иной. Каменные же бабы ближе всего подходят к монголо-татарскому типу, и более к татарскому, чем к монгольскому. Истое монгольское племя, калмыки, имея в своих степях подобные истуканы, по свидетельству путешественников (например, Гакстгаузена), не оказывают им никакого уважения и не имеют никаких преданий, с ними связанных. Плоский и нередко весьма неуклюжий тип физиономии, может быть, частью зависел от твердости камня и неискусства степных ваятелей. Судя по недавнему известию Потанина, прототипы этих каменных истуканов встречаются в северной части монгольской степи Гоби.
  Каменные бабы часто были находимы на курганах собственно скифских; но предметы, добытые раскопками скифских гробниц, ясно доказывают, что между ними и сими грубыми изваяниями не было ничего общего. Эти предметы изящной греческой работы и встречающиеся на них изображения самих скифов отвергают всякую мысль о сближении их с каменными бабами. Притом известия древних писателей о скифском погребении не заключают ни малейшего намека на обычай ставить истуканы. Присутствие последних на скифских могилах может быть объяснено тем, что татарские народы не только сами насыпали могильные холмы над знатными людьми, но и пользовались бесчисленными скифскими курганами в южнорусских степях и хоронили в них своих покойников; а иногда, может быть, просто воздвигали свои статуи на этих курганах, как на возвышенных местах. Летописцы наши, ничего не знавшие о скифском погребении, по-видимому, все курганы приписывали современному себе степному народу, то есть половцам. Так, Новгородская летопись под 1224 г. рассказывает, что передовой татарский отряд, разбитый русскими, спрятал своего воеводу Гемябека в курган половецкий; но русские нашли его там и выдали половцам. Известно, что под скифскими курганами скрываются погребальные ямы, обделанные в виде комнаты. Искатели золота и других дорогих вещей, хоронившихся со знатными покойниками, издавна научились прокапывать мины в эти погребальные камеры, чтобы их обворовывать. Вероятно, с помощью одной из таких мин или отверстий Гемябек спрятался в скифской могиле.
  Обычай ставить человекообразные изваяния в память своих покойников, конечно, существовал в Восточной Европе не у одних тюркских народов. Кроме помянутых алан, встречаем его еще у языческой литвы.
  Стрыйковский в своей Хронике упоминает о некоторых литовских князьях, которые ставили болваны в память о некоторых литовских князьях, которые ставили болваны в память умерших родителей; но болваны эти сгнили, потому что были деревянные. Не имеем подобных известий относительно языческих славян; но знаем, что у них были истуканы, которые не могли сохраниться по той же причине. В Краковском музее древностей находится каменный четырехгранный столб, верхняя часть которого напоминает каменных баб с тою разницей, что у него под одной шапкой четыре лица. Говорят, что его нашли в реке Збруче; польские ученые назвали его идолом Святовита. Об этом истукане см. Срезневского в Записках Археолог. об-ва, 1853.

10.Местоположение Олешья историографы обыкновенно отождествляли с настоящим городом Алешки, лежащим на левом берегу Днепра против губернского города Херсона. Но г. Бурачек, по моему мнению, основательно показал несостоятельность этого тождества и определил положение Олешья немного ниже порогов, между Александрополем и Никополем, приблизительно около острова Хортицы или перевоза Кичкаского (см. его письмо к проф. Бруну в Известиях Русс. географ. об-ва. Т. IX. Вып. V). Такому положению соответствует выражение Новгородской летописи по поводу похода русских князей на Калку: «И не дошедше Олешья сташа на Днепре». Волынская летопись пополняет это известие, говоря, что галичане на своих ладьях поднялись по Днепру до порогов, около них встретили русских князей и стали у реки Хортицы. О русских в Александрии упоминает еврейский путешественник XII в. Веньямин Тудельский (см. у Бержерон, с. 62). Об Орне говорится в путешествии Плано Карпини (с. 153 в издании Языкова). Начиная с Карамзина наша историография полагала место Орны на устье Дона и смешивала его с Азовом. Френ доказывал тождество Карпиниевой Орны, или Орнача, наших летописей, с хивинским Ургенджем (Ibn Fozlan's und anderer Berichte). Это мнение поддерживал Леонтьев в его «Разысканиях на устьях Дона» (Пропилеи. Кн. IV), но едва ли справедливо. В том же сочинении Леонтьев доказывал, что Тана лежала на правом рукаве Дона подле нынешней слободы Недвиговки, но мы предпочитаем мнение других ученых и, между прочим, Ф. К. Бруна («О поселениях итальянских в Газарии». Труды первого Археолог. съезда), по которому Тана была тождественна с городом Азаком, то есть Азовом, лежащим на левом рукаве Дона. Брун также оспаривает тождество Орны, или Орнача, с Ургенджем. (Изданное им «Путешествие Штильбергера». С. 31. Зап. Новорос. унив., 1867.)
  О дани, которую половцы брали с Херсона, Сугдии и Готии, свидетельствует Рубруквис. А договор Мануила Комнина с генуэзцами 1170 г. см. в Acta et diplomata graeca. Ed Miklosich et Muller. T. III. С. 35. Пособия: Фальмерайер – Geschichle des Kaiserthums von Trapezunt. Munchen, 1827. Финлей – The History of Greece… and of the Empiri of Trebizond 1204–1461. London, 1851. Гейд – Die Italiener am Schwarzen Meer. Historishe Briefe an Hrn. Prof. Brun. (Melanges Russes. T. IV. С. 571). Ф. К. Брун – «О поселениях итальянских в Газарии» (Труды I Археологич. съезда. Заметку Ведрова на этот доклад см. ibid.). О принадлежности Таврического Заморья к Трапезундской империи свидетельствует сказание о чудесах святого Евгения, патрона Трапезунда. Корабль, нагруженный данями Херсона и Готии, со сборщиками этих даней шел в Трапезунд; но ветром был прибит к Синопу. Наместник города, вассал сельджукского султана Аладина, разграбил этот корабль и захватил в плен трапезундских чиновников. Отсюда возникла война трапезундского императора Андроника Гида с синопским наместником и потом с самим султаном (1223). Это сказание напечатано у Фальмерайера Original – Fragmente, Chroniken, Inschriften und anderes Materialezur Geschichte des Kaiserthums Trapezunt. Erste Abtheilung. Рассуждение о нем Куника см. Ученые Зап. АН. I и III отд. Т. II. («Основание Трапезундской империи» и «О связи трапезундско-сельджукской войны с первым нашествием татар». С. 705–746) Оно противоречит тому мнению, по которому уже со взятия Константинополя латинами, то есть с 1204 г., южная часть Тавриды отделилась от империи и получила своих особых независимых владетелей, манкупских, феодорейских (инкерманских) и пр. См. Сестренцевича Historic du royaume de la Chersonese Taurique и Тунмана Die Taurische Statthalterschaft у Бюшинга, 8-е гамбургское издание 1787 г. (на которое ссылается автор «Нескольких слов о роде греческих князей Комненов». М., 1854. У меня гальское издание).
  «Рассказ католического миссионера доминиканца Юлиана о путешествии в страну приволжских венгерцев, совершенном пред 1235 годом», издан в Vetera monumenta historica. Hungariam sacram illustrate – Ab. Augustino Theiner. Tomus primus. Romae, 1859. Под № 271. Перевод этого рассказа на рус. язык помещен в Зап. Одес. об-ва ист. и древн. Т. V. С. 998. О странной смеси христианства с язычеством у алан, или ясов, свидетельствует также Рубруквис (в главе XIII). Что на Тамани в первой четверти XIII в. было восстановлено владычество черкес-хазар и она была соединена с Зихией, тому подтверждением служит следующее обстоятельство. Папа Климент V поставил в Матригу (Таматарху) архиепископом францисканского монаха Иоанна «из туземцев». Спустя с небольшим сто лет Матрига именуется столицей зихийского князя Верзахта, которого папа Иоанн XXII в 1333 г. письменно благодарил за усердие в пользу католицизма. (См. упомянутую статью Бруна «О поселениях итальянских в Газарии». С. 380 со ссылкой на Mosheim. 1.163 и Сума «О хозарах» в Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. № 3. С. 57, со ссылкой на Raynaldi Annal. eccles III. 457.) Католицизм проник в этот край, конечно, вместе с итальянскими торговцами и колонистами; но господствующая церковь здесь была греческая; о том свидетельствует и византийский писатель Кодин, по известию которого, относящемуся ко второй половине XIII в., архиепископ Зихии и Метрахов (Таматархи) был возвышен в сан митрополита константинопольским патриархом. (De officis. Ed. Paris. 408.) To же известие косвенно подтверждает, что Таматарха, или Тмутаракань, находилась тогда в соединении с соседнею Черкесскою областью, то есть с Зихией. Для топографии ее см. исслед. К. К. Гёрца «Археологическая топография Таманского полуострова». М., 1879.
  На существование жалкого остатка Хазарской державы на нижней Волге в первой половине XIII в. указывает помянутый рассказ миссионера Юлиана. Из страны алан (ясов или осетин) он со своими спутниками шел 37 дней безостановочно по степям, пустынным и бездорожным, пока не достиг «земли сарацин», которая именуется Вела (Vela), и города Бундаза (Bundaz). К сожалению, он не сообщает никаких более точных сведений, а упоминает только, что питался здесь милостыней и что туземный владетель охотно давал ему милостыню: так как будто бы «и государь и народ той страны говорят публично, что они вскоре должны сделаться христианами и подчиниться римской церкви». Отсюда Юлиан с одним сарацинским священником отправился в Великую Болгарию, в которой также будто бы жители говорят публично, что должны сделаться христианами и подчиниться римской церкви. Из его скудного известия можно только вывести, что сарацинское государство, о котором идет речь, было бедно и незначительно и что господствующая тогда в нем религия была магометанская. Названия Vela и Bundaz неузнаваемы по своей искаженности. (Напомним название хазарских городов Беленджер и Хаб. – Нела. См. о них у Хвольсона – Ибн Даста, с. 52 и 58) Но г. Гаркави доказывает, что Баланджар был названием не города, а целой хазарской страны, в которой главный город назывался Семендер (Известия Археол. об-ва. СПб., 1878). Его же «Хазарские письма», то есть испанского раввина Хасдаи к хазарскому царю Иосифу и ответ Иосифа (Еврейская библиотека). Кстати, укажем пропущенное в 4-м примеч. исследование барона Розена «Пролегомена к новому изданию Ибн Фадлана». (Зап. Восточ. отд. Археол. об-ва. Т. XV. 1903).
  Известно, что арабские монеты, находимые в кладах Восточной Европы, не простираются далее первой половины XI в. Это обстоятельство, вероятно, стоит в связи с распадением Хазарской державы и напором турецких орд, куманов и сельджуков. Последние, завладев образованными мусульманскими странами Передней Азии, еще более затруднили непосредственные торговые сношения с Восточной Европой. К остаткам распавшейся Хазарской державы, вероятно, относится и область приводимого арабскими писателями города Саксин; о ее жителях, или саксинах, упоминает и русская летопись под 1229 г. (см. Лавр. сп.). Хвольсон, сличая разные известия о Саксине, помещает его на реке Урал (Ибн Даста. С. 63); но это остается вопросом. Говоря о Хазарской державе, мы разумеем собственно волжских и каспийских турко-хазар, которых надобно отличать от черкес-хазар кавказских и крымских; последние были когда-то покорены пришлой турецкой ордой, а при распадении этой державы снова сделались независимы под управлением своих племенных князей. См. также Шестакова «Напоминание о древнем городе Маджаре» (Труды IV Археол. съезда. Т. I. Казань, 1884). С хазарами связана и судьба алан, или ясов (осетин). В XIII книге «Чтений» Об. Нестора летописца см. проф. Ю. Кулаковского «Аланы по свед. классич. и византийских писателей». 1892. Его же «Христианство у алан» (Визант. времен. 1898. Кн. I) и «К истории Готской епархии в Крыму в VIII веке» (ЖМНпр. 1898. Февраль). Относительно Крыма любопытный материал у Латышева «Сборник греческих надписей христианских времен из Южной России». СПб., 1896.

11.Грамота Ростислава-Михаила вместе с дополнительной по тому же предмету грамотой епископа Мануила напечатана в Дополнениях к Актам историческим. I. № 4. Она весьма важна как для разъяснения географического и экономического состояния древней Смоленской области, так и вообще для характера взаимных отношений церковной и светской власти того времени. Любопытно, между прочим, что Смоленский князь в то время имел еще притязание на какую-то волость, захваченную Юрием Долгоруким и отошедшую к Суздальской земле: «Суждали Залесская дань, оже воротить Гюрги, а что будет в ней, из того святей Богородицы десятина». Договорная грамота Мстислава Давидовича с Ригою и Готским берегом помещена в Собрании государственных грамот и договоров. Т. II. № 1, кроме того, во втором томе «Русских достопамятностей», с примечаниями Дубенского, и в «Русско-ливонских актах», изданных Археографической комиссией, с приложением прекрасного исследования о ней академика Куника. Эти две грамоты, наряду с летописью, составляют главный источник при очерке древней Смоленской земли. А пособием, кроме общих приводимых выше трудов и путешествий, служат, между прочим, следующие специальные труды: «История губернского города Смоленска» Н. А. Муразакевича. 1804, «История города Смоленска» П. Е. Никитина. М., 1848, «Смоленская губерния» штабс-капитана М. М. Цебрикова. СПб., 1862 (Материалы для географии и статистики России), «Историко-статистическое описание Смоленской епархии». СПб., 1864. И некоторые статьи в «Памятных книжках» Смоленской губернии. «Княжая местность и храм князей в Смоленске» Писарева. Смол., 1894. И наконец, монография проф. Голубовского «История Смоленской земли до начала XV ст.». Киев, 1895. В археологическом отношении любопытен труд В. И. Сизова о смоленских курганах. СПб., 1902.

12.Первое известное нам упоминание о Двинских камнях встречается в XVI веке у Стрыйковского в его хронике. Он рассказывает следующее. Случилось ему однажды ехать в числе других жолнеров на стругах из Витебска в Динаминде. Тут он услыхал от одного дисненского купца, что в семи милях от Полоцка ниже на Двине между городами Дриссою и Дисною есть большой камень, на котором высечен крест «русским способом» и славянская надпись: «Вспомози Господи раба своего Бориса, сына Гинвиловаго». Когда струг пристал на ночь близ того места, то Стрыйковский сам ездил в челноке смотреть его. Он объясняет, что эта надпись была сделана по приказу Бориса Гинвиловича в память благополучной доставки из Лифляндии Двиною на стругах кирпича, алебастра и других материалов для построения храма в Полоцке (Kronika, I. С. 241 варшав. издания). Другой историк Литовского края Коялович в своей Historia Litvaniae со слов Стрыйковского повторил буквально его известие о той же надписи, переводя ее по-латыни; Miserere, Domine, mancipio tuo Boryso Ginvilonis filio. Но известие Стрыйковского оказывается неверно, и едва ли он сам хорошо рассмотрел надпись во время своей вечерней поездки в челноке. Сементовский, секретарь Витебского статистического комитета, в сочинении своем «Памятники старины Витебской губернии» (СПб., 1867) представил рисунки пяти Двинских камней; из них на трех еще теперь можно читать имя Бориса; на том, о котором говорит Стрыйковский, надпись очень хорошо сохранилась; но слов «сына Гинвилова» ни на одном камне нет и следов. Они оказались прибавкой Стрыйковского. Далее сведения об этих Двинских камнях и Рогволодовом см. в сообщениях Кеппена (Учен. зап. АН. по 1-му и 3-му отд. Т. III. Вып. I. СПб., 1855). Платера (Сборник Rubon. Wilno, 1842), Нарбута (Витеб. губерн. вед. 1846. № 14). Шпилевского («Путешествие по Белоруссии». СПб., 1858), в газете «Виленский вестник», под редакцией Киркора (1864. № 56), гр. К. Тышкевича «О древних камнях и памятниках Западной Руси и Подляхии» (Археологич. вестник, издан под редакцией А. Котляревского. М., 1867), Кусцинского и Шмидта (Труды I археол. съезда. Т. LXX–LXXVI) и, наконец, гр. Уварова (Древности Москов. археол. об-ва. Т. VI. Вып. 3). Сапунова «Двинские, или Борисовы, камни» (Витебск, 1890).
Главным источником для полоцкой истории служит Русская летопись, преимущественно по Ипатьевскому списку. Стрыйковский, ссылаясь на какого-то старого летописца, в своей Хронике говорит, что прямое поколение Всеславичей прекратилось во второй половине XII в.; что полочане ввели у себя республиканское правление с вечем и тридцатью судными старцами во главе; что тогда Полоцком завладел литовский князь Мингайло, а сын его Гинвил вступил в брак с тверской княжной и принял христианство; что Гинвилу наследовал сын его Борис, тот самый, который построил Святую Софию с некоторыми другими храмами и оставил о себе память на Двинских камнях. Борису наследовал Рогволод-Василий, воротивший полочанам их вечевые обычаи, отнятые Мингайлом; а Рогволоду наследовал сын его Глеб, со смертью которого прекратился род Мингайловичей в Полоцке (Kronika. 239–242). То же самое в Pomniki do dziejow Litewskich. Изд. Нарбута. Wilno, 1846. (Так наз. Летопись Быховца.) Некоторые писатели, касавшиеся истории Западной России, продолжали повторять эти известия до позднейшего времени без критического к ним отношения. (В том числе и Август Шлецер – Allgemeine Nordische Geschichte. II. 37.) А между тем уже Карамзин указал на их невероятность и полную несообразность с хронологией (т. IV, примеч. 103). Двинские камни, как мы видели, окончательно изобличили Стрыйковского в прибавке слов «сына Гинвилова». Если принять его свидетельство, то выходило бы, что Борис строил в XIII в. полоцкие храмы, тогда как сын его Рогволод-Василий княжил еще в XII; ибо камень последнего ясно обозначен 1171 г. и тому подобное. Погодин и Соловьев также отвергли существование полоцких Мингайловичей, равным образом Беляев («Очерк Истории Великого княжества Литовского». Киев, 1878). В доказательство того, что в первой половине XIII в. в Полоцке еще княжила русская династия, а не литовская, прибавлю следующие указания. Во-первых, Генрих Латыш сообщает о полоцком князе Владимире, при котором совершилось водворение немцев в Ливонии. Во-вторых, помянутый торговый договор Смоленска с Ригою и Готландом в 1229 г.; в договор включена Полоцкая и Витебская волость без всякого намека на какую-либо перемену в их князьях. В-третьих, прямое известие Русской летописи (по Воскресен. и Никонов. списку) о том, что Александр Невский в 1239 г. женился на дочери полоцкого князя Брячислава. Относительно помянутого князя Владимира существует некоторое недоумение. Известия о нем Генриха Латыша обнимают целых тридцать лет (1186–1216); а между тем русские летописи его совсем не знают. Отсюда явилось предположение, что этот Владимир есть не кто другой, как Владимир Рюрикович, впоследствии князь Смоленский и великий князь Киевский, см. Н. П. Лыжина «Два памфлета времен Анны Иоанновны» (Изв. АН. Т. VII. 49). Предположение это, однако, слишком смело; Владимир Рюрикович только родился в 1187 г. Впрочем, также мало вероятности, чтобы в Полоцке княжил один и тот же Владимир и в 1186, и в 1216 гг. У Татищева под 1217 г. (Т. III. С. 403) есть рассказ о полоцком князе Борисе Давидовиче и его второй супруге Святохне, княжне Поморянской. Святохна, чтобы доставить княжение своему сыну Владимиру Войцеху, оклеветала перед князем двух своих пасынков Василька и Вячка. История эта кончается возмущением против нее полочан и избиением ее сообщников поморян. По словам Татищева, рассказ заимствован им из летописи Еропкина. В помянутом выше своем рассуждении Лыжин считает весь этот романтический рассказ памфлетом, который был направлен против немецкого правительства Анны Иоанновны и сочинен самим Еропкиным. Мнение это пока остается вопросом. По этому вопросу см. г. А. П. Сапунова «Достоверность отрывка из полоцких летописей, помещенного в истории Татищева под 1217 г.» (Чт. Об-ва ист. от 1898. Т. III. Смесь). Он доказывает существование полоцких летописей, откуда этот рассказ заимствовал Еропкин. Из новых трудов по истории края главное место занимают профессоров Довнара Запольского «Очерк Кривичской и Дреговичской земель до конца XII столетия». Киев, 1891 и В. Е. Данилевича «Очерк истории Полоцкой земли до XIV столетия, 1897.
Для археологии и этнографии Северо-Западного края укажем след. труды: Сапунова «Витебская старина». Т. V. Витебск, 1888. Его же «Полоцкий Софийский собор». Вит., 1888. Его же «Инфлянты». Вит., 1886. Сементовского «Белорусские древности». Вып. I. СПб., 1890. Е. Р. Романова «Белорусский сборник». 4 выпуска. 1886–1891 (сказки, песни и т. д.). Издан П. Н. Батюшковым «Белоруссия и Литва». СПб., 1890 (с 99 гравюрами и картой). «Древности Северо-Запад. края». Издан Археол. комиссией. СПб., 1890. А. М. Павлинова «Древние храмы Витебска и Плоцка» (Труды IX Археол. съезда. М., 1895). П. Еременко и А. Спицына «Радимические курганы» и «Предполагаемые литовские курганы» (Зап. Археол. об-ва. VIII. 1896).

13.«Житие Евфросинии» в Степенной книге. Т. I. С. 269. Стебельского Dwa swiata na horyzoncie Polockim czyli zywot ss. Evfrozynii i Parackewii. Wilno, 1781. «Жизнь преподобной княжны Полоцкой Евфросинии» К. А. Говорского (Вест. Юго-Запад. и Запад. России. 1863. № XI и XII). «Памятники старины Витебской губернии» А. М. Сементовского с изображением креста Евфросинии. Надпись на нем заключает заклятие, чтобы никто не дерзал взять этот крест из монастыря Св. Спаса. Та же надпись свидетельствует, что для украшения его употреблено серебра, золота, дорогих камней и жемчуга на 140 гривен и что мастер, его делавший, назывался Лазарь Богша. О Евфросинии и Параскеве у Сапунова «Витеб. старина». Т. V. «Минская губерния» – подполк. Зеленского. СПб., 1864, и «Гродненская губерния» – подполк. Бобровского. СПб., 1863. (Матер. для географии и статистики России, собранные офицерами Генерал. штаба.) «Гродненская Коложанская церковь» (Вестник Запад. России. 1866. Кн. 6). Памятная книжка Виленского генерал-губернаторства на 1868 г. под редакцией Сементовского. СПб., 1868 (с некоторыми историческими и этнографическими заметками). Starozytna Polska Балинского и Липинского. Т. III. Warschawa, 1846.

14.Ромово, Ромува или Ромове – одно из главных языческих святилищ у средневековых пруссов.

15.Источниками для первоначальной истории, религии и быта литовского племени служат известия средневековых географов и летописцев, каковы: Вульфстан (который описывает литву под именем эстов. См. в переводе Дальмана у Шафарика т. II, кн. 3), Дитмар Мерзербургский, Адам Бременский, Гельмольд, Мартин Галл, Кадлубек, Генрих Латыш, Русская летопись по Ипатьевскому списку. Passio SAdalberti episcopi et martins и Historia de predicatione episcopi Brunonis cum suis capellanis in Pruscia et martirio eorum. (у А. Беловского. Monumenta Poloniae historica T. I). Наиболее подробные сведения о быте и религии литвы, особенно пруссов, в «Хронике Прусско-тевтонского ордена» Петра Дюисбургского, писавшего в первой четверти XIV в. (Chronicon Prussiae. Jena, 1679. Издание Христофора Гаркноха; с присоединением сочинения неизвестного автора Antiquitates prussicae). Из писателей XV в. довольно сведений о Литве у Длугоша, но не всегда достоверных (он пустил в ход известие о дани вениками и лыками, которое, между прочим, повторяется в так называемой Густынской летописи под 1205 г.). Из писателей XV в. особенно заслуживают внимания: Лука Давид, у которого под руками была летопись Христиана, первого епископа Прусского, Симон Грунау, Ласицкий (De diis Samogitaram. Реферат о нем А. Мержинского в Трудах III Археологич. съезда) и, наконец, Матвей Стрыйковский – Kronika Polska, Litewska etc. 1876. 2 т.). К тому же XVI в. можно отнести неполную «Хронику литовскую», известную под именем владельца рукописи Быховца. Издание Нарбута. Wilno, 1846. Далее пособиями служат: Кояловича – Historya Litwaniae. Dantisci. 1650. Изд. Форстера. (Он сильно пользовался Стрыйковским.) Фойгта – Geschichte Preussens. Шафарика – «Славян. древн.» Т. I. Кн. 3. Обширный труд Нарбута Diezje starozytne narodu Litewskiego. Wilno. 9 т. Первые три тома, относящиеся до быта, религии и древнейшей истории Литвы, изданы в 1835–1838 гг. Этот историк послужил образцом для последующих польских писателей о Литве. Из них особенно укажем Ярошевича – Obraz litwy. 3 части. Vilno, 1844–1845 и Крашевского – Litwa. 2 т. Warschawa, 1847–1850. На русском языке: Кеппела «О происхождении языка и литовской народности» (Материалы для истории просв. в России. 1827). Боричевского «Сведения о древ. Литве» и «О происхождении названия и языка литовского народа» (ЖМНПр. XLII и XLVI). Киркора «Черты из истории и жизни литовского народа». Вильна, 1854. П. Кукольника «Исторические заметки о Литве». В., 1764. И. Беляева «Очерк истории северо-запад. края России». В., 1867. М. Кояловича «Лекции по истории Запад. России». М., 1864. «Литва и Жмудь» (Т. 2 Соч.). В. Миллер и Ф. Фортунатова «Литовские народные песни». М., 1873. Кроме того, Гануша – Die Wissenschaft des Slawichen Mythus, im weitesten den altpreussisch-Lithauischen Mithus mil umfassenden Sinne. Lemberg, 1842. А. Шлейхера – Handbuch der Lith. Sprache. Шегрена Uber die Wohnsitze und die Verhaltnisse der Jatwagen. S.-Ptrsb., 1858. По поводу ятвягов см. также «Записки о западной части Гродненской губернии» в Этногр. сборнике 1858 г. Вып. 3. Упомяну еще: неоконченное сочинение Венелина «Леты и славяне» (Чт. Об-ва ист. и древн. 1846. № 4), где он пытается сближать литовское племя с латинским на основании языка и религии, и Микуцкого «Наблюдения и замечания о лето-славянском языке» (Записки Геогр. об-ва. Т. I. 1867); Н. Дашкевича «Заметки по истории Литовско-русского государства». Киев, 1885, и П. Д. Брянцева «История литовского государства с древ. времен». Вильна. 1889. Проф. А. А. Кочубинского «Литовский язык и наша старина» (Труды IX Археол. съезда. Т. 1. М., 1895). Ф. Покровского «Курганы на границе современной Литвы и Белоруссии» (Ibid.).
Первоначальная история литовского народа пока мало исследована и разъяснена. Польские и западнорусские писатели XV и XVI вв., особенно Длугош, Кромер, Матвей Меховий, Стрыйковский и автор «Хроники Быховца», украсили ее легендами и учеными рассуждениями о скифах, готах, герулах, аланах, ульмигерах и тому подобных. Между прочим, во главе литовской истории они большей частью поставили сказку о римском выходце Палемоне, который с 500 воинов приплыл на берега Немана и здесь основал литовское княжение. Его три сына Боркус, Кунас и Сперо разделили между собой Литовскую землю; но Боркус и Сперо умерли без наследников, и землю их наследовал Кунас. Сын его Керн построил город Кернов, где утвердил столицу. Литовская земля раздробилась на уделы между его потомками. Под влиянием сходной с этим русской басни о трех братьях-варягах польские и некоторые русские историки Литвы XIX в., с Нарбутом во главе, не только дали веру сказке о Палемоне и его сыновьях, но и начали доказывать, что он пришел не из Рима, а из Скандинавии, как Рюрик, Синеус и Трувор, и, следовательно, Литовское княжество, подобно Русскому, основано норманнами. От Палемона и его сподвижника Довшпрунга (соответствующего нашему Аскольду) выведена была генеалогия литовских князей до самого XIII в. включительно. Рядом с легендой о Палемоне и его трех сыновьях стоит еще легенда о двух братьях Вайдевуте и Брутене, из которых первый сделался светским владетелем Литвы и имел 12 сыновей, разделивших его земли между собой; а второй был устроителем литовской религии и первым криве-кривейто. Позднейшие писатели и эти мифические лица также причислили к сонму скандинавов. Относительно криве-кривейто любопытно мнение г. Мержинского, высказанное на VI и IX археологических съездах (см. Труды сих съездов): он считает известия о его чрезвычайной власти сильно преувеличенными.

Bepul matn qismi tugad.