Kitobni o'qish: «История России. Алексей Михайлович и его ближайшие преемники. Вторая половина XVII века»

Name: История России. Алексей Михайлович и его ближайшие преемники. Вторая половина XVII века
Author: Дмитрий Иванович Иловайский
ISBN: 978-5-227-10822-7

Дмитрий Иванович Иловайский

Shrift:

Дорогой памяти безвременно угасшего сына своего и друга Сергея Дмитриевича Иловайского сию часть своего труда посвящает неутешный автор – отец

Дмитрий Иванович Иловайский

Предисловие

В настоящем томе своего труда автор доводит историческое повествование до единодержавия Петра Великого и, следовательно, достигает пределов московско-царского периода.

В противоположность предыдущей эпохе, время Алексея Михайловича и его ближайших преемников исполнено громких событий и бурных движений. Тут на первом плане выступает малороссийский вопрос с его разнообразными перипетиями и колебаниями то в ту, то в другую сторону по отношению к Польше и Москве. Внимательный читатель убедится, что присоединение Украйны, вначале добровольное, возбудило долгую кровопролитную войну, так что сведено было на завоевание и в конце концов стоило Московскому государству очень дорого, благодаря в особенности изменам гетманов и притягательной силе польской культуры по сравнению с московской.

Рядом с малороссийским вопросом выдвигается великой важности внутреннее церковное движение, известное под именем раскола и начавшееся распрей патриарха с царем. Богдан Хмельницкий и Никон – эти две крупные исторические личности занимают весьма видное место в русской истории второй половины XVII столетия и стоят непосредственно за главным ее представителем, тишайшим царем Алексеем I, который своей правительственной деятельностью подвинул Московское государство на степень великой европейской державы и подготовил эпоху великих реформ.

Насколько история этой второй половины столетия в данной обработке может отвечать современным требованиям исторической науки, а также историографического искусства, о том, конечно, пусть судят беспристрастные и компетентные читатели. Хотя прежние опыты не приучили автора рассчитывать на благосклонный прием его главного труда со стороны любезных соотечественников, а в настоящее трудное время и тем более, однако он намерен продолжать, пока Господу Богу будет угодно сохранить за ним работоспособность при его преклонном возрасте.

Настоящий том принял настолько значительные размеры, что обозрение русской культуры и разных сторон государственного быта пред эпохой Петровских реформ пришлось отложить на будущее время и выделить в особый, дополнительный к истории XVII столетия, выпуск.

I
Юные годы царя Алексея Михайловича

Воспитание и характер нового государя. – Б.И. Морозов. – Коронование и первые деяния. – Боярская интрига против царской невесты Всеволожской. – Брак с Милославской. – Челобитная торговых людей против иноземцев. – Народное неудовольствие на лихоимцев. – Московский мятеж 1648 года. – Выдача и убиение ненавистных чиновников. – Обращение царя к народу. – Смута в некоторых областях. – Комиссия для составления нового Уложения и созвание Земского собора. – Источники и новосочиненные статьи Соборного уложения. – Отмена торговых привилегий англичан. – Появление Никона. – Его скитания и быстрое возвышение. – Укрощенный им новгородский мятеж. – Псковский мятеж. – Поездка Никона за мощами Филиппа митрополита. – Характерное послание к нему царя о кончине патриарха Иосифа. – Избрание Никона патриархом и вынужденная им клятва. – Самозванец Тимошка Акиндинов

Вступивший на московский престол 13 июля 1645 года шестнадцатилетний Алексей Михайлович умом, нравом и воспитанием мало походил на своего отца Михаила Федоровича. Даровитый, живой и впечатлительный, он легко усвоил себе славяно-русскую грамотность и вообще получил довольно хорошее по тому времени образование, главным образом, конечно, направленное на знакомство со Святым Писанием и богослужебными книгами, а также с отечественными летописями и хронографами. Для возбуждения соревнования царевичу давали в товарищи учения несколько сверстников из детей бояр и дворян. Обучали его чтению и письму дьяки и подьячие; а общим делом учения ведал его дядька или воспитатель Борис Иванович Морозов, один из наиболее грамотных бояр своего времени и открытый почитатель европейцев, как это мы видели из рассказов Олеария. Воспитатель не упустил из виду и физическое развитие вверенного ему царственного отрока: последний сделался добрым наездником, ловко владел копьем и рогатиной и очень полюбил охоту, отчасти медвежью, а особенно соколиную.

Очевидно, Морозов был человек умный и вкрадчивый, судя по тому уважению и доверию, которые он умел внушить к себе Михаилу Федоровичу, и еще более по той нежной привязанности, которой пользовался со стороны своего юного воспитанника. Только одна царица-мать могла бы оспаривать у него первенствующее влияние, и тем более, что все московское население учинило присягу на верную службу Алексею Михайловичу и его матери «благоверной царице» Евдокии Лукьяновне. Но она отличалась мягким, непритязательным нравом (в противоположность своей свекрови, великой царице Марфе); а главное, только пятью неделями пережила своего супруга и 18 августа скончалась. Из царских родственников с отцовской и матерней стороны никто не выдавался своими способностями и честолюбием; а потому «ближний боярин» Морозов первые годы царствования пользовался беспредельным влиянием на молодого государя и на правительственные дела. Некоторых членов семьи Стрешневых он поспешил удалить со двора, назначив их на воеводские должности в областях.

23 сентября патриарх Иосиф с освященным собором совершил в Успенском храме торжественное помазание елеем и коронование Алексея Михайловича шапкой Мономаха «на Владимирское и на Московское государство и на все государства Российского царства». При сем шапку эту держал царский дед по матери, Лукьян Степанович Стрешнев; а двоюродный дядя, из стольников новопожалованный в бояре, Никита Иванович Романов, после коронования трижды осыпал государя золотыми монетами: в дверях Успенского собора, потом у Михаила Архангела и, наконец, на Золотой лестнице, ведущей от Благовещения в царские покои. Три дня сряду устраивались пиры в Грановитой палате для духовенства, бояр и других придворных чинов; причем во избежание местничества указано всем быть без мест. На второй день в Золотой палате духовные власти, бояре и всяких чинов люди поздравляли государя и подносили ему дары, а именно иконы (от духовных), бархаты, атласы, соболей, серебряные сосуды и хлебы с солью. В эти первые дни сказаны были разные царские милости и пожалования. Между прочим, из стольников и дворян были возведены прямо в бояре (помимо окольничества): князь Яков Куденетович Черкасский, Иван Иванович Салтыков, князья Федор Федорович Куракин и Михаил Михайлович Темкин-Ростовский.

Одним из первых деяний нового царствования было благодушное решение неприятных вопросов о датском принце Вальдемаре и польском самозванце Лубе. 9 августа королевский посол Владислав Стемиковский имел торжественный отпуск в Золотой палате. С ним отпущен был в Польшу и Луба; причем с посла взято обязательство, что самозванец впредь не станет именоваться московским царевичем и будет находиться под крепким присмотром. Ничтожным Лубой окончился ряд самозванцев, выставленных поляками для произведения смуты в Московском государстве. 13 августа в той же Золотой палате происходил отпуск принца Вальдемара и датского посольства. Царь сердечно простился с принцем и щедро одарил его соболями и деньгами. Боярин Василий Петрович Шереметев с полуторатысячным отборным отрядом проводил его до польского рубежа. Однако ни принц Вольдемар, ни отец его Христиан IV, по-видимому, не были довольны такой развязкой дела о сватовстве за царевну Ирину.

По крайней мере, весной следующего года в Москву дошел слух о походе Вальдемара с датским флотом к Архангельску. Против него были приняты некоторые меры. Но слух оказался ложным.

Зато вести, пришедшие с южной украйны, о султанском повелении крымцам напасть на Московское государство, оправдались. Зимой того же 1645 года крымские царевичи, Калга и Нурредин, повоевали курские, орловские и карачевские места. Двинувшиеся против них из украинных городов отряды, под общим начальством тульского воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого, имели бой с татарами в Рыльском уезде; после чего крымцы ушли назад. На следующую весну против них собрана была трехполковая рать, с главным воеводой князем Никитой Ивановичем Одоевским; а летом велено было астраханскому воеводе Семену Романовичу Пожарскому соединиться с ней ратью, с донскими казаками и с известным князем Муцалом Черкасским, чтобы идти под Азов. Этим соединенным силам удалось нанести чувствительное поражение крымцам с царевичем Нурредином на Кагальнике; после чего наши южные украйны на некоторое время успокоились.

Крымские отношения послужили поводом московскому правительству обменяться с польским несколькими посольствами и вступить в переговоры для заключения союза против общего врага. Вместе с тем возобновились с нашей стороны жалобы на умаление царского титула в польских грамотах и на порубежные столкновения. Летом 1646 года приезжал в Москву послом от короля Владислава киевский каштелян Адам Кисель. На приемах он произносил цветистые речи, блистал и риторикой, и историческими познаниями. Но переговоры не привели к заключению наступательного союза против крымцев и ограничились некоторыми неопределенными обещаниями в смысле общей обороны.

В 1647 году восемнадцатилетний царь пожелал вступить в брак. По обычаю, собрали в Москву многих девиц; из них выбрали наиболее красивых и представили государю. Ему особенно приглянулась дочь дворянина Рафа Всеволожского, которую поэтому взяли во дворец и поместили до свадьбы вместе с царскими сестрами. Но тут повторилось то же, что некогда произошло с девицей Хлоповой при Михаиле Феодоровиче. Придворные боярыни, имевшие своих дочерей, конечно, завидовали счастью незнатной девицы и, по словам русского современника, упоили ее отравами так, что она заболела. По другому известию, Всеволожская, узнав о своем выборе, от сильного радостного волнения лишилась чувств; по третьему, невеста уже перед венчанием упала в обморок, потому что дворцовые прислужницы, подкупленные Борисом Морозовым, слишком крепко затянули ей волосы. Как бы то ни было, невесту обвинили в падучей болезни.

Алексей Михайлович был очень опечален расстройством брака с Всеволожской. Тем не менее ее, так же как и Хлопову, вместе с родными сослали в Сибирь, именно в город Тюмень. Потом встречаем Рафа воеводой верхотурским; а после его смерти, в 1653 году, его жену, дочь и всю семью перевели в их дальнюю касимовскую вотчину.

Интрига против Всеволожской, конечно, разыгралась не без участия и себялюбивых расчетов всесильного при дворе боярина Морозова. Эти расчеты вскоре и обнаружились. Он, очевидно, стакнулся со стольником Ильей Даниловичем Милославским, только что воротившимся из своего посольства в Голландию. По словам современника-иностранца (Олеария), Морозов начал выхвалять красоту двух дочерей Милославского и возбудил у царя желание их видеть; сестры были приглашены посетить царевен. Алексей Михайлович выбрал старшую из них, двадцатидвухлетнюю Марью Ильиничну, которую он велел взять к себе в Верх, то есть поместить во дворце, и нарек ее своей невестой. Свадьба состоялась в январе 1648 года. Борис Иванович Морозов занимал место посаженого отца; а посаженой матерью была жена его брата Глеба Ивановича. Установленные при царском дворе свадебные обрядности и церемонии были строго исполнены, но за одним немаловажным исключением. По настоятельному совету своего духовника протоиерея Стефана Вонифатьева, молодой государь отменил обычные на царских свадьбах русские народные забавы и потехи, главным образом скоморошьи, не совсем пристойные песни и пляски, сопровождаемые звуками труб и гудков; вместо них на свадьбе господствовала благочестивая тишина или слышалось стройное пение духовных стихов.

Спустя несколько дней Борис Иванович Морозов женился на Анне Ильиничне, младшей сестре царицы, чем и обнаружил для истории главную цель своей интриги против Всеволожской и своей стачки с Милославским. Таким образом, породнившись с царем, он еще более укрепил свое придворное положение и устранил всякое соперничество со стороны новой царской родни. Зато брак старого боярина с молодой смуглянкой не был счастлив: по замечанию другого современника-иностранца (Коллинса), «вместо детей у них родилась ревность, которая произвела ременную плеть в палец толщиной»¹.

Однако неумеренное и своекорыстное пользование своим всесильным положением вскоре привело Морозова на край гибели.

В истории предыдущего царствования на Земском соборе 1642 года, по азовскому вопросу, мы встретились с жалобами разных сословий Московского государства на свою бедность, на многие тягости, злоупотребления и неправды. Само собой разумеется, что в какие-нибудь три-четыре года общее положение дел мало изменилось, и мы снова встречаемся с теми же жалобами. Между прочим, московские торговые люди указывали тогда на соперничество иноземцев, отнимавших у них торги. Но сия жалоба, очевидно, осталась без последствий. И вот в 1646 году гости, гостиная и суконная сотни, а также черные торговые сотни Москвы и многих других городов подают царю уже обстоятельную челобитную на приезжих торговых иноземцев, англичан, голландцев, брабантцев и гамбургцев, с изложением всех их козней, обманов и всяких убытков, чинимых русским торговцам и царской казне.

А именно.

В прежнее время, при царе Федоре Ивановиче, позволено было от английской компании только двум гостям, третьему писарю ездить с товарами от Архангельска в Москву и торговать беспошлинно; а других иноземцев с товарами не пропускали далее Архангельска, где с ними и торговали московские купцы. После же московского разорения, при царе Михаиле Феодоровиче, англичане, подкупив думного дьяка Третьякова, получили из Посольского приказа грамоту с разрешением ездить из Архангельска в московские города Джону Мерику с товарищами, в числе двадцати трех лиц. Но в действительности они стали приезжать по 60, 70 и более человек; настроили себе в Архангельске, Холмогорах, Вологде, Ярославле, Москве и в иных городах многие дворы, амбары, палаты, каменные погреба; стали жить в Московском государстве постоянно, как у себя дома, и перестали продавать товары русским торговцам или менять у них на русские товары; а начали сами рассылать по городам и уездам своих людей, чтобы закупать русские товары помимо русских торговцев; причем многих бедняков закабаляют себе посредством долгов. Вообще действуют сообща, стачкой; например, если их товар подешевеет, то его держат и не продают до тех пор, пока не поднимется в цене. Пользуясь своей беспошлинной торговлей, англичане отняли у русских и торг с другими иноземцами у Архангельского города; ибо сами продают русские товары голландцам, брабантцам и гамбургцам и тайно возят на их корабли, чем крадут государеву пошлину. Таможенных целовальников они и на корабли свои не пускают к досмотру; в таможнях берут выписи такие, которые не показывают и десятой доли их товаров (конечно, помощью взяток); действуя стачкой между собой и с другими иноземцами, русских купцов так оттерли от торговых промыслов и такие убытки им чинили, что те почти перестали и ездить к Архангельску. Если бы в городах таможенные головы и целовальники досматривали товары у англичан и брали бы с них такие же пошлины, как с русских, то в царскую казну прибывало бы в год тысяч тридцать рублей и более. Хотя жалованная грамота на беспошлинный приезд в Москву дана Мерику с товарищами, которые все названы по именам и которые почти все уже померли, однако право это покупается у их жен и детей совсем другими людьми, под видом их братьев, племянников и приказчиков.

Жалованная грамота дана англичанам по просьбе короля Карла; а они отложились от него и уже четвертый год с ним воюют. Мало того, они привозят под видом своих родственников других иноземцев и другие иноземные товары под именем английских, чтобы с них не шло пошлины; притом стали привозить сукна, камки, атласы и тафты сравнительно с прежними худшего качества, так что в мочке их убывает уже не по два вершка, а по полуаршину и более. Далее, по примеру англичан, голландцы, брабантцы и гамбургцы, с помощью посулов, тоже получили грамоты из Посольского приказа у думных дьяков Петра Третьякова и Ивана Граматина. А есть и такие иноземцы, которые ездят в Московское государство и торгуют без всяких грамот у себя на дворе и в торговых рядах. Между прочим, известный Петр Марселис, в товариществе с другим немцем, откупил ворванье сало у холмогорских и поморских промышленников, которые ходят на море бить зверя; мимо откупщиков эти промышленники не смеют никому продавать сала; а те платят за него полцены и даже четверть цены. От них и промышленники обнищали и пошлины идет в царскую казну не более 200 рублей; а прежде собирали ее по 4, по 5 тысяч и более на год. Живя в Москве, иноземцы по нескольку раз в год посылают через Новгород и Псков в свои земли вести о том, что делается в Московском государстве и какие цены стоят на товары; а потому, приехав к Архангельску, уже заранее сговариваются, как и что покупать или продавать.

В той же челобитной приведен любопытный пример коварства и ехидства иноземцев по отношению к русским. При Михаиле Феодоровиче ярославский купец Антон Лаптев поехал через Ригу в Голландию, в Амстердам, с соболями и другими мехами, чтобы, продав их, накупить всяких заморских товаров. Но немцы и голландцы, сговорясь, не купили у него ни на один рубль. Воротился он на немецком корабле, который привез его к Архангельску. Здесь те же иноземцы купили у него весь товар по хорошей цене. Когда на архангельской ярмарке русские торговцы выговаривали за то иноземцам, те с усмешкой сознавались, что сделали так с намерением, чтобы отбить у русских торговцев охоту ездить к ним за море с товарами; что точно так же они поступили и с персидскими купцами, которые пытались привозить к ним свой шелк-сырец. Еще при Михаиле Феодоровиче послан был в немецкую землю гость Назарий Чистаго с государевым товаром, шелком-сырцом. Немцы точно так же, сговорясь, ничего у него не купили или давали очень дешево, а когда он воротился в Архангельск, тот же шелк те же немцы купили дорогой ценой.

В заключение своего челобитья московские торговые люди просили, чтобы англичанам и другим иноземцам было позволено торговать только у Архангельска, а в Москву и другие города их для торговли не пускать, дабы они не отнимали промыслов у русских людей. Просили также не отдавать иноземцам на откуп ворванье сало. Но с богатыми и ловкими иноземцами уже нелегко было бороться в самой Москве, и тем более, что не только разные подкупленные ими дьяки, но и сам временщик Морозов был на их стороне. Поэтому означенное челобитье осталось пока без последствий, что, конечно, возбудило немалый ропот среди торговых сотен Москвы и других городов. Покровительство иноземцам между прочим выражалось и в судебных делах: так, с них указано брать судебных пошлин вдвое менее, чем с русских.

К ропоту против иноземцев присоединилось и неудовольствие народное на указ о новой прибавочной пошлине на соль; хотя сия пошлина, по словам указа, назначалась на жалованье служилым людям, оборонявшим православных христиан от крымских и ногайских басурман, и хотя заранее приказано после ее полного поступления в казну отменить сбор стрелецких и ямских денег. Вместе с введением этой новой пошлины правительство объявило своей монополией и продажу табаку, самое употребление которого при Михаиле Федоровиче подвергалось преследованию. Тем же указом ведение соляной пошлиной и табачной продажей сосредоточивалось в приказе Большой казны, в котором сидели покровители иноземцев, боярин Б.И. Морозов и бывший гость, а теперь посольский и думный дьяк Назарий Чистаго. На них-то по преимуществу и обратилось народное неудовольствие, как на людей, явно преследующих своекорыстные цели.

После своего брака молодой государь не изменил беспечного образа жизни, занимаясь преимущественно охотой и поездками по монастырям и дворцовым селам и торжественными приемами иноземных посольств, а руководство государственным управлением по-прежнему предоставлял любимцу-воспитателю. Между тем в тесном союзе с сим последним деятельное участие в правительственных делах получил тесть государев И.Д. Милославский, из стольников произведенный в окольничие, а вскоре затем и в бояре. Это, по всем признакам, был человек алчный и ограниченный, спешивший пользоваться своим положением для обогащения как лично себя, так своих жадных родственников и приятелей, которым он доставлял наиболее доходные чиновничьи места. Из них особую ненависть народную своим лихоимством возбудили окольничие Леонтий Степанович Плещеев и Петр Тихонович Траханиотов. Плещеев занимал место судьи в Земском приказе, который ведал, между прочим, городскими сборами мостовыми и поворотными; тут судья этот отличился великим лихоимством и притеснениями московских обывателей. Говорят, он даже прибегал к поклепам: его агенты ложно обвиняли состоятельных людей в убийстве, воровстве и тому подобном. Последних сажали в тюрьму и потом освобождали только за назначенную сумму денег. Траханиотов, состоявший в родстве с Плещеевым, начальствовал в Пушкарском приказе, где наживался от всяких заказов и от мастеровых людей, например удерживая у них половину жалованья и заставляя расписываться в получении полного.

Тщетно обиженные подавали челобитные на чиновников-грабителей и неправедных судей. Жалобы их не доходили до государя. Тогда произошел взрыв накипевшего народного чувства.

21 мая совершался обыкновенно установленный при Василии III крестный ход из Успенского собора в Сретенский монастырь с иконой Владимирской Божией Матери. Но в 1648 году это торжество совпало с Троицыным днем; а царь Алексей Михайлович сей праздник проводил в Троице-Сергиевой лавре. Отправляясь вместе с царицей в лавру, государь поручил ведать Москву двум боярам – князьям Пронским, окольничему князю Ромодановскому и двум думным дьякам, Чистаго и Волошенинову; а празднование Владимирской иконы велел отложить до своего возвращения из Троицкого похода. В Москву воротился он 1 июня, и на другой же день совершился крестный ход в Сретенский монастырь с участием государя. Когда Алексей Михайлович верхом на коне, в сопровождении большой свиты из бояр, дворян и всяких придворных чинов, возвращался во дворец, площади и улицы на его пути были запружены народом. Вдруг толпа посадских протеснилась к самому государю, некоторые схватили за узду его коня и молили выслушать их. Они начали громко жаловаться на земского судью Леонтия Плещеева, особенно на чинимые по его наущению оговоры от воровских людей, и били челом всей землею, чтобы неправедный судья был отрешен и заменен человеком честным и добросовестным. Смущенный таким внезапным и шумным челобитьем, царь просил народ успокоиться, обещал расследовать дело и исполнить его желание. Толпа действительно успокоилась после царских милостивых слов и стала провозглашать многолетие государю, который продолжал свой путь.

Движение готово было затихнуть; но строптивость и неблагоразумие знатных людей подлили масло в потухавший огонь.

Часть бояр и дворян, находившихся в царской свите, вступилась за Плещеева, стала осыпать толпу бранью и рвать в клочки ее челобитные; а некоторые вместе со своими холопами начали бить ее нагайками и давить конями. Народ озлобился, схватил каменья и принялся бросать ими в обидчиков. Тогда последние обратились в бегство и устремились во дворец. Но преследующая их все увеличивающаяся толпа пришла уже в ярость и начала ломиться на царский двор, требуя, чтобы ей выдали Плещеева. Караульные стрельцы едва ее сдержали. На верхнем крыльце появился главный заступник чиновников-грабителей, ненавистный народу боярин Б.И. Морозов, и именем государя стал увещевать толпу; но те закричали, чтобы ей выдали и самого Морозова. Последний поспешил скрыться во внутренние покои. Тогда озлобленная чернь бросилась к стоявшему тут же в Кремле дому Морозова, выломала ворота, разбила двери и принялась сокрушать и грабить все, что попадало под руку. Избив слуг, буяны не тронули жену хозяина, как родную сестру царицы. Но они не пощадили икон, с которых срывали жемчуг и драгоценные камни; часть этих камней и жемчугу истолкли в порошок и бросили в окно, крича «это наша кровь» и не позволяя брать себе. Однако жажда добычи превозмогла: жемчуга вообще набрали здесь столько, что потом продавали его целыми шапками за ничтожную сумму; также дешево продавали награбленных дорогих соболей и лисиц; парчовые ткани разрезали ножами и делили между собой, рубили на куски золотые и серебряные кубки и чаши; между прочим разломали роскошную карету и вынули из нее серебро, которым она и колеса ее были окованы вместо железа. Многие спустились в погреб, разбили бочки с медом и вином, разлили их по земле и до бесчувствия перепились. Но когда хотели разрушить самый дом, царь послал сказать, что этот дом принадлежит ему; тогда толпа оставила его, умертвив дворецкого с двумя его помощниками.

Покончив с домом Морозова, чернь покинула Кремль и разделилась на разные отряды, которые, увеличиваясь новыми толпами, отправились разрушать и грабить дворы Плещеева, Траханиотова, Чистаго и вообще нелюбимых бояр, окольничих, дьяков и некоторых гостей, друживших с боярами и чиновниками, в том числе дворы князей Никиты Ивановича Одоевского и Алексея Михайловича Львова. Сами владельцы этих дворов или находились в Кремле, или скрылись и тем спасли свою жизнь. Так, богатый гость Василий Шорин, обвиненный в дороговизне соли, спрятался в нагруженной телеге и вывезен из города. Злая участь постигла в этот день только одного из наиболее ненавистных чиновников, именно думного дьяка Назария Чистаго. За несколько дней до того, возвращаясь из Кремля домой в Китай-город верхом, он повстречал какую-то бешеную корову; испугавшийся конь сбросил с себя всадника, причем последний так сильно расшибся, что замертво был отнесен домой. Он еще болел и лежал в постели, когда услыхал о народном бунте и разграблении дома Морозова. Предчувствуя беду, Чистаго ползком выбрался из горницы и спрятался в сенях под кучей банных веников, приказав своему слуге сверх их наложить еще свиных окороков. Неверный слуга изменил ему; захватив несколько сот червонцев, он бежал из Москвы; а предварительно указал ворвавшейся толпе на убежище своего господина. Чистаго вытащили за ноги из-под веников и сбросили с лестницы на двор, где толпа заколотила его дубьем и топорами до смерти, приговаривая: «Это тебе, изменник, за соль!» Труп бросили в навозную яму, после чего принялись взламывать сундуки и грабить имущество.

Мятеж быстро принял страшные размеры, и только наступившая ночь прекратила буйство на несколько часов. В царском дворце господствовали ужас и сильная тревога. Ясно было, что чернь, лакнувшая человеческой крови и давшая волю грабительским инстинктам, не остановится и пойдет далее. Опасность увеличилась еще тем обстоятельством, что нельзя было положиться и на самое служилое сословие; так как многие стрельцы и другие военно-служилые люди, казаки, пушкари, затинщики, воротники и прочие, недовольные убавкой им жалованья, пристали к мятежникам и принимали участие в грабеже. (Стрелецкий приказ ведал Б.И. Морозов.) К городской черни присоединились и толпы боярской дворни, особенно тех господ, которые жестоко обращались с ней и плохо ее кормили.

Ближние бояре наскоро приняли какие-то меры для обороны дворца. Кремль наглухо заперли, вооружив всех жильцов и другие придворные чины; а к утру велели собраться и явиться ко дворцу всем наемным немцам с их офицерами. Когда этот немецкий отряд в полном вооружении подошел к Кремлевским воротам, у последних уже стояли вновь собравшиеся густые толпы мятежников; однако они не тронули немцев и пропустили их в Кремль. Между тем как часть бунтующей черни вновь занялась грабежом, эти мятежные толпы громкими криками требовали у царя выдачи Морозова, Плещеева и Траханиотова. По совету с боярами царь решил выслать Плещеева для всенародной казни через палача. Но толпа не стала ждать чтения смертного приговора и соблюдения всех формальностей; она вырвала несчастного из рук палача и притащила на торговую площадь; дубинами раздробили ему голову, а потом топорами разрубили на части труп и бросили в грязь. Но тщетно надеялись этим убийством удовлетворить народную ярость. Покончив с Плещеевым, чернь опять стала вопить, чтобы ей выдали Морозова и Траханиотова.

Для увещания мятежников вышло на Лобное место духовенство, с патриархом Иосифом и с иконой Владимирской Божьей Матери; вместе с духовенством высланы были и многие дворяне, во главе которых находились наиболее популярные бояре царский дядя Никита Иванович Романов и князья Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и Михаил Петрович Пронский. Никита Иванович снял свою боярскую шапку и обратился к народу от имени государя, прося не требовать выдачи Морозова и Траханиотова. Народ, однако, продолжал настаивать на их выдаче. Тогда сам царь, окруженный боярами, вышел к Спасским воротам и просил подождать еще два дня, чтобы обсудить дело; во всяком случае, обещал удалить обоих виновных из Москвы и ни к каким делам их более не назначать. В исполнение своего обещания он приложился к Спасову образу. Как ни была озлоблена толпа, однако уступила просьбам и обещанию государя, затихла и начала расходиться по домам.

Но в Москве было много хищных злоумышленников, которым не понравилось такое скорое прекращение смуты и возможности заниматься грабежом. Вероятно, действовали тут и непримиримые враги Морозова и Траханиотова, пылавшие к ним местью за обиды и жаждавшие их гибели.

В тот же день 3 июня после обеда в пяти разных местах вспыхнул пожар, несомненно от поджогов. Пламя быстро распространилось с несокрушимой силой и охватило часть Белого города, от Петровки и Неглинной до Чертольских ворот, также прилегающее значительное пространство Земляного города за воротами Никитскими, Арбатскими и Чертольскими, включая расположенные здесь стрелецкие слободы и государев Остожный двор. Особенно сильный огонь свирепствовал на большом базаре, где горел главный царский кабак или Кружечный двор (на Красной площади); от него грозила опасность и самому Кремлю; но, если верить одному иноземцу, когда голову и неподалеку лежавшие разрубленные части трупа Плещеева, по совету одного монаха, притащили и бросили в огонь, пожар в этом месте начал утихать. Меж тем чернь более занималась грабежом горевших и соседних домов, чем тушением пожара; значительная часть ее набросилась на винные бочки в помянутом кабаке, выбивала у них дно и, черпая водку шапками, сапогами, рукавицами, напивалась до бесчувствия; причем многие задыхались в дыму. Пожар продолжался весь остаток дня и всю ночь. Он истребил от 10 до 15 тысяч домов; более полутора тысяч людей погибли от огня и дыма. Так как при этом погорели ряды житный, мучной и солодяной, то хлеб тотчас вздорожал к вящему озлоблению погорельцев и вообще бедных людей. А тут еще в народе была пущена молва, будто схваченные и пытанные поджигатели сознались, что Борис Морозов и Петр Траханиотов подкупили их выжечь всю Москву из мести к народу. Само собой разумеется, только что затихший мятеж вспыхнул с новой силой.

Утром 4 июня народ опять скопился у Кремлевских ворот и требовал выдачи обоих сановников. Им отвечали, что оба они бежали. В действительности Траханиотова сам царь поспешил было удалить из Москвы; Морозов также пытался бежать; но по выходе из Кремля попался навстречу извозчикам и ямщикам, которые загородили ему дорогу; он ускользнул от них и успел тайным ходом пробраться назад в Кремль. На сей раз Алексей Михайлович решил пожертвовать Траханиотовым, только бы спасти Морозова. Народу объявили, что посылают погоню за беглецами. И действительно, по Троицкой дороге был послан окольничий князь Семен Романович Пожарский с конными стрельцами; он нагнал Траханиотова около Троице-Сергиева монастыря, на следующий день, то есть 5 июня, привез его связанного обратно в Москву. Палач целый час водил несчастного по базару с деревянной колодой на шее; а затем отрубил ему голову на плахе. Эта казнь несколько успокоила народную злобу; однако чернь не переставала требовать, чтобы и Морозова точно так же разыскали и казнили ибо ее продолжали уверять, что он находится в бегах.

Правительство усердно старалось всеми средствами умиротворить народное возбуждение. Многие нелюбимые чиновники были поспешно устранены и заменены другими, более достойными лицами. Начальником Стрелецкого приказа вместо Бориса Морозова назначен князь Яков Куденетович Черкасский (впрочем, не надолго; его сменил вскоре Илья Данилович Милославский). Стрельцам и другим служилым людям государь велел давать денежное и хлебное жалованье вдвое против прежнего; а державших дворцовую стражу приказал вволю угощать вином и медом. Царский тесть Милославский начал дружески обращаться с торговыми и вообще посадскими людьми. Ежедневно по очереди он приглашал на свой двор по нескольку человек от черных сотен для угощения и любезных разговоров. Многим бедным погорельцам выдано было вспомоществование из царской казны на возобновление их дворов. Патриарх предписал священникам увещевать своих прихожан и приводить их к мирному настроению.

Когда таким образом буря поутихла и почва для примирения была подготовлена, умный и находчивый юноша-государь употребил последнее и самое действенное средство. Устроен был торжественный царский выход из Кремля на так называемое Лобное место, куда собрали всенародное множество. Алексей Михайлович, окруженный боярами, обратился к нему со своим словом. Он высказал прискорбие о тех бедах, которые терпел народ от прежних неправедных судей и правителей; обещал, что теперь наступят лучшие времена, так как отныне он сам уже будет иметь за всем бдительный присмотр. Обещал отменить лишнюю пошлину на соль, отобрать назад разные жалованные грамоты на торговую монополию, возобновить и умножить некоторые прежние льготы и так далее. Когда же народ за все это стал выражать свою благодарность, тогда царь заговорил о Морозове как о своем воспитателе и втором отце, к которому питает любовь и признательность. Поэтому убедительно просил не требовать его головы и повторил данное прежде обещание, что Морозову не только не даст более никакого начальства в приказах или воеводства, но сошлет его в дальний монастырь на пострижение. Красноречивое слово, сопровождаемое слезами, до того подействовало на народ, что, по словам одного иноземца-современника, умиленная толпа начала кричать многолетие государю и изъявлять полную покорность его воле.

Вслед за тем, именно 12 июня, еще до свету Морозов был отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь под прикрытием значительного отряда из боярских детей и стрельцов. До какой степени Алексей Михайлович любил Морозова и заботился о нем, показывают сохранившиеся его грамоты к игумену, строителю и келарю Кирилло-Белозерского монастыря. Такова грамота от 6 августа: в виду обычной под монастырем Успенской ярмарки, то есть большого людского скопления, царь поручает им «оберегать Бориса Ивановича от всякаго дурна» и советует на это время увезти его в какое-либо другое более безопасное место, грозя великой опалой, если ему учинится какое-либо зло. А в конце августа царь пишет, что так как «смутное время утихает», то Борис Иванович пусть едет в свою тверскую вотчину, а игумен и старцы пусть проводят его «с великим бережением». На обеих грамотах имеются собственноручные приписки царя о самом тщательном охранении его «приятеля, воспитателя, вместо отца родного боярина Б.И. Морозова». А в конце октября того же 1648 года мы встречаем Морозова уже в столице: он пирует за царским столом в день крестин новорожденного царевича Дмитрия Алексеевича. Следовательно, обещание сослать его в монастырь на пострижение и не возвращать ко двору не было исполнено, а для соблюдения приличия устроили так, что будто бы сам народ подавал челобитную о его возвращении. Но было, по-видимому, исполнено слово не давать ему никакого начальства. Морозов остался просто близким к царю человеком и не принимал подаваемые на царское имя челобитные; причем своим участием и ходатайствами, как говорят, даже заслужил потом народное расположение.

Вообще московский мятеж 1648 года напоминает такой же народный взрыв, происходивший сотню лет тому назад при юном Иване IV; но, очевидно, превзошел его своей энергией и своими размерами. Он вполне оправдал замечание иноземца-современника (Адама Олеария), что русские, особенно простой народ, живя в угнетении, могут сносить и терпеть многое. «Но если этот гнев переходит меру, тогда возбуждается опасное восстание, которое грозит гибелью, хотя бы не высшему, а ближайшему их начальству. Раз они вышли из терпения и возмутились, нелегко бывает усмирить их; тогда они пренебрегают всеми опасностями и становятся способны на всякое насилие и жестокость».

На сей раз смута не ограничилась одной столицей, а чувствительно отразилась и в некоторых областях. Так, на юго-востоке в городе Козлове (на р. Воронеж) несколько стрельцов, прибывших из Москвы, своими рассказами о столичных грабежах и убийствах легко возмутили местных казаков, стрельцов и черных людей, которые и здесь произвели убийства и грабежи. На северо-востоке произошли мятежи в Двинском краю, именно в городах Сольвычегодске и Устюге. В первом городе мятеж возник по следующему поводу. Приехал сюда из Москвы некто Приклонский для сбора с посадских и уездных пятисот с лишком рублей на жалованье ратным людям, и собирал эти деньги помощью жестокого правежа. Сольвычегодцы сложились и миром поднесли ему 20 рублей, в надежде этим посулом откупиться от дальнейшего правежа. Но вдруг приходят вести о московских событиях и о том, как расправились там с самим Морозовым, главным виновником настоящего сбора. Тогда сольвычегодцы, поджигаемые одним площадным подьячим, потребовали у Приклонского назад свой посул; хотя деньги и были возвращены, однако толпа подняла бунт, грозила своему воеводе, отняла у Приклонского государеву казну и бумаги, избила его и хотела убить; он успел укрыться в соборную церковь. Толпа намеревалась его оттуда взять; но вдова Матрена Строганова не велела своим людям выдавать его, ибо Строгановы были ктиторами сего храма. Ночью Приклонский уплыл в лодке по реке Вычегде. В Великом Устюге, точно так же после известий о московских событиях, посадские и уездные люди потребовали от подьячего Михайлова назад 200 рублей, которые поднесли ему «в почесть»; тот отказался их возвратить. 8 июля, на праздник св. Прокопия Устюжского, в городе собралось много народу из соседних сел. На следующий день толпа, скопившаяся у Земской избы, подняла мятеж, ударила в набат и, под руководством некоего кузнеца Чагина, устремилась на воеводский двор, выломала ворота и разграбила его. Подьячий Михайлов был убит и брошен в реку; сам воевода (Михаил Васильевич Милославский) едва спасся от смерти; разграблены были еще несколько дворов наиболее зажиточных посадских людей. Для усмирения устюжцев из Москвы был прислан князь Иван Ромодановский с отрядом стрельцов. Главные зачинщики мятежа были повешены; однако Чагин успел бежать. Ромодановский и его подьячий Львов своими пытками и розыском вынудили устюжан всем миром собирать деньги им в посул; ненасытность этих следователей заставила подать царю мирскую челобитную. Тогда прибыл другой следователь, который подверг допросу самого Ромодановского и подьячего Львова².

Волнения и мятежи 1648 года хотя и затихли, однако вполне не прекратились. Вскоре они возобновились на северо-западе в старых вечевых центрах, Великом Новгороде и Пскове. Но до того времени в Москве совершилось важное законодательное дело: издание Соборного уложения.

Лихоимство, неправосудие и всякие притеснения народу, вызвавшие мятежи и смуты, естественно обратили внимание правительственных лиц на недостатки самого законодательства, которым должны руководствоваться судьи и правители. Старые московские судебники по своей неполноте и отсталости не соответствовали многим новым условиям и потребностям, общественным и государственным. Например, уже одно крепостное право, народившееся после издания судебников, возбуждало множество дел со стороны служилого или помещичьего сословия и требовало более определенных законом порядков; размножившиеся с течением времени приказы, не имея ясно определенных границ своего ведомства, производили большую путаницу в вопросах подсудности; отчего, конечно, страдали низшие классы и увеличивалась известная московская волокита. После судебников жизненные требования и разные случаи вызвали массу всяких дополнительных царских указов и боярских приговоров; но разобраться в этой массе было нелегко, и притом не на все возникавшие вопросы они давали ответы. Находясь под давлением только что совершившегося грозного народного движения, московское правительство поспешило теперь удовлетворить настоятельным нуждам правосудия новым законодательным кодексом; а так как всякое подобное предприятие сопровождалось созывом Великой земской думы или Земского собора, то власти, несомненно, имели в виду, что собрание выборных людей со всего государства для такого великого дела даст поддержку правительству, займет общественное внимание и окажет умиротворяющее действие на взволнованные народные страсти.

По словам официального акта, 16 июля 1648 года на двадцатом году своей жизни государь, по совету с патриархом Иосифом и всем освященным собором, а также с Боярской думой, указал выписать из правил церковных и греческих гражданских законов статьи, подходящие к нашим земским делам, собрать указы и боярские приговоры царя Михаила Феодоровича и его предшественников и сверить их со старыми судебниками, а которых статей недостает, те написать вновь и уложить общим земским советом, «чтобы Московского государства всяких чинов людям, от большего до меньшего, суд и расправа были во всяких делах равные». Для немедленного составления нового уложения и приготовления его к «докладу» тогда же назначена была комиссия из пяти лиц, каковы бояре – князья Никита Иванович Одоевский и Семен Васильевич Прозоровский, окольничий князь Федор Федорович Волконский и два дьяка, Гаврила Леонтьев и Федор Грибоедов. А для рассмотрения и утверждения сего уложения указано выбрать «людей добрых и смышленых», по два человека от стольников, стряпчих, жильцов и дворян московских, также по два человека от дворян и детей боярских в больших городах, а в меньших по одному человеку, в Новгороде по человеку с каждой пятины, далее от гостей троих, от гостиной и суконной сотни по два, а от черных сотен и слобод и от посадов по одному человеку. Сроком для сбора выборных людей в Москве назначено 1 сентября (т. е. в новолетие 7157 года по стилю того времени).

Выбор лиц для составления нового Уложения, по-видимому, был удачен. Князь Н.И. Одоевский «с товарищи» повел дело, порученное ему, умело и скоро, без обычной московской волокиты. К октябрю готовы были уже 12 первых глав Уложенной книги, которые и были представлены в доклад государю и высшим разрядам Земского собора. Этот собор как бы разделился на две палаты: верхнюю и нижнюю. Первую составили Боярская дума вместе с духовными властями или освященным собором, и в этой палате председательствовал сам государь. Вторую палату изображали выборные люди; в ней председательствовал новопожалованный саном боярина князь Юрий Алексеевич Долгорукий, начальник приказа Сыскных дел. Готовые части Уложения после рассмотрения в верхней палате были читаны в нижней, и здесь, по-видимому, также подвергались обсуждению или замечаниям прежде, нежели получали государеву санкцию. К концу января следующего, 1649 года были окончены и рассмотрены собором и остальные 13 глав Уложенной книги. Следовательно, вся эта законодательная работа продлилась почти шесть с половиной месяцев, срок для московских порядков того времени очень недолгий, принимая во внимание размер Уложения, далеко превышавший прежние судебники и вошедшие в него новосочиненные статьи. По своим объемам главы его очень неравномерны; но, вместе взятые, они заключают в себе едва не целую тысячу (967) статей. При недостатке строгой системы в их распределении, статьи эти по своему содержанию все-таки распадаются на несколько групп. Так, первые две главы («О богохульниках и о церковных мятежниках»; «О Государской чести и как его Государское здравие оберегати») направлены к охранению православной церкви и самодержавной власти, то есть представляют, так сказать, государственное право. К ним примыкают следующие семь глав («Подделка актов и монеты»; «Устав о военной службе» и пр.). Главы X–XV заключают в себе статьи судоустройства и судопроизводства. Далее идут статьи, содержащие права вотчинное, поместное, посадское, холопий суд, уголовное право (разбойные и татиные дела и разные убийства); в конце помещены статьи о кормчестве.

Что касается источников, из которых Уложение черпало свое содержание, то любопытно, что едва ли не менее всего оно воспользовалось старыми судебниками, а для своей судебной части более брало готовый материал из указных книг судных приказов (особенно Разбойного). Далее видим некоторые заимствования из греко-римского или собственно византийского права при посредстве Кормчей книги. Но особенно обильным источником для Уложения послужил Литовский статут. Хотя этот статут по происхождению своему может причисляться к памятникам русского права (в основу его, как известно, положена Русская Правда) и, по-видимому, уже ранее находился в пользовании московских приказов; однако, вместе с заимствованиями из византийского права, он внес в Уложение заметно чуждую струю. Полагают, что влияние Византии и статута выразилось, например, жестоким характером уголовной части Уложения, то есть мучительными наказаниями, отсечением членов, сожжением, окапыванием в землю и тому подобное. Самые тяжкие наказания назначались за преступления против православия и царского величества, что, конечно, вполне соответствовало развитию как московского самодержавия, так и государственного значения греко-восточной церкви.

Относительно новосочиненных статей и участия в их составлении выборных людей укажем наиболее крупные примеры.

Выборные московские и городовые дворяне и дети боярские, а также выборные от торговых и посадских подали государю челобитную с исчислением следующих жалоб: бояре и духовные власти захватили окрестности Москвы под свои слободы, загородные дворы и огороды, лишая обывателей выгона для скота и лесу для дров; а монастыри и ямщики эти выгоны и дороги распахали в пашню. При сем патриаршие, владычные, монастырские и боярские «закладчики» (т. е. записавшиеся за ними беглые посадские и крестьяне, ушедшие из дворцовых волостей и от помещиков) во вновь заведенных слободах и в самой Москве и по городам покупили или завели себе лавки, торгуют всякими товарами и промышляют, откупают таможни и кабаки, не платя государевой пошлины и податей со своих промыслов и торговли и не отправляя службы; чем затеснили тяглых людей, которые лишаются промыслов и входят в неоплатные долги; отсюда чинятся смятение, междоусобие и большие ссоры. Царь велел удовлетворить челобитчиков, а именно: помянутые льготные слободы взять на государя, то есть обратить в тяглые; а тех людей, которые были кабальными, из слобод воротить их владельцам, беглых же посадских вернуть в их посады. Этот указ вошел в Уложение (1 статья XIX главы, которая посвящена посадским людям). Одновременно с тем царю была подана на соборе всеми выборными людьми другая челобитная. Она указывала на бывший при Иване IV соборный приговор 1580 года, подтвержденный и при Федоре Ивановиче (но не исполнявшийся), о том, чтобы впредь вотчинные земли «отнюдь» не отдавать в монастыри (или на помин души, или продажей, или залогом). Выборные люди просили отобрать от монастырей все вотчинные земли, доставшиеся им после означенного приговора, и раздать их служилым людям, беспоместным, полупоместным и малопоместным дворянам и детям боярским. Государь указал произвести опись таковым вотчинным землям и проверить крепостные по ним акты в монастырях. Однако духовенство, очевидно, отстояло свои земельные имущества, приобретенные до 1649 года. В Уложение вошла статья о том, что служилые люди могли только выкупать у монастырей свои родовые вотчины; а затем вновь подтверждалось, что впредь церковные власти и монастыри не имеют права покупать вотчинные земли и брать их в заклад или на помин души (42-я статья XVII главы: «О вотчинах»).

Далее, выборные люди били челом государю о том, что духовные лица, монастыри и их крестьяне в виде льготы были пожалованы подсудностью их только приказу Большого дворца; почему другим сословиям трудно было получать удовлетворение с них по своим искам. Царь внял сему челобитью и указал быть особому Монастырскому приказу, который должен был давать суд всяким людям при столкновениях с духовенством, монастырями, их слугами и крестьянами (XIII глава Уложения: «О монастырском приказе»). Наконец, весьма важную уступку сделало правительство выборным людям, собственно служилому или помещичьему сословию, в вопросе о беглых крестьянах. Еще недавно, только за 7 лет назад (в 1641 г.), для розыска и возврата этих крестьян был установлен срок десятилетний. С небольшим год тому назад этот срок продолжен до 15 лет. А в начале собора 1648/49 г. дворяне и дети боярские уже бьют челом об отмене всякого срока. Царь соизволил на их просьбу, и по Соборному уложению велено отдавать беглых крестьян и бобылей их владельцам «без срочных лет», на основании писцовых книг (XI глава: «Суд о крестьянах»). Таким образом, Уложение явилось крупным шагом в развитии крепостного права на Руси.

Когда окончилась работа над Уложением, дьяк прочел его выборным людям, собравшимся в Ответной палате под председательством князя Юрия Алексеевича Долгорукого. После того огромный, составившийся из склеенных листов свиток Уложения был на обороте подписан членами Боярской думы и Освященного собора и выборными от разных чинов людьми, а также скреплен дьяками Леонтьевым и Грибоедовым. (Имеется 315 подписей.) С этого списка государь велел напечатать Уложенную книгу и разослать ее в приказы и по городам, чтобы все дела производились по сему Уложению.

Одно иностранное известие сообщает, что заботы Алексея Михайловича о правосудии, между прочим, выразились поставкой особого ящика перед дворцом в селе Коломенском, любимом летнем его местопребывании. Всякий мог опускать туда свою челобитную; а вечером ящик приносили к государю, который сам разбирал челобитные и принимал решения. Но мы не знаем, долго ли существовал этот ящик и вообще насколько верно такое известие.

В числе мер, направленных к успокоению народного недовольства и брожения умов, видное место занял указ об отмене беспошлинной торговли и других привилегий, дарованных англичанам. То, чего тщетно добивались московские торговые люди в их челобитной 1646 года, спустя три года, под давлением событий, было легко исполнено. Кроме внутренних побуждений, удобным предлогом к тому послужили известия о Великой революции, происходившей в самой Англии и закончившейся смертью короля на эшафоте. 1 июня 1649 года английским купцам в Москве был объявлен царский указ и боярский приговор: тут перечислены их неправды и обманы со ссылкой на упомянутое челобитье; затем повелевалось им выехать из Москвы и других городов; впредь они могли приезжать с товарами только к Архангельску и торговать там с уплатой установленных пошлин. Указ, между прочим, напоминает, что при Михаиле Феодоровиче и его отце патриархе Филарете англичанам пожалованы были льготные грамоты «по прошению» короля Карла. «А ныне, – говорится далее, – великому государю нашему ведомо учинилось, что англичане всею землею учинили большое злое дело, государя своего Карлуса короля убили до смерти, и за такое злое дело в Московском государстве вам быть не довелось»³.

В числе членов Освященного собора, входившего в состав Великой земской думы 1648–1649 годов, на десятом месте встречаем подпись: «Спаса Новаго монастыря архимандрит Никон руку приложил». Этого Новоспасского архимандрита Никона судьба вскоре выдвинула на передний план и заставила его играть чрезвычайную историческую роль в царствование Алексея Михайловича.

Судя по его жизнеописанию, составленному одним преданным клириком (Шушериным) по образцу житий святых подвижников, детство и юные годы будущего патриарха были исполнены не совсем обыкновенных приключений и превратностей, с прибавлением предсказаний о его будущем величии. Он родился в начале XVII столетия в Нижегородском краю, в крестьянской семье села Вельдеманова (Княгининского уезда), и, по-видимому, происходил из обрусевшей мордвы. Никита – так назван он при крещении – рано лишился матери и много терпел от злобы своей мачехи, которая, выходя замуж за его овдовевшего отца Мину, уже сама была вдовой и имела собственных детей. Отец не раз подвергал побоям вторую жену за ее жестокое обращение с Никитой; но так как он по своим делам подолгу отлучался из дому, то она в это время вымещала свою злобу на пасынке. Не раз от ее козней самая жизнь его в детстве подвергалась опасности; но его спасали провидение и любовь бабушки.

Отец отдал мальчика учиться грамоте. Владея чрезвычайными способностями, Никита скоро научился чтению и письму; но по возвращении в родительский дом стал было забывать грамоту. Тогда, захватив у отца несколько денег, он тайком ушел в нижегородский Печерский монастырь, внес за себя вклад и вступил в число послушников. Тут он оказал большое усердие к церковной службе и чтению Священного Писания. Узнав о месте пребывания Никиты, отец едва упросил его воротиться домой для того, чтобы закрыть глаза ему, то есть отцу, и бабушке. После их кончины родные уговорили Никиту вступить в брак и заняться хозяйством. Вскоре его, как человека грамотного, крестьяне одного соседнего села пригласили быть в их церкви псаломщиком, а потом и священником. Отсюда Никите удалось переместиться в Москву. Но и здесь он пробыл недолго. Беспокойный нрав и жажда аскетических подвигов влекли его в пустыню, к подражанию тем угодникам, жития которых возбуждали его благочестие и настраивали его воображение. Потеряв всех детей, Никита после десятилетнего супружества уговорил жену поступить в один из московских монастырей, а сам ушел на далекий север и поселился в уединенном Анзерском скиту, который состоял из нескольких келий, разбросанных на острове Онежской губы, и отличался строгим монашеским уставом. Здесь он постригся в иноческий сан с именем Никон и, казалось бы, вполне мог удовлетворять своему стремлению к уединенной подвижнической жизни, посвященной молитве и борьбе с плотью, посреди дикой суровой природы севера. Однако и тут недолговременно было его пребывание. Вместе с настоятелем скита он побывал в Москве за сбором денег на сооружение каменной скитской церкви. Но когда настоятель стал отлагать построение и собранные деньги лежали без употребления, Никон предложил отдать их на хранение в Соловецкий монастырь, ссылаясь на опасности от разбойников. Его советы и упреки не понравились настоятелю. Происшедшие отсюда столкновения побудили Никона покинуть Анзерский скит. Он отправился в Кожеезерскую пустынь; причем едва не погиб от морской бури. Его лодку прибило к одному островку (Кию); тут он водрузил крест в память своего спасения и дал обет построить на этом месте церковь или монастырь, если получит к тому возможность.

В Кожеезерской обители (на озере Кожо, Каргопольского уезда) с трудом приняли Никона, так как вместо вклада он мог предложить только две бывшие у него богослужебные книги. Общежительный устав этой обители не пришелся по вкусу новому иеромонаху; он отпросился у игумена и братии на близлежащий островок, где устроил себе особую келью, по образцу Анзерского скита, предавался уединению и питался рыбной ловлей. Когда же в Кожеезерской пустыни скончался игумен, братия на его место выбрала Никона, приобретшего ее уважение своей строгой жизнью и знанием Священного Писания. Снабженный заручным челобитьем братии, Никон поехал в Новгород Великий, где митрополит Афоний поставил его в игумены. В этом сане Никон впервые мог проявить свои властительские наклонности и домостроительные способности, в то же время подавая братии пример трудов, богослужебных и хозяйственных. Но бедный монастырь, расположенный в глухом краю, очевидно, не удовлетворял своего нового игумена, и он пробыл здесь не более трех лет. Его влекло в столицу, где у него уже были некоторые связи и знакомства и где представлялась возможность сделаться известным при самом царском дворе. По каким-то делам или нуждам своего монастыря Никон отправился в Москву. Жизнеописатель не сообщает нам, при каком именно посредстве он получил доступ к нововоцарившемуся Алексею Михайловичу. Начитанный в божественных книгах, обладавший внушительным даром слова, звучным, вкрадчивым голосом и видной наружностью, кожеезерский игумен по всем признакам произвел большое впечатление на юного, благочестивого и книголюбивого государя и очень понравился ему своей душеспасительной беседой. Особую силу и приятность этой беседе придавала способность Никона подкреплять свои слова удачными примерами из священной истории или изречениями из Писания, которыми он обильно украшал свою речь благодаря превосходной памяти. Алексей Михайлович пожелал иметь сего игумена поближе к себе, и, по его соизволению, патриарх Иосиф посвятил Никона в архимандриты московского Новоспасского монастыря, часто посещаемого царем; ибо здесь, как известно, находилась семейная усыпальница бояр Романовых.

На сем новом месте Никон получил возможность широко развернуть свои таланты и свою энергию. Он деятельно занялся благоустроением и украшением своего столичного монастыря; ввел в нем более строгое исполнение монашеских правил и церковного благочиния и выхлопотал утверждение за ним некоторых вотчин. А главное, он сумел возбудить большое к себе расположение в добром чувствительном сердце государя. По царскому приказу он каждую пятницу приезжал к утрене в дворцовый храм; а после нее царь наслаждался его беседой. Пользуясь сим расположением, Никон начал ходатайствовать за несчастных вдов и сирот, вообще за слабых, притесняемых сильными, за обиженных неправедными судьями. Царь благосклонно относился к его ходатайству и даже назначил ему день для представления челобитных, по которым давал милостивые решения. Разумеется, по Москве скоро распространилась слава Новоспасского архимандрита как усердного заступника бедных и сирых, и они стекались к нему отовсюду. В этом сане Никон принимал участие в заседаниях Великой земской думы 1648–1649 годов. Вскоре потом новгородский митрополит Афоний за старостью лет и болезнями покинул свою кафедру и удалился на покой в Спасский Хутынский монастырь. По царскому соизволению, патриарх Иосиф торжественно в Успенском соборе рукоположил на Новгородскую митрополию Никона 9 марта 1649 года. В сем рукоположении вместе с освященным собором сослужил Иосифу пребывавший тогда в Москве иерусалимский патриарх Паисий, который дал новопоставленному митрополиту грамоту на право носить мантию с червлеными источниками.

Заняв место в ряду важнейших иерархов Русской церкви, Никон еще в больших размерах продолжал свои труды благотворения и церковного благоустройства. В Новгородском краю случился голод, и митрополит отвел у себя при архиерейском доме особую странноприимную палату, в которой ежедневно кормили нищих и убогих, а раз в неделю раздавали денежную милостыню из архиерейской казны. Кроме того, митрополит устраивал для сирот и бедных богодельни, на которые испрашивал вспомоществование у государя. Сам посещал темницы; причем не ограничивался подачей милостыни заключенным, но и рассматривал их вины и нередко возвращал свободу неправедно осужденным, так как государь поручил ему надзирать за гражданским управлением и правосудием в его митрополии. Алексей Михайлович успел так привязаться к Никону, что скучал по нему, поддерживал с ним оживленную переписку и требовал, чтобы он каждую зиму приезжал в Москву для доклада о нуждах своей епархии, а главное, для личной с ним беседы и богослужения. В то время для русских иерархов никто более Никона не обладал даром и умением устроять церковное благолепие и благочиние. Митрополит заботился о внешнем украшении церквей, благообразии и приличном одеянии клира, о чинном и благоговейном служении; завел в Новгородской Софии греческое и киевское пение, выбирал хорошие голоса для архиерейского хора и усердно наблюдал за его обучением. Скоро его певчие стали славиться не только в Новгороде, но и в Москве. И когда он приезжал с ними в столицу, то царь в праздники поручал ему отправлять церковную службу в своих придворных храмах. Сравнивая его благолепное служение с существовавшим в столичных церквах нестроением и разногласием в чтении и пении, государь, с благословения своего духовника Стефана Вонифатьева, начал требовать от московского духовенства изменения церковных порядков по образцу новгородскому; но встретил немалое прекословие со стороны патриарха Иосифа, не желавшего вводить никаких перемен.

При таких обстоятельствах застигло Никона народное возмущение на его митрополичьей кафедре.

Хотя мятежные движения 1648 года в Москве и некоторых других городах затихли, однако возбужденное ими брожение все еще продолжалось. В старых вечевых городах, Новгороде и Пскове, это брожение было, очевидно, сильнее, чем где-либо, и при первом же поводе перешло в открытый мятеж. Он начался с Пскова.

Из русских областей, уступленных Швеции по Столбовскому договору, многие православные жители, питая нелюбовь к иноверному правительству, убегали в русские пределы. Вопреки договору и требованиям шведов, московское правительство не выдавало беглецов. Чтобы прекратить возникшие отсюда неудовольствия, решено было выкупить их у правительства королевы Христины; по обоюдному соглашению, Москва обязалась уплатить известную сумму (190 000 руб.), частью деньгами, частью хлебом. Между прочим из царских житниц в Пскове велено было отпустить 11 000 четвертей хлеба. Закупка и сбор этого хлеба поручены были гостю Федору Емельянову. Последний не преминул, ради собственной наживы, злоупотребить данным ему поручением; под предлогом отсылки всего хлеба шведам он стеснил хлебную торговлю в городе, заставляя покупать только у него, и притом по возвышенной цене. Угрожавшая дороговизна не замедлила возбудить псковичей и против шведов, и против московских чиновников; начались сборища и зловещие толки по кабакам. В конце февраля 1650 года на Масленице народ заявил архиепископу Макарию и воеводе Собакину требование, чтобы не отпускать в Швецию хлеба, который был сложен в Псковском кремле. Вдруг приходит известие, что из Москвы едет немец с казной. То был шведский агент Нумменс, который действительно вез с собой 20 000 рублей, уплаченных ему в Москве в счет выкупной суммы. Сопровождаемый московским приставом, он пробирался по загородью на Завеличье к немецкому гостиному двору. Народная толпа бросилась из города, схватила Нумменса, избила его, отняла у него казну, бумаги и заключила его на подворье Снетогорского монастыря, приставив стражу. На том же подворье запечатали и отнятую казну. Потом толпа с оружием, с криками при звоне набата пошла на двор к Федору Емельянову; но он успел скрыться; жена его выдала государеву грамоту об отпуске хлеба. Так как в грамоте был наказ не разглашать о ней никому, то буяны или гилевщики зашумели, что это грамота тайная, неведомая государю. На площадь прискакал воевода окольничий Н.С. Собакин, но тщетно пытался успокоить толпу; потом явился архиепископ Макарий с духовенством и иконой Святой Троицы и уговаривал исполнить государеву грамоту. Толпа кричала, что не позволит немцам вывозить хлеб из кремля до подлинного государева указа. На площади положили один на другой два больших пивоваренных чана, на которых поставили несчастного Нумменса, чтобы его видел весь народ; допрашивали с кнутьями в руках, издевались над ним. Как и в Смутное время, главной опорой псковского мятежа выступили стрелецкие приказы, с которыми соединились казаки, простые или маломочные посадские люди и некоторые приходские священники. Стрельцы и казаки были недовольны убавкой жалованья и предпочтением служилых иноземцев, священники – убавкой руги, а посадские – увеличением тягла, притеснениями от воевод и дьяков и судебными позывами псковичей в Москву. Мятежники выбрали себе в начальники двух стрельцов, Козу и Копытова, третьим – площадного подьячего Томилка Слепого; а затем решили отправить в Москву к государю с изложением своих жалоб и с челобитьем о присылке в Псков для праведного розыска любимого всеми боярина Никиту Ивановича Романова. Разумеется, такое челобитье не было уважено.

Меж тем торговые люди, приезжавшие из Пскова в Новгород, своими рассказами о сборе хлеба и денег для немцев (шведов) и о псковском мятеже и здесь произвели смуту. Когда же в Новгороде начали тоже собирать хлеб на государя и биричи стали кликать на торгах указ, чтобы жители покупали хлеба только для себя в малом количестве, народ заволновался; а приезд датского посланника Краббе со свитой послужил поводом к открытому движению в половине марта месяца. Вообразив, что он везет из Москвы денежную казну (подобно Нумменсу), толпа напала на него, избила и ограбила; потом при звоне набата разграбила дворы некоторых богатых купцов, считавшихся угодниками немцев.

Главным зачинщиком мятежа явился посадский человек Трофим Волков. Рассказывают, что он коварным образом предупредил немецких купцов, будто новгородцы хотят их ограбить и побить как друзей и клевретов ненавистного боярина Морозова. Когда же испуганные иноземцы поспешили со своими товарами уехать из Новгорода и, по-видимому, присоединились к свите помянутого датского посланника, тот же Волков поспешил в Земскую избу с известием, что приятели изменника Морозова немцы отпущены с большой казной и уезжают в свою землю; тогда толпа догнала их, схватила, ограбила и заключила в тюрьму. Сам земский староста Гаврилов стал было во главе мятежников, но затем скрылся. Тогда толпа поставила себе в начальники митрополичьего подьячего Жеглова, посадского Лисицу и еще несколько человек из посадских, стрельцов и подьячих. Как и в Пскове, воевода окольничий князь Федор Андреевич Хилков тщетно пытался увещевать мятежников, а достаточной военной силы у него не было, чтобы смирить их оружием, ибо большинство стрельцов и других военно-служилых людей пристало к мятежу. Но тут на передний план выступил митрополит Никон. 17 марта в день Алексея Божия человека, то есть в именины государя, он за обедней в Софийском соборе торжественно предал проклятию новопоставленных народом начальников, называя их по именам. Но это проклятие только усилило ропот. Спустя два дня, возмущенная одним подьячим, толпа с шумом и при набатном звоне бросилась в Софийский кремль к дому воеводы. Князь Хилков по городской стене ушел в архиерейский дом. Никон скрылся в Крестовой палате и велел запереть двери Софийского дома. Но толпа высадила их бревном и ворвалась в митрополичьи кельи. Никон смело стал уговаривать мятежников; но его избили вместе с несколькими старцами и детьми боярскими, пытавшимися его защитить; потом повели его в Земскую избу. Дорогой, однако, он продолжал их усовещевать и упросил отпустить его в церковь Знамения, где чрез силу отслужил литургию; потом был положен в сани и совсем изнемогший привезен в архиерейский дом; тут соборовался маслом и приготовился к смерти.

Твердость митрополита и побои, нанесенные ему, произвели впечатление. Толпа затихла; а ее коноводы начали размышлять о последствиях своего дела, когда разгневанный царь пришлет войско для их наказания. Думая отклонить беду, они послали в Москву трех посадских, двух стрельцов и одного казака с челобитной, в которой пытались оправдать свои поступки слухом, будто шведские немцы, взяв государеву казну и хлеб, хотят идти на Новгород и Псков. Жаловались при сем на воеводу и митрополита: первый отпускает торговых людей в Швецию со съестными припасами и не велит осматривать у них товары на заставах, своих же голодом морит и не дает им топить избы в холодные дни; а второй самовластно проклинал новгородцев, бил разных людей и чернецов на правеже до смерти, хотел рушить Софийскую соборную церковь (т. е. переделывать), но народ этого ему не дозволил и тому подобное. Государь, конечно, знал уже подробности бунта из отписок воеводы и митрополита; хотя мятежники заняли заставы и старались не пропускать прямых известий в Москву.

Из Москвы сначала прислали одного дворянина с царской грамотой, которая требовала выдачи зачинщиков и коноводов мятежа; эта посылка тоже осталась безуспешна. Затем отправили боярина князя Ивана Никитича Хованского с небольшим отрядом, повелев ему остановиться у Спас-Хутынского монастыря, собирать ратных людей, поставить кругом Новгорода заставы, которые бы никого не пропускали, и посылать к мятежникам с увещаниями. Среди последних возникли несогласия, и лучшие или более зажиточные люди взяли верх. Поэтому новгородцы вскоре смирились и принесли повинную. Тогда Хованский приступил к розыску, а затем к наказанию более виновных. Волкову отрубили голову. Жеглова, Гаврилова, Лисицу и двух их товарищей в Москве также приговорили к смертной казни. Остальных коноводов велели бить кнутом и сослать, а некоторых отдать на поруки. Государь был недоволен медлительным розыском князя Хованского. Но Никон вступился за него и писал, что медлительность происходила не от нерадения; что он, митрополит, сам советовал ему поступать «с большим раз-смотрением» и работать «тихим обычаем», чтобы люди не ожесточились и не стали бы заодно с псковичами.

В Пскове мятеж не только не утихал, а все усиливался: часто звонил набатный колокол и собирал толпы для совещания или для всенародного розыска и расправы. Такому розыску подвергались и архиепископ Макарий, и бывший воевода Собакин (которого не отпустили в Москву), и новоназначенный князь В.П. Львов, и Ф.Ф. Волконский, который был прислан от царя в Псков для розыска о мятеже. Допрашиваемых обыкновенно ставили на опрокинутые чаны, нередко били и грозили смертью, называя их изменниками государю. У воеводы отобрали городовые ключи, порох и свинец.

Тому же князю Хованскому было приказано из Новгорода двинуться на Псков для его усмирения. Но в Москве, очевидно, не имели точных сведений о силах псковских мятежников. Хованский, не доходя верст десять до Пскова, оставил в Любятинском монастыре 700 человек, чтобы обеспечить свой тыл, так как уездное население стояло заодно с городским. Только с 2000 ратных людей подошел он к городу; но тут его встретили пальбой со стен из большого наряда и сделали вылазку. Воевода стал на берегу реки Великой на Снетной горе и укрепился острожками. Неосторожно посланные им в Псков 12 дворян с увещательной грамотой были брошены в тюрьму, старший из них (Бестужев) убит, и только двое отпущены назад. Начались частые вылазки и бои мятежников с государевой ратью. С псковичами заодно встали гдовцы, изборяне и почти все псковские пригороды (за исключением Опочки). В уездах были ограблены помещичьи семьи. Мятежники грозили даже отдаться литовскому королю и просить его о помощи. Московское правительство, вместо энергичных действий, тянуло переговоры и требовало выдачи коноводов; но последние, конечно, разжигали мятеж еще больше. Никон из Новгорода посоветовал отложить это требование. В Москве созвали Земский собор, чтобы обсудить вопрос о псковском бунте. Вслед за тем в августе 1650 года из Москвы прибыло особое посольство с епископом Коломенским Рафаилом во главе и объявило царское всепрощение. Эта мера подействовала умиротворяющим образом. Но, несомненно, успеху ее содействовали слухи о том, что в Москве собирается новая рать против Пскова, под начальством бояр князей Алексея Никитича Трубецкого и Михаила Петровича Пронского, а со шведской границы на него должны были двинуться два полковника-иноземца (Кармикель и Гамильтон) с 4000 пехотных солдат. Волнение в Пскове стало утихать. Тогда лучшие люди воспользовались удобным временем, снова взяли в свои руки ведение земскими делами, начали хватать самых ярых толевщиков, а воевода Львов сажал их в тюрьмы. Товарищи их пытались снова поднять гиль; но толпа только собиралась и толковала. Таким образом, почти все коноводы мятежа были схвачены и отправлены в Новгород для казни. Окончательное замирение Пскова произошло после того, как половина псковских стрельцов была взята на службу в Москву. Псковичи принесли повинную и вновь дали присягу на верность государю.

Когда Московское государство успокоилось от народных движений, набожный Алексей Михайлович с особым усердием занялся церковными делами, все более и более подпадая влиянию Никона, уважение и привязанность к которому со стороны царя возросли после мужественного поведения и претерпенных им страданий в эпоху новгородского мятежа. С тех пор царь часто вызывает в Москву своего нового любимца и советуется с ним обо всех важных делах.

1652 год особенно выдался целым рядом церковных торжеств и событий. В январе государь с патриархом Иосифом и митрополитом Никоном в Саввинском Звенигородском монастыре открывает почивавшие дотоле под спудом мощи святого Саввы Сторожевского и празднует это открытие царской трапезой для бояр и иноков. А в марте, по совету с патриархом и всем Освященным собором (в действительности по совету Никона), Алексей Михайлович решил перенести в усыпальницу московских архипастырей, то есть в Успенский собор, тела патриарха Гермогена из Чудова монастыря, патриарха Иова из Старицкого и митрополита Филиппа из Соловецкого, куда последний был перевезен из Тверского Отроча монастыря в начале царствования Федора Ивановича.

В Старицу за Иовом были отправлены местный, то есть ростовский, митрополит Варлаам с несколькими духовными лицами и боярин М.М. Салтыков с дьяком и со свитой из стольников, стряпчих и дворян. В Соловецкий монастырь послан местный же новгородский митрополит Никон с прилуцким архимандритом, донским игуменом, саввинским келарем и прочими, в сопровождении боярина князя Ивана Никитича Хованского, дьяка Леонтьева, двадцати стольников, стряпчих и дворян и целой сотни стрельцов. Мощи патриарха Иова прибыли уже в первых числах апреля и после торжественной встречи царем, патриархом и народом с обычными обрядами положены в Успенском соборе. Прибытие же Никона с мощами Филиппа замедлилось дальним расстоянием и трудным путем.

Посланничество новгородского митрополита в Соловки вообще было обставлено большой торжественностью. Кроме многочисленной свиты он имел при себе еще необычную, сочиненную на сей случай, церковную грамоту. То было молебное послание Алексея Михайловича, обращенное к лику святителя Филиппа. Очевидно, оно было написано по внушению Никона, в подражание византийскому императору Феодосию II, который при перенесении мощей Иоанна Златоуста в столицу обратился к святому с письменным молением о прощении виновницы его заточения, то есть своей матери императрицы Евдокии. Алексей умолял святителя «разрешить согрешение прадеда нашего царя Ивана» и прийти «к нам с миром во свояси», то есть в царствующий град. Во время сего путешествия впервые встречаем боярскую жалобу на непомерное властолюбие Никона. Ссылаясь на великопостное время, благочестивую цель посольства и считая себя его полным хозяином, согласно с царским о том повелением, он предписывал всем его членам строжайшее соблюдение поста и ежедневное слушание покаянных правил. Боярин князь Хованский – тот самый, который вместе с митрополитом усмирял мятеж в Новгороде и, вероятно, не без его желания, назначенный ему в спутники – жаловался в Москву своим приятелям на такие обременительные требования, и бояре при дворе шептали между собой (но так, чтобы доходило до царя): «никогда еще не было нам подобного бесчестия, государь выдает нас митрополитам». А другой мирской член посольства, Василий Отяев, писал своим друзьям, что митрополит «силой заставляет говеть, но что никого силой не заставит Богу веровать». Алексей Михайлович, все время путешествия ведший усердную переписку с Никоном, сам сообщил ему об этих жалобах и просил его отменить стояние у правил, но при сем не выдавать его, царя, а сделав вид, будто о жалобах узнал от других.

В высшей степени любопытна и типична эта переписка Алексея Михайловича с его новым другом. Никон отправлял царю обстоятельные донесения о своем путешествии. Рекой Онегой посольство вышло в море и поплыло к Соловецкому острову. Но тут 16 мая застигла его буря, во время которой одну лодку разбило и все бывшие в ней утонули; в их числе погиб дьяк Гаврила Леонтьев, один из участников в составлении Соборного уложения. Прибыв в Соловецкий монастырь, митрополит возложил молебное послание в раку Филиппа ему на перси; в течение трех дней шли церковные службы, сопровождаемые постом и всенощным стоянием. После того митрополит всенародно прочел помянутое послание. Соловецкий архимандрит с братией плакали, расставаясь с мощами, и часть их упросили оставить монастырю. Обратное путешествие с драгоценной святыней совершилось благополучно. По донесениям Никона, оно направилось вверх по Онеге до Каргополя; потом волоком перешло на Шексну и 25 июня поплыло по ней; достигло ее впадения в Волгу и 29-го остановилось в дворцовом селе Рыбном (Рыбинск). Тут путешественники узнали, что Волга в то лето чрезвычайно обмелела; поэтому Никон на тех же судах поплыл не вверх по реке на Тверь, а вниз на Ярославль. Отсюда поезд отправился в Москву сухим путем на Ростов, Переславль-Залесский и Троице-Сергиеву лавру, куда прибыл 4 июля.

На донесения митрополита царь отвечал чрезвычайно милостивыми письмами, в которых излагал перед ним свою любящую душу, спрашивал иногда советов и сообщал о некоторых столичных событиях. В этом отношении особенно красноречивым памятником его словоохотливости, живости и впечатлительности служит обширное послание, заключающее любопытные подробности о болезни и кончине патриарха Иосифа (15 апреля 1652 г.), а также о чувствах и ощущениях самого царя, вызванных сей кончиной.

По свидетельству царского послания, патриарх заболел лихорадкой во время помянутой встречи и погребения мощей Иова, приблизительно 6 или 7 апреля. К лихорадке присоединились утин и грыжа. В Вербное воскресенье он через силу исполнил обряд хождения на осляти. В Страстную среду государь, узнав, что патриарх «гораздо болен», перед вечером пошел его навестить. «И дожидался с час его государя, – пишет Алексей Михайлович, – и вывели его едва ко мне, и идет мимо меня благословлять Василия Бутурлина, и Василий молвил ему: „Государь-де стоит“. И он, смотря на меня, спрашивает: „а где-де Государь“. И я ему известил: „перед тобою святителем стою!“ И он, несмотря, молвил: „поди, Государь, к благословению/ да и руку дал мне целовать, да велел себя посадить на лавке, а сел по левую руку у меня, а по правую не сел, и сажал, да не сел»… «И я учал ему говорить: „такое-то, великий святитель, наше житие; вчерась здорово, а ныне мертвы“. И он государь молвил: „Ах-де, Царь Государь! Как человек здоров, так-де мыслит живое, а как-де примет, он-де ни до чего станет/ И я ему свету молвил: ”не гораздо ли, государь, недомогаешь?" И он молвил, как есть сквозь зубы: ”знать-де что врагуша трясет, и губы окинула, чаю-де что покинет, и летось так же была"». Эта выраженная больным надежда на свое выздоровление ввела благодушного Алексея Михайловича в сомнение: он постеснялся напомнить патриарху о духовной и спросил, что он прикажет о своей келейной казне и кого назначит своим душеприказчиком. Царь усердно просит в том прощения у Никона, называя его «великий святитель и равноапостол и богомолец наш преосвященная главо». На следующее утро в Великий четверг, продолжает царь, «допевают у меня заутреню за полчаса до света; только начали первый час говорить, а Иван Кокошилов ко мне в церковь бежит к Евдокеи Христовы мученицы и почал меня звать: патриарх де кончается, и меня прости, великий святитель, и первый час велел без себя допевать, а сам с небольшими людьми побежал к нему, и прибежал к нему, а за мною Резанской (архиепископ Мисаил), я в двери, а он в другие; а у него только протодьякон, да отец духовный, да Иван Кокошилов со мною пришел, да келейник Ферапонт, и тот грех не смыслит перечесть, таков прост и себя не ведает, опричь того ни отнюдь никого нет, а его света поновлял (исповедовал) отец духовный. И мы с архиепископом кликали и трясли за ручки те, чтоб промолвил, отнюдь не говорит, только глядит, а лихорадка та знобит и дрожит весь, зуб о зуб бьет. Да мы с Резанским да сели думать, как причащать ли его топере или нет; а се ждали Казанского (митрополита Корнилия) и прочих властей, и мы велели обедню петь раннюю, чтоб причастить; так Казанский прибежал, да после Вологодский, Чудовской, Спасской, Симоновской, Богоявленский, Мокей протопоп, да почал кликать его и не мог раскликать: а лежал на боку на левом, и переворотили его на спину и подняли голову-то его повыше, а во утробе-то знать как грыжа-то ходит, слово в слово таково во утробе той ворошилось и ворчало, как у батюшка моего перед смертью». Далее царь рассказывает, как умирающего причастили запасными дарами; причем он лежал без памяти, и протодьякон раскрывал ему уста; как после соборования маслом, перед кончиной патриарх стал вдруг пристально и быстро смотреть в потолок, а потом закрывался руками; из чего заключили, что он видит видение. Когда умирающий стал отходить, царь поцеловал его в руку, поклонился в землю и пошел к себе; но предварительно велел запечатать его казну келейную и домовую. Во время службы в дворцовой церкви, пишет он, «прибежал келарь Спасской и сказал мне: „Патриарха де государя не стало“; а в ту пору ударил царь-колокол трикраты, и на нас такой страх и ужас нашел, едва петь стали и то со слезами».

В Великую пятницу почившего патриарха поутру вынесли в церковь Риз Положения. Вечером пришел сюда царь и увидал, что назначенные быть при усопшем игумены и патриаршие дети боярские все разъехались и только один священник читает над гробом псалтырь. Царь велел потом их «смирять» (наказать); а священника спросил, зачем он читает очень громко, «во всю голову кричит, а двери все отворил». Оказалось, что грыжа вдруг зашумела в утробе покойника, и живот вознесло на поларшина из гроба, от чего священник испугался и хотел бежать. «И меня прости, владыко святой, – продолжает царь, – от его речей страх такой нашел, едва с ног не свалился; а се и при мне грыжа-то ходит прытко добре в животе, как есть у живого; да и мне прииде помышление такое от врага: побеги де ты вон, тотчас де тебя вскоча удавит; а нас только я да священник тот, который псалтырь говорит, и я, перекрестясь, да взял за руку его света и стал целовать, а в уме держу то слово: от земли создан, и в землю идет, чего боитися?» Сюда же пришли супруга и сестры Алексея, и хотя они не испугались, однако близко подойти не решились. Далее Алексей Михайлович рассказывает о погребении, которое совершилось в Великую субботу, а в конце своего послания подробно сообщает, как он распорядился оставшейся после Иосифа казной. Почивший патриарх, очевидно, был человек довольно стяжательный. В его собственной или келейной казне осталось 13 400 рублей наличных денег, много всякой серебряной посуды, то есть блюд, кубков, стоп, тарелей и прочего, а также большие запасы камки, бархату, атласу, тафты и прочих подносимых материй. Все это царь под своим надзором велел переписать некоторым боярам и дьякам, причем полторы недели лично все разбирал и приводил в известность. Затем он распорядился таким образом: посуду, которая была взята из домовой (т. е. патриаршей) казны, велел в нее воротить, а купленную на келейные деньги продать по оценке в домовую же казну, в которой наличных денег было 15 000; также велел продать камки, бархаты и прочее. Затем собранная сумма, по личному же царскому усмотрению, была роздана в вознаграждение духовным и мирским лицам, служившим при покойном патриархе, на церковное строение, на его поминовение и сорокоусты, на выкуп должников от правежа, на милостыню многим бедным, которым пришлось по 10 рублей. «Ни по одном патриархе, – замечает Алексей Михайлович, – такой милостыни не бывало, и по Филарете дано человеку по 4 рубля, а иным и меньше». В том же послании царь, между прочим, извещает Никона, что свейская королева велела разыскать Тимошку (Акиндинова), чтобы его выдать, и уже выдали его человека Костьку Конюхова; что престарелого больного князя Алексея Михайловича Львова, по его собственной просьбе, он отставил от начальства в приказе Большого дворца и на его место дворецким назначил боярина Василия Бутурлина. «А слово мое ныне во Дворце добре страшно и делается без замотчания», – с самодовольством прибавляет автор послания. Если вспомним, что это послание принадлежит двадцатитрехлетнему царю, то нельзя не отдать справедливости доброму сердцу, бодрой деятельности и острым умственным способностям молодого государя.

В том же послании Алексей Михайлович, выражая скорбь о неимении пастыря Русской церкви, говорит, что для выбора Богу угодного пастыря ожидают только прибытия Никона; причем прямо намекает на него самого, называя его иносказательно Феогностом. «А сего мужа (т. е. Феогноста) три человека ведают: я, да казанский митрополит, да отец мой духовный, тай не в пример, а сказывают свят муж». Но в Москве не все были довольны намерением царя возвести на патриаршество Никона. Между духовными лицами существовала целая партия, которая хотела видеть патриархом именно государева духовника Стефана Вонифатьева и, по некоторым известиям, подавала о том челобитную царю. Среди этих лиц находились протопопы Иван Неронов, Аввакум, Даниил и Логгин – будущие расколоучители, привыкшие действовать и влиять на церковные дела под покровительством Вонифатьева, при патриархе Иосифе. Хотя Никон находился в дружеских сношениях с сими лицами; но они, конечно, узнали его тяжелый, властолюбивый нрав и его наклонность к нововведениям. Однако Стефан Вонифатьев, убедясь в непреложной воле царя, не замедлил отказаться от собственной кандидатуры в пользу Никона. Последний уже выехал с мощами Филиппа из Троицкой лавры; но в селе Воздвиженском он получил царский приказ, оставив священный поезд, самому поспешить в столицу. А навстречу мощам в то же село прибыли митрополит Казанский Корнилий с духовными лицами и боярин князь Алексей Никитич Трубецкой с несколькими стольниками и дворянами. Они проводили мощи Филиппа до Москвы, куда прибыли 9 июля. За Сретенскими воротами ожидал их царь с народом и со всем Освященным собором, среди которого находился ростовский митрополит Варлаам. Во время сей торжественной встречи престарелый Варлаам внезапно скончался. Мощи Филиппа, принесенные в Успенский собор, спустя неделю были переложены в серебряную раку и поставлены у придела Дмитрия Солунского.

По призывным грамотам царским в столицу съехались митрополиты, епископы, архимандриты, игумены, протоиереи и составили духовный собор для избрания патриарха. Это избрание происходило по составленному заранее «чину». Собор написал 12 мужей, достойных избрания, и представил их имена царю. Алексей Михайлович послал сказать собору, чтобы из этих 12 мужей избрали одного достойнейшего. Согласно с общеизвестным уже желанием государя, собор выбрал Никона. 22 июля члены собора явились в Золотую палату, где казанский митрополит Корнилий доложил государю о сем избрании. Затем духовенство отправилось в Успенский собор, куда прибыл и государь с боярами. После молебствия царь послал некоторых архиереев и бояр на Новгородское подворье за «новоизбранным патриархом». Но тут произошло неожиданное отступление от установленного заранее порядка. Никон, по возвращении в Москву расточавший ласкательства Стефану Вонифатьеву, протопопу Неронову и другим членам их кружка, с очевидной целью устранить всякое противодействие своему избранию, теперь, когда оно совершилось, вдруг стал отказываться от патриаршества. После неоднократного посольства, возвращавшегося с отказом, царь приказал неволей привести избранника в соборный храм, и здесь, у новопоставленных мощей св. Филиппа, всенародно умолял его принять патриарший сан. Никон – очевидно подражавший Борису Годунову – продолжал отказываться, считая себя недостойным сего сана. Наконец, царь и весь собор пали на землю и со слезами молили не отказываться. Тогда Никон, как бы тронутый этими молениями, сам заплакал и изъявил согласие, но небезусловно: стал говорить о неисполнении евангельских заповедей и церковных правил и соглашался быть архипастырем, если присутствующие дадут обещание слушаться его во всем, что касается церковного благоустройства. Царь, бояре и Освященный собор дали клятву на послушание. 25 июля 1652 года в том же Успенском храме митрополит Корнилий с другими архиереями совершил посвящение Никона в сан патриарха. Затем для новопосвященного и духовных властей царь давал торжественный пир в Грановитой палате. Во время стола Никон, по обычаю, вставал и ездил на осляти вокруг Кремля; а его осля водили бояре с князем Алексеем Никитичем Трубецким во главе.

Наступила эпоха безраздельного Никонова влияния на дела государственные и на всю политику его молодого державного друга.

В приведенном выше письме Алексея Михайловича к Никону упомянут некий Тимошка. Это был один из самозванцев, явившихся в конце царствования Михаила Федоровича. Кроме известного шляхтича Лубы, за царевича Ивана Дмитриевича выдавал себя сын какого-то лубенского казака Бергуна, уже умершего. По собранным в Москве сведениям оказалось, что этот так называемый Ивашка Вергуненок был взят в плен татарами и продан в Кафе одному еврею. Тут он тайно, с помощью одной женщины, выжег у себя между плечами какие-то пятна и стал их показывать как знаки его царского происхождения. Узнав о нем, крымский хан велел евреям его беречь и кормить, рассчитывая, конечно, воспользоваться им как орудием против Московского государства. Самозванца отослали потом в Константинополь, где его посадили в Семибашенный замок. Дальнейшая участь его неизвестна.

Гораздо более наделал хлопот Москве другой самозванец, отличившийся многими и разнообразными похождениями. То был Тимофей Акиндинов, родом вологжанин, сын мелкого торговца. С детства он проявил острые способности и хорошо выучился грамоте; потом попал в Москву и получил место подьячего в приказе Новой Четверти, куда стекались доходы от кабаков и кружечных дворов. Тут он втянулся в пьянство и игру и учинил растрату казенных денег. Опасаясь доноса от жены, с которой жил не в ладах, Тимофей отнес своего маленького сына к одному приятелю, а жену ночью запер и поджег свой дом, который вместе с ней сгорел; причем пострадали и соседние дома. Злодей бежал в Польшу. Он склонил к побегу и другого молодого подьячего, Конюхова. Там он стал выдавать себя то за какого-то князя или наместника Великопермского, то за сына царя Василия Шуйского. Очевидно, в Польше ему не повезло, и он бежал оттуда в Молдавию; господарь Василий Лупул отослал его в Константинополь, где его приняли и поместили во дворце у великого визиря. В Москве получили сведения о сем ловком обманщике от греческого духовенства и очень обеспокоились. Московские послы, стольник Телепнев и дьяк Кузовлев, потребовали его выдачи; но ничего не могли добиться, и тем более, что донские казаки в то время сделали морской набег на турецкие берега.

Тимошка меж тем двукратно пытался убежать из Константинополя; оба раза пойманный, он, чтобы избавиться от казни, обещал принять ислам и был обрезан. Ловкий самозванец, однако, успел скрыться из Константинополя. Он побывал в Риме, где принял католичество, чтобы приобрести покровительство папы и иезуитов. Потом был в Венеции и Трансильвании; в 1650 году пробрался в Малую Россию и сумел заинтересовать в своей судьбе гетмана Хмельницкого. Пограничные путивльские воеводы, князь Прозоровский и Чемоданов, по поручению из Москвы, завели сношения с Акиндиновым при посредстве двух путивльских торговых людей и пытались склонить его к возвращению на родину, обнадеживая царским милосердием. Хитрый самозванец отвечал им и делал вид, что не прочь последовать их совету; посылал с неким гречином грамоту и патриарху Иосифу, прося его ходатайствовать за него перед царем; но упорно стоял на том, что он сын (или внук) Василия Ивановича Шуйского и что только по несчастным обстоятельствам некоторое время служил в подьячих. Хмельницкий из Чигирина отправил Тимошку в Лубенский Мгарский монастырь, поручив монахам его беречь и кормить. Московский посол Пушкин в Варшаве выхлопотал у короля Яна Казимира посылку королевского дворянина с грамотой о поимке и выдаче самозванца к киевскому воеводе Адаму Киселю и малороссийскому гетману Хмельницкому. Но эта посылка ни к чему не повела. Хмельницкий, недовольный Москвой за отказ в помощи против поляков, не желал исполнять ее требования; от настояний же московских агентов отделывался разными отговорками, например тем, что без согласия старшины и всего войска не может сего сделать, а что, получив согласие, пришлет самозванца в Москву. Или вдруг отвечал, что ему неизвестно, где находится искомое лицо. Наконец, он как бы согласился и выдал московскому дворянину Протасьеву поимочный лист. Но, по всей вероятности, он же дал возможность вору своевременно бежать из Малороссии. В следующем, 1651 году Акиндинов, вместе со своим спутником Конюховым, очутился в Швеции, где представил королеве Христине какие-то грамоты от седмиградского князя Ракочи, был милостиво принят и одарен. Тут он обратился в лютеранство. В Стокгольме увидали его русские купцы и дали знать московскому гонцу Головину о человеке, называвшем себя князем Иваном Васильевичем Шуйским. По приметам (темно-русый, лицо продолговатое, нижняя губа немного отвисла) догадались, что это Акиндинов. Когда Головин приехал в Москву, отсюда немедля отправили в Стокгольм другого гонца с просьбой о выдаче Тимошки и Конюхова.

Вор успел уже из Стокгольма уехать в Колывань, то есть Ревель. Тут некоторые русские торговые люди добились было от магистрата разрешения на поимку Тимошки, которого и схватили. Но губернатор, граф Эрик Оксеншерна, отобрал его и посадил под стражу в крепости; склоняясь на убеждения Тимошки, он сказал русским, что без особого указа королевы его не отдаст. В то же время Костька Конюхов, остававшийся еще в Стокгольме, был там схвачен московским гонцом; но так же отобран у него и временно посажен в тюрьму, а потом ушел к Тимошке в Ревель. Тогда из Москвы посылаются усиленные просьбы к королеве Христине об отдаче воров, на основании договорных статей о взаимной выдаче изменников и перебежчиков и с приведением всех доказательств, что у Шуйских никакого мужского потомства не осталось и что именующий себя его внуком есть подлинно беглый подьячий и преступник Тимошка Акиндинов. Наконец добились от королевы указа о выдаче обоих воров. Но ревельский губернатор и тут поступил коварно: Тимошке дана была возможность скрыться, и московскому дворянину Челищеву с товарищами выдан один Конюхов; да и того несколько шведских солдат едва не отбили назад, когда его повезли из города.

Убежав из Ливонии (в 1652 г.), Тимошка пробрался в Бельгию, представился герцогу брабантскому Леопольду; потом побыл в Саксонии и, наконец, появился в Голштинском герцогстве. Но тут его схватил один русский гость-иноземец, нарочно отправленный на поиски с царской грамотой к немецким владетельным лицам. По просьбе сего гостя (поддержанной именитым купцом из Любека) Тимошку привезли в столицу герцогства Готторп и посадили под стражу. Из Москвы начали скакать гонцы с убедительными царскими грамотами к шлезвиг-голштинскому герцогу Фридриху: в них снова излагалось дело о самозванце и повторялись настоятельные просьбы о его выдаче. Для очной ставки и улики вора прислан был его товарищ по службе в Новой Четверти, у которого он перед своим бегством выманил женино дорогое жемчужное ожерелье. Тимошка продолжал стоять на своем мнимом происхождении и довольно ловко увертывался от разных улик. Во время десятилетних странствований, при своих острых способностях, он успел выучиться языкам латинскому, итальянскому, турецкому, немецкому, перестал носить бороду, вообще усвоил себе манеры и вид человека, совсем не похожего на русского подьячего. (В Литве, по свидетельству Конюхова, он даже читал звездочетные книги и стал держаться астрологического учения.) Предъявленные ему царские грамоты он смело объявил подложными, потому что не подписаны не только царем, но и никаким боярином. Он рассчитывал, конечно, на незнание русских обычаев в Голштинии. Но здесь оказались сведующие люди (главным образом известный уже нам Адам Олеарий), которые хорошо знали, что подпись царя на грамотах обыкновенно заменяется приложением большой печати. Таким образом, все его хитрости были обнаружены. Однако расчетливый герцог недаром согласился выдать вора; эта выдача стоила Москве больших денег; кроме того, она возвратила герцогу документы 1634 года, относящиеся к персидской торговле.

Тимошка с отчаяния хотел лишить себя жизни и по дороге в морскую пристань Травемюнде бросился было из повозки вниз головой под колесо, но неудачно. Всю дорогу до Москвы за ним строго смотрели и мешали всякой подобной попытке. В Москве, конечно, последовали допросы с жестокими пытками, а также при очных ставках с бывшими товарищами и собственной матерью. Наконец вор повинился. Затем совершилась всенародная казнь посредством четвертования (в конце 1653 г.). При этой казни присутствовал и товарищ его Конюхов, которому за чистосердечное признание и раскаяние дарована была жизнь, но с лишением трех больших пальцев за клятвопреступление. По ходатайству патриарха отрублены были три пальца на левой руке, а не на правой, которыми православный человек изображает крестное знамение. После чего он был сослан в Сибирь⁴.

II
Богдан Хмельницкий

Служба и домовитость Богдана. – Столкновение с Чаплинским. – Бегство в Запорожье. – Дипломатия Хмельницкого и приготовления к восстанию. – Тугай-бей и крымская помощь. – Оплошность польских гетманов и переход реестровых. – Победы желтоводская и корсунская. – Распространение восстания по всей Украйне. – Польское бескоролевье. – Князь Еремия Вишневецкий. – Три польских региментария и их поражение под Пилявцами. – Отступление Богдана от Львова и Замостья. – Общее движение народа в ряды войска и умножение реестровых полков. – Разорительность татарской помощи. – Новый король. – Адам Кисель и перемирие. – Народный ропот. – Осада Збаража и Зборовский трактат. – Обоюдное против него неудовольствие. – Негласное подчинение Богдана султану. – Возобновление войны. – Поражение под Берестечком и Белоцерковский договор. – Женитьба Тимофея Хмельницкого и его гибель в Молдавии. – Измена Ислам-Гирея и Жванецкий договор

Прошло почти десять лет со времени поражения на Усть-Старце. Злополучная Украйна изнывала под двойным гнетом, польским и еврейским. Польские замки и шляхетские усадьбы множились и процветали даровым трудом и потом малорусского народа. Но мертвенная тишина, господствовавшая в крае, и наружная покорность сего народа обманули кичливых панов и легкомысленную шляхту. Ненависть к инородным и иноверным угнетателям и страстная жажда освобождения от них росли в народных сердцах. Почва для нового, более страшного, восстания была готова. Недоставало только искры, чтобы произвести огромный, всеразрушающий пожар; недоставало только человека, чтобы поднять весь народ и увлечь его за собой. Наконец такой человек явился в лице нашего старого знакомого, Богдана Хмельницкого.

Как и нередко бывает в истории, личная обида, личные счеты вызвали его на решительные действия, которые послужили началом великих событий; ибо глубоко затронули чреватую почву народных дум и стремлений.

Зиновий или Богдан принадлежал к родовитой казацкой семье и был сыном Чигиринского сотника Михаила Хмельницкого. По некоторым данным, даровитый юноша с успехом обучался в львовских или в киевских школах, так что впоследствии выдавался не только своим умом, но и образованием среди реестровых казаков. Вместе с отцом Богдан участвовал в Цецорской битве, где отец пал, а сын увлечен в татарско-турецкий плен. Два года пробыл он в этом плену, пока успел освободиться (или выкупиться); там он мог близко ознакомиться с татарскими обычаями и языком и даже завести дружественные отношения с некоторыми знатными лицами. Все это весьма пригодилось ему впоследствии. В эпоху предшествующих казацких восстаний он в качестве реестрового верно служил Речи Посполитой против своих сородичей. Некоторое время он занимал должность войскового писаря; а в эпоху замирения является таким же Чигиринским сотником, каким был его отец. От сего последнего он наследовал и довольно значительное поместье, расположенное над рекой Тясмином верстах в пяти от Чигирина. Михаил Хмельницкий заложил здесь слободу Суботово. Он получил это поместье за свои военные заслуги, пользуясь расположением к нему великого коронного гетмана Станислава Конецпольского, старосты Чигиринского. Говорят, что гетман сделал Михаила даже своим подстаростой. Но это гетманское расположение не перешло от отца к сыну. Зато Богдан был не только известен самому королю Владиславу, но и удостоен от него доверия и почета.

Около того времени Венецианская республика, теснимая турками в своей морской торговле и своих средиземных владениях, задумала вооружить против них большую европейскую лигу и обратилась к польской Речи Посполитой. Венецианский посол Тьеполо, поддержанный папским нунцием, усердно возбуждал Владислава IV к заключению союза против турок и крымских татар и указывал ему на возможность привлечь к сему союзу также московского царя, господарей Молдавии и Валахии. Решительная борьба с Оттоманской империей давно уже составляла заветную мечту войнолюбивого польского короля; но что он мог предпринять без согласия сената и сейма? А ни вельможи, ни шляхта решительно не желали обременять себя какими-либо жертвами ради этой трудной борьбы и лишать себя столь дорогого им покоя. Из вельмож король успел, однако, склонить на свою сторону коронного канцлера Оссолинского и коронного гетмана Конецпольского. С Тьеполо заключен был тайный договор, по которому Венеция обязалась платить на военные издержки по 500 000 талеров в течение двух лет; начались военные приготовления и наем жолнеров под предлогом необходимых мер против крымских набегов. Задумали пустить казаков из Днепра в Черное море; на чем особенно настаивал Тьеполо, рассчитывая отвлечь морские силы турок, собиравшихся отнять у венециан остров Крит. Но посреди сих переговоров и приготовлений в марте 1646 года внезапно умер коронный гетман Станислав Конецпольский, спустя две недели после (а злые языки говорили, вследствие) своего брака, в который он на старости лет вступил с юной княжной Любомирской. С ним король лишался главной опоры задуманного предприятия; однако не вдруг от него отказался и продолжал военные приготовления. Кроме венецианской субсидии, на них пошла часть из приданого второй супруги Владислава, французской принцессы Марии Людовики Гонзага, на которой он женился в предыдущем, 1645 году. При посредстве доверенных лиц король вошел в тайные переговоры с некоторыми членами казацкой старшины, главным образом с черкасским полковником Барабашем и Чигиринским сотником Хмельницким, которым вручена была известная сумма денег и письменный привилей на построение большого количества лодок для казацкого черноморского похода.

Меж тем намерения и приготовления короля, разумеется, недолго оставались тайными и возбудили сильную оппозицию среди сенаторов и шляхты. Во главе этой оппозиции явились такие влиятельные вельможи, как литовский канцлер Альбрехт Радзивилл, коронный маршал Лука Опалинский, воевода русский Еремия Вишневецкий, воевода краковский Станислав Любомирский, каштелян краковский Яков Собеский. Польный коронный гетман Николай Потоцкий, теперь преемник Конецпольского, также оказался на стороне оппозиции. Сам канцлер Оссолинский уступил бурным выражениям недовольных, уже обвинявших короля в намерении присвоить себе абсолютную власть с помощью наемных войск. Ввиду такого отпора король не нашел сделать ничего лучшего, как торжественно и письменно отвергнуть свои воинственные замыслы и распустить часть собранных отрядов. А Варшавский сейм, бывший в конце 1646 года, пошел далее и постановил не только полное распущение нанятых отрядов, но и уменьшение самой королевской гвардии, а также удаление от короля всех иностранцев.

При таких-то политических обстоятельствах Богдан Хмельницкий порвал свои связи с Речью Посполитой и выступил во главе нового казацкого восстания. Эта эпоха его жизни в значительной степени сделалась достоянием легенды, и трудно восстановить ее исторические подробности. Поэтому можем проследить ее только в общих, наиболее достоверных чертах.

По всем признакам, Богдан был не только храбрый, расторопный казак, но и домовитый хозяин. Поместье свое Суботово он успел привести в цветущий вид и населил его оброчным людом. Кроме того, он выхлопотал у короля еще соседний степной участок, лежавший за рекой, где устроил пасеки, гумна и завел хутор, по-видимому названный Суботовкой. У него был свой дом и в городе Чигирине. Но пребывал он преимущественно в Суботове. Здесь гостеприимный двор его, наполненный челядью, скотом, хлебом и всякими запасами, представлял образец зажиточного украинского хозяйства. А сам Богдан, будучи уже вдов, имея двух юных сыновей, Тимофея и Юрия, очевидно, пользовался в своей округе почетом и уважением как по своему имущественному положению, так еще более по своему уму, образованию и как человек опытный, бывалый. Реестровая казацкая старшина того времени уже успела настолько выделиться из среды малорусского народа, что заметно старалась примыкать к привилегированному сословию Речи Посполитой, то есть к панско-шляхетскому, которому подражала и в языке, и в образе жизни, и во владельческих отношениях к поспольству или простонародью. Таков был и Хмельницкий, и если честолюбие его далеко не было удовлетворено, то разве потому, что он, несмотря на свои заслуги, все еще не получил ни полковничьего, ни даже подстаростинского уряда, по нерасположению к нему ближайших польских властей. Именно это-то нерасположение и вызвало роковое столкновение.

По смерти коронного гетмана Станислава Конецпольского Чигиринское староство перешло к его сыну Александру, коронному хорунжему. Последний оставил своим управляющим или подстаростой некоего шляхтича, вызванного из Великого княжества Литовского, по имени Даниил Чаплинский. Этот Чаплинский отличался дерзким характером и страстью к наживе, к хищениям, но был человек ловкий и умел угождать старому гетману, а еще более его молодому наследнику. Он был ярый католик, ненавистник православия, и позволял себе издеваться над священниками. Враждебный вообще казачеству, он особенно невзлюбил Хмельницкого, потому ли, что завидовал его имущественному положению и общественному почету, или потому, что между ними возникло соперничество по отношению к девушке-сироте, которая воспитывалась в семье Богдана. Возможно допустить и то и другое. Чигиринский подстароста начал всеми способами притеснять Чигиринского сотника и объявил притязание на его суботовское поместье или, по крайней мере, на известную часть, причем выманил у него коронный привилей на это поместье и не возвратил. Однажды, в отсутствие Хмельницкого, Чаплинский сделал наезд на Суботово, сжег скирды с хлебом и похитил помянутую девушку, которую сделал своей женой. В другой раз он в Чигирине схватил старшего Богданова сына, подростка Тимофея, и велел жестоко высечь его розгами публично на рынке. Потом схватил самого Богдана, несколько дней держал его в заключении и освободил только по просьбе своей жены. Не раз производились покушения и на самую его жизнь. Например, однажды на походе против татар какой-то клеврет подстаросты заехал Хмельницкому в тыл и ударил его по голове саблей, но железная шапка охранила его от смерти, а злодей извинился тем, что принял его за татарина.

Тщетно Хмельницкий обращался с жалобами и к старосте Конецпольскому, и к начальнику реестровых или польскому комиссару Шембергу, и к коронному гетману Потоцкому: никакой управы на Чаплинского он не находил. Наконец, Богдан поехал в Варшаву и обратился к самому королю Владиславу, от которого уже имел известное поручение относительно черноморского похода на турок. Но и король, по своей ничтожной власти, не мог избавить Хмельницкого и вообще казачество от панских обид; говорят, будто бы в своем раздражении против вельмож он указал ему на саблю, напомнив, что казаки сами воины. Впрочем, помянутое поручение, не сохранившееся в тайне, вероятно, еще более побудило некоторых панов принять сторону Чаплинского в его споре с Хмельницким за владение Суботовым. Чаплинский, по-видимому, сумел выставить последнего человеком опасным для поляков и что-то против них замышляющим. Неудивительно поэтому, что коронный гетман Потоцкий и хорунжий Конецпольский приказали Чигиринскому полковнику Кречовскому взять Хмельницкого под стражу. Приязненный сему последнему, полковник упросил потом дать ему некоторую свободу за своей порукой. Богдан ясно видел, что означенные паны не оставят его в покое, пока не доконают; а потому, воспользовавшись этой свободой, решился на отчаянный шаг: уйти в Запорожье и оттуда поднять новое восстание. Чтобы не явиться к запорожцам с пустыми руками, он, прежде нежели покинуть свое гнездо, с помощью хитрости завладел некоторыми королевскими грамотами или привилеями (в том числе грамотой о построении лодок для черноморского похода), хранившимися у черкасского полковника Барабаша. Рассказывают, будто на праздник святого Николы, 6 декабря 1647 года, Богдан зазвал к себе в Чигирин названного сейчас приятеля и кума своего, напоил его и уложил спать; у сонного взял шапку и хустку или платок (по другой версии, ключ от скрыни) и послал гонца в Черкасск к жене полковника с приказанием от имени мужа достать означенные привилеи и вручить посланному. Поутру, прежде нежели Барабаш проснулся, грамоты были уже в руках Богдана. Затем, не теряя времени, он с сыном Тимофеем, с некоторым числом преданных ему реестровых казаков и с несколькими челядинцами поскакал прямо в Запорожье.

Сделав около 200 верст по степным путям, Богдан пристал сначала на острове Буцке или Томаковке. Находившиеся здесь казаки принадлежали к тем, которые несколько лет назад под начальством атамана Линчая возмутились против Барабаша и прочей реестровой старшины за ее излишнее себялюбие и угодливость полякам. В усмирении этого мятежа принимал участие и Хмельницкий. Линчаевцы хотя и не отказали ему в гостеприимстве, но отнеслись к нему подозрительно. Кроме того, на Томаковке стояла залога, или очередная стража от реестрового Корсунского полка. Поэтому Богдан вскоре удалился в самую Сечь, которая тогда расположена была несколько ниже по Днепру на мысу или так называемом Никитином Роге. По обычаю, в зимнее время в Сечи для ее охраны оставалось небольшое число запорожцев, с кошевым атаманом и старшиной, а прочие разошлись по своим степным хуторам и зимовникам. Осторожный, предусмотрительный Богдан не спешил объявлять сечевикам о цели своего прибытия, а ограничился пока таинственными совещаниями с кошевым и старшиной, постепенно посвящая их в свои планы и приобретая их сочувствие.

Бегство Богдана, конечно, не могло не вызвать некоторой тревоги на его родине среди польско-казацкого начальства. Но он искусно постарался, насколько возможно рассеять его опасения и отклонить до поры до времени принятие каких-либо энергических мер. С сей целью, опытный в письменном деле, Богдан отправил целый ряд посланий или «листов» к разным лицам с объяснением своего поведения и своих намерений, а именно к полковнику Барабашу, польскому комиссару Шембергу, коронному гетману Потоцкому и Чигиринскому старосте хорунжему Конецпольскому. В этих листах он с особой горечью останавливается на обидах и грабежах Чаплинского, заставившего его искать спасения в бегстве; причем свои личные обиды связывает с общими притеснениями украинскому народу и православию, с нарушением их прав и вольностей, утвержденных королевскими привилеями. В заключение своих листов он уведомляет о скором отправлении от войска Запорожского к его королевскому величеству и ясновельможным панам-сенаторам особого посольства, которое будет ходатайствовать о новом подтверждении и лучшем исполнении означенных привилеев. О каких-либо угрозах возмездием нет и помину. Напротив, это человек несчастный и гонимый, смиренно взывающий к правосудию. Такая тактика, по всем признакам, в значительной степени достигла своей цели, и даже польские шпионы, проникавшие в самое Запорожье, пока ничего не могли сообщить своим патронам о замыслах Хмельницкого. Впрочем, Богдан еще не мог знать и предвидеть, какой оборот примет его дело и какую поддержку найдет он в русском народе; а потому уже по чувству самосохранения должен был пока иметь вид смирения и преданности Речи Посполитой. Итак, уже с первых шагов он показал, что не будет простым повторением Тарасов, павлюков, остранинов и тому подобных простодушных, бесхитростных политиков, появлявшихся во главе неудачных украинских мятежей. Наученный их примером, он воспользовался наступившим зимним временем, чтобы к весне приготовить и народную почву, и союзников для борьбы с Польшей.

Работая над возбуждением умов в украинском народе при посредстве своих приятелей и запорожских посланцев, Богдан, однако, не полагался на одних украинцев, а в то же время обратился и за внешней помощью туда, куда не раз обращались и его предшественники, но без успеха, именно в Крымскую орду. И тут он принялся за дело опытной и умелой рукой; причем воспользовался своим личным знанием орды, ее обычаев и порядков, а также приобретенными в ней когда-то знакомствами и вообще современными политическими обстоятельствами. Но не вдруг наладилось дело и с этой стороны. На ханском престоле сидел тогда Ислам-Гирей (1644–1654), один из наиболее замечательных крымских ханов. Когда-то находившийся в польском плену, он имел возможность ближе знать положение Речи Посполитой и отношения к ней казачества. Ислам-Гирей, хотя и питал неудовольствие против короля Владислава, не хотевшего платить ему обычных поминков, хотя и был осведомлен Хмельницким о бывшем намерении короля послать казаков против татар и турок, однако в начале переговоров он не придал большого значения замыслам и просьбам дотоле малоизвестного Чигиринского сотника; притом он не мог предпринять войну с Польшей, не получив предварительного согласия турецкого султана; а Польша находилась тогда в мире с Портою. Одно время Богдан считал свое положение настолько трудным, что думал оставить Запорожье и с близкими людьми искать убежища среди донских казаков. Но любовь к родине и начавшийся приток подобных ему беглецов из Украйны на Запорожье удержали его и заставили прежде, нежели бежать на Дон, попытать счастья в открытом военном предприятии.

Для разобщения Украйны с Запорожьем, как мы знаем, при начале порогов была построена крепость Кодак и занята польским гарнизоном; а за порогами, для непосредственного наблюдения за сечевиками, реестровые полки по очереди держали стражу. На ту пору, как сказано выше, эта стража была выставлена корсунским полком; она находилась на крупном днепровском острове Буцке или Томаковке, лежавшем верст на восемнадцать выше Никитина Рога, где тогда располагалась Сечь. Около Хмельницкого успело собраться до пяти сот украинских беглецов или гультяев, готовых идти за ним всюду, куда он поведет. В конце января или начале февраля 1648 года Богдан, конечно, не без соглашения с запорожской старшиной и, вероятно, не без помощи с ее стороны людьми и оружием, со своими отчаянными гультяями внезапно напал на корсунцев, прогнал их с Томаковки и стал здесь укрепленным лагерем. Этот первый решительный и открытый удар отозвался далеким эхом на Украйне: с одной стороны, он возбудил волнение и смелые ожидания в сердцах угнетенного малорусского народа, а с другой – вызвал большую тревогу среди польских насельников, панов и шляхты, в особенности когда сделалось известно, что многочисленные посланцы из Запорожья от Хмельницкого рассеялись по украинским селам, чтобы возбуждать народ к мятежу и вербовать новых охотников под знамена Богдана. Побуждаемый усиленными просьбами встревоженных украинских панов и державцев, коронный гетман Николай Потоцкий собрал свое кварцяное войско и принял довольно внушительные меры предосторожности. Так, он издал суровый универсал, воспрещавший всякие сношения с Хмельницким и грозивший смертью оставшимся дома женам и детям и лишением имущества тем молодцам, которые вздумают бежать к Хмельницкому; для перехватывания таких беглецов расставлена была стража по дорогам, ведущим в Запорожье; паны-землевладельцы получили приглашение вооружить только надежные замки, а из ненадежных, напротив, вывести пушки и снаряды, далее усилить и держать в готовности надворные хоругви, чтобы присоединить их к коронному войску, а у своих холопов отобрать оружие. В силу этого распоряжения в обширных имениях одного только князя Еремии Вишневецкого было отобрано несколько тысяч самопалов. Однако можно полагать, что еще большее количество холопам удалось припрятать. Эти меры, во всяком случае, указывают, что полякам приходилось теперь иметь дело уже не с прежней мирной и почти безоружной русской деревней, а с народом, жаждавшим освобождения и навыкшим к употреблению огнестрельного оружия. Означенные меры на первое время подействовали. Украинские крестьяне продолжали сохранять наружное спокойствие и смирение перед панами, и пока только немногие головорезы, люди бездомные или которым нечего было терять, продолжали уходить на Запорожье.

Дружина Хмельницкого в то время, по-видимому, насчитывала более полутора тысяч человек, а потому он усердно занимался возведением укреплений вокруг своего лагеря на Томаковке, углубляя рвы и набивая частоколы; копил съестные припасы и устроил даже пороховой завод. Гетман Потоцкий не ограничился принятием мер на Украйне: не отвечавший прежде на скорбные послания Хмельницкого, он теперь сам обратился к Богдану и не один раз посылал к нему, предлагая спокойно воротиться на родину и обещая полное помилование. Богдан ничего не отвечал и даже задержал посланцев. Потоцкий отправил для переговоров ротмистра Хмелецкого: последний давал свое честное слово, что и волос не упадет с головы Богдана, если он покинет мятеж. Но Хмельницкий хорошо знал, чего стоит польское слово, и на сей раз отпустил посланцев, предъявляя чрез них свои условия примирения, которым, впрочем, он придавал вид челобития. Во-первых, чтобы гетман с коронным войском вышел из Украйны; во-вторых, удалил бы польских полковников с их товарищами из казацких полков; в-третьих, чтобы казакам были возвращены их права и вольности. Этот ответ заставляет догадываться, что Хмельницкий, задерживая прежних посланцев, старался выиграть время, а что теперь, при более благоприятных обстоятельствах, он заговорил более решительным тоном. Дело в том, что в это время, именно в половине марта, к нему уже подошла татарская помощь.

Первый успех Хмельницкого, то есть изгнание реестровой залоги и захват острова Томаковки, не замедлил отозваться в Крыму. Хан сделался доступнее его посланцам, а переговоры о помощи оживились. (По некоторым не совсем достоверным известиям, Богдан будто бы в это время сам успел съездить в Крым и лично поладить с ханом.) По всей вероятности, и со стороны Константинополя не последовало запрещения, когда там узнали о стараниях короля Владислава и некоторых вельмож вооружить казацкие чайки и бросить их на турецкие берега. Впрочем, около того времени на султанском престоле явился семилетний Магомет IV, и его малолетством искусно воспользовался Ислам-Гирей, и без того державшийся по отношению к Порте более самостоятельной политики, чем его предшественники. Этот хан был в особенности склонен к набегам на соседние земли для доставления добычи своим татарам, среди которых поэтому пользовался любовью и преданностью. Хмельницкий ловко затронул сию слабую струну. Он подстрекнул татар обещанием отдавать им весь будущий польский полон. Переговоры закончились тем, что Хмельницкий отправил к хану заложником своего юного сына Тимофея и присягнул на верность союзу с ордой (а может быть, и некоторому ей подчинению). Ислам-Гирей, однако, выжидал событий, и пока не трогался сам со своей ордой, а к весне двинул на помощь Хмельницкому его старого приятеля ближайшего к Запорожью перекопского мурзу Тугай-бея с 4000 ногаев. Часть этих татар Богдан поспешил переправить на правый берег Днепра, где они не замедлили схватить или прогнать польские сторожи и тем открыть пути для украинских беглецов в Запорожье.

Кошевой атаман в то же время, по соглашению с Хмельницким, стянул в Сечь запорожцев из их зимовников с берегов Днепра, Буга, Самары, Конки и прочих. Собралось войско конное и пешее, числом тысяч до десяти. Когда сюда же прибыл и Богдан с несколькими послами из орды Тугай-бея, то выстрелами из пушек с вечера было возвещено, чтобы на следующий день войско собралось на раду. 19 апреля рано поутру снова раздались пушечные выстрелы, затем ударили в котлы; народу собралось столько, что все не могли поместиться на сечевом майдане; а потому вышли за валы крепости на соседнее поле и там открыли раду. Тут старшина, объявив войску о начале войны с поляками за причиненные ими обиды и притеснения, сообщила о действиях и планах Хмельницкого и заключенном им союзе с Крымом. Вероятно, тут же Хмельницкий предъявил казакам похищенные им королевские привилеи, которых паны не хотели исполнять и даже скрывали их. Крайне возбужденная всеми этими известиями и заранее к тому подготовленная рада единодушно выкрикнула избрание Хмельницкого старшим всего войска Запорожского. Кошевой тотчас послал войскового писаря с несколькими куренными атаманами и знатным товариществом в войсковую скарбницу за гетманскими клейнотами. Принесли златописаную хоругвь, бунчук с позолоченной галкой, серебряную булаву, серебряную войсковую печать и медные котлы с довбошем и вручили их Хмельницкому. Закончив раду, старшина и часть казачества пошли в сечевую церковь, отслушали литургию и благодарственный молебен. Потом произведена пальба из пушек и мушкетов; после чего казаки разошлись по куреням на обед, а Хмельницкий со своей свитой обедал у кошевого. Отдохнув после обеда, он и старшина собрались на совет к кошевому и тут порешили одной части войска выступить с Богданом в поход на Украйну, а другой разойтись опять по своим рыбным и звериным промыслам, но быть наготове, чтобы выступить по первому требованию. Старшина рассчитывала, что как скоро Богдан прибудет на Украйну, то к нему пристанут городовые казаки и войско его весьма умножится⁵.

Этот расчет хорошо понимали польские предводители, и коронный гетман, в конце марта считавший, что у Хмельницкого было до 3000, писал королю: «Сохрани Бог, чтобы он вошел с ними в Украйну; тогда бы эти три тысячи быстро возросли до 100 000, и что бы мы стали делать с бунтовщиками?» Согласно с сим опасением, он ждал только весны, чтобы двинуться из Украйны в Запорожье и там подавить восстание в самом его зародыше; а между прочим, для отвлечения Запорожья советовал осуществить старую идею: дозволить им морские набеги. Но такие советы теперь уже запоздали. Сам Потоцкий стоял со своим полком в Черкасах, а польный гетман Калиновский со своим – в Корсуни. Остальное коронное войско располагалось в Каневе, Богуславе и других ближних местах Правобережной Украйны.

Но между польскими предводителями и панами не было согласия уже в самом плане действия.

Знакомый нам западнорусский православный вельможа Адам Кисель, воевода Брацлавский, советовал Потоцкому не ходить за пороги, чтобы разыскивать там бунтовщика, а лучше приласкать всех казаков и ублажить их разными послаблениями и льготами; советовал не раздроблять малочисленное коронное войско на отряды, снестись с Крымом и Очаковом и тому подобное. В том же смысле он писал и королю. Владислав IV пребывал тогда в Вильне и отсюда следил за началом казацкого движения, получая разнообразные донесения. Коронный гетман сообщил свой план идти на Хмельницкого двумя отделами: один степью, а другой Днепром. По зрелом размышлении, король согласился с мнением Киселя и послал приказ не делить войско и пока подождать с походом. Но было поздно: упрямый и самонадеянный Потоцкий уже двинул вперед оба отряда.

Благодаря татарским караулам прекратились донесения польских шпионов о том, что делалось в Запорожье, и Потоцкий не знал ни о встречном движении Хмельницкого, ни о соединении его с Тугай-беем. Предприятию Богдана помогли не только его личный ум и опытность при благоприятных политических обстоятельствах; но, несомненно, на его стороне в эту эпоху оказалась и значительная доля слепого счастья. Главный неприятельский вождь, то есть коронный гетман, как будто бы задался мыслью всеми зависящими от себя средствами облегчить Хмельницкому успех и победу. Так хорошо он распорядился находившимися в его руках военными силами! Около обоих гетманов собрались прекрасно вооруженные кварцяные полки, надворные панские хоругви и реестровое казачество – всего не менее 15 000 по тому времени отборного войска, которое в искусных руках могло бы раздавить каких-нибудь четыре тысячи Богдановых гультяев и запорожцев, хотя бы и подкрепленных таким же количеством ногаев. Но, с пренебрежением относясь к силам противника и не слушая возражений своего товарища Калиновского, Потоцкий думал предпринять простую военную прогулку и, ради удобств похода, принялся дробить свое войско. Он отделил шесть тысяч и послал их вперед, вручив предводительство сыну своему Стефану, конечно предоставляя ему случай отличиться и заранее заслужить гетманскую булаву, а в товарищи ему дал казацкого комиссара Шемберга. Большинство этого передового отряда как бы нарочно составлено было из реестровых казацких полков; хотя при сем их вновь привели к присяге на верность Речи Посполитой, но было большим легкомыслием доверять им первую встречу с возмутившимися их сородичами. Мало того, и самый передовой отряд подразделен на две части: около 4000 реестровых казаков с некоторым количеством наемных немцев посажены на байдаки или речные суда и Днепром из Черкас отправлены под Кодак с малыми пушками и с запасами боевых и съестных припасов; а другая часть, до 2000 гусарской и драгунской конницы, с молодым Потоцким пошла степной дорогой также к Кодаку, под которым эти две части должны были соединиться. Сия вторая часть должна была следовать невдалеке от днепровского берега и постоянно сохранять связь с речной флотилией. Но эта связь скоро утратилась: конница двигалась не спеша, с роздыхами; а флотилия, уносимая течением, ушла далеко вперед.

Те же татарские разъезды, которые прекратили полякам вести с Запорожья, наоборот, помогали Богдану от перехваченных и пытаных шпионов вовремя узнать о походе гетманов и разделении их войска на отряды. Он оставил пока в стороне крепость Кодак с ее четырехсотенным гарнизоном и также двигался по правобережью Днепра навстречу Стефану Потоцкому. Само собой разумеется, он не замедлил воспользоваться обособленной флотилией реестровых и выслал расторопных людей, которые вошли с ними в сношения, и горячо убеждали их встать заодно на защиту своего угнетенного народа и своих попранных казацких прав против угнетателей. Реестровыми полками в то время, как известно, начальствовали нелюбимые полковники из поляков или столь же нелюбимые украинцы, державшие сторону ляхов, каковы Барабаш, бывший в этой флотилии за старшего, и Ильяш, отправлявший здесь должность войскового есаула. По странной неосторожности Потоцкого, в числе старшины находился и Кречовский, лишенный Чигиринского полка после бегства Хмельницкого и, разумеется, легко склонившийся теперь на его сторону. Убеждения, в особенности вид татарской орды, пришедшей на помощь, подействовали. Реестровые возмутились и перебили наемных немцев и своих начальников, в том числе Барабаша и Ильяша. После того с помощью своих судов они переправили на правый берег остальных татар Тугай-бея; а сии последние с помощью своих коней помогли им немедля присоединиться к лагерю Хмельницкого; туда же доставлены были с судов пушки, съестные и боевые припасы.

Таким образом, когда Стефан Потоцкий столкнулся с Хмельницким, он со своими 2000 очутился против 10 или 12 тысяч неприятелей. Но и сим не ограничилась перемена в числах. Бывшие в сухопутном отряде реестровые казаки и драгуны, набранные из украинцев, не замедлили перейти к Хмельницкому. С Потоцким остались только польские хоругви, заключавшие менее одной тысячи человек. Встреча произошла на болотистых берегах Желтых вод, левого притока Ингульца. Несмотря на малочисленность своей дружины, молодой Потоцкий и его товарищи не потеряли мужества; они окружили себя табором из возов, быстро возвели шанцы или окопы, выставили на них пушки и предприняли отчаянную оборону в надежде на выручку со стороны главного войска, куда отправили гонца с известием. Но гонец этот, перехваченный татарскими наездниками, был издали показан полякам, для того чтобы они оставили всякую надежду на помощь. Несколько дней они храбро защищались; недостаток съестных и боевых припасов заставил их склониться на переговоры. Хмельницкий предварительно потребовал выдачи пушек и заложников; Потоцкий согласился тем легче, что без пороху пушки были уже бесполезны. Переговоры, однако, кончились ничем, и сражение возобновилось. Сильно теснимые поляки вздумали начать отступление и табором двинулись через балку Княжие Байраки; но тут попали в самую неудобную местность, были окружены казаками и татарами и после отчаянной обороны частью истреблены, частью забраны в плен. В числе последних находились: сам Стефан Потоцкий, который вскоре умер от ран, комиссар казацкий Шемберг, Ян Сапега, гусарский полковник знаменитый впоследствии Стефан Чарнецкий, не менее известный потом Ян Выговский и некоторые другие представители польского и западнорусского рыцарства. Погром этот совершился приблизительно 5 мая.

Когда горсть польских жолнеров гибла в неравном бою, гетманы с главным войском беспечно стояли недалеко от Чигирина и значительную часть времени проводили в попойках и банкетах; их огромный обоз изобиловал бочками с медом и вином. Соединившиеся с ними украинские паны щеголяли друг перед другом не только роскошью своего оружия и сбруи, но также обилием всяких запасов, дорогой посуды и множеством тунеядной прислуги. Льстецы-прихлебатели старались острить насчет жалких гультяев, которых-де, по всей вероятности, передовой отряд уже разгромил и, обремененный добычей, теперь тешится ловами в степях, не спеша с посылкой известий. Однако это довольно продолжительное отсутствие известий от сына начинало беспокоить старого Потоцкого. Ходили уже какие-то тревожные слухи; но им пока не верили. Вдруг к нему прискакал гонец от Гродзицкого, коменданта Кодацкой крепости, с письмом, уведомлявшим о соединении татар с казаками, об измене речного отдела и переходе реестровых на сторону Хмельницкого; в заключение он, конечно, просил подкрепления своему гарнизону. Эти вести как громом поразили гетмана; от обычной своей надменности и самоуверенности он тотчас перешел к малодушному отчаянию за судьбу сына. Но вместо того, чтобы спешить к нему на помощь, пока еще было время и еще держалась горсть храбрых, он начал писать к королю через канцлера Оссолинского, изображая отчизну в крайней опасности от соединения орды с казачеством и умоляя спешить с посполитым рушением; иначе погибла Речь Посполитая! А затем он двинулся в обратный поход к Черкасам, и только тут настигли его немногие беглецы, спасшиеся от желтоводского погрома. Гетманы поспешно отступили далее, к середине польских владений, и в раздумье остановились на берегах Роси, около города Корсунь. Здесь они окопались, имея до 7000 хорошего войска, и ожидали на помощь к себе князя Еремию Вишневецкого с его шеститысячным отрядом.

Хмельницкий и Тугай-бей оставались три дня на месте своей желтоводской победы, приготовляясь к дальнейшему походу и устраивая свою рать, которая значительно увеличилась вновь прибывшими татарами и украинскими повстанцами. Затем они поспешили следом за отступавшими гетманами и в половине мая явились перед Корсунью. Первые нападения на укрепленный польский лагерь были встречены частой пушечной пальбой, от которой нападавшие понесли значительные потери. Польские наездники захватили в плен несколько татар и одного казака. Гетман велел их допросить под пыткой о числе неприятелей. Казак уверял, что одних украинцев пришло 15 000, а татар идут все новые и новые десятки тысяч. Легковерный и легкомысленный Потоцкий пришел в ужас при мысли, что неприятель окружит его со всех сторон, подвергнет осаде и доведет до голода; а тут еще кто-то уведомил его, что казаки хотят спустить Рось и отнять воду у поляков, для чего уже начали работы. Гетман совсем потерял голову и решил покинуть свои окопы. Напрасно товарищ его Калиновский настаивал, чтобы на следующий день дать решительную битву. Потоцкий ни за что не соглашался на такой рискованный шаг, и тем более, что следующий день приходился на понедельник. На возражения Калиновского он крикнул: «Я здесь плебан, и в моем приходе викарий должен передо мной молчать!» Войску приказано оставить тяжелые возы, а взять только легкие для табора, по известному количеству на каждую хоругвь. Во вторник ранним утром войско выступило из лагеря и двинулось в поход к Богуславу табором, устроенным в 8 отрядов с пушками, пехотой и драгунами в передних и задних рядах и с панцирной или гусарской конницей по бокам. Но двигалось оно вообще тяжело и нестройно, плохо предводительствуемое. Великий коронный гетман, страдавший подагрой, по обыкновению, ехал полупьяный в карете; а польного гетмана мало слушались; притом он не владел хорошим зрением и был близорук. На Богуслав вели две дороги, одна полями, прямая и открытая, другая лесами и холмами, окольная. И тут Потоцкий сделал самый неудачный выбор: он велел идти последней дорогой, как более защищенной от неприятелей. Среди коронного войска оставалось еще некоторое количество реестровых казаков, которым гетман продолжал доверять, несмотря на события, и даже из них были выбраны проводники для сей окольной дороги. Эти казаки уже накануне дали знать Хмельницкому о предстоящем на завтра походе и его направлении. А он не замедлил принять свои меры. Часть казацкого и татарского войска скрытно в ту же ночь поспешила занять некоторые места по сей дороге, устроить там засады, засеки, накопать рвы и насыпать валы. Казаки обратили особое внимание на так называемую Крутую Балку, которую перекопали поперек глубоким рвом с шанцами.

Как только табор вступил в лесную местность, с обеих сторон ударили на него казаки и татары, осыпая пулями и стрелами. Несколько сот остававшихся у поляков реестровых казаков и украинских драгун воспользовались первым замешательством, чтобы перейти в ряды нападающих.

Табор кое-как еще двигался и оборонялся, пока не подошел к Крутой Балке. Тут он не мог преодолеть широкого и глубокого рва. Спустившиеся в долину передние возы остановились, а задние с горы продолжали быстро на них надвигать. Произошла страшная сумятица. Казаки и татары со всех сторон принялись штурмовать этот табор и, наконец, совершенно его разорвали и разгромили. Истребление поляков было облегчено тем же сумасбродным гетманом, который строго приказал рыцарству сойти с коней и обороняться в необычном для него пешем строю. Спаслись только те, которые не послушали сего приказа, да некоторое число служителей, которые вели господских коней и воспользовались ими для бегства. Весь табор и множество пленных сделались добычей победителей. В числе последних оказались оба гетмана; из наиболее видных панов их участь разделили: каштелян черниговский Ян Одживольский, начальник артиллерии Денгоф, молодой Сенявский, Хмелецкий и так далее. По заранее сделанному условию, казаки довольствовались добычей из дорогой утвари, оружия, сбруи, всяких уборов и запасов; коней и вообще скот делили пополам с татарами; а ясырь или пленники все отданы в руки татарам и уведены невольниками в Крым, где состоятельные должны были ждать выкупу в точно определенной для каждого сумме. Корсунский погром последовал спустя около 10 дней после желтоводского.

Произошло то, чего так боялись польские гетманы и украинские паны: восстание стало быстро распространяться по У крайне. Два поражения лучшего польского войска, желтоводское и корсунское, и плен обоих гетманов произвели ошеломляющее впечатление. Когда украинский народ воочию убедился, что враг совсем не так могуществен, как до того времени казалось, тогда глубоко затаенная в народных сердцах жажда мести и свободы воспрянула с необычайной силой и скоро полилась через край; повсюду началась жестокая кровавая расправа восставшей украинской черни со шляхтой и жидовством, которые не успевали спасаться в хорошо укрепленные города и замки. В лагерь Хмельницкого стали со всех сторон стекаться убегавшие от панов холопы и записываться в казаки. Богдан, передвинувший свой обоз от Корсуня вверх по Роси, в Белую Церковь, очутился во главе многочисленного войска, которое он принялся устраивать и вооружать с помощью отбитых у поляков оружия, пушек и снарядов. Приняв титул гетмана Войска Запорожского, он, кроме бывших шести полков реестровых, стал уряжать новые полки; назначал собственной властью полковников, есаулов и сотников. Отсюда же он рассылал по Украине своих посланцев и универсалы, призывавшие русский народ соединиться и единодушно подняться против своих угнетателей, поляков и жидов, но не против короля, который будто бы сам благоприятствует казакам.

Новый казацкий гетман, очевидно, был застигнут врасплох неожиданной удачей и пока неясно сознавал свои дальнейшие цели; притом, как человек опытный и пожилой, не доверял постоянству счастья, еще менее постоянству своих хищных союзников татар и опасался вызвать на борьбу с собой все силы и средства Речи Посполитой, с которыми был знаком довольно хорошо. Поэтому неудивительными являются его дальнейшие дипломатические попытки ослабить впечатление событий в глазах польского короля и польской знати и предупредить общее против себя ополчение или «посполитое рушене». Из Белой Церкви он написал королю Владиславу почтительное послание, в котором объяснял свои действия все теми же причинами и обстоятельствами, то есть нетерпимыми притеснениями от польских панов и урядников, смиренно испрашивал у короля прощения, обещал впредь верно служить ему и умолял возвратить Войску Запорожскому его старые права и привилеи. Отсюда можно заключить, что он еще не думал порывать связь Украины с Речью Посполитой. Но это послание уже не застало короля в живых. Неукротимая сеймовая оппозиция, неудачи и огорчения последних лет очень вредно отозвались на здоровье Владислава, еще не достигшего старости. Особенно угнетающим образом подействовала на него потеря семилетнего нежно любимого сына Сигизмунда, в котором он видел своего преемника. Начало украинского мятежа, поднятого Хмельницким, немало встревожило короля. Из Вильны он, полубольной, поехал со своим двором в Варшаву; но дорогой усилившаяся болезнь задержала его в местечке Меречи, где он и скончался 10 мая, следовательно не дожив до корсунского поражения; не знаем, успел ли он получить известие о желтоводском погроме. Эта неожиданная кончина такого короля, каким был Владислав, являлась новым и едва ли не самым счастливым для Хмельницкого обстоятельством. В Польше наступила эпоха бескоролевья со всеми ее беспокойствами и неурядицами; государство в это время было наименее способно к энергичному подавлению украинского восстания.

Не ограничиваясь посланием к королю, плодовитый на письма Хмельницкий в то же время обратился с подобными примирительными посланиями к князю Доминику Заславскому, к князю Еремин Вишневецкому и некоторым другим панам. Суровее всех отнесся к его посланцам князь Вишневецкий. Он собирался идти на помощь гетманам, когда узнал об их поражении под Корсунем. Вместо всякого ответа Хмельницкому князь велел казнить его посланцев; а вслед за тем, видя свои огромные левобережные владения охваченными мятежом, покинул свою резиденцию Лубны с 6000 собственного хорошо вооруженного войска, направился в Киевское Полесье и под Любечем переправился на правую сторону Днепра. В Киевщине и на Волыни у него также были обширные владения, и тут он начал энергичную борьбу с украинским народом, призывая под свои знамена польскую шляхту, изгнанную из ее украинских поместий. Жестокостями своими он превзошел восставших, без пощады истребляя огнем и мечом все попадавшие в его руки селения и жителей. Хмельницкий, отправляя в разные стороны отряды для поддержки украинцев, выслал против Вишневецкого одного из наиболее предприимчивых полковников своих, Максима Кривоноса, и некоторое время эти два противника боролись с переменным счастьем, соперничая друг с другом в разорении городов и замков Подолии и Волыни. В иных местах тех же областей, а также в Киевщине, Полесье и Литве действовали более или менее удачно полковники Кречовский, Ганжа, Сангирей, Остап, Голота и другие. Многие города и замки перешли в руки казаков, благодаря содействию православной части их населения. В эту эпоху и пресловутая крепость Кодак попала в руки казаков; для добывания его послан был Нежинский полк.

Отправленные Хмельницким посланцы с письмом к королю и изложением казацких жалоб, за кончиной сего последнего, должны были представить это письмо и жалобы сенату или панам-раде, во главе которых во время бескоролевья обыкновенно находился примас, то есть архиепископ Гнездинский, имевший на это время значение королевского наместника. На ту пору примасом был престарелый Матвей Лубенский. Сенаторы, собравшиеся в Варшаве на сейм конвокацийный, не спешили ответом и, желая выиграть время до избрания нового короля, вступили в переговоры с Хмельницким; для чего назначили особую комиссию с известным Адамом Киселем во главе. Снаряжаясь в казачий лагерь, Кисель немедленно вступил в переговоры с Богданом, отправил к нему свои велеречивые послания и убеждал его воротиться с повинной в лоно их общей матери отчизны, то есть Речи Посполитой. Хмельницкий не уступал ему в искусстве писать смиренные, ласковые, но бессодержательные послания. Условились, однако, во время переговоров соблюдать род перемирия, но оно не осуществилось. Князь Еремия Вишневецкий не обращал на него никакого внимания и продолжал военные действия; отряд его войска в глазах Киселя напал на Острог, занятый казаками. Вишневецкий по-прежнему свирепствует, вешает, сажает на кол украинцев. Кривонос берет город Бар; другие казацкие отряды захватывают Луцк, Клевань, Олыку и прочие. Казаки и поспольство, в свою очередь, свирепствуют против шляхты, причем шляхтянок берут себе в жены, и в особенности беспощадно вырезывают жидов. Чтобы спасти жизнь, многие жиды принимали христианство, но большей частью притворно, и, бежав в Польшу, там возвращались к вере отцов. Летописцы говорят, будто в это время вообще в Украине не осталось ни одного жида. Точно так же и шляхта, покидая свои имения, бросилась спасаться с женами и детьми вглубь Польши; а те, кои попадали в руки восставших холопов, беспощадно подвергались избиению.

Между тем сенат принимал кое-какие меры дипломатические и военные. Он принялся писать ноты в Крым, Константинополь, господарям Волошскому и Молдавскому, пограничным московским воеводам, склоняя всех к миру или помощи Речи Посполитой и обвиняя во всем изменника и мятежника Хмельницкого. В то же время было предписано панам с их вооруженными отрядами собираться в Глинянах, недалеко от Львова. Так как оба гетмана были в плену, то предстояло назначить им преемников или заместителей. Общий голос шляхты указывал, прежде всего, на воеводу русского, князя Еремию Вишневецкого; но своим надменным, жестким и сварливым характером он нажил себе многих противников среди знатных панов; в их числе был коронный канцлер Оссолинский. Сенат прибег к необычайной мере: вместо двух гетманов он назначил войску трех начальников или региментарей; а именно: воеводу сандомирского князя Доминика Заславского, коронного подчашего Остророга и коронного хорунжего Александра Конец-польского. Этот неудачный триумвират сделался предметом насмешек и острот. Казаки дали его членам такие прозвания: князя Заславского назвали «периной» за его ласковый, мягкий нрав и богатство, Остророга – «латиной» за уменье много говорить по-латыни, а Конецпольского – «детиной» по причине его молодости и отсутствия талантов. Вишневецкий назначен был только одним из военных комиссаров, приданных в помощь трем региминтарям. Гордый воевода не вдруг примирился с такими назначениями и некоторое время со своим войском держался особо. К нему примкнула и часть панов со своими надворными хоругвями и поветовым ополчением; другая часть соединилась с региминтарями. Оба войска наконец сошлись вместе, и тогда образовалась сила в 30–40 тысяч одних хорошо устроенных жолнеров, не считая большого количества вооруженной обозовой челяди. Польские паны собрались на эту войну с большой пышностью: они являлись в дорогих нарядах и богатом вооружении, со множеством слуг и возов, обильно нагруженных съестными и питейными припасами и столовой утварью. В лагере у них происходили пиры и попойки; самоуверенность и беспечность их сильно возросли при виде столь многочисленного собравшегося войска.

Хмельницкого упрекают в том, что он потерял много времени в Белой Церкви, не воспользовался своими победами и после Корсуня не поспешил вглубь почти беззащитной тогда Польши, чтобы там решительным ударом закончить войну. Но едва ли такое обвинение вполне основательно. Казацкому вождю предстояло организовать войско и уладить всякие внутренние и внешние дела на Украине; а победоносное его шествие могли замедлить встречные большие крепости. Притом обращения поляков в Крым и Константинополь не остались бесплодными. Султан пока колебался принять сторону мятежника и сдерживал хана от дальнейшей помощи Хмельницкому. Московское правительство хотя и сочувственно относилось к его восстанию, но косо смотрело на его союз с басурманами. Впрочем, оно не давало и помощи против крымцев, которую поляки требовали на основании последнего договора, заключенного А. Киселем, а выставило только наблюдательное войско близ границы. Искусные переговоры Хмельницкого с Константинополем и Бахчисараем, однако, мало-помалу привели к тому, что хан, получив согласие султана, снова двинул орду на помощь казакам, и на сей раз в гораздо большем числе. В ожидании этой помощи Хмельницкий снова выступил в поход, направился к Константинову и взял этот город. Но, узнав о близости неприятельского войска и не имея еще под рукой татар, он отступил и стал обозом под Пилявцами. Поляки отобрали назад Константинов и здесь расположились укрепительным лагерем. Среди военачальников пошли частые совещания и споры о том, оставаться ли на сем удобном для обороны месте или наступать далее. Более осторожные, в том числе и Вишневецкий, советовали остаться и не идти к пилявцам, в местность очень пересеченную и болотистую, лежащую у верховьев Случи. Но противники их превозмогли, и решено было наступать далее. Польское многоначалье и неспособный триумвират немало благоприятствовали делу Хмельницкого.

Под Пилявцами польское войско стало обозом недалеко от казацкого в тесном и неудобном месте. Начались ежедневные стычки и отдельные нападения; региментари, зная, что орда еще не пришла, все собирались ударить всеми силами на укрепленный казацкий лагерь и небольшую пилявецкую крепость, которую они презрительно называли «курником», но все как-то медлили; а Хмельницкий также уклонялся от решительного сражения в ожидании орды. Со свойственной ему находчивостью он прибег к хитрости. 21 сентября (нов. стиля), в понедельник, по заходе солнца к нему подошел пока трехтысячный передовой татарский отряд; а хан должен был явиться еще дня через три. Хмельницкий встретил отряд с пушечной пальбой и большим шумом, продолжавшимися целую ночь, как будто прибыл сам хан с ордой; что поселило уже тревогу в польском стане. На следующий день против поляков высыпали многочисленные толпы татар с криком «Аллах! Аллах!». Завязавшиеся отдельные стычки скоро, благодаря подкреплениям с той и другой стороны, превратились в большое сражение; оно было неудачно для поляков, вожди которых явно оробели и плохо поддерживали друг друга. Они были так мало осведомлены, что приняли за ордынцев переодетую в татарские лохмотья казацкую голоту, которая вместе с татарами призывала на помощь Аллаха. А казацкие полки Хмельницкий поощрял своим обычным кликом: «За веру, молодцы, за веру!» Сбитые с поля и убедясь в невыгоде своего местоположения, поляки упали духом. Региментари, комиссары и главные полковники по окончании боя, не сходя с коней, учинили военную раду. Решено отступать табором к Константинову, чтобы занять более удобное положение, и дано приказание в ночь изготовить табор, то есть установить воза в известном порядке. Но некоторые знатные паны, с самим князем Домиником во главе, дрожавшие за свой дорогой скарб, потихоньку под покровом ночи отправили его вперед, а за ним последовали и сами. Уже одно передвижение возов для табора в ночной темноте произвело немалый беспорядок; а когда распространилась весть, что начальники утекают и покидают войско на жертву татарской орде, им овладела страшная паника; послышался лозунг «спасайся, кто может!». Целые хоругви бросались на коней и предавались отчаянной скачке. Самые храбрые, в том числе Еремия Вишневецкий, были увлечены общим потоком и позорно бежали, чтобы не попасть в татарский плен.

Поутру в середу 23 сентября казаки нашли польский лагерь опустевшим и сначала не верили своим глазам, опасаясь засады. Убедясь в действительности, они усердно принялись выгружать наполненные всяким добром польские возы. Никогда ни прежде, ни после не доставалась им так легко и такая огромная добыча. Одних возов, окованных железом, именуемых «скарбники», оказалось несколько тысяч. В лагере нашли и гетманскую булаву, позолоченную и украшенную дорогими камнями. После Корсуня и Пилявиц казаки ходили в богатых польских уборах; а золотых, серебряных вещей и посуды они набрали столько, что за дешевую цену продавали их киевским и другим ближним купцам целые вороха. Любостяжательный Хмельницкий, конечно, взял себе львиную долю из сей добычи. После Желтых вод и Корсуня, заняв снова свое суботовское поместье и Чигиринский двор, он теперь отправил туда, как говорят, несколько бочек, наполненных серебром, часть которых велел закопать в потаенных местах. Но еще важнее богатства было то высокое значение, которое троекратный победитель поляков получил теперь в глазах не только своего народа, но и всех соседей. Когда на третий день после бегства поляков под Пилявцы прибыла орда с калгой-султаном и Тугай-беем, казалось, что Польше было не под силу более бороться с могущественным казацким гетманом. У нее не было готового войска, и дорога в самое сердце ее, то есть в Варшаву, была открыта. Хмельницкий вместе с татарами действительно двинулся в ту сторону; но по дороге к столице надлежало овладеть двумя крепкими пунктами, Львовом и Замостьем.

Один из самых богатых торговых городов Речи Посполитой, Львов в то же время был хорошо укреплен, снабжен достаточным количеством пушек и снарядов; а гарнизон его подкрепился частью польских беглецов из-под Пилявиц. Но тщетно львовские городские власти умоляли Еремию Вишневецкого принять у них начальство; собравшаяся около него шляхта даже провозглашала его великим коронным гетманом. Он помог только устроить оборону и затем уехал; а предводительство здесь вручено было искусному в военном деле Христофору Гродзицкому. Население Львова, состоявшее из католиков, униатов, армян, жидов и православных русинов, вооружилось, собрало большие денежные суммы на военные издержки и довольно единодушно решило защищаться до последней крайности. Сами православные принуждены были скрывать свое сочувствие делу казаков и помогать обороне ввиду решительного преобладания и одушевления католиков. Скоро показались полчища татарские и казацкие; они ворвались в предместья и начали осаду города и верхнего замка. Но граждане мужественно защищались, и осада затянулась. Простояв здесь более трех недель, Хмельницкий, по-видимому щадивший город и уклонявшийся от решительного приступа, согласился взять большой окуп (700 000 польских злотых) и, поделив его с татарами, 24 октября снял свой лагерь. Калга-султан, обремененный добычей и пленниками, двинулся к Каменцу; а Хмельницкий с Тугай-беем пошел на крепость Замостье, которую и осадил своими главными силами; меж тем отдельные загоны татарские и казацкие рассеялись по соседним краям Польши, везде распространяя ужас и опустошение.

Нашествие казацких и татарских полчищ, а также слухи о враждебном настроении Москвы, вообще крайняя опасность, в которой очутилась тогда Речь Посполитая, заставили наконец поляков поспешить избранием короля. Главными претендентами явились два брата Владислава IV: Ян Казимир и Карл Фердинанд. Оба они находились в духовном звании: Казимир во время своих заграничных скитаний вступил в Орден иезуитов и потом получил от папы сан кардинала, по смерти же старшего брата принял номинально титул короля Шведского; а Карл имел сан епископа (Вроцлавского, потом Плоцкого). Младший брат щедро тратил свои богатства на угощение шляхты и на подкупы, чтобы добиться короны. Сторону его держали и некоторые знатные паны, например воевода русский Еремия Вишневецкий, его приятель воевода киевский Тышкевич, коронный подканцлер Лещинский и прочие. Но партия Яна Казимира была многочисленнее и сильнее. Во главе ее стоял коронный канцлер Оссолинский, к ней принадлежал и воевода брац-лавский Адам Кисель; ее усердно поддерживала своим влиянием вдовствующая королева Мария Гонзага вместе с французским послом, который уже составил план ее будущего брака с Казимиром. Наконец, за последнего объявило себя казачество, и Хмельницкий в своих посланиях к панам-раде прямо требовал, чтобы Ян Казимир был избран королем, а Еремия Вишневецкий отнюдь не был бы утвержден коронным гетманом, и только в том случае обещал прекратить войну. После многих споров и отсрочек сенаторы убедили королевича Карла отказаться от своей кандидатуры, и 17 ноября нового стиля, избирательный варшавский сейм довольно единодушно остановился на выборе Яна Казимира. Спустя три дня он присягнул на обычных pacta conventa. Эти ограничительные для короля условия, впрочем, на сей раз дополнились еще некоторыми: например, королевская гвардия не могла быть составлена из иноземцев и должна приносить присягу на имя Речи Посполитой.

Благодаря мужественной обороне гарнизона, предводимого Бейером, осада Замостья также затянулась. Но Вейер настоятельно требовал помощи и уведомлял сенаторов о своем тяжелом положении. Поэтому, когда выбор Яна Казимира был обеспечен, новый король, не дожидаясь окончания всех формальностей, поспешил воспользоваться заявлением преданности к себе со стороны Хмельницкого и отправил знакомого ему волынского шляхтича Смяровского под Замостье с письмом, в котором приказывал немедленно снять осаду и воротиться в Украину, где и ожидать комиссаров для переговоров об условиях мира. Хмельницкий с почетом принял королевского посланца и выразил готовность исполнить королевскую волю. Некоторые полковники, с Кривоносом во главе, и обозный Чернота возражали против отступления; но хитрый посланец постарался возбудить в Хмельницком подозрение в чистоте намерений самого Кривоноса и его сторонников. Вероятно, наступившая зима, трудности осады и большие потери в людях также повлияли на решение гетмана, который или не знал, или не хотел обратить внимания на то, что крепость уже была в крайнем положении вследствие начинавшегося голода. Хмельницкий вручил Смяровскому ответ королю с выражением своей преданности и покорности; а 24 ноября он отступил от Замостья, взяв с замойских мещан небольшой окуп для татар Тугай-бея. Последний пошел в степи, а казацкий обоз и пушки потянулись на Украину. Очевидно, казацкий гетман все еще колебался в своих конечных целях, не находил точки опоры для обособления Малороссии и потому медлил полным разрывом с Речью Посполитой, ожидая чего-то от новоизбранного короля. В действительности вместе с прекращением польского бескоролевья прекращались и наиболее благоприятные условия для освобождения Украины. Отступление от Львова и Замостья является до некоторой степени поворотным пунктом от непрерывного ряда успехов к долгой, истребительной и запутанной борьбе двух народностей и двух культур: русской и польской.

Вся Украина на левой стороне Днепра, а по Случ и Южный Буг на правой в это время не только была очищена от польских панов и жидовства, но и все крепкие города и замки на этом пространстве были заняты казаками; нигде не развевалось польское знамя. Естественно, русский народ радовался, что он навсегда освободился от польско-жидовского ига, а потому везде с торжеством встречал и провожал виновника своего освобождения; священники принимали его с образами и молебнами; бурсаки (особенно в Киеве) произносили ему риторичные панегирики; причем называли его Роксоланским Моисеем, сравнивая с Макавеями и тому подобное; простой народ шумно и радостно приветствовал его. А сам гетман шествовал через города и местечки на богато убранном коне, окруженный полковниками и сотниками, щеголявшими роскошной одеждой и сбруей; за ним несли отбитые польские знамена и булавы и везли пленных шляхтянок, которых знатные и даже простые казаки большей частью разбирали себе в жены. Не дешево обошлись народу это пока кажущееся освобождение и эти трофеи. Огонь и меч произвели уже немалое опустошение в стране; уже много населения погибло от меча и плена, и главным образом не от неприятелей поляков, а от союзников татар. Эти хищники, столь жадные до ясыря, не ограничивались пленом поляков, на который имели право по условию; а нередко захватывали в неволю и коренное русское поспольство. Особенно забирали они тех молодых ремесленников, которые следовали шляхетской моде и подбривали себе кругом голову, отпуская наверху чуприну на польский образец; татары делали вид, что принимают их за поляков.

Как бы то ни было, Богдан воротился на Украину почти полным хозяином страны. Он заехал в Киев и поклонился киевским святыням, а потом отправился к себе в Чигирин, в котором основал теперь гетманскую резиденцию. Только Переяслав делил иногда эту честь с Чигирином. Если верить некоторым известиям, первым делом Хмельницкого по возвращении на Украину было обвенчаться со своей старой привязанностью и кумой, то есть женой спасшегося бегством подстаросты Чаплинского, на что он будто бы получил разрешение от одного греческого иерарха, остановившегося в Киеве проездом в Москву. Затем он продолжал начатую после Корсуня организацию казацкого войска, которое все увеличивалось в объеме; так как к нему приписывались не только масса поспольства и крестьян, но и многие горожане; а в городах с Магдебургским правом даже бургомистры и райцы покидали свои уряды, брили бороду и приставали к войску. По словам летописца, в каждом селе трудно было найти кого-либо, который или бы сам не пошел, или сына, или слугу-паробка не послал в войско; а в ином дворе уходили все, оставив только одного человека для присмотра за хозяйством. Кроме присущей малорусскому народу воинственности, кроме стремления упрочить за собой освобождение от панской неволи или от крепостного права, тут действовала и приманка огромной добычи, которой казаки обогатились в польских обозах после одержанных побед, а также в польских и жидовских хозяйствах, подвергшихся разграблению. Вместе с приливом людей расширялась и самая войсковая территория. Войско уже не могло ограничиться прежними шестью местными полками Киевского воеводства; иной полк имел бы больше 20 000 казаков, а сотня более 1000. Теперь на обеих сторонах Днепра постепенно образовывались новые полки, получавшие название по своим главным городам. Собственно на Правобережной Украине прибавилось пять или шесть полков, каковы: Уманский, Лисянский, Паволоцкий, Кальницкий и Киевский, да еще в Полесье Озручский. Главным же образом они размножились на Левобережной Украине, на которой до Хмельницкого был только один полный, Переяславский; теперь образовались там полки: Нежинский, Черниговский, Прилуцкий, Миргородский, Полтавский, Ирклеевский, Ичанский и Зеньковский. Всего, таким образом, в эту эпоху явилось до 20 или более реестровых полков. Каждый из них надобно было устроить полковой старшиной, распределить сотнями по известным местечкам и селам, снабдить по возможности вооружением и боевыми припасами и так далее. Чигиринский полк гетман оставил за собой, Переяславский дал Лободе, Черкасский Воронченке, Каневский Кутаку, в остальные назначил Нечая, Гирю, Мороза, Остапа, Бурлая и других.

Наряду с внутренним устройством Украины и казачества Богдан в это время усердно занимался и внешними сношениями. Его успешная борьба с Польшей привлекала на него общее внимание, и в его Чигиринскую резиденцию съехались послы почти от всех соседних держав и владетелей с поздравлениями, подарками и разными тайными предложениями кто дружбы, кто союза против поляков. Были послы от крымского хана, потом от господарей Молдавии и Валахии, от князя Семиградского Юрия Ракочи (бывшего претендента на польский трон) и, наконец, от царя Алексея Михайловича. Хмельницкий довольно искусно изворачивался среди их разнообразных интересов и предложений и сочинял им ответные грамоты.

Ян Казимир, насколько позволяли ему власть и средства, начал готовить войско для подавления украинского восстания. Вопреки желанию большинства шляхты, он не утвердил Вишневецкого в гетманском достоинстве, ибо против него продолжала действовать часть сенаторов, с канцлером Оссолинским во главе; да и сам новый король не благоволил к нему, как бывшему противнику своей кандидатуры; вероятно, не остались без внимания и настойчивые требования Хмельницкого, чтобы Вишневецкому не давали гетманскую бумагу. В ожидании, пока освободятся из татарского илена Потоцкий и Калиновский, Ян Казимир взял в собственные руки руководство военными делами. А между тем в январе наступившего 1649 года к Хмельницкому отправлена была для переговоров обещанная комиссия, во главе которой вновь поставлен известный Адам Кисель. Когда комиссия со своей свитой переправилась под Звяглем (Новгород-Волынский) через реку Случ и вступила в пределы Киевского воеводства, то есть Украины, то она была встречена одним казацким полковником (Донцом), назначенным для ее сопровождения; но по дороге в Переяслав население принимало ее враждебно и отказывало доставлять ей продовольствие; народ не желал никаких переговоров с ляхами и считал поконченными всякие с ними отношения. В Переяславе хотя гетман сам вместе со старшиной встретил комиссию, с военной музыкой и пушечной пальбой (9 февраля), однако Адам Кисель тотчас убедился, что это был уже не прежний Хмельницкий с его уверениями в преданности королю и Речи Посполитой; теперь тон Богдана и его окружавших был гораздо выше и решительнее. Уже при церемонии вручения ему от имени короля гетманских знаков, именно булавы и знамени, один подпивший полковник прервал риторичное слово Киселя и выбранил панов. Сам Богдан с явным равнодушием отнесся к сим знакам. Последовавшие затем переговоры и совещания не привели к уступкам с его стороны, несмотря на все медоточивые речи и убеждения Киселя. Хмельницкий по обыкновению своему часто напивался и тогда грубо обращался с комиссарами, требовал выдачи своего врага Чаплинского и грозил ляхам всякими бедствиями; грозил истребить дуков и князей и сделать короля «вольным», чтобы он мог одинаково рубить головы провинившимся и князю, и казаку; а себя самого называл иногда «единовластителем» и даже «самодержцем» русским; говорил, что прежде он воевал за собственную обиду, а теперь будет сражаться за православную веру. Полковники хвастались казацкими победами, прямо насмехались над ляхами и говорили, что они уже не прежние, не Жолкевские, Ходкевичи и Конецпольские, а Тхоржевские (трусы) и Зайончковские (зайцы). Напрасно также комиссары хлопотали об освобождении пленных поляков, особенно взятых в Кодаке, Константинове и Баре.

Наконец комиссия едва добилась согласия заключить перемирие до Троицына дня и уехала, увозя с собой некоторые предварительные условия мира, предложенные гетманом, а именно: чтобы в Киеве или на Украине самого названия унии не было, также чтобы не было иезуитов и жидов, чтобы киевский митрополит заседал в сенате, а воевода и каштелян были бы из православных, чтобы гетман казацкий подчинен был прямо королю, чтобы Вишневецкий не был коронным гетманом и так далее. Определение казацкого реестра и других условий мира Хмельницкий отлагал до весны, до общего собрания полковников и всей старшины и до будущей комиссии, имеющей прибыть на реку Росаву. Главной причиной его неуступчивости, по-видимому, было не столько присутствие тогда в Переяславе иноземных послов и надежда на помощь соседей, сколько неудовольствие народа или, собственно, черни, которая явно роптала на эти переговоры и бранила гетмана, опасаясь, чтобы он ее снова не отдал в крепостное состояние польским панам. Хмельницкий иногда высказывал комиссарам, что с сей стороны самой его жизни грозит опасность и что без согласия войсковой рады он не может ничего сделать. Как ни было неудачно и на сей раз посольство Адама Киселя с комиссией и как ни порицали многие вельможи сего православного русина, обвиняя его чуть ли не в измене Речи Посполитой и в тайных соглашениях со своим единоплеменником и единоверцем Хмельницким (которого некоторые интеллигентные поляки называли Запорожским Макиавелем); однако король оценил направленные к умиротворению труды престарелого и уже одолеваемого болезнями воеводы Брацлавского: в то время умер воевода киевский Януш Тышкевич, и Ян Казимир дал Киевское воеводство Киселю, повысив его тем в сенаторском ранге, к еще большему неудовольствию его товарищей панов-рады⁶.

Как и следовало ожидать, заключенное Киселем перемирие не повело к миру: та и другая сторона готовилась к решительной борьбе и ожидала весны, чтобы возобновить войну. Ожесточение казаков, между прочим, выразилось и в убиении помянутого шляхтича Смяровского, при конце перемирия вновь посланного к Хмельницкому с письмом от короля. Заподозрив в нем шпиона, казаки его утопили. Поляки первые открыли военные действия. Оставив за собой главное командование, Ян Казимир взял себе в помощники трех региментарей: Фирлея, Лянцкоронского и уже известного нам Остророга. Коронное войско двинулось двумя колоннами: одна с Фирлеем на Заславль, другая с Лянцкоронским и Остророгом на Константинов и Межибож: князья Вишневецкий, Корецкий и некоторые другие паны со своими полками также ударили на условленную (демаркационную) линию Случ – Южный Буг и потеснили стоявшие вдоль нее казацкие отряды. Поляки выиграли несколько отдельных стычек и отобрали или сожгли несколько замков; а по линии Припяти удачно воевали против казаков отряды литовского гетмана Януша Радзивилла. Но недолго продолжался этот перевес на стороне поляков. К ним пришла весть, что Хмельницкий приближается с огромным будто бы 200-тысячным казацким войском и что вместе с ним идет сам хан Ислам-Гирей во главе 100 000 татар крымских, ногайских, перекопских и буджацких. (Цифры по крайней мере втрое увеличенные.) Польские региментари соединили свои силы и отступили к Збаражу; по их усильным просьбам, к ним примкнул и Вишневецкий, забыв свои личные обиды ради общего дела. Польское войско, в числе 15 000—20 000, стало обозом около Збаражского замка и окопалось. В первых числах июня подошли сюда Хмельницкий и хан. Первые попытки взять окопы штурмом были отбиты. Тогда казаки и татары со всех сторон обступили польский лагерь. Душой обороны явился все тот же малый ростом, но великий мужеством и неукротимый Вишневецкий. Когда окопы оказались слишком обширными, он не раз заставлял сокращать их или обносить лагерь новыми, еще более высокими валами. Хмельницкий близко окружил их своими шанцами, с которых громил неприятелей ядрами и картечью из нескольких десятков орудий. Осажденные укрывались от них, а также и от казацких пуль и татарских стрел, в норах и только в случаях штурма высыпали наверх. Около двух месяцев длилась эта отчаянная оборона. В польском лагере все продовольственные запасы были съедены; теперь ели кошек, собак, мышей и всякую падаль (коней еще в начале осады выпустили из обоза по недостатку корма), воду пили зараженную трупами; отчего свирепствовали болезни. Половина польского войска уже вымерла или пала в сражениях. Не раз поляки в отчаянии хотели покинуть лагерь и запереться в замке; но Вишневецкий всегда и энергично тому противился. Наконец, одному шляхтичу, переодетому русским крестьянином, удалось переплыть пруд и ползком по траве пробраться сквозь казацкие и татарские станы, потом дойти до короля и принести ему известие о крайнем положении войска в Збараже.

Ян Казимир, лично предводивший частью кварцяного войска и вяло собиравшегося посполитого рушеня, медленно двигался от Варшавы на Люблин и Замостье. Он остановился у Топорова, не зная о положении дел под Збаражем, когда к нему пришел вестник. Имея у себя 20 000—25 000 войска, король решил идти на помощь. Но оказалось, что разведочная часть у Хмельницкого была лучше устроена, и он от своих лазутчиков тотчас узнал о сем решении. Оставив под Збаражем часть своих сил, Богдан вместе с ханом тайком вышел из обоза и поспешил навстречу королю. Эта встреча произошла под Зборовом, в пяти милях от Збаража, 15 августа нового стиля. Окруженное со всех сторон казацкими и татарскими полчищами, королевское войско подверглось паническому ужасу, и едва не повторился пилявицкий погром. Но тут Ян Казимир показал много личного мужества и энергии; всюду бросаясь со шпагой в руке и с ободряющим словом, он успел восстановить порядок и сомкнуть колеблющийся табор; нападающим дан был отпор, и наступившая ночь прекратила сражение. Но положение поляков было отчаянное: долго выдерживать осаду в своем подвижном таборе они не могли бы уже по неимению запасов продовольствия. На военном совете возобладало предложение канцлера Оссолинского приготовиться к отчаянной обороне, но вместе с тем немедленно вступить в переговоры с ханом. К нему от имени короля было отправлено с татарским пленником письмо, в котором Ян Казимир с достоинством напоминал оказанную когда-то Владиславом IV услугу Ислам-Гирею (отпуск из плена); удивлялся его несправедливому нападению и предлагал возобновить приязненные отношения. Поутру сражение возобновилось; храбрая оборона поляков грозила затянуть здесь дело подобно тому, как было под Збаражем, что особенно не нравилось татарам. Хан послал королю благосклонный ответ на его письмо; тогда завязались мирные переговоры, к которым принужден был приступить и Хмельницкий.

А на следующий день уже состоялся двойной договор поляков с ордой и казаками. Сущность первого вращалась около дани, которою Польша вновь обязалась в отношении орды с уплатой и за прежние неуплаченные годы. С казаками, как бы по ходатайству хана, заключен мир, и притом на основании помянутых выше условий, которые были вручены Хмельницким комиссии Адама Киселя. А именно: 1. Запорожскому Войску возвращают все его права и привилегии. 2. Число реестрового войска определяется в 40 000, и в это число гетман принимает людей из имений равно королевских и шляхетских; а те, которые останутся вне реестра, должны воротиться в подданство или королевских замков, или своих панов шляхты. 3. Чигиринское староство состоит при булаве запорожского гетмана. 4. Всем участникам замятии полное прощение (амнистия). 5. Жиды не могут быть ни державцами, ни арендаторами, ни даже обывателями на Украине, где есть казацкие полки. 6. То же самое и иезуиты. 7. Относительно унии, церковных прав и имуществ будет постановлено на ближайшем сейме согласно с прежними привилеями, с желанием духовенства и киевского митрополита, которому предоставляется место в сенате. 8. Всякие достоинства и уряды в воеводствах Киевском, Брацлавском и Черниговском будут раздаваться только шляхте греческого исповедания. Наконец, 9. Казакам вольно курить горилку, варить пиво и мед и продавать, только не в розницу.

Заключение мира возвещено было войскам обеих сторон при звуках труб, котлов и пушечной пальбе. Хан обменялся подарками с королем; а Хмельницкий, получив в залог коронного маршалка Любомирского, лично приехал в польский лагерь и имел свидание с королем. При сем, по словам летописцев, этот Запорожский Макиавель упал в ноги королю, проливал слезы и уверял в своей преданности.

Успехи Хмельницкого на Украине (и на Волыни) сопровождались неудачами в другом, впрочем менее важном, театре войны, в Великом княжестве Литовском, где поляками предводительствовал польный литовский гетман Януш Радзивилл. Тут действовали казацкие вожди Гладкий, Голота, Подобойло и Кречовский. Сначала они имели успех; но потом потерпели ряд неудач, закончившихся поражением под Лоевом на Днепре, где пал и сам Кречовский.

Как ни обрадованы были поляки заключением мира, который избавил от явной гибели два их войска, под Збаражем и Зборовом, однако некоторые условия этого мира произвели на них весьма неприятное впечатление, и заранее можно было предвидеть, что они их не исполнят. Канцлер Оссолинский подвергся жестоким нареканиям и даже обвинению в измене за Зборовский договор. С другой стороны, хотя Хмельницкий с казаками возвращались победителями, однако среди украинского народа также высказывалось неудовольствие на возобновление подданства Речи Посполитой, а главным образом, конечно, на предстоявшее возвращение внереестрового казачества в панскую неволю; неопределенность и необеспеченность условий относительно унии и вообще церковных дел также ничего хорошего не обещали в близком будущем. Поэтому обе стороны вскоре по заключении мира стали нарушать его условия. Король снова отправил на Украину комиссию, с Адамом Киселем во главе, для переговоров с казацким гетманом об устройстве дел согласно со Зборовским договором. В качестве киевского воеводы Кисель водворился в киевском замке и был весьма дружески принят здесь Хмельницким. Началось составление реестра. Около 40 000 было зачислено гетманом в списки 15 или 16 полков. Но целая сотня тысяч казаков, если не более, оставшаяся вне реестра и долженствовавшая возвратиться в сословие посполитых, то есть крестьян, подняла великий шум на казацкой раде. Во главе недовольных стал удалой брацлавский полковник Данило Нечай (которого брат Иван был женат на дочери Хмельницкого Елене); они прямо укоряли Хмельницкого в измене народу и грозили выбрать другого гетмана.

Тогда Богдан принял в полки еще 40 000 под названием казаков «охочих» или «компанейных». Но эта мера далеко не удовлетворила народ, который никак не хотел примириться с той статьей договора, на основании которой многие польские паны и шляхта начали быстро возвращаться в свои украинские имения и требовать повиновения от бывших своих крестьян. Но трудно было восстановить крепостные отношения. В некоторых местах крестьяне сами назначали себе уплату небольшого оброка своему пану и отказывались от всякого дальнейшего подчинения. В других они прямо грозили смертью возвращавшимся панам и нередко приводили в исполнение свою угрозу, чем многих заставили вновь бежать из Украины в Польшу. В-третьих, паны, вопреки договору, успевали окружить себя вооруженными отрядами и принимались жестокими казнями смирять непокорных. Сам Богдан, по требованию поляков, не ограничился универсалами о послушании крестьян помещикам, но вначале пытался также прибегать к строгим мерам и даже к казням. Однако распространившиеся волнения, мятежи и бегство украинцев за московский рубеж скоро принудили его отказаться от подобных мер.

Вообще в этом случае ясно обнаружилось влияние польского общественного склада на казацком гетмане. Очевидно, он так проникнут был польскими шляхетскими понятиями, что и на Украине думал поддержать разделение народа на привилегированное сословие и крепостное состояние, приравнивая наделенное поместьями реестровое казачество к польской шляхте. Большинство казацкой старшины, конечно, сочувствовало подобным стремлениям; но массе простого народа они были ненавистны; польская шляхта также не хотела признавать казачество за равное себе сословие.

Неслыханная и постоянная удача оказала заметное влияние на характер и дальнейшие замыслы Богдана. В силу договора признанный пожизненным гетманом Запорожского войска, он, естественно, мечтал уже об особом, хотя бы и вассальном, княжестве, завел при себе род гвардии или телохранителей из нескольких тысяч казаков и наемных татар и даже начал обнаруживать династические планы. Образцы подобного рода вассальных владетелей были у него перед глазами. Это господари Валахии и Молдавии и воевода Трансильвании – все трое бывшие в то время данниками турецкого султана. Не надеясь добиться такого положения от Речи Посполитой и предвидя скорое возобновление борьбы с нею, Хмельницкий, естественно, обратил свои искания в сторону Константинополя, и тем более, что от последнего зависела также татарская помощь, без которой гетман еще не мог обойтись в предстоявшей новой войне с поляками; притом его собственная власть на Украине далеко не была упрочена и сильно ограничивалась как выборной старшиной, так и общей казацкой радой.

В следующем, 1650 году мы видим деятельные сношения Богдана с Константинополем и Бахчисараем. Источники выражаются коротко и глухо, говоря о том, что Хмельницкий поступил под покровительство турецкого султана, которому отдавал Подолию по Днестр до Каменец-Подольского. Но дело в том, что свое подчинение султану он по возможности скрывал от народа и от соседей. Султан прислал гетману бунчук, булаву, саблю и почетный кафтан; приказал крымскому хану и силистрийскому паше подавать ему помощь против поляков. В это время Богдан вознамерился породниться с молдавским господарем Василием Лупулом. В 1649 году по просьбе Лупула, теснимого своим соперником (Матвеем Басарабой), гетман посылал ему на помощь отряд со своим старшим сыном Тимофеем; поход окончился удачно. Но тут Тимофей страстно полюбил дочь Лупула красавицу Роксанду и просил ее руки. Старшая ее сестра Елена, как известно, была женой Януша Радзивилла, теперь польного литовского гетмана. Роксанда пребывала некоторое время заложницей в Константинополе, и по сему поводу существовали о ней недобрые слухи. Однако на ее руку явилось несколько претендентов между польскими магнатами; в их числе один из Потоцких и один из Вишневецких. Трудно было хотя и храброму, но малообразованному, застенчивому и неловкому Тимоше в глазах красавицы одержать верх над такими соперниками. Ему отказали. Отказ этот обидел возгордившегося гетмана, надеявшегося сим браком придать блеска своей фамилии. Около того времени произошло кровавое столкновение молдаван с буджакскими татарами, в котором последние потерпели поражение. С разрешения султана хан отправил в Молдавию войско, к которому Богдан присоединил отряд казаков. Молдавия подверглась такому разорению, что Лупул, тщетно ожидавший помощи от поляков, попросил пощады, заплатил татарам большой окуп, а Хмельницкому дал согласие на скорый брак своей дочери с его сыном. Последовавшие затем события несколько отдалили заключение сего брака.

Поляки со своей стороны готовились к новой борьбе с казачеством и не исполнили некоторых условий договора. Так, когда Сильвестр Косов приехал в Варшаву, католические епископы решительно воспротивились его присутствию в сенате, и он со стыдом должен был уехать. Об уничтожении унии поляки не хотели и слышать. Зборовский договор, очевидно, только подлил масла в огонь. Посполитому рушеню, собиравшемуся в самых важных случаях, теперь почти никто не противился на сейме в декабре

1650 года; тот же сейм назначил средства на военные издержки. Возбуждаемые своим духовенством, поляки заметно одушевились и готовились к новой войне как к крестовому походу. Папа прислал королю освященный меч, хоругвь и титул защитника веры. Меж тем среди украинского народа, наоборот, первоначальное одушевление ослабело отчасти вследствие начинавшегося утомления борьбой, которая становилась бесконечной, отчасти вследствие разочарования своим вождем, который все еще не решался порвать всякие связи с Польшей и навсегда покончить с польским крепостным правом на Украине. Сам Богдан, по всем признакам, не столько рассчитывал на 80 000 казаков, сколько надеялся на своего союзника Ислам-Гирея с его стотысячной ордой. Весной 1651 года Хмельницкий лишился второй, любимой им, жены; после того еще более стал предаваться пагубному пристрастию к горилке. Впрочем, вскоре он вступил в третий брак, а именно с сестрой нежинского полковника Ивана Золоторенка.

Военные действия возобновились еще зимой, именно в феврале 1651 года. Во главе польского кварцяного войска снова стали коронный гетман Николай Потоцкий и польный Мартин Калиновский, которые успели высвободиться из татарского плена. Узнав, вероятно, о подданстве Хмельницкого Турции и замыслах последней на Каменец-Подольский, король двинул сюда Потоцкого. Калиновский расположил отряды около Бара. Польские жолнеры снова начали свирепствовать над русским населением. Собираясь с главными силами и ожидая орду, Хмельницкий пока выслал вперед брацлавского полковника Нечая, который стал под Красным. Тут Калиновский нечаянно напал на беспечных и упившихся казаков и поразил их, причем пал Нечай. Опустошив огнем и мечом несколько подольских городов, каковы Мурахва и Шаргород, Калиновский пошел на Винницу, лежащую на Южном Буге. Этот город занял полковник Богун, известный своей храбростью и находчивостью. Он устроил полякам засаду, подрубив лед на реке и покрыв его соломой, поляки наскакали на засаду, и много их тут потонуло. Много неприятелей было истреблено ударившими на них казаками. Калиновский потерял весь свой обоз и ушел в Бар.

Весной 1651 года сам король выступил в поход, собирая вокруг себя посполитое рушене. Воевода семиградский Ракочи, по условию со своим союзником Хмельницким, предполагал напасть на Краков; чтобы облегчить ему это нападение, агенты казацкого гетмана взбунтовали татранских горцев-крестьян против панской власти. Но это движение скоро было подавлено; а предводитель крестьян некий Наперский был взят в плен надворным отрядом краковского епископа и посажен на кол.

Ян Казимир, соединив под своим начальством и кварцяное войско, и посполитое рушене, в половине июня стал обозом на болотистых берегах Стыря под Берестечком. Говорят, силы его простирались до 100 000 – число, давно уже не слыханное в летописях Польши. Сюда же придвинулись гетман Хмельницкий и хан Ислам-Гирей со своими полчищами; соединенные их ополчения числом своим, по-видимому, превышали польское войско. Два дня с той и другой стороны выходили из обоза части войск и сражались с переменным счастьем, взаимно испытывая силы противников. Как и под Зборовом, король обнаружил много личной храбрости и распорядительности. Вечером второго дня на военном совете решено было произвести общий и дружный удар. На следующее утро король вывел в поле все войско, и завязался бой по всей линии. После полудня Еремия Вишневецкий, предводительствуя одним крылом, стремительным движением вперед отрезал казаков от татар и тем обеспечил победу полякам; их артиллерия довершила ее. Какой-то панический страх напал на крымцев, непривычных к правильному, упорному бою: хан, смотревший на битву с возвышенного места, первый бросился бежать, а за ним побежала и вся орда. Казаки, однако, продолжали храбро биться с неприятелем. Но тут произошло что-то непонятное с их вождем. Вместо того чтобы еще крепче сплотить и одушевить свои полки, он покинул их и, сопровождаемый писарем Выговским и сыном Тимофеем, поскакал вслед за ханом, догнал его и уговаривал воротиться, упрекая в измене. Хан оправдывался тем, будто, видя бегство своих татар, поскакал им на отсечь. Части орды он приказал вернуться на помощь казакам; но и эта часть, не дошедшая до Берестечка, опять повернула назад в степи. Хмельницкий также не вернулся в свой обоз, а, расставшись с ханом, поехал на Украину. Очевидно, он поддался чувству робости и самосохранения, не доверял собственному войску и боялся попасть в плен к полякам. Меж тем казаки воспользовались наступившей ночью, чтобы возвести сильные окопы. Все попытки неприятелей взять их штурмом были отбиты. Еще несколько дней казаки мужественно оборонялись; но отсутствие гетмана неизбежно повело за собой внутренние раздоры: хотели поставить себе нового гетмана; сначала выбрали полковника Джаджалы; потом отставили его и выбрали полковника Гладкого; но и его мало слушались. Пытались вступить в переговоры с поляками; но те требовали прежде всего выдачи пушек, знамен и боевых запасов. Особенно выступило наружу разъединение реестровых с по-казачившейся чернью. Дело кончилось тем, что в одну ночь Богун с реестровой конницей ушел тайком из обоза и прорвался сквозь неприятелей. Пешая чернь, видя себя покинутой на жертву полякам, частью успела разбежаться в разные стороны, частью была истреблена врагом, а частью перетонула в соседних трясинах и болотах. Весь обоз с пушками и запасами достался неприятелям.

Поляки, однако, не могли воспользоваться вполне этой победой для устройства своих дел на Украине. Во-первых, собранная шляхта, непривычная к военным трудам, скоро соскучилась по своим семьям и хозяйствам; считая свою задачу оконченной, она стала требовать распущения посполитого рушеня и отказалась идти далее. На убеждения короля она отвечала тем, что начала самовольно расходиться и спешить к поспевшей дома жатве. Тогда Ян Казимир и сам уехал в Варшаву, предоставив гетманам дальнейшее ведение войны почти с одним кварцяным войском. Литовский гетман Радзивилл в то же время удачно действовал на левой стороне Днепра. Он под Лоевом напал внезапно на беспечно стоявших и бражничавших казаков с черниговским полковником Небабой и поразил их. Небаба пал. Радзивилл переправился через Днепр и беспрепятственно занял Киев. В ту же сторону на соединение с ним двинулись коронные гетманы. На этом походе поляки понесли большую потерю в лице князя Еремии Вишневецкого, умершего 10 августа в Паволочи от какого-то воспаления еще в полном цвете лет и мужества.

Окруженный горстью казаков, Хмельницкий меж тем, проходя по разным городам и замкам, забирал из них части гарнизона; приказал спешить к нему и тем отрядам, которые не поспели под Берестечко; ускакавшие отсюда реестровые полки и многие холопы, спасшиеся бегством, также соединились с ним; пришли и некоторые татарские мурзы. Таким образом, казацкий гетман вскоре снова увидал себя во главе значительного войска и расположился укрепленным обозом под Белой Церковью. Коронные гетманы, соединясь с Радзивиллом, напали на этот обоз, но встретили порядочный отпор. Тогда возобновились мирные переговоры при посредничестве комиссии все того же Адама Киселя. Наконец, 18 сентября гетман Потоцкий взял на свою ответственность заключить с Хмельницким так называемый Белоцерковский договор на следующих главных условиях. Число реестровых казаков уменьшается до 20 000, а испомещение их ограничивается одним Киевским воеводством, и притом только королевскими именьями. Только в сем воеводстве польские жолнеры не имеют постоя. Не одни паны и шляхта, но и жиды также возвращаются на Украину. Гетман Запорожский должен помирить Польшу с татарами, а в случае неудачи разорвать с ними союз и по требованию Речи Посполитой начать с ними войну. Он подчинялся коронному гетману и не мог непосредственно сноситься с иностранными державами. Греческая религия утверждалась в своих правах и имуществах. Договор сей должен быть подтвержден королевской присягой и сеймом. Само собой разумеется, что народ украинский с негодованием встретил уменьшение реестровых, новое согласие своего гетмана на возобновление панщины, на возвращение шляхты и жидов. Местами поднимались открытые бунты, которые Хмельницкому приходилось усмирять то силой, то уговорами и обещаниями не приводить в исполнение означенные статьи. Особенно большое волнение произвело появление буйных жолнеров, надменной шляхты и хищных жидов на Заднепровской Украине, менее привычной к этим бедствиям. Тогда усилилось движение народа за московский рубеж, где вследствие того возникли населенные украинцами города Сумы, Ахтырка, Лебедин, Харьков и многие слободы, доходившие до верхнего Донца и его притоков (Слободская Украйна). Хмельницкий жаждал случая отомстить за Берестечко и поправить свое пошатнувшееся положение. Этот случай скоро представился.

Варшавский сейм 1652 года получил особую известность в польской истории: унитский посол шляхтич Сиционьский прислал письменную против него протестацию и скрылся из Варшавы, чем сорвал самый сейм. Это было первое проявление так называемого liberum veto. Сейм разошелся, не окончив своей сессии и, между прочим, не подтвердив Белоцерковского договора. Говорят, Сиционьский тут был только орудием в руках недовольного королем вельможи, именно литовского гетмана Януша Радзивилла. Кроме него, в то время во главе оппозиции королю выступили и некоторые другие магнаты, например познанский воевода Кристоф Опа-линский и Радзеевский. По смерти Оссолинского подканцлер коронный Лещинский сделался канцлером, а подканцлерскую печать получил Радзеевский. Последний был женат на богатой вдове Казаковского; но когда рассорился с ней, то был изгнан ее братьями из ее варшавского дома; в свою очередь, он ночью с вооруженной толпой и пушками напал на этот дом и овладел им силой. За такое самоуправство в самой королевской резиденции маршалковский суд приговорил его к инфамии и банниции¹. Гордый и мстительный вельможа бежал за границу и нашел убежище в Стокгольме, откуда начал сноситься с врагами Речи Посполитой, в том числе и с Хмельницким. Последний, конечно, хорошо знал о происходивших в Польше внутренних неладах, отзывавшихся и военными неурядицами. Он счел удобным момент для совершения брака своего сына с дочерью молдавского господаря, который пытался уклониться от него и искал помощи у поляков. И действительно, Калиновский, по смерти Потоцкого получивший главное начальство, с кварцяным войском расположился под Батогом на Южном Буге, чтобы загородить дорогу Тимофею Хмельницкому с казаками в Молдавию. Тут в мае того же года Хмельницкие, отец и сын, кроме казаков имея у себя и татарское войско, почти внезапно напали на поляков и поразили их наголову; сам Калиновский погиб в битве. После того Богдан занялся осадой обещанного туркам Каменца (но без успеха); а Тимофей с частью войска отправился в Яссы; испуганные молдавские бояре заставили Лупула не противиться более и выдать свою дочь за молодого Хмельницкого (в августе). На этой свадьбе долговязый Тимош, с лицом испорченным оспой, остался верен своей неловкости и молчаливости; но за него расточал любезности хитрый его ментор Выговский. Однако после свадьбы перед отъездом к отцу на Украину молодой гетманич сумел намекнуть тестю, что не прочь занять его место на молдавском господарстве, а ему посоветовал хлопотать о мултянском или валашском.

Меж тем возобновившаяся под Батогом война казаков с поляками продолжалась. Отправленный на Украину, коронный обозный Стефан Чарнецкий взял несколько городов и замков, истребляя все огнем и мечом. Высланный против него Богун заперся в крепости Монастырище, где храбро оборонялся. Сам Чарнецкий был ранен в лицо пулей из мушкета. Богун повторил не раз испытанное средство: одел несколько сот казаков по-татарски и велел им, зашедши с поля с криком «Аллах!», ударить на поляков. Маневр удался: поляки отступили. Но в это время к союзу с Польшей против казаков пристали седмиградский князь Ракочи и валашский господарь Радул, которых возбудили происки Лупула в Константинополе относительно валашского господарства. Изменивший ему его собственный логофет, прозванием Георгица, вошел с ним в заговор, чтобы свергнуть Лупула и самому занять его место. Благодаря подкупам, этому триумвирату удалось в глазах султана очернить и Хмельницкого, и его молдавского свата. Соединенные силы валахов и угров (трансильванских) напали на Молдавию, а Георгица произвел мятеж в Яссах. Лупул бежал, и логофет действительно занял его престол. Хмельницкий вступился за свата и отправил сына ему на помощь с 12 000 казаков. Тимош разбил неприятелей и восстановил тестя. Но пылкий юноша не ограничился тем, а пошел в самую Валахию. Здесь счастье ему изменило: он потерпел поражение. Георгица опять занял Яссы, а Лупул бежал, и жена его Домна удалилась в крепость Сочаву с господарскими сокровищами. Сюда же пришел Тимош с отрядом казаков и геройски оборонял крепость от соединенных сил валахов, молдаван, угров и поляков. Уже чувствовался во всем недостаток; но казаки продолжали окапываться и ждали подмоги от гетмана Хмельницкого; господарыня Домна своей смелостью и твердостью поддерживала их бодрость и мужество. Вдруг неприятельское ядро раздробило ногу Тимофея, и спустя несколько дней он умер от антонова огня. Тогда крепость сдалась, причем казаки выговорили себе свободное отступление на родину с телом своего павшего вождя. Это событие произошло в конце сентября или начале октября 1653 года. Весть о нем распространила скорбь на Украине. Старый гетман потерял свою главную опору; его тяжкое горе смягчалось только мыслью, что сын его умер настоящим казаком или героем. Тимофей был погребен в родном Суботове.

Еще до гибели сына Хмельницкий выступил ему на помощь и призвал снова хана Ислам-Гирея, который получил из Стамбула приказ помогать казакам. Ян Казимир поспешил с войском загородить им дорогу в Молдавию. Он двинулся к Каменцу; немного не дошедши до него, расположился у местечка Жванца и поджидал на помощь себе союзных молдаван и угров. Тут король был почти окружен казаками и татарами; скоро голод и холод начали свирепствовать в польском лагере, и многие стали уходить из него тайком. Тщетно Хмельницкий убеждал хана всеми силами ударить на поляков. Хан еще прежде был недоволен им за уклонение от войны с Москвой; а теперь, по всей вероятности, до него дошли вести о переговорах гетмана с царем относительно подданства – переговорах, уже приходивших к благополучному концу. Естественно, Ислам-Гирей не имел никакой охоты способствовать усилению Москвы на счет Польши. Некоторые подкупленные мурзы действовали в пользу поляков. Поэтому хан легко согласился войти в переговоры с королем. Они велись с польской стороны канцлером (Лещинским), а с крымской главным советником хана и его правой рукой, ловким и умным Сефер-казы-агой.

В половине декабря 1653 года между ордой и Польшей состоялся так называемый Жванецкий договор: король обязался вносить хану дань с уплатой и за прежние годы; а хан обещал не помогать более казакам; хотя для виду и просил оставить за ними зборовские статьи. Хмельницкий не был приглашен к участию в договоре. Затем все три войска отправились каждое в свою сторону. Таким образом, коварный хан, после Зборова и Берестечка, в третий раз спас польского короля и обманул надежды Хмельницкого. Прежде чем покинуть Юго-Западную Русь, татарская орда, не получив условленной дани, распустила свои загоны по Волыни, Полесью и Украйне, разграбила многие города и села и захватила большой полон.

Теперь яснее, чем когда-либо, обнаружилось безвыходное положение Малой России: негласное подчинение турецкому султану не обеспечивало татарской помощи, а без нее казачество не могло успешно бороться с Польшей. Но именно в это время уже совершилось то, к чему давно были направлены народные упования, о чем долго велись тайные и явные переговоры: это торжественное подданство Украйны единоплеменному и единоверному московскому государю⁷.

III
Подданство Малороссии Москве

Отношения Малой России к Великой. – Посольства Хмельницкого в Москву, просьбы о подданстве и ответные присылки из Москвы. – Временное охлаждение. – Усиленные просьбы после Берестечка. – Участие Выговского. – Содействие Никона. – Соборный приговор о принятии подданства. – Поведение высшего малороссийского духовенства. – Торжественное посольство боярина Бутурлина на Украйну. – Переяславская рада 8 января 1654 года и присяга на подданство. – Отклоненное послом требование взаимной присяги. – Награды Бутурлину и его товарищам. – Вопрос о войсковых правах и о жалованье. – Гетманское посольство в Москве. – Подтверждение городских привилеев Переяслава и Киева. – Столкновение царских воевод с митрополитом Сильвестром. – Польская попытка склонить к измене полк Богуна. – Украйна по запискам Павла Алеппского. – Умань. – Обилие детей. – Следы польской культуры на Украйне. – Свидание патриарха Макария с Хмельницким в Богу славе. – Киево-Печерский монастырь. – Верхний Киев и Подол. – Прилуки. – Путивль и московские обычаи

Мысли о московском подданстве, как сказано, давно уже бродили в умах православного западнорусского народа, терпевшего от полыцизны, латинства и еврейства угнетение в своих самых насущных интересах и правах церковных, политических и экономических. Но сложившееся в течение веков различие культуры и общественного склада западнорусского от восточнорусского или собственно сравнительная культурная отсталость Московской Руси много мешали более сильному проявлению означенных мыслей. Все имущие и руководящие слои населения, подвергшиеся влиянию польской и отчасти западноевропейской культуры и привыкшие к политическим вольностям, естественно, смотрели свысока на грубую, по их понятиям, Москву и с некоторым страхом взирали на ее несокрушимый самодержавный строй и железную общественную дисциплину. Только неполноправные классы и простой народ, находившийся в угнетении, не разделяли этого страха и при случае обнаруживали явное тяготение к своей восточной соседке. Это тяготение или симпатии к единоверной Москве не раз проявлялись во время военных столкновений ее с Польшей. Когда же начались казацкие восстания и обнаружились невозможность бороться одними собственными силами, а потом и ненадежность всяких других союзников, в особенности страшная разорительность татарской или басурманской помощи, тогда упования народа и самого казачества все сильнее и сильнее стали сосредоточиваться на царе Московском. Но прежде, нежели та и другая сторона пришли к полному обоюдному соглашению, вопрос этот прошел разные стадии.

Когда началось восстание Хмельницкого, на украинско-московском рубеже, как и на всем польско-московском пограничье, происходили обычные в те времена столкновения по разным поводам. Во-первых, из Украйны шел тайный или контрабандный привоз вина и запретного табаку, причем иногда происходили кровавые драки с московскими сторожевыми людьми. Воровские люди нередко прокрадывались из Украйны за наш рубеж, производили грабежи и опять уходили; за ними посылалась погоня, иногда успешная, иногда нет. Особенно озлобились черкасы (т. е. малороссийские казаки) за свои любимые пасеки, когда многие из них по новым межевым граням заключенного А. Киселем договора отошли к Москве, и пасечники эти выстрелами из пищалей встречали московских объездчиков. Вообще с весны 1648 года беспокойное состояние Украйны выразилось и в заметном усилении разбоев черкас на соседних московских землях, судя по отпискам наших пограничных воевод, трубчевских, севских, путивльских, белгородских, хотмыжских, чугуевских и прочих. Черкасы усердно поддерживали свою славу хищников и грабителей, приобретенную ими в Московском государстве в Смутное время. Так, в июне этого года белгородский воевода, донося об их разбойничьих нападениях, жалуется на своих станичников, то есть сторожевых детей боярских, стрельцов и казаков, которые «живут оплошно и небрежно». И заключает свою отписку словами: «А от черкас, государь, стало воровство большое, и о том писал к тебе государь я, холоп твой, преж сего». В то же время и от тех же воевод идут в Москву частые отписки с известиями и слухами о начавшихся громких событиях, то есть о войне Хмельницкого с поляками. Известия эти добывались разными способами; для того служили посылаемые за рубеж лазутчики, конечно снабженные благовидными предлогами: торговые люди, обоюдно ездившие в соседнее государство, и притом на обеих сторонах, русские; многие выходцы и беглецы из Украйны, уходившие от польских и еврейских притеснений, между прочим, православные монахи, которых монастыри подвергались разорению и всяким насилиям, или просто малороссийские старцы, приходившие в Москву за милостыней; а с московской стороны монахи, ходившие на богомолье в Киев. Все эти лица или подвергались опросу пограничных воевод и дьяков, или опрашивались на Москве в Посольском приказе, а чаще и там и здесь. Немало помогали в деле известий и негласных сношений с Юго-Западной Россией и греческие духовные особы, которые обыкновенно через Киев и Украйну приезжали в Москву также за милостыней. Приезжая в Западную и Восточную Россию, греки вообще сочувственно относились к борьбе казаков с католической Польшей, поощряли и благословляли их на эту борьбу. В числе их видим высшие духовные лица, например известного уже нам иерусалимского патриарха Паисия, коринфского митрополита Иоасафа, назаретского митрополита Гавриила и других. Те же греки нередко служили посредниками в переговорах Богдана Хмельницкого с московским правительством о подданстве Украйны.

Но между тем как заезжее греческое духовенство, а также западнорусские священники и монахи жаждали сего подданства и видели в нем единственный якорь спасения для западнорусского православия, высшее малороссийское духовенство иначе относилось к воссоединению с Восточной Россией и совсем не обнаруживало стремления к скорейшему его осуществлению, согласно со своими польско-шляхетскими симпатиями. Услуги высшего киевского духовенства за все это время ограничивались удовлетворением последовавшей в 1649 году просьбы из Москвы: прислать несколько ученых старцев, которые бы хорошо знали языки эллинский и славянский, чтобы помочь делу исправления церковных книг. Для сего дела отправлены были старцы Киевобратского монастыря Епифаний Славенецкий, Арсений Сатановский и Дамаскин Птицкий. За удовлетворение своей просьбы царь послал щедрую милостыню в их монастырь игумену Гизелю, а также и самому митрополиту Сильвестру Коссову.

В начале восстания Хмельницкого само польское правительство извещало Москву о событиях на У крайне и союзе казаков с татарами; причем на основании недавно заключенного договора напоминало обоюдное обязательство двинуть войско на помощь соседу в случае нашествия крымцев. Москва не отвечала отказом, но и не спешила действовать. Вообще поляков сильно тревожила мысль о том, как отнесется царь к событиям, особенно в трудное для них время наступившего бескоролевья и после первых побед Хмельницкого. Опасаясь московского вмешательства в пользу казаков, поляки прибегли к такому хитрому приему. Вдруг от севского воеводы в Москве получается основанное на некоторых польских источниках донесение, будто бы паны-рада не хотят выбирать Яна Казимира, так как Посполитая Речь хочет быть под рукой царя Московского, и будто бы этого особенно желают в Белой Руси, Киеве, Чернигове и Новгороде-Северском. Такое донесение должно было задеть молодого царя за чувствительную струну и обезоружить его, по крайней мере, на время бескоролевья. Любопытно, что и сам Богдан Хмельницкий отчасти поддерживал сию заманчивую идею. Он воспользовался посланцем московских воевод к Адаму Киселю, задержал его и отправил с ним на царское имя почтительное письмо, от 8 июня 1648 года, с известием об одержанных им победах, желтоводской и корсунской, и с выражением своего горячего желания, чтобы в его земле был самодержавным государем Алексей Михайлович; для чего предлагал немедленно «наступать на государство», изъявлял готовность служить царю всем своим войском и советовал не откладывать сего наступления. Тут еще нет речи о подданстве Малороссии собственно московскому царю, а только о желании иметь его государем в самой Речи Посполитой, главное же получить от него помощь не только людьми, но и денежным жалованьем. Свое предложение идти вместе воевать ляхов Богдан и потом не раз посылал московским пограничным воеводам, а по поводу (неверных) слухов о предстоявшем будто бы соединении московских войск с польскими упрекает Москву в измене православию и грозит Божьим судом.

Непосредственные сношения Хмельницкого с царем Алексеем Михайловичем начались благодаря воздействию помянутого иерусалимского патриарха Паисия, который в бытность свою в Киеве в конце 1648 года очень подружился со знаменитым казацким гетманом. Патриарх с прискорбием смотрел на его союз с басурманской ордой, убеждал прибегнуть к православному царю Московскому и предлагал свое посредничество; гетман тогда, после Пилявиц, по возвращении из-под Львова и Замостья, находился наверху своей силы и славы и потому сначала не особенно склонялся на убеждения патриарха. Но скоро он увидел, что надежды, почему-то возлагаемые им на благосклонные отношения новоизбранного короля Яна Казимира к казачеству, нисколько не оправдываются; что, напротив, польское правительство с новым королем во главе принялось за деятельные приготовления к подавлению казацкого восстания, для чего и пользуется заключенным перемирием. Тогда только Богдан согласился на предложение Паисия и отправил с ним в Москву полковника Мужиловского с несколькими казаками, как бы в качестве почетного провожатого, а в самом деле как своего посла к царю с просьбой о покровительстве и подданстве, что должно было оставаться тайной для поляков. В Москве полковника расспросили в Посольском приказе о цели его приезда и о том, что делается у казаков с поляками. Мужиловский рассказал о последних событиях на У крайне, а относительно своего приезда хотел непременно объявить только самому царю. 4 февраля 1649 года царь с обычными церемониями принял гетманского посла в присутствии Паисия. Полковник положил к ногам государя письмо, в котором кратко излагалась история последнего восстания и польских неправд, а в заключение приводилось челобитье о царской помощи главным образом для защиты православной христианской веры. Челобитье изложено было в неопределенных выражениях и разногласило со словами Паисия, который говорил, что гетман желает поступить под державу московского государя. Мужиловского задержали, а к гетману послали особого гонца за разъяснениями. Богдан отвечал, что казаки желают иметь его царское величество над собой государем православным, и вновь просил ратных людей на помощь. Тогда Мужиловскому назначенные для переговоров боярин Пушкин и думный дьяк Волошенинов объявили, что с поляками у нас заключен вечный мир и потому послать ратных людей нельзя. Вместе с тем они посоветовали казакам послать к панам-раде и уговаривать их выбрать своим королем русского государя, а если король уже выбран, то просить у них согласия на поступление запорожского войска в царское подданство. Очевидно, в Москве еще не пришли ни к какому положительному решению относительно вмешательства в дела Малороссии и выжидали, что скажут дальнейшие события, потому и давали подобные невозможные для исполнения советы. В заключение московское правительство изъявило готовность посредничать между поляками и казаками и в половине марта отпустило гетманского посла, наградив его со свитой государевым жалованьем, т. е. деньгами, сукнами, соболями и пр. Вместе с тем отправлен был первый непосредственный царский посланец к Хмельницкому Григорий Унковский, сопровождаемый подьячим Домашневым, с государевой грамотой и с подарками для гетмана и некоторых членов казацкой старшины.

Когда Унковский подъезжал к Чигирину, ему выслана была почетная встреча с Тимофеем Хмельницким во главе. Гетман прислал с извинениями, что по болезни сам не участвовал в этой встрече. Принимая потом посланца, он приложился к печати на грамоте. В ней повторялись помянутые выше советы. Гетман отвечал, что король уже избран и коронован и что государю следует теперь наступать на Литву. В происходивших затем переговорах Хмельницкий обнаружил школьные исторические сведения, рассуждая о прежнем единении православной Руси еще при Владимире Святом; он настойчиво приглашал к общей войне с поляками и к отобранию у них Смоленска и других потерянных городов; говорил о своем союзнике крымском хане, который по окончании войны с поляками надеется, в свою очередь, с помощью казаков освободиться от турецкого ига. Не преминул гетман похвалиться тем, что на предложение хана идти вместе воевать Московское государство он не только отказал, но и пригрозил соединиться с московским войском против крымцев, если они пойдут на государевы украйны. Посланец со своей стороны указал на отказ государя полякам, просившим о помощи на основании мирного договора, и на то, что государь, узнав об истреблении посевов саранчой на У крайне, позволил ее торговым людям свободно приезжать в свои города для покупки хлеба и соли, а теперь дозволил им привозить в порубежные города свои товары беспошлинно. Жаловался московский посланец на черкас, которые нападают на порубежное население, производят грабежи и всякие насилия, чего при поляках не было. Гетман приказал писарю Выговскому послать грамоты порубежным начальникам, чтобы таких людей наказывали без всякой пощады. В последних числах апреля гетман отпустил Унковского с подарками и ответной грамотой. Сей последний во время своего Чигиринского пребывания успел собрать от разных людей всякие сведения (не всегда, впрочем, точные) о политических делах Украйны, Польши, Литвы и других соседей, для чего щедро раздавал соболей, отпущенных ему из царской казны. Из своих расспросов он убедился, что малорусский народ действительно желает поступить в царское подданство, но такое дело пока оставлял на волю гетмана, который, как сказано выше, именно в это время пользовался наибольшим народным расположением.

Раз завязавшиеся переговоры гетмана с Москвой продолжались. Вместе с Унковским он отправил второго своего посла к государю, именно черниговского полковника Федора Вешняка, который повез грамоту гетмана с новой просьбой о помощи ратными людьми и принятии его в подданство с Войском Запорожским. Гетман в подарок царю послал коня и лук. Вешняк был принят царем 5 июня, а 13-го он имел уже отпускную аудиенцию. Ему выдали почти такое же царское жалованье, как его предшественнику Мужиловскому, и вручили грамоту, в которой царь похвалил усердие к нему гетмана, но о посылке ратных людей отвечал то же, что и прежде, то есть заключенное с королем Владиславом «вечное докончание нарушить немочію»; но без нарушения сего докончания, то есть с согласия королевского величества, государь готов гетмана и все Войско Запорожское «принять под свою высокую руку». Было в том же 1649 году и еще столь же неуспешное от гетмана к царю посольство, с которым ездил полковник Иван Искра; а из Москвы в конце этого года ездили в Чигирин гр. Неронов и подьячий Богданов с царской грамотой и соболями в подарок. Московское правительство, обеспокоенное известием о намерении крымцев напасть на его украйны, вновь хлопотало, чтобы гетман их не допускал до того. Гетман обещал, а со своей стороны просил впредь удерживать донских казаков от нападения на союзный ему Крым.

В это время переговоры Хмельницкого с Москвой приняли не особенно дружественный характер. Новые победы над поляками и Зборовский договор даже произвели некоторое охлаждение. Гетман повысил тон в своих сношениях с пограничными воеводами: они жаловались ему, что порубежные казацкие атаманы в письмах своих не соблюдают полного царского титула, что казаки насильно межи и грани портят, пашут, сеют и пасеки ставят на государевых землях; а гетман в ответ бранил воеводских посланцев и грозил воевать самое Москву за то, что она не помогла ему против поляков. «Вы-де за дубье да за пасеки говорите, а я-де и города московские и Москву сломаю!» Так грозил Богдан, по уведомлению воеводских отписков. Мало того, говорил и такие непригожие слова: «Кто-де на Москве сидит, и тот-де от меня не отсидится». Очевидно, подобные угрозы произносились не в трезвом виде, и только словесно, а в письмах к воеводам соблюдалась возможная вежливость. Не оправдались пока и сообщаемые воеводами вести о намерении татар напасть на московские украйны, причем Хмельницкий указывал, и, кажется, справедливо, на свою заслугу, что именно он удерживал басурман от сих нападений, о чем не раз просило его московское правительство. Неудовольствие его на Москву, как указано выше, особенно обнаружилось в следующем, 1650-м и отчасти 1651 году, когда он не исполнил настоятельных домогательств о выдаче Тимошки Анкудинова и дал ему возможность ускользнуть из Малороссии.

Меж тем сношения Варшавы с Москвой продолжали носить дружественный характер. Для поляков, конечно, было чрезвычайно важно устранить вмешательство Москвы на украинские дела, а потому они явно перед ней заискивали и всячески старались помешать ее соглашению с мятежным казацким гетманом. Со своей стороны московское правительство с самого начала восстания держалось нейтралитета и предлагало только свое посредничество для восстановления мира с мятежниками. Молодому царю, по-видимому, очень понравился искусно пущенный поляками слух о возможности избрания его в короли; о чем были речи еще при заключении Поляновского договора. В Москве немало и серьезно носились с этим коварным слухом. Так, при отправлении в Варшаву гонцом дьяка Кунакова в декабре 1648 года ему дан был наказ, в котором, между прочим, прямо предписывалось напомнить панам-раде о помянутых речах и подать им надежду на согласие государя. Когда же выбран был Ян Казимир, то новый король и паны-рада продолжали меняться с Москвой гонцами и посольствами и писать царю льстивые послания, где благодарили его за мирное расположение. Любопытно, что помянутый дьяк Кунаков после долгого пребывания в Варшаве, возвратясь в Москву, не только подал обстоятельные донесения о польских и малороссийских делах, но и привез с собой шесть печатных книг или, как он выражается, «тетрадей», которые относились к современным событиям и могли интересовать наше правительство. Подобные же книги вообще московские гонцы и послы обыкновенно приобретали в Польше; а в Москве потом тщательно в них разыскивали и переводили то, что касалось их обоюдных отношений, и особенно всякие неблагоприятные о нас отзывы или известия. Находясь в стесненном положении по случаю восстания Хмельницкого и его союза с татарами, поляки, естественно, по наружности оказывали московскому правительству дружелюбие. Но в Москву доходили известия и о другой стороне медали. Продолжавшееся мирное настроение и невмешательство молодого царя уже начинало объясняться поляками как признак нашей слабости и робости. Так, по донесению дьяка Кулакова, в октябре 1649 года возвратившиеся из Москвы литовские послы в Смоленске вели такие речи, после которых шляхта, собранная здесь в осаду ввиду грозившей от москвитян опасности, теперь стала разъезжаться в свои маетности и предаваться обычным банкетам; причем похвалялась: «Мы-де боялись Москвы, а Москва-де нас больше того боится».

Собиравшееся посполитое рушенье, поражение казаков под Берестечком и Белоцерковский договор произвели новый переворот в отношениях гетмана к соседям. Союз с татарами оказался не только дорог, но и не надежен; номинальное подданство турецкому султану не принесло действительной помощи и не ограждало Украйны от польских притязаний. Поэтому вновь завязывались сношения с Москвой, просьбы и переговоры о подданстве. Они велись отчасти особыми посланцами, отчасти посредством все тех же приезжавших в Россию за милостыней греческих духовных лиц, каковы помянутые выше митрополиты, назаретский Гавриил и коринфский Иоасаф, и разные старцы. (А иерусалимского патриарха Паисия турки утопили.) Теперь в этих сношениях деятельное участие стал принимать самый доверенный человек гетмана, войсковой писарь Иван Выговский, который и отправлял в Москву грамоты не только от гетмана, но и лично от себя. Гетман и Выговский писали смиренные и заискивающие «листы» не только к самому царю, но и к его приближенным, каковы бояре Борис Иванович Морозов, постельничий Федор Михайлович Ртищев, духовник царский благовещенский протопоп Стефан и думный дьяк Михаил Волошенинов. Московское правительство со своей стороны тщательно собирало все сведения о событиях в Польше и на У крайне, особенно после Берестечка, ради которого нарочно посылало подьячих гонцами к гетману. Хитрый Выговский при сем даже пытался играть роль усердного московского доброхота, который не только хлопотал о принятии Украйны под высокую царскую руку, но будто бы тайком от гетмана сообщал гонцам обо всех делах и сношениях; передавал им копии с писем, полученных гетманом от соседних владетелей, и пугал намерением польского короля и крымского хана соединенными силами напасть на Московское государство, от какового нападения удерживает их только гетман Хмельницкий. Выговскому за усердие посылали из Москвы щедрые подарки и оказывали большое доверие.

В сентябре 1651 года видим в Москве гетманским посланцем одного из полковников, Семена Савича, а в марте следующего 1652 года Ивана Искру; последний, между прочим, просил позволения казакам от польского утеснения переселяться в царские порубежные города. На это ему отвечали в Посольском приказе, что для сего есть в Московском государстве «пространные, изобильные земли» по рекам Дону и Медведице; а если селить в порубежных городах, то будет оттого ссора с польскими и литовскими людьми. В конце того же 1652 года и в начале 1653-го посланники от Войска Запорожского, войсковой судья Самуил Богданович с товарищи, уже ведут в Москве переговоры о желании Малой Руси быть под высокой рукой царя. Для переговоров с ними государь назначил боярина и оружейничего Григория Гавриловича Пушкина и дьяков, думного Михаила Волошенинова и посольского Алмаза Иванова. Боярин и дьяки подробно расспрашивали посланников о положении дел; а в заключение спросили, как они разумеют слова: «быть под высокою рукою царскою». Таким образом, практичная Москва не хотела ограничиться этой неопределенной фразой, а прямо поставила вопрос об условиях. Гетманские посланники затруднились определенным ответом и отозвались, что «о том они не ведают, и от гетмана с ними о том ничего не сказано, а ведает то гетман». Посольство хотя также уехало ни с чем; однако обоюдные переговоры, очевидно, оживились и участились.

1653 год особенно отмечен частым обменом посланников между Москвой и Чигирином. В апреле видим в Москве гетманскими посланниками Бырляя и Мужиловского, которые, между прочим, тщетно просили о пропуске их в Швецию к королеве Христине. А в числе московских посланцев к гетману в этом году встречаем стрелецкого голову дворянина Артамона Матвеева и стольника Ладыжинского. Матвееву писарь Выговский, якобы тайно от гетмана, вручил писанные к Хмельницкому листы от турецкого султана, крымского хана, силистрийского паши и литовского гетмана Радзивилла, а Ладыжинскому – письмо гетмана Потоцкого. Листы эти списаны и переведены в Москве; в августе обратно отправлены с новым посланцем, подьячим Иваном Фоминым, и вручены Выговскому вместе с соболями, которые пожалованы ему царем за его радение. Тому же Фомину Выговский, опять якобы тайно, передал и новополученные подобные же листы. Сам гетман, как оказалось, на ту пору «гулял по пасекам»; воротясь с этих прогулок, он принял посланца с большим почетом в своей слободе Суботове 17 августа. К этому времени уже выработались следующие обычаи при приеме царских посланников гетманом. Поданную ему царскую грамоту, прежде чем распечатать, он поцеловал в печать; прочитав ее, опять поцеловал, «поклонился в землю средь светлицы на государской милости» и отдал грамоту писарю Выговскому. После того Фомин от имени государя спросил о здоровье гетмана, полковников и все Войско Запорожское. Гетман и находившаяся при нем старшина низко поклонились, благодарили и повторили, что рады служить великому государю и во всем ему добра хотеть. Тут подьячий вручил гетману сорок соболей в 80 рублей да две пары добрых по 10 рублей пара, а Выговскому пару соболей также в 10 рублей (кроме сорока соболей в 70 рублей и двух пар по 10 рублей, которые вручил ему тайно от гетмана). Затем гетман перешел в другую светлицу, где заперся вместе с Фоминым и Выговским, и втроем они совещались. Гетман указывал на свое трудное положение: вновь на него наступают. Он вновь просит великого государя принять под свою высокую руку «в вечное холопство» и помочь ратными людьми. Богдан напомнил, что стольник Ладыжинский, с которым они тоже совещались втроем, уже передавал им согласие на то великого государя. Фомин спросил, что известно им о великих и полномочных послах, князе Борисе Александровиче Репнине-Оболенском с товарищи, которых его царское величество отправил к королю по делам Украйны. Хмельницкий и Выговский отвечали, что великие послы находятся под Львовом и вступили в переговоры с королем и панами-радой; но те их задерживают в ожидании, чем решится война с казаками. Гетман, между прочим, рассказал подьячему о недавнем походе сына своего Тимофея под Сочаву на выручку его тещи. Окончив совещание, Богдан позвал Фомина к себе на обед; тут он торжественно провозгласил царскую здравицу. На следующий день гетман вручил Фомину грамоту, написанную Выговским и запечатанную войсковой печатью, все с той же просьбой к царю. А на третий день, то есть 19 августа, Фомин был отпущен. Сам гетман приехал к нему на двор со своей свитой. На сей раз он был порядком выпивши; говорил, что идет в поход на поляков; что у него своего казацкого войска будто бы со 100 000, опричь татар, и со слезами повторял свое челобитье государю о принятии в вечное холопство и скорой помощи, хвастливо обещая уговорить к поступлению в такое же холопство своих друзей, крымского хана и мурз. А незадолго перед тем он через пограничных воевод давал знать в Москву, что если царь не внемлет его просьбам, то ему и Войску Запорожскому ничего более не остается, как отдаться в подданство турецкому султану.

Выше мы сказали, что гетман и войсковой писарь обращались с просьбами о ходатайстве за Украйну к разным лицам, приближенным к царю. Но такие просьбы как-то мало имели действия, или эти лица не оказывали усердия в своем ходатайстве. Когда же среди приближенных самое высокое и влиятельное положение занял патриарх Никон, Хмельницкий и Выговский не замедлили устремить свои домогательства именно на патриарха. Так, мы знаем, что они писали ему с Бырляем и Мужиловским, умоляя его стать за них ходатаем перед его царским величеством за Войско Запорожское и за православную Русскую церковь, угнетенную латынами. Никон, очевидно, был взят за чувствительные струны. С Артамоном Матвеевым он отвечал, что не перестает ходатайствовать. И гетман, и Выговский, искусившиеся в сочинении умильных посланий, продолжали «низко и смиренно до лица земли бить челом Божиею милостию великому святителю, святейшему Никону, патриарху царствующего града Москвы и всея великия России, господину и пастырю, его великому святительству», умоляя его быть «неусыпным ходатаем» у «пресветлого царского величества», «да подаст руку помощи на врагов» «прескорейшею ратию своею великою государскою» и «да пребудет (Войско Запорожское) под крепкою его великого государства рукою и покровом», и тому подобное. Именно с такого рода мольбами явился в Москву гетманский посланник Герасим Яцкович с товарищами в августе того же года, то есть в то самое время, когда в Чигирине пребывал Иван Фомин. Царь принял их милостиво. Никон на сей раз ограничился приемом у себя и благословением посланцев гетмана и, хотя никакой собственной грамоты им не вручал, по всем признакам не без его влияния царь наконец решился покончить с полько-казацким вопросом и принять Малую Русь под свою высокую руку.

Согласно со своими традициями все делать не торопясь и осторожно, долго Москва не решалась удовлетворить просьбам гетмана и войсковой старшины; она все наблюдала и присматривалась к событиям и ждала, как выяснятся обстоятельства. Наконец наступил момент, пропустить который и терять время на дальнейшее ожидание было бы большой и непоправимой ошибкой. Если Хмельницкий и Войско Запорожское оказались почти в безвыходном положении, то и Москве грозила явная опасность не только упустить благоприятное время для воссоединения Малой России с Великой и затем с помощью первой воротить Смоленск и другие русские города, оторванные Сигизмундом III и Владиславом IV, но и быть готовой на новые потери. Ибо, подчинив себе вновь казаков, поляки не стали бы удерживать крымцев от нашествия на Московское государство, но, по всей вероятности, обрушились бы на него вместе с ними и с казаками; к чему уже давно подговаривал их Ислам-Гирей. Все это было, конечно, обсуждено и взвешено в совете молодого государя вместе с ближними людьми и патриархом.

В начале сентября на отпуске гетманским посланцам было объявлено, что государь отправляет в Чигирин ближнего стольника Матвея Стрешнева и дьяка Мартемьяна Бредихина со своим «государским жалованьем» (с соболями для гетмана и старшины на 2352 рублей). В грамоте, которую эти послы должны были вручить Богдану, было написано: «И о чем они тебе говорить учнут, и тебе бы в том им верить и к нам великому государю отпустить их не задержав». Они везли с собой согласие на просьбу Хмельницкого о принятии его под высокую государеву руку (если посольство князя Репнина в Польшу окажется безуспешно). Но им пришлось довольно долго ожидать в Чигирине гетмана, который находился тогда в походе против поляков. Тщетно посланники требовали, чтобы их проводили к нему в войско. Гетман все еще сохранял тайну своих переговоров с Москвой и особенно не хотел их обнаружить перед своим союзником Ислам-Гиреем. Только по заключении Жванецкого договора и по возвращении гетмана в Чигирин, уже в конце декабря, Стрешнев и Мартемьянов вручили ему царскую грамоту и подарки; после чего были отпущены⁸.

В Москве царское решение о принятии Малороссии в подданство прежде всего постарались закрепить соборным приговором.

Еще в начале 1651 года был созываем Земский собор, на обсуждение которого предлагался малороссийский вопрос вместе с польскими неправдами, каковы: несоблюдение царского титула, издание книг, заключавших бесчестия и укоризны московским чинам и самому государю, подговоры крымского хана сообща воевать Московское государство и тому подобное. Но тогда Великая Земская дума высказалась за принятие Малой России и за войну с поляками условно: если они не исправятся, то есть не дадут удовлетворения. Очевидно, малороссийский вопрос еще недостаточно назрел в глазах московского правительства; оно выжидало, что покажут дальнейшие обстоятельства, продолжая сохранять мирный договор с Польшей, и в своих дипломатических сношениях с ней пока ограничивалось жалобами на рушение статей «вечного докончания», главным образом на несоблюдение полного царского титула, а также на бесчестие, наносимое изданием книг, исполненных хулы на царя и на все Московское государство. Наше правительство уже требовало не более не менее как смертной казни виновных в том лиц, согласно с сеймовой конституцией (постановлением) 1638 года. Такое требование предъявили в 1650 году московские послы боярин и оружейничий Григорий Гаврилович Пушкин с товарищи, а в 1651 году посланники Афанасий Прончищев и дьяк Алмаз Иванов. Король и паны-рада на подобное требование отвечали разными отговорками, называли его «малым делом» и присылали посольства с пустыми оправданиями, причем сваливали вину на лиц незначительных и неизвестно где пребывавших. С подобным ответом являлись, например, в Москву в июле 1652 года польские посланники королевский дворянин Пенцеславский и королевский секретарь Унеховский. В следующем, 1653 году, когда происходила последняя отчаянная борьба казаков с поляками и когда со стороны Хмельницкого сделались особенно настойчивы просьбы царю о принятии Малой России в его подданство, в Москве сочли возможным вмешаться в эту борьбу, но начали с вмешательства дипломатического.

В апреле государь отправил в Польшу великих и полномочных послов бояр-князей Бориса Александровича Репнина-Оболенского и Федора Федоровича Волконского с посольским дьяком Алмазом Ивановым и большой свитой. Это посольство предъявило те же требования о наказании виновных в «прописках» царского титула или в умалении «государской чести»; кроме того, жаловались на грабежи польских и литовских людей в порубежных городах и на вывоз крестьян из боярских и дворянских вотчин и поместий, на коварные ссылки с крымским ханом и пропуск его посла в Швецию все с тем же умыслом, то есть сообща воевать Московское государство. Но все сии польские неисправления московские послы именем государя предлагали предать забвению, если Речь Посполитая прекратит гонение на православную веру, возвратит церкви, отобранные на унию, покончит междоусобную войну с казаками и утвердит с ними мир по Зборовскому договору. На эти представления паны-рада не дали никакого удовлетворительного ответа, а над требованием смертной казни для лиц, виновных в прописках титула, прямо смеялись; против же казаков польские войска выступили в поход еще во время пребывания у них нашего посольства. Последнее уехало ни с чем, хотя и заявило, что его царское величество польские неисправления больше терпеть не будет, а «за православную веру и свою государскую честь стояти будет, сколько милосердный Бог помочи подаст». Только в конце сентября князь Репнин-Оболенский с товарищи воротился в Москву. Здесь своевременно получали известия о неудачном ходе переговоров и, конечно, заранее рассчитывали на эту неудачу, а потому уже приняли соответственные решения и готовились к вооруженной борьбе. Решения эти, как мы сказали, молодой царь и Боярская дума сочли нужным подкрепить торжественным всенародным согласием. С сей целью заранее был созван в Москве обычный Земский собор из духовенства, бояр, дворян, торговых и всяких чинов людей.

Собор начал свои заседания в июне месяце и не спеша обсуждал важный малороссийский вопрос. Закончился он 1 октября, в праздник Покрова Пресвятыя Богородицы. Царь с боярами слушал обедню в храме сего праздника (более известном под именем Василия Блаженного); а затем с крестным ходом прибыл в Грановитую палату, где собрались духовные и выборные земские люди вместе с освященным собором, имевшим во главе патриарха Никона. В начале заседания прочтено было (думным дьяком) изложение помянутых выше польских неправд и казацких домогательств перед царем; причем сообщалось о прибытии нового гетманского посланца Лаврина Капуты с извещением о возобновившейся войне с поляками и с просьбой о помощи, хотя небольшим числом ратных людей.

На соборе малороссийский вопрос ставился на почву по преимуществу религиозную; на передний план выдвигалось спасение западнорусской православной церкви от польского гонения и от вводимой поляками унии. Указывалось на то, что король Ян Казимир при своем избрании присягал на свободе «разнствующих» христианских вероисповеданий и заранее разрешал подданных своих от верности и себе от послушания, если он не сдержит сей присяги и начнет теснить кого за веру; а так как он присяги своей не сдержал, то православные люди сделались вольными и могут теперь вступить в подданство иному государю. Чины Земского собора подавали свои голоса по обычному порядку. Ответы их, конечно, уже сложились заранее и теперь облекались только в торжественную форму. Мнение освященного собора было уже известно. Вслед за тем и бояре в своем ответе упирали главным образом на гонимое православие, а также на опасение, чтобы Запорожское Войско по нужде не поддалось «бусурманским» государям, турецкому султану или крымскому хану; поэтому, заключали они, следует «принять под высокую государскую руку гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами и землями». За боярами повторили то же самое придворные чины, дворяне и дети боярские, стрелецкие головы, гости, торговые и черные сотни и тяглые люди дворцовых слобод. Служилые люди, по обычаю, выразили готовность за государскую честь биться с литовским королем, не щадя своих голов, а торговые люди обязались чинить для войны «вспоможенье» (денежное) и также «помирать головами» за государя. Вслед за приговором собора в тот же день объявлено, очевидно, заранее приготовленное, посольство боярина Василия Васильевича Бутурлина, стольника Алферьева и думного дьяка Лариона Лопухина, которое должно было ехать в Киев и на Украйну, чтобы привести к присяге на подданство гетмана все Войско Запорожское, мещан «и всяких жилецких людей».

Хотя переговоры о соединении Украйны с Великой Россией велись преимущественно на религиозной основе, а московское правительство в особенности выдвигало на передний план спасение православия в Малой Руси, однако любопытным является то обстоятельство, что высшее малороссийское духовенство совсем почти не участвовало в сих переговорах и – как мы уже указывали – не изъявляло никакого желания променять польское подданство на московское. Монахи же и священники, наоборот, явно стремились к такой перемене и даже в значительном числе уходили в Московское государство.

Дело в том, что митрополит, епископы и настоятели важнейших монастырей большей частью происходили из той русской шляхты, которая хотя и сохраняла еще православие, но уже подверглась значительному ополячению в своем языке, обычаях, убеждениях и чувствах, весьма несочувственно относилась к самодержавному московскому строю и свысока смотрела на московских людей, считая их значительно низшими себя по культуре и чуть ли не варварами. Наглядным примером тому, кроме известного Адама Киселя, служит православный малорусский шляхтич Иоахим Ерлич, который в своих записках враждебно относится к восстанию Хмельницкого и ко всякому неприятелю Речи Посполитой. Киевская иерархия именно в это время была шляхетского происхождения и вышла из школы Петра Могилы, который, как известно, состоял в родственных и дружеских отношениях с польской аристократией, и если обращался в Москву, то ради только вспоможения на школы и храмы. Преемник его на митрополии Сильвестр Коссов, родом белорусский шляхтич, точно так же охотно пользовался милостыней из Москвы и по ее требованию посылал киевских ученых; но он более дорожил связанными с его кафедрой маетностями и привилегиями, был доволен улучшившимся во времена Хмельницкого положением высшего православного духовенства и не выражал никакого желания воссоединить малороссийскую паству с великорусской. Ему нисколько не улыбалась мысль променять свою номинальную зависимость от константинопольского патриарха, то есть почти полную самостоятельность, на действительное подчинение суровому московскому патриарху. Кроме того, с отпадением Украйны от Польши православная паства делилась на две части; ибо Белоруссия и Волынь оставались за поляками; следовательно, киевский митрополит мог лишиться и власти, и доходов в этой другой части своей митрополии. Поэтому он не только не обиделся отказом сенаторов принять его в свою среду, вопреки Зборовскому договору, но и после того продолжал являться посредником между Хмельницким и польским правительством и хлопотал об их примирении. В том же духе действовали преемник Петра Могилы на Киево-Печерской архимандрии Иосиф Тризна и отчасти киевобратский архимандрит Иннокентий Гизель. Московское правительство, конечно, обратило внимание на их постоянное неучастие в челобитье гетмана о подданстве и выражало свое недоумение; но Хмельницкий уверял в их тайном с ним согласии, а молчание оправдывалось страхом перед мщением поляков в случае, если его челобитье не увенчается успехом. Когда же оно увенчалось, тогда и обнаружились истинные отношения малорусских иерархов к делу воссоединения.

9 октября 1653 года, после богослужения в Успенском соборе и целования царской руки, из Москвы выехали на Украйну названные выше великие и полномочные послы. При сем боярин Бутурлин наименован был наместником Тверским, а окольничий Алферьев наместником Муромским. Их сопровождала большая свита: кроме духовенства, она заключала до 50 человек стольников, стряпчих, жильцов, дворян, подьячих и переводчиков и 200 стрельцов приказа (полку) Артамона Матвеева. При стрельцах находился и сам их голова, то есть Матвеев.

Послы снабжены были соответственными грамотами и подробными наказами, а для раздачи гетману, всей старшине Запорожского Войска и высшему духовенству они везли с собой богатую соболиную казну. Дорогой их нагнал гонец с приказом: в Путивле подождать назначенные для гетмана булаву, знамя, ферязь и шапку горлатную. Прибыв в Путивль 1 ноября, послы, согласно наказу, послали в Чигирин подьячего проведать, где находится гетман. Последний, как известно, находился в Жванецком походе, и великим послам, подобно Стрешневу и Бредихину, довольно долго пришлось ожидать его возвращения. Послы, впрочем, не теряли времени даром, а всеми способами усердно собирали вести о положении дел на Украйне, о действиях гетмана, о поляках, крымцах и тому подобное; пересылались также со Стрешневым и обо всем отправляли донесения в Москву. Между прочим, донесли, что в Миргород пришло распоряжение от Хмельницкого строить большой дом для его жены, для чего до 500 подвод свозят из разных городов разобранные панские хоромы; а другой двор там же строят для писаря Выговского.

3 декабря в Путивль приехал из обоза под Жванцем кальницкий полковник Федоренко с казацкой свитой, привез листы от гетмана послам и предложил проводить их в Переяслав, туда приглашал гетман, а не в Чигирин, потому что этот город мал и скуден хлебом и кормом, по причине саранчи и засухи. Послы отпустили Федоренко назад, а сами оставались в Путивле, все еще ожидая из Москвы гетманских регалий и дальнейших распоряжений. Получив все это, только 20 ноября посольство двинулось из Путивля за рубеж. Тут с первого казацкого городка Корыбутова начались торжественные встречи, по гетманскому распоряжению. За десять верст от городка посольство встретил сын Федоренко с сотней казаков под знаменем и говорил приветствие. В Николаевском храме городка служили ехавшие с послами московские духовные лица; причем благовещенский дьякон Алексей «кликал многолетье» государю, государыне и благоверным царевнам; на правом клиросе «пели многолетие» священники и дьяконы монастырей Чудова и Саввы Сторожевского, а на левом местный священник с причетниками. Собравшееся в церковь население молилось и плакало от радости, «что Господь Бог велел им быть под государевою рукою». Затем подобные встречи и молебствия происходили и далее. В Красном навстречу, кроме казаков со знаменем, вышли также священники в ризах со крестами, иконами и святой водой при колокольном звоне и пушечной пальбе. Далее следовали городок Ивоница, полковой город Прилуки (где встречал полковник Воронченко), местечки Галица, Быково, Барышевка и прочие. Во время своего торжественного шествия послы постоянно обменивались гонцами и грамотами с Хмельницким и Выговским.

31 декабря посольство достигло Переяслава. За пять верст его встретил переяславский полковник Павел Тетеря с сотниками, атаманами и 600 казаками при звуках труб и литавр. Сошед с коня, полковник обратился к боярину Бутурлину и другим послам с приветствием, которое указывало на его знакомство с риторикой и начиналось словами: «Благоверный благовернаго и благочестивый благочестиваго государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Руси самодержца и многих государств государя и обладателя, его государскаго величия великий боярине и прочие господне! С радостию ваше благополучное приемлем пришествие» и так далее. У городовых ворот ожидало население с женами и детьми и городское духовенство со крестами и образами. Когда послы и их свита приложились к образам и окропились святой водой, протопоп Григорий также говорил им приветственное слово, которое закончил так: «Радующежеся внийдите в богоспасаемый град сей, советуйте мирная, благая и полезная всему христианству, яко да вашим благоустроением под его царского пресветлого величества тихо осеняющими крилы почиет и наше Малыя России православие». Отсюда посольство вместе с крестным ходом пешее двинулось в соборный Успенский храм, куда внесли и московский образ Спаса, отпущенный царем на Украйну с послами. В соборе совершено молебствие о здравии царя, царицы и царевен. Из собора послы при пушечной пальбе в сопровождении казачества отправились на отведенное им подворье.

Гетман в то время пребывал в Чигирине и пока не ехал в Переяслав по причине трудной переправы через Днепр, по которому шли ледяные икры, и река еще не стала. 6 января в день Крещенья от Переяслава был крестный ход на реку Трубеж, на Иордан; вместе с переяславским духовенством тут служили и московские, именно: архимандрит казанского Преображенского монастыря Прохор, рождественский протопоп Андреян, Саввы Старожевского поп Иона и дьяконы. Перед вечером в этот день прибыл гетман, а на следующий день и писарь Выговский. По призыву гетмана в Переяслав съехались многие полковники и сотники. Вечером 7-го числа Хмельницкий приехал на посольское подворье с Выговским и полковником Тетерей. Боярин Бутурлин с товарищи сообщил ему милостивое государево решение или указ на его челобитье (о подданстве) и условился с ним, чтобы на завтра гетман объявил указ о съезжем дворе и затем совершилась бы присяга на верность государю.

Так и было все исполнено.

Поутру 8 января сначала происходила у гетмана тайная рада из полковников и всей войсковой наличной старшины, которая тут подтвердила свое согласие на московское подданство. Затем долгое время на городской площади били в барабан, пока во множестве собрались казаки и прочие жители Переяслава на всенародную раду. Раздвинули толпу, устроили просторный круг для войска и старшины. Посреди круга стоял гетман под бунчуком, а около него судьи, есаулы, писарь и полковники. Войсковой есаул велел всем молчать. Когда водворилась тишина, гетман обратился к народу с речью.

«Панове полковники, ясаулы, сотники и все Войско Запорожское и вси православные христиане! – начал он. – Ведомо вам всем, как нас Бог освободил из рук врагов, гонящих церковь Божию и озлобляющих все христианство нашего православия восточнаго, что уже шесть лет живем без государя в нашей земле в беспрестанных бранях и кровопролитиях с гонители и враги нашими, хотящими искоренить церковь Божию, дабы имя русское не помянулось в земле нашей; что уже вельми нам всем докупило, и видим, что нельзя нам жити более без царя. Для того ныне собрали есми раду явную всему народу, чтоб есте себе с нами обрали государя из четырех которого вы хощете». Затем последовало указание на турецкого султана, крымского хана, польского короля и московского царя. Первые два басурмане и враги христиан; третий действует заодно с польскими панами, которые жестоко утесняют православный русский народ. Остается единоверный благочестивый царь восточный. «Кроме его высокие царские руки, – закончил гетман, – благотишайшего пристанища не обрящем, а будем кто с нами не согласует, теперь куды хочет вольная дорога».

На эту речь весь народ возопил: «Волим под царя восточнаго, православнаго!»

Полковник Тетеря, обходя круг, на все стороны спрашивал: «Все ли так соизволяете?»

«Веи», – единодушно отозвался народ.

«Буди тако, – молвил гетман. – Да Господь Бог нас укрепит под его царскою крепкою рукою».

«Боже, утверди, Боже, укрепи, чтоб есми вовеки вси едино были!» – повторял народ.

Хмельницкий со старшиной отправился на съезжий двор, где его ожидал боярин Бутурлин с товарищи. Боярин объявил о государевой грамоте к гетману и всему Войску Запорожскому и вручил ему эту грамоту. Гетман поцеловал ее, распечатал и, отдав писарю Выговскому, велел читать вслух. После прочтения гетман и полковники выразили свою радость и свою готовность служить, прямить и головы складывать за государя. Спросив их царским именем о здоровье, Бутурлин обратился к гетману с речью, в которой изложил вкратце о постоянно возобновлявшемся челобитье его царскому величеству принять Запорожское Войско под его высокую руку, о тщетных попытках царя помирить казаков с поляками и удержать сих последних от гонения на православную веру, о совершившемся согласии царя на челобитье. Закончил боярин призывом к верной службе государю и обещанием царской милости войску и обороны от врагов.

Со съезжего двора гетман и царские послы поехали в карете к соборному Успенскому храму. Здесь уже ожидали их московские духовные лица с архимандритом Прохором и местное духовенство с протопопом Григорием, которое встретило их на паперти со крестами и кадилами. В церкви духовенство, облачась в ризы, хотело начать чтение присяги по чиновной книге, присланной из Москвы. Но тут возникло некоторое затруднение или, точнее, произошло первое столкновение самодержавного московского строя с польскими понятиями и обычаями, которым не осталась чужда и Малорусская Украйна.

Хмельницкий вдруг изъявил желание, чтобы московские послы именем своего государя учинили присягу не нарушать вольностей Войска Запорожского, соблюдать все его состояния с их земельными имуществами и не выдавать его польскому королю. Боярин Бутурлин с товарищи ответили, что в Московском государстве подданные чинят присягу своему государю, а не наоборот, а затем обнадеживали, что царь пожалует гетмана и Войско Запорожское, вольностей у них не отнимет и какими маетностями кто владел, тем велит владеть по-прежнему.

Гетман сказал, что он поговорит о том с полковниками, и пошел на двор к Павлу Тетере. Там происходило совещание, а послы и духовенство стояли в церкви и ждали. Старшина прислала Тетерю и еще миргородского полковника Сахновича, которые повторили ту же просьбу; а Бутурлин повторил тот же свой ответ, говоря: «Николи того не повелось, чтобы подданным давать присягу за своего государя, а дают присягу подданные государю». Полковники указали на польских королей, которые присягают своим подданным. Послы возразили, что «того в образец ставить непристойно, потому что те короли неверные и не самодержцы», и убеждали полковников «таких непристойных речей не говорить». Полковники попробовали сослаться на казаков, которые будто бы требуют присяги. Бутурлин напомнил, что великий государь принял их под свою высокую руку по их же челобитью ради православной веры и советовал таких людей от непристойных слов унимать. Московский боярин-дипломат при сем искусно заметил, что государь, вероятно, пожалует Войско Запорожское еще большими милостями и льготами, чем сами польские короли. Полковники ушли; вскоре гетман и вся старшина воротились и объявили, что они во всем полагаются на милость государя и «веру (присягу), по евангельской заповеди, великому государю вседушно учинить готовы».

После того архимандрит Прохор привел к присяге гетмана и старшину по чиновной книге. По окончании ее благовещенский дьякон Алексей (вероятно, обладавший хорошим голосом) кликал государю многолетие. Многие из предстоявшего народа проливали слезы радости. Гетман с послами поехал в карете на съезжий двор, куда полковники и прочие люди пошли пешком. Там гетману вручили от царя знамя, булаву, ферязь, шапку и соболи; вручение каждой из этих вещей боярин Бутурлин, согласно своему наказу, сопровождал соответственным словом. Например, отдавая шапку, он говорил: «Главе твоей, от Бога высоким умом вразумленной и промысл благоугодный о православия защищении смышляющей, сию шапку пресветлое царское величество в покрытие дарует, да Бог, здраву главу твою соблюдая, всяцем разумом ко благу воинства преславного строению вразумляет» и так далее. За гетманом роздано было «государево жалованье» (соболи и другие подарки) Выговскому, полковникам, есаулам и обозничему. Хмельницкий со старшиной возвращался к себе на двор пеший в пожалованных ему ферязи и шапке с булавою в руке, а перед ним несли развернутое знамя.

На следующий день архимандрит с освященным собором в том же храме приводили к присяге сотников, полковых есаулов и писарей, простых казаков и мещан. Затем послы вытребовали от гетмана роспись городам и местам, которыми владеет Войско Запорожское, для того чтобы в большие города ехать самим для отобрания присяги, а в иные послать стольников и дворян. В происходивших затем беседах гетмана с послами он высказывал пожелания, которые просил довести до государя. А именно: во-первых, чтобы всякий оставался в своем чину, шляхтич шляхтичем, казак казаком, а мещанин мещанином, а по смерти его маетность не отнимать у жены и детей, как то делали поляки, которые эти маетности отбирали на себя; во-вторых, учинить Войско Запорожское в 60 000 человек, да хотя бы и больше того, тем лучше, потому что «жалованья они у царского величества на тех казаков не просят». Послы обнадежили гетмана царским согласием на эти пожелания. Все же имения королевские, панские, католических церквей и монастырей условлено было отобрать на государя.

Писарь Выговский продолжал усердствовать; уверял, что и в литовских городах, узнав о совершившемся в Малой России, многие поспешат также перейти под высокую царскую руку, и вызвался написать о том в Могилев к знакомому ему православному шляхтичу, а последний с могилевцами будет писать в другие города. Однахо это усердие не помешало ему 12 января вместе с полковниками прийти к послам и просить у них по образцу польскому письменного обязательства в том, что вольности, права и маетности казацкие не будут нарушены. Это будто бы нужно было полковникам, приехав в свои полки, показать людям, а иначе в городах будет сомнение, когда стольники и дворяне начнут отбирать присягу. Послы, конечно, отклонили и эту просьбу, назвав ее «делом нестаточным». Местные православные шляхтичи также явились к послам с просьбой оставить за ними разные уряды, которые они сами себе понаписали. Эта просьба также была устранена и названа «непристойною». Гетман простился с послами и уехал в Чигирин.

Сеунщиком, то есть вестником, к государю с отписками послов отправился стрелецкий голова Артамон Матвеев.

Послы разослали стольников, стряпчих и дворян в города всех 17 малороссийских полков для отобрания присяги; а сами 14-го числа отправились в Киев, куда и прибыли через два дня. За десять верст от города еще до переправы через Днепр послов встречали киевские сотники со знаменами и более тысячи казаков. А не доезжая городского валу версты полторы от Золотых ворот, они были встречены киевскими игумнами и настоятелями, выехавшими в возках и санях с митрополитом Сильвестром, черниговским епископом Зосимой и печерским архимандритом Иосифом во главе. Митрополит, как известно, совсем не радовался перемене польского подданства на московское, но должен был скрывать свои чувства. Вышед из возка, он сказал приветственное слово: в его лице, говорил Сильвестр, приветствуют послов Владимир Святой, Андрей Первозванный, Антоний, Феодосий и печерские подвижники. Затем поехали в Софийский собор, у которого их встретили все соборные, монастырские и приходские священники в ризах, со крестами, образами, хоругвями и святой водой. В соборе митрополит отслужил молебен о здравии царя и его семейства, а архидиакон провозглашал им многолетие. После чего боярин В.В. Бутурлин обратился со словом к митрополиту. Упомянув о прошлых неоднократных челобитьях государю гетмана и всего Войска Запорожского, относительно принятия их под государеву высокую руку он сказал, что митрополит никогда в этих челобитьях не участвовал и «царской милости себе не поискал»; а потому боярин просил, «чтобы митрополит им объявил, для какие меры великому государю он не бил челом и не писывал?». Сильвестр отозвался неведением о сих челобитных. Бутурлин именем государя спросил митрополита, епископа, архимандритов и весь освященный собор «о спасенном пребывании», то есть о здоровье; духовные власти благодарили за эту государеву милость.

На другой день послы приводили к присяге киевских казаков и мещан. Но тщетно посылали они стольников и подьячих с требованием к присяге митрополичьих и печерских служилых шляхтичей, дворовых и мещан. Сильвестр Коссов и Иосиф Тризна отговаривались тем, что то люди вольные, служат по найму, никаких маетностей за ними нет, а потому присягать им не нужно. Целых два дня эти духовные власти упорствовали; но настойчивость московских послов взяла верх; требуемые люди были присланы и приведены к присяге. Чтобы на всякий случай сохранить за собой расположение польского правительства, митрополит завел с ним тайные сношения и указывал на то, что должен был покориться силе.

Покончив с присягой в Киеве, послы отправились в Нежин. Здесь, за 5 верст от города, встречали их полковник Золотаренко и протопоп Максим; последний говорил приветствие, потом в Троицком соборе служил молебен; а на следующий день, 24 января, происходила присяга. То же повторилось в Чернигове, где молебен служил в Спасском соборе его протопоп Григорий. Отправив князя Данила Несвицкого приводить к присяге города и местечки Черниговского полка, В.В. Бутурлин с товарищи 30 января приехал опять в Нежин и здесь ожидал государева указа о своем возвращении в Москву. Он продолжал тщательно собирать отовсюду вести о том, что делалось на Украйне, в Польше, и обо всем посылать донесение государю; переписывался с гетманом, а также с князем Федором Семеновичем Куракиным, который был назначен воеводой в Киев, и вместе с товарищами своими в Путивле поджидал прихода ратных людей.

В ночь на 1 февраля в Нежин приехал Артамон Матвеев с царской грамотой, которая приказывала Бутурлину с товарищи ехать в Москву. Того же числа они отправились. Их ожидал самый милостивый прием за успешное исполнение «государева дела». В Калугу послан им навстречу стольник А.И. Головин, чтобы от имени государя спросить о здоровье и сказать похвальное слово. Особенная похвала воздавалась им за то, что они с достоинством и твердостью отклонили настояние гетмана и старшины о присяге на соблюдение казацких вольностей. Награждены они были щедрою рукой. Боярин В.В. Бутурлин получил дворчество «с путем», золотную атласную шубу на соболях, золоченый серебряный кубок с кровлею, четыре сорока соболей и 150 рублей придачи к его окладу, который был в 450 рублей. (А в путь ему назначена половина доходов с некоторых ярославских рыбных слобод и кружечных дворов и судных пошлин, другая половина шла на государя.) Окольничему Ивану Васильевичу Алферьеву пожалованы такая же шуба, два сорока соболей и 70 рублей денежной придачи к окладу (к 300 р.); а думному дьяку Иллариону Дмитриевичу Лопухину – шуба, кубок, два сорока соболей и некоторая прибавка к окладу (к 250 р.). «Соболи все по 100 руб. сорок», то есть сравнительно высокой цены. Награды эти объявил им думный дьяк Алмаз Иванов за царским столом на Святой неделе, в конце марта. С таким торжественным объявлением очевидно медлили, пока были приведены к концу щекотливые переговоры с гетманским посольством о правах малороссийского народа.

Меж тем 5 февраля царица Марья Ильинична родила сына и наследника Алексея. Это событие тотчас послужило средством соединить в общей радости и Великую, и Малую Русь. В последнюю был отправлен стольник Палтов с известительными грамотами и с милостивым царским словом, именно в Чигирин и в Киев. Гетман отвечал поздравительным посланием, низшее и высшее киевское духовенство, то есть митрополит и печерский архимандрит, совершили благодарственные молебствия с возглашением обычного многолетия царю, царице, новорожденному царевичу и царевнам⁹.

Гетман и войсковая старшина не замедлили на первый план выдвинуть вопрос о правах малороссийского народа, затронутый во время переяславской присяги и отклоненный московскими послами. Когда эти послы воротились из Малороссии, Войско Запорожское решило и со своей стороны отправить посольство, чтобы бить челом о своих нуждах и правах. Сначала в Москве выражали желание, чтобы сам гетман приехал «видеть пресветлые царские очи». Но Хмельницкий уклонился от личной поездки к царю, под предлогом тревожного состояния Украйны, ее небезопасности от татар и ляхов. Затем ожидали, что главой посольства явится войсковой писарь, то есть Иван Евстафьевич Выговский. Но и он также уклонился; вместо него старшим послом отправился войсковой судья Самойло Богданов; а вторым послом поехал переяславский полковник Павел Тетеря. В числе их товарищей находились пасынок гетмана Кондратий и сын судьи Богданова Иван. Посольская свита заключала в себе более 50 человек; она была еще многочисленнее; но путивльский воевода, окольничий Степан Гаврилович Пушкин, не пропустил целых 70 человек казаков и поворотил их назад (за что потом получил выговор от государя и отмену своего распоряжения). В Москве посланникам оказаны были торжественная встреча и ласковый прием. Их поместили в старом денежном дворе, предварительно починив его «кровли, заборы, ворота и навесы» и произведя его очистку. Первый царский прием состоялся 13 марта в столовой избе. Для переговоров с ними царь назначил особую комиссию из бояр, князя Алексея Николаевича Трубецкого, В.В. Бутурлина, окольничего Головина и думного дьяка Алмаза Иванова. Посольство привезло с собой и представило московскому правительству списки с разных привилеев войску и жалованных грамот гетману от королей Сигизмунда III, Владислава IV и Яна Казимира; самое важное место между привезенными документами занимал Зборовский договор. Посланники подали челобитную, которая заключала более 20 просительных статей о правах и вольностях Войска Запорожского; каковы: право свободно выбирать гетмана, полковников и иную старшину; судиться по своим казацким обычаям; иметь в городах урядников из своих же людей, которые бы собирали доходы на государя; учинить реестровое войско в 60 000 человек, которому давать государево жалованье, также давать жалованье на пушки, порох и свинец; гетману на булаву предоставить Чигиринское староство, оставить за ним право принимать послов из соседних стран, утвердить грамотами за казаками и шляхтой их маетности в наследственном владении, а также за монастырями и церквами и так далее.

Почти на все эти статьи «государь указал и бояре приговорили быть так по их челобитью». Затруднение возбудили только статьи о жалованье войску и о приеме гетманом иностранных послов. Казацким посланникам напомнили о том, как гетман в присутствии старшины заявлял боярину Бутурлину с товарищи, что, как бы ни было велико Запорожское Войско, «государю в том убытка не будет, потому что они жалованья у государя просить не учнут»; теперь же государь собрал многие рати для обороны Украйны и христианской веры, а эти рати требуют больших расходов; что же касается доходов с городов и местечек Малой России, то царь пошлет своих дворян переписать эти доходы и, смотря по тому, будет указ о жалованье. Но посланники настаивали и просили, кроме приличного жалованья старшине, положить на каждого рядового казака по 30 польских злотых, если же невозможно, то хотя половину того; а иначе они не знают, как воротиться домой с отказом и показаться войску, которое может от того замутиться. При сем они постоянно ссылались на жалованье, назначавшееся Запорожскому Войску Речью Посполитой (которое она легко обещала, но почти никогда не уплачивала). Расчетливое московское правительство при всем своем желании ласкать и ублаготворять новых своих подданных не хотело слишком обременять коренную часть своего государства расходами на его окраины. А потому, в конце концов, оно согласилось на уплату жалованья, но из малороссийских же доходов и, смотря по этим доходам, когда они будут приведены в известность. А пока царь жалует войску по четверти угорского золотого на человека. Относительно просьбы гетмана оставить за ним право принимать иностранных послов, по указу государя и боярскому приговору дозволено ему принимать и отпускать тех послов, которые будут приходить для «добрых дел», и о них доносить государю; а которые придут с противными, то есть неприязненными, предложениями, тех задерживать и без государева указу не отпускать. Но с турецким султаном и польским королем, во всяком случае, без царского разрешения гетман не может ссылаться.

Подтверждая общевойсковые права и вольности, московское правительство в это время принуждено было удовлетворять многие личные ходатайства о разных пожалованиях и милостях, с которыми обратились в Москву особенно члены войсковой старшины, начиная с гетмана. Кроме соединенного с гетманской булавой, то есть пожизненного, владения Чигиринским староством, Хмельницкий через своих посланных выпросил как подтверждение королевских привилеев на потомственное владение Суботовским имением, так и еще некоторыми местечками и слободами (Медведовка, Борки, Жаботин, Каменка, Новосельцы). Но этими имениями он не ограничился, а исходатайствовал еще себе у государя в вечное потомственное владение город Гадяч со всеми принадлежавшими к нему угодьями. Вообще Хмельницкий широко воспользовался обстоятельствами, чтобы удовлетворить своему любостяжанию. Сами посланники гетмана также не преминули исходатайствовать себе пожалование вотчин; а именно Богданов местечко Старый Имглеев, а Тетеря местечко Смелую, со всеми их землями и живущими на них «подданными», да еще с правом курить вино и держать всякие питья. Мало того, они выпросили себе и своему потомству право отправлять царскую службу или в Войске Запорожском, или в судах градских и земских, наравне с «земянами и шляхтою Киевского воеводства»; другими словами, они из сословия казацкого перечислялись в сословие шляхетское. Это стремление всех казацких старшин и урядников приобрести себе потомственное шляхетское достоинство, слиться с местными шляхетскими родами (православными и потому неизгнанными) в один высший землевладельческий и крестьяновладельческий слой на У крайне, по образцу польскому, является господствующей чертой того времени.

Малороссийскому посольству во время его пребывания в Москве царь оказывал милостивое внимание, снисходил к его просьбам и приказывал отпускать ему обильный корм; патриарх Никон также не однажды принимал их и угощал. 15 марта, в среду на шестой неделе Великого поста, был царский смотр на Девичьем поле рейтарскому и солдатскому ученью. Алексей Михайлович велел Богданову и Тетере с товарищи быть в своей свите на этом смотру, и, конечно, не без задней мысли: показать малороссийским казакам часть своего по-европейски устроенного войска, которому предстояло той же весной выступить в поле для обороны Малой России, воссоединенной с Великой.

В конце марта посланники были отпущены на родину, щедро одаренные соболями, камками, сукнами, кубками и деньгами. Вместе с многочисленными жалованными грамотами и привилеями они увозили также богатые подарки гетману и новую для него печать с царским «именованьем» (вместо прежнего королевского). Ближние бояре Б.И. Морозов и И.Д. Милославский, к которым Хмельницкий обращался как к своим ходатаям перед царем, также послали ему приветственные письма, которые дошли до нас. Вероятно, такое же письмо было послано и главным его ходатаем, то есть патриархом Никоном.

Одновременно с посольством Богданова и Тетери в Москву приехали уполномоченные от мещан украинского города Переяслава, в лице их войта, одного из бурмистров, одного из райцев, подписка, и двух представителей от ремесленных цехов. Они также ходатайствовали о сохранении своих старых привилеев или собственно о подтверждении Магдебургского права и цехового устройства, пожалованных им Сигизмундом III и Владиславом IV. Из их челобитных грамот, однако, видно, что польские власти мало уважали все эти права и привилеи; так, старосты переяславские отнимали у города земли и приписывали их к замку, налагали на мещан незаконные тяготы, особенно мучили кормами и подводами для всяких своих посланцев и так далее. Мещане и ремесленники просили еще об оставлении у них трех ярмарок в году, о варении канунов или меду на вольную продажу дважды в год (под большие праздники); причем воск шел на церковь и на пропитание нищих и тому подобное. Все эти просьбы были исполнены, и привилеи утверждены государем. В апреле переяславский войт Иван Григорьев с товарищи был отпущен из Москвы. А в мае прибыл киевский войт Богдан Самкович с пятью товарищами, именно с бурмистром, райцем и тремя лавниками, ради той же цели, то есть бить челом о подтверждении магдебургских прав и привилеев города Киева, о ярмарках, торгах, канунах и прочем, а также о возвращении мест и земель, отнятых католическим духовенством и шляхтой. Кроме списка со старых королевских привилеев, они были снабжены просительными за них письмами гетмана Хмельницкого и писаря Выговского, первого царю, а второго боярину В.В. Бутурлину, как своему другу и радетелю малороссийского народа. Царь на ту пору отсутствовал и находился в походе. Боярская дума рассматривала челобитье по статьям и большую часть их приговорила: «быть по-прежнему», а имевший значение наместника царского святейший патриарх Никон утверждал эти приговоры. Но были в челобитьях и такие статьи, на которые бояре отвечали отказом. Так, ссылаясь на недавнее разорение, причиненное Киеву войсками гетмана Радзивилла, мещане просили и получили разные льготы в поборах и повинностях; но на просьбу их в течение 10 лет не вносить те 3000 золотых, которые прежде город давал воеводе Киевскому, было отказано. Также не последовало согласия на возвращение тех мест и сел, которыми уже владели казаки. Алексей Михайлович потом своими жалованными грамотами городу Киеву также подтвердил боярские приговоры.

Но в то время как войсковые и городские власти на Украйне изъявляли смирение и покорность своему новому государю, высшая церковная власть обнаруживала явную строптивость.

Само собой разумеется, московское правительство позаботилось, прежде всего, закрепить за собой обладание таким важным и священным местом, каким был древнерусский стольный город Киев.

Поэтому уже одновременно с отправкой послов в Малую Россию для отобрания присяги назначены были для занятия города Киева московские воеводы со значительной ратной силой. Князья-бояре Федор Куракин и Федор Волконский с дьяком Немировым двинулись из Путивля с двухтысячным солдатским полком полковника Юрия Гутцына, с несколькими стрелецкими сотнями и небольшой конной дружиной детей боярских и с огнестрельным нарядом. 23 февраля они достигли Киева; согласно своим наказам, известили церковные и гражданские власти для оказания им должной встречи и выслушания государева милостивого слова. За три версты встретили их киевские полковники, настоящий Павел Яненок и прежний Евстафий Пешак с сотнями двумя казаков и мещан. На площади Софийского собора воевод и ратных людей ожидали киевские игумены и священники со крестами, а в его воротах принимали их митрополит Сильвестр и печерский архимандрит Иосиф со всем освященным собором. В самом храме пели молебен и провозгласили царское многолетие. После чего воеводы говорили по наказу приветственную речь от имени государя, за которую власти били челом на государевой милости. Но уже через два дня возникли неудовольствия и пререкания.

Московские воеводы, прибывши в Киев, прежде всего озаботились возведением замка или крепости, которая могла бы служить надежным оплотом от нападения внешних врагов; так как оба существовавших при поляках острога на Посаде и в Верхнем городе, где был воеводский двор, во время предшествующих войн частью были выжжены, частью развалились от ветхости; да и расположены были неудобно как для обороны, так и для снабжения водой. Осмотревшись, Куракин и Волконский вместе с военными и городскими властями выбрали самое подходящее для крепости место около Софийского монастыря со стороны Золотых ворот. Место это оказалось на землях церковных и монастырских. Митрополит Сильвестр Коссов объявил, что он тут делать крепость не позволит. Тщетно воеводы говорили, что государь вместо того велит отвести другие земли; митрополит не только стоял на своем отказе, но и грозил «биться» с москвичами, то есть оказать им вооруженное сопротивление. По сему поводу опять обнаружились его по-лякофильство и неудовольствие на воссоединение Малой России с Великой или собственно на потерю маетностей в землях, оставшихся под польским владычеством, и на утрату своего независимого церковного положения. В своей запальчивости он, при разговоре с воеводами, иногда переставал говорить по-русски и переходил на польский язык, очевидно более ему привычный; причем проговаривался, что он со своим собором и с гетманом и прежде не думал быть под высокой царской рукой и теперь считает возможным возврат под польское владычество. «Почекайте (ждите) себе конца вскоре», – восклицал митрополит. Но, очевидно, коса нашла на камень. Воеводы повторяли, что они слушают только государева указу, а затем послали обоих вышеназванных киевских полковников, сотников, войта и бурмистров уговаривать митрополита. Этим посредникам удалось образумить расходившегося иерарха, так что он через них же просил не только простить его, но и не писать к государю о его поступке. Воеводы ответили, что «Бог простит», но что его непристойные слова им перед царским величеством «утаити никоими мерами нельзя». Тем это дело кончилось, и в Москве хотя получено подробное донесение, но митрополита пока оставили в покое. А крепость спешно и энергично стала возводиться на выбранном месте.

Московское правительство, конечно, понимало, что обстоятельства требовали осторожного и мягкого образа действий в отношении к местным украинским властям. Воссоединение пока существовало только условное или формальное; предстояло еще много забот, трудов и всяких жертв, чтобы его укрепить и обеспечить (но в Москве, очевидно, не подозревали, как страшно дорого оно обойдется). Поляки со своей стороны нисколько не думали отказаться от благодатного южнорусского края. Готовясь к новой войне из-за него и вербуя себе союзников в Турции, Крыму, Венгрии и Молдо-Валахии, они в то же время пытались разными средствами смущать население и посеять в нем раздор. Между прочим, в Малой России распространялись универсалы, подписанные или самим королем, или литовским гетманом Радзивиллом. В них Войско Запорожское убеждалось отстать от московского царя и от изменника Хмельницкого и оставаться верным его королевскому величеству, причем обещались всякие льготы и милости. Не ограничиваясь окружными посланиями, поляки обращались и к отдельным лицам, особенно если предполагали в них какое-либо колебание. Например, известный брацлавский полковник Богун не присутствовал в Переяславе на верноподданнической присяге царю, и вот поляки отыскали какого-то приятеля его православного шляхтича Олекшича. Сей последний в половине марта пишет к полковнику увещательное послание; старается вооружить его против Хмельницкого, который «де из товарищей» стал его «паном»; говорит о бедствиях, ожидающих православный малорусский народ от бесконечных войн; указывает на родную их матерь – церковь, принуждаемую к повиновению московскому патриарху вместо святейшего константинопольского, и, между прочим, именем короля обещает войску подтверждение всех вольностей, а ему, Богуну, запорожское гетманство, шляхетское достоинство и любое староство, если он не только останется верным Речи Посполитой, но и постарается других полковников вместе с чернью удержать в сей верности. Сам польский гетман Станислав Потоцкий писал кратко к тому же полковнику и намекал на ожидающие его блага. Но Богун был из тех, которые хорошо знали цену подобным заискиваниям.

Полученные им послания он препроводил Хмельницкому; а тот вместе с помянутыми универсалами отослал их к царю с посланником своим Филоном Гаркушею, который приезжал в Москву в апреле того же 1654 года. Царь ответил похвальной грамотой гетману и полковнику и велел последнего привести к присяге, обнадежив его государевой милостью и жалованьем. Меж тем польский гетман не ограничился письменными попытками склонить Богуна к измене, а вслед за тем двинул на поддержку ему часть войска от Константинова, с Чарнецким во главе. Обманувшись в расчетах, поляки преследовали отступившего перед ними Богуна; последний заперся в Умани и дал энергичный отпор осадившим его полякам. Когда же на помощь к нему поспешили другие полковники, поляки ушли; причем, пылая местью, сожгли и разорили по дороге многие села и деревни¹⁰.

Прежде нежели перейдем к дальнейшим событиям, бросим взгляд на Украйну, только что освободившуюся от польского ига и перешедшую в московское подданство. Для сего воспользуемся путевыми записками архидиакона Павла Алеппского, который находился в свите антиохийского патриарха Макария, проезжавшего по сей стране в Москву летом того же 1654 года. 10 июня путешественники переправились на судах через реку Днестр, которая отделяла Молдавию от Украйны, и вступили в пограничный русский город Рашков, в котором была деревянная крепость с пушками. Навстречу им вышли все жители, не исключая детей, со своим сотником во главе, священники семи городских церквей и клир с певчими, с хоругвями и зажженными свечами; народ пал ниц перед патриархом и оставался коленопреклоненным, пока он проходил в ближнюю церковь. Гостей поместили в доме одного знатного человека. Так как это был субботний день, то они отстояли вечерню, а в воскресенье утреню и затем обедню, затянувшуюся до полудня. Тут путешественники впервые испытали русское церковное стояние; ибо как в Малой, так и в Великой России они не нашли обычных на востоке стасидиев (сидений) и должны были терпеть большую усталость ног, с удивлением взирая на русских людей, которые «стоят от начала службы до конца неподвижно, как камни, беспрестанно кладут земные поклоны, и все вместе, как бы из одних уст, поют молитвы». «Усердие их, – продолжает Павел, – приводило нас в изумление. О Боже, Боже! как долго тянутся у них молитвы, пения и литургия! Но ничто так не удивляло нас, как красота маленьких мальчиков и их пение, исполняемое от всего сердца, в гармонии со старшими». Далее он с удивлением замечает, что даже большинство казацких жен и дочерей «умеют читать, знают порядок церковных служб и церковные напевы». Дети-сироты обыкновенно по вечерам, после заката солнца, ходят по домам и просят милостыню, «поя хором гимны Пресвятой Деве». Им подавали деньги, хлеб и разные кушанья; этими подаяниями они поддерживали свое существование до окончания своего учения. «Вот причина, почему большинство из них грамотны. Число грамотных особенно увеличилось со времени появления Хмеля (дай Бог ему долго жить!), который освободил эти страны и избавил эти миллионы православных от ига врагов веры, проклятых ляхов». Тут Павел Алеппский, конечно со слов жителей, говорит, что ляхи не довольствовались поголовной податью и десятиной с произведений, а чинили нестерпимые притеснения православному народу, отдавали его во власть «жестких евреев», не дозволяли строить храмы и удаляли священников, над женами и дочерями которых совершали насилия. Ясно, что страна была еще наполнена живыми воспоминаниями обо всех этих проявлениях польско-еврейского гнета.

От Рашкова патриарх Макарий и его свита продолжали свой путь в северо-восточном направлении на Умань, Лысянку, Богуслав. Во всех лежавших по сему пути городах и значительных селениях (снабженных обыкновенно крепостями) жители со священниками и войсковые начальники с казаками выходили навстречу патриарху с хоругвями, зажженными свечами, певчими и принимали от него благословение, став в два ряда и кланяясь ему до земли. При звоне колоколов его вводили в главный храм, где протоиерей пел молебен с водосвятием и поминал о здравии христолюбивого царя Алексея, царицу Марию и их детей, затем антиохийского патриарха Макария и киевского митрополита Сильвестра, а также гетмана Зиновия. Но имя московского патриарха Никона пока не поминалось на У крайне. Что особенно поражало везде путников – это «огромное множество детей всех возрастов, которые сыпались как песок». Эти дети с пением и свечами обыкновенно шли впереди клира; а вечером они «ходили по домам, воспевая гимны. Восхищающий и радующий душу напев и приятные голоса их приводили нас в изумление», – замечает Павел Алеппский. Многочисленность детей он объясняет ранними браками и чрезвычайной плодовитостью русских женщин; ему сообщали, что в стране «нет ни одной женщины бесплодной». Почти в каждом доме находилось до десяти и более детей, и притом все белокурых. Они погодки и идут лесенкой один за другим, что еще более увеличивало наше удивление. Дети выходили из домов посмотреть на нас, но больше мы на них любовались: ты увидел бы, что большие стоят с краю, подле него пониже его на пядень, и так все ниже и ниже до самого маленького с другого края. Поэтому, несмотря на предыдущие кровавые войны и появившуюся тогда моровую язву, население все-таки отличалось своей многочисленностью. Значительная часть детей оказывалась сиротами; тем не менее все они не только находили себе пропитание, но и почти все обучались грамоте. Тут ясно сказывается тот сильный толчок к образованию, который дан был малорусскому народу предшествующей борьбой с католичеством и унией, общественным стремлением к заведению училищ и книгопечатней.

По пути довольно часто были расположены селения, которые автор записок называет восточным словом базары, конечно потому, что в них имелась базарная, то есть торговая, площадь с лавками и палатками. Все такие селения были огорожены дубовым тыном и имели, кроме того, внутреннюю деревянную крепость. Все подобные укрепления, первоначально сооруженные жителями по строгому принуждению польских землевладельцев собственно для защиты от татарских набегов, теперь служили обороной от самих ляхов. Возле каждого города или селения непременно существовал большой пруд, образуемый или речками, или дождевой водой, и эти пруды снабжены были рыбными садками и водяными мельницами. Таким образом, жители обеспечивали себя и водой, и рыбой, и помолом. В устройстве таких прудов и мельниц жители были очень искусны. Как в Малой, так и в Великой России проезжая дорога обыкновенно проходит чрез средину города или селения; таким образом, путешественник въезжает в одни ворота и выезжает в другие и не может объехать их окольным путем. Приближаясь к Умани, патриарх и его свита все чаще встречали селения и местечки, сожженные и разоренные в тот же год перед Пасхой. Это был упомянутый выше набег Чарнецкого с ляхами, мстившими украинцам за их только что учиненную присягу московскому царю; причем много жителей было ими избито. Теперь некоторые местечки вновь обстраивались и тщательно укреплялись, стены вооружались пушками, а вокруг стен копались глубокие рвы. На некоторых воротах со времен ляхов водружен был высокий брус с изображением Распятия Христова. Поруганные и оскверненные ляхами церкви проезжий восточный патриарх, по просьбе жителей, вновь освятил. Значительные города не только имели наружную стену и внутреннюю крепость, но еще окружались извне тыном и надолбами, чтобы задерживать подступы неприятельской конницы. Стены и вообще укрепления строились преимущественно из дубового леса. Поэтому ляхи-землевладельцы охраняли от истребления дубовые леса. Но теперь казаки, изгнав ляхов, поделили земли между собой и принялись рубить эти леса, выжигать корни и обращать их почву на посевы (старая и общая русская черта).

По всем данным, приведенным у Павла Алеппского, Украйна при польском владычестве, подпав влиянию польской культуры, приобрела внешний вид довольно цветущей страны, с хорошо обстроенными городами и довольно развитым сельским хозяйством, и, казалось бы, это процветание не оправдывало столь единодушного и кровавого восстания коренных ее обитателей. Но у того же автора находим и объяснение. Кроме главной побудительной причины, то есть утеснения веры и нравственного попрания русской народности, польские паны и шляхта энергично старались обратить жителей в крепостное состояние и угнетали тяжелыми работами. «Их, – говорит Павел, – заставляли работать днем и ночью над сооружением укреплений, копанием прудов для воды, очищением земель и прочим». Следовательно, все эти роскошные замки польско-украинских магнатов, их цветущие сады, возделанные поля и прочее – все это достигалось принудительным непосильным трудом, работами из-под палки. А потому сие процветание имело только наружный, поверхностный вид. Между прочим, как только русский народ освободился от польского ига, он с пренебрежением стал относиться к памятникам пышной жизни своих бывших угнетателей, то есть к их замкам-дворцам, в которых еще недавно роскошествовали панские семьи, гнездились многочисленная дворня и хорошо вооруженные надворные хоругви, давались веселые пиры и попойки, а сырые подвальные темницы оглашались стонами провинившегося крепостного люда. В некоторых городах восточные путники с удивлением осматривали изящные панские дворцы, своими сводами и балюстрадами высоко поднимавшиеся над городом. Но теперь эти дворцы стояли пустые, безлюдные и, будучи построены из дерева, скоро обращались в развалины, служа убежищем собакам и свиньям. Такой дворец Павел указывает в Умани внутри крепости; но особенно распространяется он о роскошном дворце Калиновского в Маньковке, стоявшем на краю города и хорошо укрепленном. Из его верхнего этажа путешественники любовались далеким видом на окрестности; а внутри их поражали своими размерами широкие каптуры, или камины, проникавшие вверх чрез все этажи. Точно так же в городах нередко пустыми стояли и служили логовищем для зверей красивые дома и лавки жидов и армян, изгнанных или истребленных во время последнего казацкого восстания; казаки завладели их движимым и недвижимым имуществами и разделили между собой.

Освобождение от польского ига, очевидно, подняло дух народа и вместе дало сильный толчок в культурном отношении. Записки Павла Алеппского вообще отражают благоприятные впечатления, произведенные на него Украйной. Он хвалит ее климат, плодородие почвы, изобилие скота, свиней, домашней птицы и рыбы, уютные жилища, окруженные садиками или огородами, засеянными капустой, морковью, репой, петрушкой; а изгородь их состояла из вишен, слив и других плодовых деревьев. С особой любовью описывает он благочестие жителей, благолепие их церквей, процветавшее у них искусство иконописания и вообще живописи, подвергшееся влиянию итальянских и польских мастеров. В этих церквах висели люстры, обыкновенно устроенные из оленьих рогов, концы которых обделывались так, что в них вставлялись свечи. Священники носят черные суконные колпаки с меховой опушкой, а кто побогаче, то бархатные с собольим мехом; протопопы же носят суконные или бархатные шляпы с крестом. Но и в церковной сфере местами все еще заметны следы латинского или униатского влияния. Так, путешественники по дороге встречали изображение Богоматери (вероятно, резное) «в виде непорочной девы с розовыми щеками».

Хмельницкий, или просто Хмель, как его называл народ, стоял тогда лагерем под Богуславом. К этому городу и направился патриарх Макарий со своей свитой.

Когда путешественники переправились на лодках через реку Рось, на берегу их уже ожидали шесть городских священников в облачениях и с хоругвями, певчие с толпой жителей и казаки с большим гетманским знаменем из черной и желтой шелковой материи. На следующий день в город прибыл сам гетман с многочисленной свитой. Увидев патриарха, вышедшего навстречу с крестом в руке, он сошел с коня, поклонился и, поцеловав край одежды, приложился ко кресту и облобызал его руку; а патриарх поцеловал его в голову; после чего гетман взял Макария под руку и повел в крепость, где ожидал их и свиту приготовленный обед. Павел выражает свое удивление смиренному виду знаменитого казацкого вождя: между тем как окружавшие его полковники и прочая старшина отличались пышным одеянием и дорогим оружием, Хмель, наоборот, одет был в простой короткий кафтан и имел при себе малоценное оружие. Вообще он показался автору записок человеком преклонных лет и некрасивой наружности. Он посадил патриарха на первое место, а сам сел на второе и за обедом был очень умерен в еде. На стол подали миски с горелкой, которую черпали и пили чарками, снабженными ручкой (наподобие большой ложки); а перед гетманом поставили высший сорт горелки в серебряном кубке, которым он угощал патриарха и его приближенных. После водки подали глиняные расписанные блюда с соленой и вареной рыбой и прочими незатейливыми яствами. За обедом не было ни виночерпиев, ни стольников, ни серебряной посуды; не было также у гетмана и золотых карет, украшенных дорогими тканями и запряженных многими красивыми конями, – вообще всей той роскоши и пышности, которую антиохийцы только что наблюдали у господарей Молдавии и Валахии. В действительности у всех этих казацких полковников, сотников, есаулов, писарей и так далее имелось по нескольку сундуков, наполненных золотой и серебряной посудой, отбитой у ляхов, а на конюшнях стояло много прекрасных коней, и дома они щеголяли сими сокровищами, но в походе держались совсем иначе. Павел очень хвалит ум, кротость и радушие Хмеля, которые он выказывал в приеме патриарху; причем даже плакал от радости его видеть; много с ним беседовал о разных предметах и покорно исполнял все его просьбы. Между прочим, патриарх имел поручение от новых господарей, валашского Константина и молдавского Стефана, исходатайствовать у страшного для них гетмана обещание, что он не будет мстить им за смерть сына Тимофея и избиение многих казаков. Хмель легко дал это обещание и даже подтвердил его письмами к господарям. Но мы знаем, каким искусным дипломатом и каким смиренным человеком являлся Хмельницкий, когда обстоятельства того требовали. Антиохийцы, конечно, не разобрали того, что казацкий демократический строй с его выборными гетманами и старшиною не был похож на деспотические отношения турецких вассалов-господарей к своим подданным. А обещание не мстить этим господарям, то есть нейти на них войной, он дал тем легче, что при начавшейся войне с поляками в его собственных интересах было не заводить новой ссоры с молдо-валахами. Патриаршая свита поднесла гетману на блюдах, по казацкому обычаю покрытых платками, свои подарки, состоявшие из куска камня от Св. Голгофы, святого мира, разного рода душистого мыла, ладана, фиников, абрикосов, ковра и сосуда с кофейными бобами. Хмель потом отдарил патриарха деньгами; дал письменный приказ о даровом снабжении его во время пути по Украйне лошадьми, повозками, пищей и питьем; снабдил также письмами к царю в Москву и к воеводе Путивльскому. Когда он после свидания с патриархом отправился в свой лагерь, шел проливной дождь; гетман накинул на себя белый плащ и поехал в простом экипаже, запряженном в одну лошадь.

Как видно, казаки с их длинными усами и бритыми подбородками произвели большое впечатление на архидиакона Павла. Он хвалит их храбрость, наездничество, умение стрелять из ружей и метать стрелы. По его словам, под начальством Хмеля находились 18 полковников, из которых каждый правит многими городами и базарами и начальствует десятками тысяч войска; а всего войска собирается до 500 000 (что касается цифр, то Павел вообще приводит их в преувеличенном виде, как это свойственно восточному человеку). Все эти воины содержат себя на собственный счет; зато они не знают теперь никаких податей и налогов. Главный доход украинского гетманства составляет пограничный таможенный сбор с товаров, который Хмель отдает на откуп вместе с доходами от пива, меду и водки, и получает за них 100 000 червонцев; этой суммы хватает для его расходов на целый год.

22 июня, в четверг, антиохийский патриарх выехал из Богуслава и по приглашению гетмана направил путь чрез его лагерь, из которого войско готовилось выступить в поход. Лагерь этот большей частью состоял из шалашей, которые ратники устроили из древесных ветвей и жердей и покрывали своими плащами. Они толпами окружили патриарха, стараясь приложиться к его деснице и ко кресту, причем бросались на землю; в происшедшей отсюда тесноте путешественники с трудом продвигались вперед. Гетман, встретив патриарха, тоже сделал ему земной поклон и принял от него благословение; потом, поддерживая его под руку, ввел в свою маленькую, отнюдь не роскошную палатку, в которой вместо дорогих ковров был постлан простой половик. Тут он попотчевал гостей водкой. Патриарх прочел молитву о победе, призывая Божие благословение на гетмана и его войско. После чего он простился с Хмелем и продолжал свой путь по направлению к Киеву.

На этом пути патриарх останавливался в двух городах: Триполье и Василькове. Первый более чем наполовину оказался пуст, потому что был прежде населен евреями; а теперь их дома и лавки стояли безлюдны. По рассказам жителей, при приближении Хмеля наиболее богатые евреи ушли со своими сокровищами из Триполья в Тульчин, где и укрепились, имея пушки и съестные припасы; но казаки взяли крепость и избили до 20 000 евреев, не щадя ни пола, ни возраста, и захватили все их сокровища. Тщетно евреи, не видя спасения, ночью побросали в озеро бочонки с деньгами, всякие драгоценности, золотые и серебряные вещи; казаки со свойственной им смышленостью все это вытащили и разделили между собой. Казаки злобились на евреев не только за их притеснения и вымогательства, но и за то, что во время своего господства те совершали насилия над казацкими женами и дочерьми. В Васильковской крепости антиохийцы особенно любовались в храме Свв. Антония и Феодосия Печерских великолепной иконой Богоматери (по-видимому, на алтарной стене). Лик Ее как живой, уста будто говорили, риза как бы сделана из темно-красного бархата, а убрус, который покрывал Ее чело и ниспадал вниз, казалось, будто переливается и колеблется – так хорошо все это было написано.

Сопровождаемые отрядом казаков с сотником, патриарх и его свита подъезжали к Киеву трудной узкой дорогой, пролегавшей по большому лесу. Навстречу им выехали архимандрит Печерского монастыря (Иосиф Тризна) и проживавший в нем епископ (Черниговский), с несколькими монахами. Патриарха посадили в карету, снаружи позолоченную, внутри обитую красным бархатом, и повезли посреди многочисленных садов, обилующих ореховыми и шелковичными деревьями и даже виноградными лозами. Все эти сады принадлежали Печерскому монастырю. Над железными вратами его возвышалась церковь во имя Св. Троицы. Тут путешественники вышли из экипажей и вступили в знаменитую обитель. По широкой прекрасной дорожке они направились к главному ее храму, или к Великой церкви Успения Богоматери. По обеим сторонам дорожки расположены были красивые, чистые кельи монахов, окруженные садиками и палисадниками с цветами, имеющие стеклянные окна, а потому очень светлые, внутри ярко расписанные и снабженные изразцовыми печами. Кельи обыкновенно состояли из трех комнат с тремя дверями, которые запирались железными замками. Еще два года назад здесь было до 500 иноков; но теперь, после моровой язвы, их осталось 200. Одетые в шерстяные мантии, в черных суконных клобуках с кренами, спускающимися на глаза и застегнутыми у подбородка, с четками в руках, с ясными лицами и выражением смирения, иноки эти производили приятное впечатление. Тут ясно сказывались плоды деятельности

Петра Могилы, который оставил после себя сей монастырь благоустроенным и разбогатевшим. Павел прибавляет, что во владении его состояло 30 базаров и до 400 деревень; часть этих имуществ находилась в областях, оставшихся за Речью Посполитой.

В Великой церкви патриарх Макарий выслушал ектению, за которую упомянули имена его (т. е. Макария), архимандрита Иосифа, царское и гетманское, но не упоминали владыку Сильвестра, так как этот монастырь самостоятельный, независимый от киевского митрополита. По-гречески спели «Исполла эти деспота». Из церкви патриарха и его свиту повели в трапезную, где угостили их разного рода сладкими вареньями, хлебом на меду и водкой, после чего подали обед из постных блюд – так как это был понедельник, – приправленных шафраном и разного рода пряностями; также подавали блины, грибы и прочее. А напитками служили мед, пиво и красное вино из собственных виноградников. Всякое блюдо сначала ставили перед владыкой патриархом; а когда он съест из него немного, двигали дальше по столу до самого конца. Тарелки, кубки и ложки были серебряные. После обеда подали разные плоды и ягоды, каковы черешни, вишни, крыжовник и прочие.

Павел Алеппский довольно подробно описывает Великую церковь, то есть Успенский храм Печерского монастыря. Из его описания видно, что этот девятиглавый храм в то время еще сохранял свой первоначальный величественный объем и некоторые древние украшения, каковы: мозаичные изображения в апсиде главного алтаря, разноцветные мраморные полы и барельефы. На одной из монастырских колоколен устроены большие железные часы, которые свои 24 часа отбивали так, что слышны были на большое расстояние. Далее он описывает ближние и дальние пещеры и упоминает о знаменитой киево-печерской типографии, в которой Макарий, по обычаю восточных патриархов, попросил напечатать большое число разрешительных грамот со своим именем для раздачи; для вельмож назначались на целый лист, поменьше для простого народа, еще меньше для женщин. Конечно, это был род индульгенций, но далеко не таких соблазнительных, как папские. Дело в том, что антиохийский патриарх особенно почитался на Руси как древнейший из патриархов и как преемник апостола Петра, «коему одному поручил Господь Христос вязать и решать на небе и на земле».

Обратила на себя внимание Павла роскошная обстановка печерского архимандрита. У него был великолепный дом в два этажа с высоким куполом, обведенным красивой решеткой, при доме особый большой сад, тщательно содержимый, с абрикосовыми, шелковичными, ореховыми деревьями и виноградными лозами. При нем состояла свита служилых людей, которые при выезде архимандрита скакали впереди и позади его кареты на отличных конях, в пышном одеянии и при дорогом оружии. В его кельях хранилось большое количество всякого оружия, то есть мушкеты, сабли, пистолеты, арбалеты и так далее. Эта собственная военная свита составляла общую черту западнорусских митрополитов, епископов и настоятелей богатых монастырей – черту, конечно, заимствованную у польско-латинских прелатов. Когда митрополит Сильвестр Коссов посетил в Печерском монастыре патриарха Макария, то его карету, обитую красным сукном, сопровождал отряд таких же богато вооруженных всадников. Известия Павла о митрополичьих и архимандричьих военно-служилых людях, по-видимому довольно многочисленных, до некоторой степени объясняют помянутую выше угрозу Сильвестра московским воеводам биться с ними за клочок земли, назначенный под новую крепость.

По приглашению игуменьи женского Воскресенского монастыря патриарх Макарий посетил этот монастырь и присутствовал за литургией. Павел называет его очень благоустроенным, имевшим более 50 или 60 монахинь, большей частью принадлежавших к старым родам. Одетые в черные шерстяные мантии, со светлыми, как солнце, лицами, монахини, пишет он, «пели и читали молитвы приятным напевом и нежными голосами, разрывающими сердце и исторгающими слезы: это было пение трогательное, хватающее за душу, много лучше пения мужчин. Мы были восхищены приятностью голосов и пения, в особенности девиц взрослых и маленьких. Все они умеют читать, знакомы с философией, логикой и занимаются сочинениями». «Одна из них прочла Апостол весьма отчетливо». «У них много девиц взрослых и маленьких, которые носят меховые колпаки: их воспитывают для монашества, ибо большая часть их сироты».

Митрополит, по-видимому, приезжал в Печерский монастырь затем, чтобы пригласить к себе патриарха. Последний пробыл в Печерске около шести дней. Он совершил здесь литургию в праздник апостолов Петра и Павла. За литургией последовал обед в трапезе, где антиохийцам подавали супы с яйцами, начиненными пряностями, рыбные кушанья с миндальным молоком и соусы с чистым шафраном. (Все эти пряности покупались дорогой ценой.) А на следующее утро, в субботу, архимандрит отвез патриарха в своей карете в сопровождении военной свиты в монастырь Св. Софии, то есть в митрополию. Тут встретил их Сильвестр, окруженный настоятелями киевских монастырей, и поместил гостей в своих палатах. «Среди сих настоятелей, – замечает архидиакон, – есть люди ученые, законоведы, ораторы, знающие логику и философию и занимающиеся глубокими вопросами».

Павел дает довольно подробное описание Киевской Софии в современном ему состоянии, то есть после обновления ее Петром Могилой. Со свойственной ему восточной наклонностью к преувеличению он так приступает к сему описанию: «Ум человеческий не в силах обнять ее по причине разнообразия цветов ее мрамора и их сочетаний, симметричного расположения частей ее строения, большого числа и высоты ее колонн, возвышенности ее куполов, ее обширности, многочисленности ее портиков и притворов». (Не останавливаемся над его описанием сего храма, к сожалению не всегда точным и ясным.) Далее он касается Златоверхого Михайловского монастыря, с его позолоченным куполом; патриарх Макарий посетил его по приглашению архимандрита Феодосия. Вновь выстроенная москвитянами крепость проходила почти у самых врат Св. Софии. Павел говорит, что «она укреплена деревянными стенами, рвами и крепкими башнями». «Кругом рва поставили бревна вроде длинной оси водяного колеса, очень большие, и переплели их жердями, заостренными наподобие кинжалов и копий, торчащими с четырех сторон оси в виде креста, как вороты наших колодцев. Бревна эти положены в два яруса, будучи протянуты над землей на высоте около полутора роста». (Вероятно, тут разумеются надолбы с двухъярусными рогатками.) «Мосты при воротах этого города и крепости поднимаются на цепях. Вся земля вокруг них имеет подземные ходы, наполненные большим количеством пороха. На каждых воротах висит набатный колокол. В крепости много пушек, одни над другими, вверху и внизу. В ней двое воевод и 60 000 (6000?) войска, из коего одна часть стоит под ружьем днем, а другая – ночью». Один из воевод приходил поздравить патриарха с приездом.

По всем признакам, верхний Киев в то время был занят именно храмами, монастырями и крепостью; а собственно город лежал внизу, то есть на Подоле, на самом берегу Днепра. 3 июля патриарх в митрополичьей карете, с вооруженным конвоем, спустился в этот нижний Киев, где ему заранее было приготовлено помещение. Здесь было много хороших деревянных домов с садами и кипела торгово-промышленная деятельность; у жителей в изобилии имелись водка, хлеб и разнообразная рыба; по Днепру стояли и сновали большие и малые суда; последние были длиной в 10 локтей и выдолблены из одного огромного куска дерева. Из турецких земель купцы привозили сюда оливковое масло, миндаль, смоквы, табак, сафьян, пряности, хлопчатобумажные ткани и прочее. На базаре в отличных лавках сидят нарядно одетые женщины и продают разные материи, соболей и прочее. Они ведут себя скромно, и никто не бросает на них нахальных взглядов, ибо нравы в этой стране очень строги: захваченную на месте преступления пару тотчас раздевают и ставят целью для ружей. В этом именно городе процветало иконописное искусство и было много хороших мастеров.

По поводу иконописания Павел замечает, что «в каждой из церквей киевских есть изображение гнусного сборища против Господа нашего: евреи сидят в креслах с письменными свидетельствами в руках и Никодим с своим письмом; Пилат, сидя на троне, умывает руки, а жена его говорит ему на ухо; внизу Господь, нагой, связанный; Каиафа без бороды, в одеянии, похожем на облачение армян, и с подобным же как у них убором на голове, стоит выше всех и раздирает свою одежду».

Здесь, на Подоле, оставалось много великолепных домов с прекрасными садами, прежде принадлежавших ляхам и богатым евреям. От ляхов оставались также два величественных каменных костела, один старинный, а другой новый, изящный, с гипсовыми еще неоконченными украшениями. Последний уже начал разрушаться и покрылся темно-серой зеленью мха. Жители рассказывали Павлу, что в этом городе, который был укреплен, искали спасения многие польские ксендзы и монахи; но казаки, ворвавшись в него, связали их теми веревками, которыми они были опоясаны, и побросали в реку Днепр.

На четвертый день по переезде на Подол, в пятницу, антиохийцы слушали литургию в монастыре Сагайдачного, то есть в Братском Богоявленском. После литургии их повели в трапезную, которая вся была расписана, а в передней ее части алтарная апсида покрыта была изображениями страстей Господних. В воскресенье патриарх, по просьбе жителей, служил обедню в Успенском храме; после обедни раздавал всем антидор, даже мальчикам и девочкам. О последних архидиакон его замечает, что дочери зажиточных граждан носят на волосах кружок или кольцо из черного бархата, шитого золотом, украшенного жемчугом и каменьями, наподобие короны, стоимостью до 200 золотых и более; дочери же бедных делают себе венки из различных цветов. А знатные люди в Киеве имеют обыкновение носить в руках «разновидные толстые трости».

В тот же вечер пришелся канун праздника Антония Нового (Печерского), и с этого вечера до следующего полудня происходил беспрерывный звон во все колокола. По причине такого звона и многих совершавшихся служб антиохийцы не спали всю ночь. В ту же ночь шел проливной дождь, произведший целое наводнение и туман.

В самый этот праздник, то есть в понедельник, 10 июля, патриарх со свитой покинул Киев и на большом судне переехал на другой берег Днепра. По песчаной высокой почве сквозь огромный сосновый лес путешественники к вечеру прибыли в местечко или базар, именуемый Бровары, имевший подворье Печерского монастыря. Затем архидиакон упоминает пять или шесть местечек, которые они проезжали, пока добрались до Прилук, расположенных на берегах реки Удая, куда прибыли в четверг вечером и были помещены на подворье Густынского монастыря. Прилуки показались им большим благоустроенным городом, хорошо укрепленным. Цитадель, или внутренняя его крепость, замечательна по своей высоте, башням, пушкам и глубокому рву с проточной водой; а в южной его стороне помещался скрытый резервуар. В цитадели находился величественный новый, еще не вполне оконченный, но пустой дворец с горбообразной кровлей, снабженный резными украшениями. Он был построен князем Еремией Вишневецким, которому принадлежал окрестный край, простиравшийся от Днепра по границе Московии; за его небольшой рост, претерпенные от него внезапные нападения и разорения татары прозвали его Кучук шайтан, то есть Маленький Дьявол. Павел сообщает какую-то басню о его трагическом конце: будто бы во время войны с Хмелем он пьянствовал в своем дворце, был застигнут казаками и ускакал, но, выброшенный лошадью из седла, сломал себе шею, а подоспевшие казаки отрубили ему голову, которую Хмель на длинном шесте выставил на верху его дворца. Подобные басни отчасти показывают, сколько в народе ходило невероятных слухов и рассказов о только что совершившихся событиях, а отчасти могут свидетельствовать, что многие из этих рассказов антиохийский архидиакон едва ли верно понимал и точно передавал. Между прочим, он сообщает, что в сем городе некоторые евреи и ляхи, не успевшие бежать, приняли православие и тем спаслись, а кто отказался от крещения, те были избиты; что тут была общественная баня, в которой мужчины и женщины мылись вместе без передников, прикрываясь только вениками, а выходя из бани, погружались в холодную, протекающую мимо реку.

Патриарх со своей свитой посетил Троицкий Густынский монастырь. Он основан в начале XVII века неподалеку от Прилук, на острове реки Удая; потом, уничтоженный пожаром, был возобновлен на щедрые пожертвования молдавского господаря Василия Лупула. Царь Алексей Михайлович также прислал вспомоществование, обращенное в особенности на расписание по золоту иконостаса. Встреченный архимандритом и всем клиром со свечами, хоругвями и крестами, патриарх вступил в пятикупольный храм Св. Троицы. Его архидиакон более всего хвалит именно иконостас, который своим великолепием превосходил только что виденные им иконостасы Печерский и Софийский. «Ни один человек, – замечает он, – не в силах описать этот иконостас, его громадность, высоту, обилие его позолоты, вид и блеск». Однако затем он дает краткое описание главных икон и орнаментов, говоря, что оно стоило ему «большого труда и старания». После трапезы и вечерни восточные гости отошли ко сну. «Но сна не было, – жалуется архидиакон, – ибо клопы и комары, более многочисленные, чем их мириады в воздухе, не дали нам даже и попробовать сна и покоя: их в этой стране изобилие – море, выходящее из берегов». Несмотря на головокружение, чувствуемое постоянно после такой ночи, патриарх должен был служить утреню, а потом обедню.

17 июля, в понедельник, патриарх выехал из Прилук по направлению к Путивлю. Он миновал несколько базаров, город Красный и местечко Корыбутов; тут кончались казацкие поселения, далее лежали покинутые земли и необработанные поля. Дороги в этом краю шли изгибами между холмами и долинами, чрез плотины, мосты и заставы. Несколько раз эти заставы приходилось ломать или с трудом переезжать мосты; так как те и другие были приспособлены к местным маленьким повозкам и оказывались слишком узки для патриаршей кареты. В городах и селениях при конце сих мостов выстроены были дома для бедняков и сирот, со многими повешенными на них образами. При проезде путешественников из этих домов выходили толпы сирот и ожидали подаяния. Это множество сирот, как известно, было следствием предыдущих войн; тут они находились, по-видимому, в худшем положении, чем на Правобережной Украине.

Здесь оканчиваются заметки Павла Алеппского об Украйне. Любопытно, что среди характерных черт украинского быта и хозяйства того времени не встречаем ни слова о пасеках, которые составляли в особенности любимое занятие малорусского племени. Очевидно, антиохийскому патриарху на его пути просто не пришлось видеть пасеки, обыкновенно расположенные где-нибудь в укромном месте, вдали от главных дорог.

20 июля, в праздник пророка Илии, путники достигли реки Сейма, который составлял предел Московской земле. На другом берегу его возвышался пограничный город Путивль, по тому времени отлично укрепленный и снабженный сильным гарнизоном. Высланные воеводой чиновники переправили на судах Макария, его свиту и карету. На том берегу его встретили жители и уже небритые, чубатые казаки, а выстроенные рядами бородатые, статные, нарядные стрельцы со своими ружьями. Подле города ждал воевода Никита Алексеевич Зюзин; он сошел с коня и три раза поклонился в землю патриарху, прежде чем принять от него благословение. Другие чиновники, одетые в роскошные кафтаны с широкими, расшитыми золотом воротниками, с дорогими пуговицами и красивыми петлицами, застегнутыми от шеи до подола, бросались на землю и в пыли стояли на коленях при приближении патриарха. Ворота их рубашек были унизаны крупным жемчугом, а также и макушки суконных шапок розового и красного цвета. Из города вышло духовенство с крестами, хоругвями, Евангелиями, иконами; тут было 36 священников в ризах, 4 диакона в стихарях и множество монахов в больших клобуках и длинных мантиях. В попутных церквах (а их в городе было 24) патриарха провожали колокольным звоном, пока не ввели его в высокий прекрасный храм Св. Георгия. Затем его поместили в просторном доме протопопа. Здесь путешественники начали наблюдать уже московские или великорусские нравы и обычаи, во многом отличные от малорусских и удивлявшие их своей строгой чинностью, обрядностью и устойчивостью. Так, в тот же день к патриарху явились царские чиновники со съестными припасами, которые несли за ними стрельцы, то есть с хлебом, рыбой, бочонками меду и пива, водкой и разными винами, и все это поднесли ему от имени государя, под именем хлеба-соли. А воевода прислал от себя под тем же именем роскошный обед, состоявший из сорока или пятидесяти блюд; тут были: вареная и жареная рыба, разнообразное печеное тесто с начинкой (пироги), рубленая рыба в виде гусей и кур, жаренная в масле, блины, лепешки, начиненные яйцами и сыром, соусы, приправленные пряностями, шафраном и благовониями, маринованные лимоны; водка, заморские вина и вишневая настойка подавались в серебряных вызолоченных чашах.

Чиновники при поднесении патриарху каждого блюда говорили, что воевода Никита Алексеевич бьет ему челом своею хлебом-солью; причем не на словах только, а действительно кланялись в землю и ударяли о нее лбом так, что слышен был стук.

Переехав из Малой России в Великую, Павел замечает: «Мы вступили во вторыя врата борьбы, пота, трудов и пощения, ибо в этой стране, от мирян до монахов, едят только раз в день (?) и выходят из церковных служб не ранее, как около восьмого часа (2 часа пополудни). Во всех церквах их совершенно нет сидений. Все миряне стоят как статуи, молча, тихо, делая беспрерывно земные поклоны. Мы выходили из церкви, едва волоча ноги от усталости и беспрерывного стояния без отдыха и покоя. Сведущие люди заранее говорили нам, что, если кто желает сократить свою жизнь на 15 лет, пусть едет в страну московитов и живет среди них как подвижник, являя постоянное воздержание и пощение, занимаясь чтением (молитв) и вставая в полночь». Тут за приезжающими духовными лицами тщательно надзирают и сквозь дверные щели наблюдают, упражняются ли они в смирении, посте и молитве или пьянствуют, занимаются игрой, шутками, смехом и бранью. За подобные проступки у них наравне с преступниками ссылают людей в страну мрака, то есть в Сибирь, добывать там соболей, белок, лисиц и горностаев. «Если бы у греков была такая же строгость, как у московитов, то они и до сих пор сохраняли бы свое владычество», – прибавляет Павел.

Воевода тотчас послал уведомление о приезде патриарха к царю, который в то время воевал под Смоленском. А затем он прислал к патриарху писаря, который переписал имена и должности всех бывших с ним людей. Всей свиты оказалось около 40 человек; в том числе было несколько купцов, скрывших свое звание и записавшихся служителями. В пятницу после обедни воевода навестил патриарха. «Сначала он молча сотворил крестное знамение и помолился на иконы; потом приблизился к патриарху, чтобы тот благословил его московским благословением, поклонился ему до земли два раза и сделал поклон присутствующим на все четыре стороны, а затем начал (приветственную) речь»¹¹.

IV
Борьба за Малороссию

Военные приготовления царя и отпуск ратей. – Его личное выступление в поход. – Взятие Смоленска. – Медлительность гетмана. – Моровая язва. – Ропот на крутые меры Никона. – Заметки П. Алеппского: московские города и население, Коломна, страшное опустошение от мора, торжественное возвращение победоносного царя и церковные празднества. – Известия с театра войны и второй поход государя. – Взятие Вильны. – Вторжение шведов в Польшу и Литву. – Вторичная осада Львова и отступление Хмельницкого. – Отчаянное положение Речи Посполитой. – Религиозное и патриотическое движение поляков. – Коварное посредничество Австрии и цесарское посольство. – Никон и царь Алексей по П. Алеппскому. – Война со шведами и третий поход царя. Неудачная осада Риги. – Виленские переговоры и польское мнимое избрание Алексея. – Вальесарское перемирие. – Ордин-Нащокин. – Неудовольствие Хмельницкого на замирение с поляками и его последние переговоры. – Его историческое значение

В 1649 году московский гонец дьяк Кунаков во время переговоров в Варшаве, вызванных восстанием Хмельницкого, между прочим говорил полякам следующее: «А войска у великого государя нашего, у его царского величества, всегда наготове многая рать, и царского величества у бояр и воевод по полкам расписаны, по тридцати и по сороку тысяч в полку и больше, так же и гусары, и рейтары, и драгуны, и солдаты в строенье у полковников и у всяких начальных людей многие полки, и все царского величества войска, воинскому ратному рыцарскому строю навычные. Хотя ему, великому государю нашему, и недруга никакого нет, только его государским рассмотрением во всех его государствах и по украинам войска многие полки всегда наготове. И ко всем людям, к подданным своим и к иноземцам, великий государь наш, его царское величество, милостив и щедр и наукам премудрым философским многим и храброму ученью навычен, и к воинскому ратному рыцарскому строю хотенье держит большое, по своему государскому чину и достоянью».

Что этот отзыв был близок к истине, о том свидетельствует в своих отписках тот же Кунаков. Московские доброхоты передавали ему тайные совещания польских сенаторов о восстании Хмельницкого и опасения их насчет Москвы. «А ныне-де Москва стала суптельна, – говорили они, – и час от часу суптейнелыпи, и райторского строю войско устроено ныне вновь многие полки; так же и на У крайне все люди ратному строю навычны, изучены внове, чего пред тем николи не бывало». Там же, в Варшаве, Кунакову сообщили гданьские купцы, побывавшие в Риге, о том, что шведы немало озабочены московскими военными делами: ибо «в Новгороде и во всех новгородских местах учат райторскому и драгунскому строю и полки строят».

Действительно, молодой царь с особым рвением предавался заботам об устроении войска; он деятельно продолжал начинания своего отца по введению европейского военного искусства. Для обучения русских полков в значительном количестве вызывались в Москву инструкторы из чужих земель. Например, в 1646 году послан был стольник Илья Данилович Милославский (потом тесть государя) чрез Архангельск в Голландию для найма железных дел мастеров и опытных в солдатском строе капитанов с двумя десятками хорошо обученных солдат; последние должны были помогать иностранным офицерам в обучении русских ратников. А в следующем, 1647 году отпечатан был переведенный с немецкого строевой устав под заглавием «Учение и хитрость ратнаго строения пехотных людей» – впрочем, устав и в Европе уже довольно устарелый для того времени, то есть после улучшений, введенных Густавом Адольфом. Название солдат усвоено было пехотным полкам, устроенным по-европейски и набиравшимся по преимуществу из даточных крестьян. Конные полки, набиравшиеся из детей боярских, новокрещенов, казаков и всяких вольных охочих людей, носили общее название рейтар; некоторая часть их обучалась драгунскому строю; а те, которые были вооружены копьями, составляли гусарский строй. Хотя эти пешие и конные полки только в известное время собирались и учились новому строю и хотя рядом с ними продолжали существовать разного рода прежние ополчения, однако военные силы Московского государства заметно развивались и делались грозны для его соседей.

По мере того как события на Украине принимали более острый характер и московское правительство предвидело свое близкое вмешательство, усилились его военные приготовления и участились царские смотры. Так, по дворцовым записям, в марте 1653 года велено было всем стольникам, стряпчим, московским дворянам и жильцам (т. е. собственному государеву двору или полку) съезжаться в столицу к 1 мая на царский смотр «со всею их службою, то есть на конях, в полном вооружении и с известным количеством вооруженных слуг. Этот смотр начался 13 июня на Девичьем поле и продолжался до 28-го числа; после чего «всяких чинов служилые люди» были расписаны и распределены на известные части. 5 февраля следующего года царица родила сына, нареченного также Алексеем; крестил его в Успенском соборе патриарх Никон; восприемницей была царевна Ирина Михайловна, а кумом троицкий архимандрит Адриан. 14-го числа объявили, что государь повелел идти на польского короля за его многие неправды и клятвопреступления, и велено собираться служилым людям Государева полку в Москву к 1 мая. 27 февраля Алексей Михайлович торжественно отпустил из Москвы с Болота (площадь за Москвой-рекой) тяжелый наряд или артиллерию, которая должна была дожидаться его в Вязьме. При наряде состояли боярин Федор Борисович Далматов-Карпов и князь Петр Иванович Щетинин. В марте царь ездил на Девичье поле смотреть рейтарское и солдатское ученье, причем в его свите находились посланники гетмана Хмельницкого.

Наступило время с оружием в руках отстаивать свои права на Малую Русь, и московские войска уже двигались к назначенным пунктам.

26 апреля 1654 года, в майский день, происходил торжественный отпуск той рати, которая должна была частями идти на Брянск, там собраться, устроиться и затем двинуться на польско-литовский рубеж. Этой ратью начальствовал старый уважаемый воевода князь Алексей Никитич Трубецкой, а в товарищах у него были князья Григорий Семенович Куракин и Юрий Алексеевич Долгоруков. В Успенском соборе литургию совершал патриарх Никон. После молебна бояре и воеводы приняли от него благословение и приложились к образам и мощам. Патриарх взял из царских рук воеводский наказ, положил его в киот Владимирской Богородицы на пелену и, сказав краткое наставительное слово, вручил наказ князю Трубецкому. Государь позвал всех военачальников к своему столу. Тут он обратился к ним с увещанием соблюдать заповеди Божии, наблюдать правду, врагов Божиих и царских не щадить, а войско свое любить и беречь, между собой быть в любви и совете и так далее. После стола царь жаловал из собственных рук водкой и медом не только бояр и воевод, но и простых дворян и детей боярских и увещевал крепко стоять против врагов за их гонение на православную веру и за обиды Московскому государству; причем возвестил, что и сам он вскоре за ними отправится в поход и готов вместе с ними проливать свою кровь. Растроганные ратники клялись не щадить своих голов. При отпуске бояре и воеводы подходили к царской руке. Первый подошел князь Трубецкой; государь взял его седую голову и прижал к своей груди; воевода заплакал от умиления и несколько раз поклонился в землю. Между прочим, благочестивый царь заповедал на первой неделе Петрова поста всем «обновиться» покаянием и святым причащением.

Спустя три дня рать Трубецкого выступила из Москвы. Она проходила Кремлем и под самыми дворцовыми переходами, на которых стояли царь и патриарх. Последний кропил ее святой водой. Бояре и воеводы сошли с коней и поклонились до земли; причем государь спрашивал их о здоровье. Никон благословил их и сказал напутственное слово. Ему отвечал князь Трубецкой, называя его «великим государем, пресвятейшим патриархом всея Великия и Малыя России», обещая служить «без всякия хитрости» и прося его «заступления и помощи».

Алексей Михайлович, достигший 25-летнего возраста, исполненный любви к ратному делу, далеко не был чужд завоевательных стремлений. В противоположность своему отцу, он при первом удобном случае стал во главе своих полков и лично повел их против неприятеля; а именно он взял на себя высшее предводительство главной рати, которая направлялась на Смоленск и Белоруссию. Согласно с обычаями и преданиями московской государственности и с собственным благочестием, он поступал чинно, не спеша и готовился к походу с молитвой и с благословления церковного. 28 апреля царь отправился помолиться в Троицкий Сергиев монастырь, а потом, 3 мая, в Саввин Звенигородский. 10 мая он на Девичьем поле смотрел по сотням стольников и стряпчих, дворян, жильцов, городовых и всяких ратных людей, которым быть в его государевом походе. 15-го царь отпустил наперед себя в Вязьму чудотворную икону Иверской Богородицы, которая незадолго до того была принесена в Москву из Царьграда от патриарха Парфения; вместе с патриархом Никоном, освященным собором и со крестами царь провожал ее до Донского монастыря. С иконой поехали казанский митрополит Корнилий и архимандриты монастырей Спасского в Казани, Саввина Звенигородского и Спасо-Евфимиев-ского в Суздале, игумны Петровского в Москве, Борисоглебского в Ростове и Клопского в Новгороде. Передовой полк повел князь Никита Иванович Одоевский с товарищи, ертоульный – стольник Петр Васильевич Шереметев, большой полк – князь Яков Кудентович Черкасский с товарищи, а сторожевой – князь Михаил Михайлович Темкин-Ростовский. Все эти полки выступали один за другим, тем же порядком и с тем же напутствием, какие мы видели выше, то есть бояре и воеводы слушали обедню в Успенском соборе, целовали руку у государя и шли с войском под дворцовые переходы, на которых стояли царь и патриарх; последний кропил святой водой. Вслед за тем, 18 мая, выступил и сам государь со своим дворовым полком и большой придворной свитой. Дворовыми воеводами в этом полку были бояре Борис Иванович Морозов и Илья Данилович Милославский. Далее за государем следовали царевичи, грузинский Николай Давидович и двое сибирских, бояре Никита Иванович Романов, Глеб Иванович Морозов, князь Борис Александрович Репнин, Василий Васильевич Бутурлин и другие. В свите государя находились и его любимцы: окольничий Богдан Матвеевич Хитрово, постельничий Федор Михайлович Ртищев Большой (был еще Федор Михайлович Ртищев Меньшой) и ловчий Афанасий Иванович Матюшкин. В числе голов над сотнями стольников и стряпчих встречаем известного самозванца князя Л.А. Шляковского; среди сотенных голов у городовых дворян – сыновей известных братьев Ляпуновых, Прокопия и Захара: Льва Прокофьевича и Ивана Захаровича; а среди есаулов-стольников в государевом полку – Ивана Дмитриевича Пожарского.

Сначала дворянские сотни, рейтарские, гусарские и солдатские полки и стрелецкие приказы собрались на поле под Девичьем монастырем и отсюда двинулись через Кремль и дворец. Тут из окна Столовой палаты патриарх Никон кропил их водой. Сам государь отправился впереди со своей свитой. У городских ворот по обе стороны устроены были ступенчатые подмостки или рундуки, обитые красным сукном. На них стояли духовные власти и кропили святой водой царя и ратных людей. В государевом обозе следовала его богато убранная, золоченая, обитая алым бархатом карета; но сам он выступал из столицы верхом впереди войска. Первый стан его был на Воробьевых горах. Эта главная рать под личным начальством государя направилась обычным смоленским путем через Можайск и Вязьму на Дорогобуж. С другой стороны князь Александр Николаевич Трубецкой, как мы видели, пошел на Брянск; он должен был соединиться с полками Хмельницкого. Третья рать собралась в Путивле под главным начальством Василия Борисовича Шереметева и оттуда направилась на Белгородскую украйну, чтобы оберегать южные пределы от крымских и ногайских татар. В случае нужды на сход с Шереметевым должны были идти воеводы: из Яблонова князь Иван Ромодановский, из Путивля Н. Зюзин, из Козлова Пушкин. Против татар должны были действовать также не только донские казаки, но и союзные с Москвой новые азиатские пришельцы в наши юго-восточные степи, калмыки, которые своими нападениями и грабежами уже успели сделаться страшными для крымцев и ногаев.

На Москве для оберегания столицы, царского семейства и двора государь назначил бояр-князей Михаила Петровича Пронского и Ивана Васильевича Хилкова с несколькими окольничими и думным посольским дьяком Ахматом Ивановым. На их обязанности лежало посылать известия и доносить обо всем государю. Высший надзор за государственными делами поручен был патриарху Никону, без совета и соизволения которого ничего не могли решить Боярская дума и начальники московских приказов.

Меж тем как Москва выставила большие силы для борьбы с Польшей, последняя тщетно искала себе союзников на Западе. Тогда она обратилась к крымской орде, где хан Ислам-Гирей естественно перестал дружить Хмельницкому после его подданства Москве и явно склонялся к союзу с Польшей. Но именно в это лето (в июне) Ислам-Гирей умер, и прошло много времени, пока его брат и преемник Мухаммед-Гирей утвердился на крымском престоле и послал Польше помощь против Москвы. На сейме, созванном в конце мая, Ян Казимир успел провести кое-какие меры для обороны Речи Посполитой. По настоянию шляхты он отдал вакантные гетманские булавы: коронную Станиславу Потоцкому, а польную Лянцкоронскому, большую литовскую Янушу Радзивиллу, а польную литовскому подскарбию Винцентию Гонсевскому, с которым Радзивилл дотоле был в явной вражде.

Вступая в польско-литовские пределы, передовые московские воеводы рассылали царские грамоты, обращаемые к населению. Эти грамоты указывали на просьбы малороссиян о защите православной веры и их самих от польского гонения и призывали жителей «постричь хохлы на своих главах» и вооружиться против Божьих супостатов. Тем, которые присягнут на верность московскому государю, обещалось сохранение их домов и имущества от воинского разорения.

Однако в самой свите Алексея Михайловича были такие приближенные люди, которые неохотно шли в поход, боялись предстоящих трудов и лишений и пытались смущать молодого царя толками о прежних неудачах в войнах с поляками; о чем он сам с огорчением писал некоторым доверенным лицам. Но царь быстро шел вперед, поспешая к Смоленску и надеясь захватить этот важный город, пока неприятель не успел собрать туда большие силы. Он, очевидно, избегал ошибок, которыми Шеин погубил свою армию. Скоро его бодрость была подкреплена известиями об успехах русского оружия.

4 июня государь находился в деревне Федоровская, за один переход до Вязьмы, когда к нему от передовых воевод пришло донесение о первом военном успехе. При появлении московского отряда под Дорогобужем польско-литовский гарнизон сего города со своими начальниками покинул его и ушел в Смоленск; конечно, они видели враждебное им настроение жителей, тянувших к Москве. И действительно, посадские люди немедля сдали город и отправили одного из своих лавников с несколькими товарищами на поклон к государю. Тотчас в Москву отправлен был гонец к царице Марье Ильиничне и патриарху Никону с известием, что «Божиею милостию, а его государевым счастьем город Дорогобуж ему, государю, добил челом». Спустя неделю, на пути между Вязьмой и Дорогобужем, на стану в селе Чоботове получилась весть о сдаче города Невля воеводе боярину Василию Петровичу Шереметеву. А еще через три дня (14 июня), когда государь находился в Дорогобуже, пригнал один стольник с сеунчем (донесением) от воеводы сторожевого полку князя Темкина-Ростовского о сдаче крепости Белой. К счастливым воеводам Алексей Михайлович посылал похвальные грамоты. 28 июня он приехал в Смоленск, где уже сражался с поляками передовой полк князя Никиты Ивановича Одоевского. Государь остановился на Богдановой Околице. На следующий день, в праздник свв. апостолов Петра и Павла, сюда прискакал новый гонец от боярина и воеводы Василия Петровича Шереметева с известием о сдаче знаменитого города Полоцка. А 2 июля пригнал от князя Александра Николаевича Трубецкого с товарищи суенщик о взятии Рославля. С Богдановой Околицы государь передвинулся на Девичью Гору, то есть поближе к Смоленску. Несколько времени спустя сюда явился новый гонец от князя Трубецкого с вестью о взятии приступом города Мстиславля. Потом опять гонец от Шереметева с донесением о взятии Диены и Друи. 2 августа явились гонцы от воевод всех трех полков: большого, передового и сторожевого, то есть от бояр-князей Черкасского, Одоевского и Темкина-Ростовского, незадолго отправленных под Оршу на гетмана Радзивилла. Сначала, по оплошности русских, Радзивиллу удалось нечаянным ночным нападением нанести им поражение; на помощь Черкасскому поспешил князь Трубецкой из Мстиславля, Радзивилл отступил перед превосходными силами; воеводы его преследовали; город Орша был взят. 20 августа от князя А.Н. Трубецкого пригнали суенщики: обоих литовских гетманов Радзивилла и Гонсевского настигли и наголову разбили на реке Шклове (не доходя города Борисова). В течение августа и первых чисел сентября постепенно приходили вести о взятии воеводами городов: Глубокого, Озерища, Могилева, Усвята, Шклова, а наказным гетманом Иваном Золотаренком: Гомеля, Чичерска, Нового Быхова и Пропойска. По просьбе белорусских горожан государь обыкновенно подтверждал их магдебургское самоуправление; причем приказывал удалять из городов не только жидов, но и казаков, а ляхов не допускать ни к каким урядам.

Осадные работы под Смоленском действительно продвигались вперед, и московский наряд разрушительно действовал по укреплениям. В числе войск, осаждавших Смоленск, находился вспомогательный отряд малороссийских казаков под начальством Василия Золотаренка (брат наказного гетмана). Спустя около двух месяцев от начала осады, в ночь на 16 августа произведен был приступ. Русские приставили лестницы и полезли на стены. Но этот приступ не удался; поляки удачно взорвали порохом одну башню, уже захваченную русскими, и, пользуясь происшедшим от того замешательством, отбили нападение. По словам самого Алексея Михайловича (в его письме к сестрам), русские потеряли 300 человек убитыми и тысячу ранеными; польские известия преувеличивают наши потери до 2000 с лишним. Однако укрепления были во многих местах настолько разрушены, что малочисленный гарнизон не мог долго оборонять обширные стены и многочисленные башни. Известие о поражении литовских гетманов произвело упадок духа; дисциплина стала быстро падать, и участились побеги из города в стан осаждающих. Наконец, воевода Обухович и полковник Корф обратились к царю с просьбой начать переговоры. Царь назначил для этого двух стольников Милославских и стрелецкого голову Артамона Сергеевича Матвеева (который со своим приказом во время означенного приступа направлен был на Днепровские ворота и Наугольную башню). Дьяком при них состоял Максим Лихачев. Несколько дней велись переговоры об условиях; порешили на том, чтобы ратные люди и мещане, которые не захотят служить московскому государю, были отпущены в Литву. 23 сентября государь выехал с двором из своего стана с Девичьей Горы и стал против Малаховских ворот, окруженный русскими полками. Тут совершилось повторение той сцены, которая происходила под Смоленском 19 февраля 1634 года, только в обратном смысле. Теперь польско-литовские хоругви клали перед московским царем свои знамена, их начальники ударяли челом, и затем гарнизон пошел в Литву. Впрочем, на сей раз сцена далеко не была так печальновеличественна, как прежняя, по малолюдству гарнизона и его отнюдь не столь тяжелым страданиям. Государь после того побывал в городе, но не поселился в нем, а расположил свой стан перед Малаховскими воротами, где 25 сентября происходило освящение вновь построенной тафтяной, то есть походной, церкви Воскресения Христова казанским митрополитом Корнилием. После обедни бояре, окольничие, стольники, стряпчие и дворяне приходили к государю поздравить его со Смоленском; причем подносили хлебы и соболей. В тот же день у государя в столовом шатре был пир для бояр и окольничих. В числе пирующих находился и наказной гетман Иван Золотаренко. Спустя три дня – новый царский пир, на котором угощались стольники, исполнявшие должность есаулов в государевом полку, и, кроме того, смоленская шляхта, присягнувшая на верность государю.

С конца сентября до конца октября включительно продолжались наступательные действия; между тем взяты были еще города Горки, Дубровна, Витебск. Таким образом, вся восточная часть Белоруссии до реки Березины была завоевана. Не сдавался только днепровский город Старый Быхов, который был осажден наказным гетманом Иваном Золотаренком. Но в эту первую и самую удачную для москвитян эпоху войны сам малороссийский гетман отличался бездействием. Собрав большое войско, он в июне месяце, как мы видели, стоял под Богуславом. Отсюда передвинулся к Хвастову; здесь опять остановился и не двигался далее под предлогом опасности со стороны татар; он возобновил сношения с крымским ханом и старался отвлечь его от союза с поляками. Алексей Михайлович был недоволен медлительностью Хмельницкого и торопил его походом, указывая на полки В.Б. Шереметева, которые имели своим назначением оборонять Украйну от татар. В сентябре гетман постоял немного под Бердичевом совместно с московским отрядом Андрея Васильевича Бутурлина. Отсюда он пошел в свой Чигирин, а Бутурлин в Белую Церковь (он вскоре умер). Богдан, однако, не ошибся в своих предположениях, что поляки, слабо защищавшие Белую Русь, обратят свои главные силы и свою энергию на отвоевание дорогой для них Украйны и что на помощь к ним придет крымская орда, но он напрасно давал им время не спеша собраться и приготовиться к наступлению¹².

Алексей Михайлович принужден был приостановить свое наступление вглубь Великого княжества Литовского по причине моровой язвы, которая тогда страшно свирепствовала в его войсках и в его государстве. Она перешла сюда из Украйны, где явилась обычным последствием предыдущих войн, разорений и массы неубранных трупов людей и животных, заражавших воздух. 5 октября государь отправился из-под Смоленска и спустя 16 дней остановился в Вязьме, не решаясь идти в Москву, где мор был особенно силен.

Уже в июле царь послал указ Никону выехать из столицы с царским семейством, чтобы уберечь его от заразы, в Троицкий монастырь. По Смоленской дороге и по другим главным путям из Москвы устроены были заставы, чтобы не пропускать зараженных в области, и особенно под Смоленск в царское войско. В столице принимались строгие меры для охранения от поветрия дворцовых и казенных палат; в некоторых окна и двери закладывали кирпичом и замазывали глиной. В зараженные дворы ходы заваливались и приставлялась к ним стража, никого не выпускавшая. Также и подмосковные деревни, если они оказывались зараженными, то окружались засекой и крепкой стражей, которая прерывала с ними всякое сообщение. На сторожах раскладывали частые огни.

При таких обстоятельствах не замедлило обнаружиться и народное неудовольствие против властей; особенно обратилось оно на патриарха. Поводом к тому послужили его слишком крутые меры для исправления икон и церковных книг. В Москве некоторые иконописцы стали тогда подражать западной, преимущественно итальянской, живописи. После отправления царя в поход, оставшись почти полным хозяином столицы, неукротимый патриарх, между прочим, обрушился на эти новонаписанные иконы. Он посылал отбирать их у частных людей и даже у самих бояр; затем приказывал прокалывать на них глаза или соскабливать с них самый лик; после чего стрельцы по его повелению носили их по городу и грозили наказанием всякому, который будет писать по этим образцам; некоторые соскобленные образа возвращались назад для их переписания. В городе многие с недоумением взирали на такие действия патриарха и считали его иконоборцем. Когда разразилась моровая язва, естественно, пошли толки, что это гнев Божий за оскорбление икон патриархом; стали собираться враждебные ему скопища. Но в это время Никон выехал с царским семейством. Тогда усилился народный ропот против него и его доверенного старца Арсения (Грека), главного справщика на Печатном дворе, по мнению некоторых перепортившего многие книги. 25 августа толпа собралась около Успенского собора, где был у обедни князь Пронский с товарищами; она жаловалась на то, что патриарх покинул столицу в беде, а за ним разбежались и многие попы, вследствие чего православные умирают без покаяния и причастия: требовали взятия под стражу патриарха и старца Арсения. Принесли и некоторые обезображенные иконы. Бояре увещевали народ и говорили, что патриарх уехал по государеву указу. Им удалось успокоить волнение, которое, впрочем, не раз возобновлялось. Царское семейство переехало в Калязин монастырь; грамоты, присланные из Москвы царице и патриарху, пропускались через огонь. Меж тем мор усиливался. В сентябре умерли оба боярина, оберегавшие столицу, князья Пронский и Хилков. Жители гибли тысячами. Ряды с лавками были заперты; дома знатных людей, кипевшие многочисленной дворней, опустели; воры воспользовались тем и разграбили несколько дворов. Для предосторожности от злоумышленников все кремлевские ворота и решетки были заперты; оставлена одна калитка, ведущая на Боровицкий мост. Только в октябре мор начал стихать. Царское семейство из Калязина монастыря переехало в Вязьму, где остановился государь. В начале декабря царь послал в Москву счетчиков, которые должны были сосчитать умерших жителей и оставшихся в живых. Оказалось, что в главных кремлевских соборах едва по одному священнику и дьякону было налицо; а в главных монастырях оставалось иноков или инокинь где третья часть, а где и гораздо менее того; соразмерная тому произошла убыль и в других частях населения¹³.

Вышеприведенные записки антиохийского архидиакона Павла Алеппского дают нам возможность ближе заглянуть внутрь Московского государства, когда оно подвергалось страшным опустошениям от моровой язвы.

Несколькими днями, проведенными в Путивле, Павел воспользовался для своих наблюдений и записей. По его словам, Путивль – это обширный город, расположенный на высоком месте; дома жителей имели садики с яблонями, вишнями, сливами и грушами. А крепость его такая, что подобной путешественники не видели в земле казаков; она построена из дерева с прочными башнями, двойными стенами, бастионами и глубокими рвами, коих откосы укреплены деревом; концы мостов поднимаются на бревнах и цепях; в ней есть водоем, в который вода скрытно накачивается колесами из реки. Внутри ее есть другая крепость (кремль) еще сильнее и неодолимее, снабженная множеством больших и малых пушек, расположенных рядами один над другим. Но Боже сохрани, если какой-либо иностранец станет осматривать крепость и пушки; московиты тотчас его отправят в заточение, говоря: «Ты шпион из Турецкой земли». Так они подозрительны и так крепко охраняют свою страну. В городе 24 церкви и 4 монастыря, из коих один женский. Иконы обыкновенно закрыты серебряными окладами, чеканной работы с позолотой; иконы ветхие, древние пользуются особым почитанием. Колокольни круглые и восьмиугольные с приподнятым узким и высоким верхом, тогда как в земле малороссийских казаков они широкие и круглые, наподобие восточных. Верхняя одежда священников и дьяконов из черного или коричневого сукна со стеклянными или серебряными пуговицами, с петлями из крученого шелка и с отложным воротником; на голове они носят высокие суконные колпаки. Так же одеваются их жены, в отличие от мирских женщин. Одежды последних архидиакон имел случай наблюдать во время обедни в Спасо-Преображенском храме. Кругом него шла галерея; тут стояли жены важнейших чиновников вместе с супругой воеводы, в роскошных платьях с дорогим собольим мехом, в темно-розовых суконных верхних одеждах, унизанных жемчугом, в красных колпаках, шитых золотом и жемчугом и опушенных черным мехом. При них было много служанок из пленных татарок, что ясно было видно по их широким лицам и узким глазам. Благодаря ничтожной цене, за которую можно было купить пленных татарских мальчиков и девочек, у московских вельмож обыкновенно встречалось их по нескольку десятков среди дворни. Прежде татары брали в плен многих русских; теперь же, когда пограничная линия сильно укреплена, наоборот, московские войска, охраняющие южную границу, нередко нападают на татар и многих берут в плен, а потом продают за какой-нибудь десяток золотых. Покупатель пленных рабов немедленно их крестит и дает им русские имена, и это против воли. Крещеные татары и татарки потом отличаются замечательной набожностью и усердием к православной вере; обыкновенно женят их между собой.

Ссылаясь на рассказы местных монахов, Павел говорит, что в Путивле в дни Михаила Федоровича воеводами были притеснители, обидчики и взяточники, потому что царь был милосерд и скуп на пролитие крови; но сын его, Алексей, воцарившись, казнил этих неправедных правителей, ибо он весьма грозен; а воеводой сюда он прислал Никиту (Зюзина), который принадлежал к патриаршим боярам. Антиохийский патриарх и его свита посетили тут Молчанский монастырь, где находилась могила некоего митрополита Иеремии родом из Алеппо, приехавшего в Россию за милостыней и скончавшегося в Путивле по причине долгого здесь задержания и притеснений от корыстолюбивого воеводы. Этот монастырь возвышался на окраине города, на холме. Поднявшись наверх, на галерею, путешественники любовались оттуда видом на окрестности и смотрели, как городское стадо переходило вброд реку. Поутру пастухи сзывали его звуками рожка и выгоняли в поле по ту сторону реки, а теперь гнали обратно в город. От Путивля до Москвы рогатый скот меньше ростом, чем в Малороссии; а пастухи пасут вместе коров, баранов, козлов, свиней и лошадей; тогда как у казаков каждый пастух пасет одну породу.

Получив разрешение на отпуск антиохийского патриарха, путивльский воевода снарядил его в путь, назначил пристава для его сопровождения, снабдил его на содержание денежной суммой, распределенной на 14 дней пути от Путивля до Москвы; причем патриарху назначалось по 25 копеек в день, архидиакону по 7 копеек, прочим лицам свиты соответственно их значению. Поздним утром 24 июля, в понедельник, путешественники двинулись в путь. Дороги оказались еще более узкими и трудными, чем доселе; они пролегали по густым непроходимым лесам; притом в июле и августе шли частые дожди, от которых образовались везде ручьи и непролазная грязь. Однако, благодаря исправным казенным подводам, путешественники довольно скоро подвигались вперед, минуя небольшие селения и останавливаясь в наиболее крупных, где досыта кормили лошадей ячменем. На третий день добрались до Севска, который показался Павлу большим городом с величественной, отлично устроенной и вооруженной крепостью, рвы которой были обставлены острыми рогатками, и вне которой шли двойным рядом надолбы, долженствовавшие задерживать нападение конницы. По обыкновению, дорога направлялась через средину посада, острога и кремля. Севский воевода, муж преклонных лет и внушающий почтение, очень дружелюбно приветствовал владыку, прислал ему большое количество напитков и сообщил разные подробности о своей стране и походе царя. Из этой беседы, равно и из других подобных, Павел заключил, что московиты очень любят своего царя Алексея и очень боятся своего патриарха Никона. Обыкновенно воеводы и другие чиновники просили антиохийского владыку, чтобы тот похвалил их перед московским патриархом, когда с ним свидится; ибо он и царь одно. Переменив экипажи и лошадей в Севске, путешественники пустились далее и, проехав верст 30 большей частью по сосновому лесу и мимо нескольких деревень, заночевали в лесу; а на заре продолжали свой путь.

Павел делал попутные наблюдения над сельскохозяйственными обычаями и приемами местного населения. Он видел, как крестьяне вырубали лес, очищали землю от пней и немедля ее засевали; как они пахали на одной лошади сохой вместо коров, которые употребляются для того на востоке, и быков, которых по нескольку пар запрягают в плуги в Молдо-Валахии и Малой России. И в Малой, и в Великой России сеяли пшеницу, ячмень и особенно рожь, из которой с помощью хмеля выделывали водку; она очень дешева в стране казаков и очень дорога у московитов (вероятно, по причине налога); затем следовали: овес, горох, греча, просо, репа, лен, из которого приготовляют рубашки, и так далее. Поля летом представляют зеленые или разноцветные ковры. Сжатый хлеб связывали в снопы, которые складывали в скирды, покрытые досками; а обмолачивали хлеб, просто раскладывая его вокруг врытого в землю бревна, к которому привязывали лошадей и гоняли их по хлебу то в ту, то в другую сторону; причем молотили только старый хлеб, собранный года за два, а новый сохраняли. Запасы сена на зиму оставляли на скошенных лугах (вероятно, сложенное в стога), пользуясь полнейшей безопасностью; путешественники также с любопытством смотрели на русские серпы и грабли. Виденные ими леса изобиловали высокими прямыми соснами и елями; встречались тополь и липа. Последняя в июне и июле была покрыта цветами, которые далеко от себя распространяли благоухание. Из этого дерева приготовляли дуги, сундуки, колеса, оглобли и прочее; его кора (лубки) шла на покрышку домов и экипажей; из нее же выделывали веревки и рыболовные сети, циновки, лапти и так далее. Дома же строили из еловых бревен, плотно пригнанных друг к другу, с дощатыми кровлями, выведенными горбом, чтобы на них не залеживался снег. В земле казаков, во время владычества ляхов, евреи устраивали обширные постоялые дворы (корчмы) для проезжих, с которых взимали плату за постой, за пищу, за водку и за корм скота. В земле же московитов таких дворов не было, и путешественники останавливались в тех домах обывателей, которые отводил сопровождавший их пристав. Иногда они останавливались в поле ради пастьбы коней, но при этом много страдали от дождей, комаров и других беспокойств.

Русские женщины невольно обращали на себя внимание путешественников своей красотой и миловидностью, а дети их своими румяными лицами. Головной женский убор у крестьянок составляла маленькая шапочка с отвороченными краями, подбитая ватой; в больших селениях и городах сверх нее носили колпак с черным мехом, закрывавший волосы; а девицы имели род высокой шапки с меховым отворотом. Жены богатых людей носили колпаки или расшитые золотом и украшенные дорогими камнями, или из хорошей материи с желтым пушистым мехом. На мужчинах были узкие кафтаны с пуговицами и петлицами, застегнутыми сверху донизу.

Волосы у московитов тонкие, хорошо расчесанные вдоль головы; стригут их очень редко, а бороды не бреют и оставляют ее расти на свободе. Меж тем жители Молдо-Валахии и Малой России бреют головы, оставляя род локона, спускающегося на глаза; очень немногие сохраняют бороду, а обыкновенно ее бреют и носят густые усы. Но торговцы, приезжающие в страну московитов, опасаются брить голову или бороду, потому что последние очень не любят этого обычая. Вообще среди малоруссов и великоруссов антиохийцы не видали людей, пораженных уродством, каким-либо телесным недостатком, расслабленных, прокаженных или больных (которых так много на Востоке); разве только кто-либо из богачей страдает подагрой.

После Севска путники проехали укрепленные города, Карачев, Волхов, Белев, Лихвин, и достигли Калуги. Везде они заметили строгие меры предосторожности, принятые против внешних неприятелей и их шпионов. Дорога всегда пролегала через середину города или селения, с узким проходом по мосту, через реки и озера, и потом через болота; объезжих путей не было; следовательно, никакой иноземец не мог миновать надзора и пропуска. Нашим путникам приходилось переезжать засеки и укрепленные черты. Тут они пробирались иногда лесом, до того частым, что жители не раз спасались в нем от вражеских набегов. Дорога упиралась в укрепленные ворота, снабженные башнями, от которых в обе стороны тянулись или тын, то есть частокол, или надолбы, то есть бревна, связанные в решетку, на известных расстояниях прерываемые небольшими крепостцами, или острожками. От Волхова стали встречаться телеги с пленными польско-литовскими женщинами и детьми, которых везли с театра войны; а мужчин московиты избивали мечом. «Сердца наши разрывались за них, – пишет Павел, – Бог да не даст нам видеть подобное». Он сообщает также, что, отправляясь на войну, царь Алексей издал указ, чтобы во всех его городах каждое воскресенье перед литургией или после нее священники собирались в главный храм и совершали молебствие (о победе), а затем крестный ход вокруг крепости, что и было исполняемо.

От Севска путешественники ехали до Калуги, не переменяя лошадей; здесь они встретились с греческими торговцами, которые бежали из Москвы от моровой язвы и рассказывали о ее необыкновенной губительности. Со стесненным сердцем антиохийцы отправились в дальнейший путь. Но едва отъехали от Калуги 15 верст по трудной холмистой и размокшей от дождей дороге, как, к великой их радости, навстречу явился гонец, посланный от патриарха Никона и бояр с поручением отправить их на царском судне в Коломну, чтобы там переждали моровую язву. Путешественники вернулись в Калугу и тут пробыли некоторое время, пока приготовляли для них особое судно с разными помещениями и с каютой для владыки-патриарха. В этом городе из местных произведений наиболее славились яблоки и дыни по своему вкусу и величине. А из бесед с калужским воеводой они вывели заключение, что вообще московские сановники люди очень любознательные, склонные рассуждать о тонких вопросах и вести глубокомысленные споры. Так, сей воевода спрашивал восточных гостей, откуда взялись лишние восемь лет сверх пяти тысяч пятисот от воплощения Господа Христа. Павел откровенно сознается, что антиохийцы не могли разрешить такое недоумение. Он заметил при этом, что видел у воевод множество книг, а у киевских будто бы целые воза, и воеводы будто бы прилежно их читают.

Патриарх Макарий с собственной свитой поместился на означенном судне, сопровождавшие его греческие монахи и торговцы сели на другое, и в пятницу 11 августа эти суда от Калуги поплыли вниз по Оке. Тут архидиакону Павлу пришлось наблюдать судоходство московитов по их внутренним рекам. Корабль двигался вперед с помощью длинных шестов с железным наконечником. Если он садился на мель, его с трудом сдвигали с нее теми же шестами; а если поднимался противный ветер, то рабочие выходили на берег и тащили его канатами. Извилистые берега Оки от Калуги до Коломны, то есть на расстоянии 200 верст, казались хорошо заселенными и возделанными; деревни были очень близко расположены друг к другу. Путешественники плыли мимо нескольких городов, каковы Алексин, Серпухов, Кашира. Тут они останавливались и посылали переводчика известить о своем прибытии; а тот или являлся лично, или присылал чиновника, в сопровождении священников, с поклоном и подарками, состоявшими из съестных припасов и напитков. Останавливались они более при монастырях (Владычний, Высоцкий, Троицкий), посещали их и отстаивали там или всенощную, или обедню. Когда они достигли устья Москвы-реки, то повернули в нее. По этой реке спускалось в Волгу много судов, шедших из Москвы с семьями, которые бежали от моровой язвы. Не доезжая немного до Коломны, антиохийский патриарх и его спутники пристали к Голутвенному монастырю и отстояли здесь вечерню. А на следующее утро, 17 августа, они приплыли к самой Коломне, где воевода встретил их с духовенством и всем народом. Их привели в каменную крепость, где в соборном храме они отстояли обедню, после которой поместились в епископских кельях, ибо коломенская кафедра после ссылки Никоном епископа Павла пока не была занята. В челе местного духовенства и церковного управления поэтому стоял соборный протопоп.

Павел Алеппский восхищается высокими каменными стенами и башнями Коломенского кремля. Он описывает его сводчатые подземелья, или тайники, ведущие к реке, ворота с железными решетками, снабженными подъемной машиной, и надворотные иконы с навесом от дождя и с фонарями вместо лампад, башню со сполошным колоколом, в который ударяют в случае пожара; причем жители домов с топорами спешат для его тушения. Далее он распространяется о важнейших коломенских церквах, их куполах, иногда покрытых зеленой черепицей, иконостасах, массивных и расписанных восковых свечах, вставленных в каменные с резьбой колонки, и так далее; а также о большой тюрьме при епископии, с цепями и колодками для ее провинившихся слуг и крестьян, о епископских угодьях и доходах и прочем. Коломенская епископия считалась беднейшей сравнительно с другими; а между тем под ее ведением находилось более 15 городов и 2000 селений.

В ближайшее воскресенье патриарх Макарий, по просьбе жителей, совершил освящение воды, которую затем священники разделили между собой и ходили кропить по всему городу по случаю начинавшейся в нем моровой язвы. Ради нее воевода, чиновники и духовенство с плачем просили патриарха наложить недельный пост на всех жителей без исключения. Он разрешил трехдневный пост, который и был соблюден со всей строгостью, не исключая малых детей. В среду 23 августа антиохийский владыка снова святил воду в соборном храме и затем, во главе всего духовенства, совершил крестный ход вокруг кремля при звоне всех колоколов. Павел при сем замечает, что всякая церковная служба у русских содержит моления за патриарха и царя с царицей и чадами их, причем Алексею Михайловичу давались титулы «христолюбивого, благочестивого, боговенчанного, богохранимого, тишайшего великого князя и самодержца всей земли Русской». Подметил он также чрезвычайное благочестие русских, большое обилие у них праздников и почти ежедневное посещение обедни; причем каждый ставит в церкви одну или несколько свечей с приклеенной к ним копейкой, затем крестится полным (истовым) крестным знамением и совершает непрестанные земные поклоны. Священники вообще очень затягивали службы; так что «мы, – замечает Павел, – выходили разбитые ногами и с болью в спине, словно нас распинали». Удивляли его и некоторые русские обычаи, вытекавшие из набожности, но не чуждые соблазна. Так, мужья и жены, исполнившие супружеские обязанности, становились вне церкви и не входили в нее, пока священник не прочел над ними особую молитву; причем они, конечно, служили предметом нескромного любопытства.

О церковном пении Павел заметил, что у казаков оно радует душу, их напев приятен и вообще они любят нотное пение и нежные мелодии; у московитов же этому пению не обучаются; они порицают напевы казаков, называя их фряжскими и ляшскими; а лучшим голосом у них почитается грубый, густой бас. О священниках он сообщает, что они выбривают большой кружок посредине головы (древнее гуменцо), а остальные волосы оставляют длинными, которые держат в порядке и часто расчесывают; «при этом очень любят смотреться в зеркала, которых в каждом алтаре бывает одно или два». Воеводы и чиновники относятся к ним с уважением и снимают перед ними свои колпаки; когда священник идет по улице, то встречные подходят к нему с поклоном для получения благословения. При соборной церкви было семь священников и семь дьяконов. В алтаре стояли сундуки с богатыми архиерейскими облачениями, митрами, серебряными сосудами, священническими и дьяконскими ризами. В золотых и серебряных ковчегах хранились мощи святых, то есть собственно частицы мощей; к сим святыням благоговейно прикладывались, почитали их защитой города и носили их в крестном ходу, когда молились об отвращении какого-либо бедствия.

1 сентября 1654 года антиохийцам пришлось участвовать в большом церковном торжестве по случаю наступления нового года. Во время богослужения на аналое была положена икона Св. Симеона Столпника Алеппского, память которого приходится в этот день.

Меж тем сильная моровая язва, распространяясь из Москвы на ближние области, достигла Коломны и ее окрестностей. То было нечто превосходящее всякое описание по своим ужасам и по своей внезапности. Стоит человек, и вдруг моментально падает мертвым; едет верхом или в повозке и валится навзничь бездыханным, тотчас вздувается, как пузырь, чернеет и принимает неприятный вид. Лошади бродили по полям без хозяев, а последние мертвыми лежали в повозках, и некому было их хоронить. Воевода послал было загородить дороги и не пропускать в город людей, чтобы не вносили заразы, но это оказалось невозможным. Проникши в какой-либо дом, язва опустошала его совершенно. Город, кипевший прежде народом, теперь обезлюдел. Скот и домашняя птица бродили без призора и погибали от голода и жажды; собаки и свиньи пожирали трупы или бесились от голода. Большинство священников сделалось жертвой язвы, и, по недостатку их, многие умирали без покаяния и причащения. По несчастью, вдовым священникам запрещено было служить, и многие из них, удаляясь из города, жили в монастырях, чтобы посредством монашества получить опять право отправлять богослужение. Когда бедствие усилилось, некому было хоронить покойников. Мальчики, сидя верхом на лошади, отвозили телеги, наполненные трупами, которые сваливали в яму. В Молдо-Валахии и Малой России хоронят в дощатых гробах, а в Московской земле в гробах, выдолбленных из одного дерева; их привозили из деревень, и цена им, бывшая гораздо меньше рубля, теперь поднялась до 7 рублей, а потом и за эту цену нельзя было найти; так что для богатых стали делать гробы из досок, а бедных зарывали прямо в землю. По спискам, составленным воеводой, всего в Коломне умерло около 10 000 душ. А по рассказам вновь прибывшего к антиохийцам царского толмача (прежний умер), в столице от начала язвы до конца ее исчислено будто бы 480 000 умерших, так что и она сделалась безлюдной. Бедствие продолжалось с июля месяца до самого Рождества, все усиливаясь, и затем – благодарение Богу! – прекратилось. «Многие жители из городов бежали в поля и леса, но из них мало кто остался в живых». «Московиты давно уже не знали моровой язвы, и теперь, когда она появилась, они были сбиты с толку и впали в сильное уныние». Павел Алеппский заметил еще, что, несмотря на царившую смерть, в городе не было слышно раздирающих душу воплей; ибо русские женщины не бьют себя по лицу и не кричат диким голосом по своим покойникам, как это было в обычае на его родине, а плачут и рыдают тихо, но очень жалобно, чем вызывают слезы даже у жестокосердных; провожая тело, они при всякой встречавшейся церкви творили крестное знамение и, проливая слезы, клали земные поклоны.

Коломенские власти воспользовались пребыванием антиохийского патриарха для поставления священников и дьяконов на места умерших. При соборном храме из семи священников и семи дьяконов осталось только по два дьякона, и сюда по воскресеньям приезжал один сельский священник для совершения литургии. Патриарх Макарий часто совершал служение, причем рукоположил многих не только для Коломны, но и для всей окружной области. Из соседних городов, например из Каширы, приезжали многие люди с письменными удостоверениями от воеводы и его подчиненных в том, что такой-то достоин сана иерея или дьякона, причем привозили в подарок рыбу, масло, мед и тому подобное. Патриарх рукополагал кандидата, а потом прикладывал свою подпись к ставленной грамоте, с которой тот отправлялся на свое место, уплатив рубль служилым людям епископии. В обычное время архиерей, рукоположив священника или дьякона, прежде чем отпустить его домой, заставит его 15 раз отслужить в соборе, чтобы он хорошо научился отправлять богослужение. Теперь же, во время бедствия, ограничивались для того гораздо более сокращенным сроком. Новопоставленный священник облекался в длиннополый кафтан с широким отложным воротником, выбривал на макушке большой кружок по циркулю, откидывал волосы за уши и ехал к своей церкви.

Приезжие антиохийцы, однако, все уцелели; хотя сильно страдали от непривычного для них холода и по причине утомления от беспрерывных продолжительных церковных служб. В соборе было так холодно, что при водосвятии вода замерзала в металлических кувшинах; а Св. Дары оттаивали кипятком. Несмотря на меховые рукавицы и трое или четверо толстых теплых чулок, антиохийцы с великим трудом выстаивали службу, постоянно переминая ноги. Павел по сему поводу удивляется привычке и выносливости русских. «Мы выходили от обедни, – говорит он, – только перед закатом, и, когда еще мы сидели за столом, в церкви начинали уже звонить к вечерне; мы должны были вставать и идти к службе. Какая твердость и какие порядки! Эти люди не скучают, не устают и не тяготятся беспрерывными службами и поклонами; к тому же они стоят на ногах с непокрытой головой при таком сильном холоде». Особенно тяжело приходилось восточным людям в рождественские праздники и при крещенском водоосвящении на Москве-реке: тут хотя и приготовлена была прорубь во льду, но вода тотчас замерзла, и при погружении патриархом креста каждый раз приходилось разбивать лед медными кувшинами; а когда он кропил предстоящих, вода замерзала на самом кропиле. В базарные дни, по понедельникам и четвергам, чужеземцы наблюдали в Коломне съезд крестьян из ближних селений с их продуктами, каковы: капуста, морковь, редька, ощипанная замороженная птица и битый скот. Особенно дивились они на свиные туши, которые стояли как живые.

Во время коломенского пребывания патриарха Макария посетил известный Мисаил, архиепископ Рязанский, проездом в столицу. На расспросы патриарха он рассказывал, что в его епархии более 1000 церквей, что в последнее время он проповедовал христианство одному языческому народу (мордве), от которого перенес много бед, и успел окрестить 4400 человек, причем ставил в реке вместе мужчин в нижних портах и женщин в сорочках, наливал масла в воду и по прочтении обычных молитв заставлял их погружаться. Новокрещеные сделались усердными к вере и очень охотно собираются на богослужение в построенные для них храмы. (Впоследствии сей архиепископ восприял мученическую кончину от языческой мордвы.) Простившись с патриархом, Мисаил дважды простерся в своей мантии по снегу перед иконами, которые находились над соборными дверями; потом сел в сани и поехал, окруженный своими боярами и слугами, в сопровождении 50 всадников. Под мантией одежда его состояла из обычной зеленой, узорчатой рытой камки с собольим мехом и длинными узкими рукавами; а на голове была суконная шапочка с черным мехом, прикрытая сверху большим черным клобуком.

Антиохийцы крайне соскучились в Коломне и тщетно ожидали ответа на письма Макария в Москву с просьбой о своем туда выезде. Томление их увеличивалось тем обстоятельством, что, несмотря на свои расспросы о царе и о положении его дел, они не могли ничего узнать; все, даже дети, отвечали им одним словом: «не знаем». По сему поводу Павел указывает на коварство московитов вообще, и в особенности на их скрытность по отношению к делам государственным, к чему они обязываются присягой при воцарении каждого государя. Даже с приезжих греческих купцов брали клятву, что те не разнесут никаких вестей. Потом узнали, что главной причиной задержки было отсутствие патриарха Никона из Москвы. На содержание Макария и его свиты положено было 150 реалов (75 руб.), которые шли из питейных сборов с водки, меда и пива, и ежемесячно драгоман отправлялся за получением этих денег. Но вот в одно воскресенье, когда патриарх Макарий со своим архидиаконом служил обедню в верхней (теплой) соборной церкви и посвящал иерея с дьяконом, пришла к ним весть о прибытии из Москвы двух толмачей с царскими санями, с бочкой меда, вишневой водой, икрой и рыбой. Они привезли приказ воеводе как можно скорее отправить гостей. Во вторник 30 января, после обедни, воевода и епископские бояре посадили Макария в запряженные четверней царские сани, обитые сукном снаружи и внутри и устланные подушками; укрыли его до груди полостью и с торжеством, предшествуемые отрядом стрельцов, проводили его из города. Путешествие до столицы по зимнему санному пути совершилось с большой скоростью; на пути виднелись частые селения; в некоторых останавливались для отдыха себе и лошадям. При встрече с приезжими провожатые стрельцы заставляли их сворачивать в сторону с узкой дороги; причем их лошади увязали в снегу по брюхо. На запятках патриарших саней у обоих углов по очереди сменялись драгоманы и епископский боярин, как ради почета, так и для того, чтобы сани не опрокидывались на больших ухабах. От частых ухабов сани качались вправо и влево, словно корабли на море, и означенные люди постоянно держали их в равновесии; тогда как другие сани, со свитой, неоднократно опрокидывались.

В пятницу, 2 февраля, в день Сретения, антиохийцы прибыли в столицу; проехали Земляной город, потом Белый город, Китай и вступили в Кремль. Сердца путников были поражены жалостью при виде множества пустых домов и безлюдных улиц. Их поместили в Кирилловском подворье, расположенном против девичьего Вознесенского монастыря, и назначили им столовое содержание из царской кухни. Но тут гости были подвергнуты известному московскому порядку: за исключением приставленных переводчиков, никто из жителей к ним не приходил, и сами они никуда не могли выйти, пока не были представлены царю. Означенные переводчики или драгоманы наставляли их в знании московских порядков. Между прочим, никто не мог входить к патриарху без доклада ему со стороны привратника; тогда патриарха приготовляли к приему, для чего надевали на него мантию и панагию и давали в руки посох; без этих принадлежностей миряне не должны были видеть не только архиерея, но и монастырского настоятеля. «Тут-то, по сознанию архидиакона Павла, они вступили на путь стояний и бдений, самообуздания и благонравия, почтительного страха и молчания. Всякая шутка и смех сделались им чужды; ибо коварные московиты подсматривали за гостями и обо всем доносили царю и патриарху». Поэтому антиохийцы в своем образе жизни невольно уподобились святым людям.

Уже на другой день приезда их, то есть в субботу, 3 февраля, в Москву воротился Никон, после почти полугодового из нее отсутствия. В следующую пятницу, 9-го числа, вечером, прибыла царица; а царь остановился ночевать в одном из своих загородных дворцов, чтобы на следующее утро, в субботу, 10 февраля, вступить в столицу во всем царском величии, после одержанных им побед и завоеваний. У Земляного вала встретил его патриарх Никон с освященным собором, с крестами, хоругвями, образами, при звоне всех колоколов. Купцы и ремесленники поднесли ему хлеб с солью, иконы в окладах, позолоченные чаши и связки соболей. В город один за другим вступали отряды войска или сотни; перед каждой несли большое знамя, при котором били в два барабана; сотни шли в три ряда. Смотря по цвету знамени, ратники были одеты в кафтаны белые, синие, красные, зеленые и так далее. На первом знамени изображено было Успение Богородицы, на втором образ Нерукотворенного Спаса, потом Св. Георгия, Св. Димитрия, Михаила Архангела, двуглавый орел и так далее. Под каждым шел сотник с секирой в руке. Войско расположилось от Земляного вала до дворца по обе стороны дороги, по которой должен был проходить царь. В Кремле показались ведомые в поводу царские заводные лошади, в числе 24, с седлами, украшенными золотом и драгоценными каменьями, потом царские сани, обитые алым сукном, с покрывалами, расшитыми золотом, и кареты со стеклянными дверцами, с серебряными и золотыми украшениями. Появились толпы стрельцов, метлами расчищавшие снег перед царем. Алексей Михайлович шел пешком с открытой головой, в царском одеянии из алого бархата, обложенном по воротнику, подолу и обшлагам золотом и драгоценными каменьями, с обычными шнурами на груди. Рядом с ним шел патриарх Никон и разговаривал. Антиохийцы, смотревшие в окно своего подворья, видели, как, поравнявшись с Вознесенским монастырем, царь обернулся к наворотным (надвратным) иконам и положил на снегу три земных поклона, а затем поклонился ожидавшим тут игуменье с монахинями, которые поднесли ему икону Вознесения и черный хлеб таких размеров, что его держали двое. Царь прошел в Успенский собор, отслушал вечерню и только после того поднялся к себе во дворец.

Народ радовался возвращению государя; но сам он с печалью смотрел на опустошения, произведенные моровой язвой; а подходя к Спасской башне, пролил обильные слезы при виде ее разрушения. Она красовалась своими узорчатыми орнаментами, флюгерами и высеченными из камня фигурами, а главное, заключала в себе прекрасные боевые часы с колоколами; но во время рождественских праздников почему-то загорелись деревянные брусья внутри часов; пламя охватило всю башню, и верх ее обрушился; часы погибли.

Вскоре по прибытии царя, именно 12 февраля, состоялся торжественный прием патриарха Макария, сопровождавшийся со стороны последнего поднесением подарков. По московскому обычаю, предварительно были переписаны тщательно все эти подарки, состоявшие отчасти из священных предметов, отчасти из произведений Востока, каковы: иконы, частицы Крестного древа, Честный камень с Голгофы (обагренный кровью Спасителя), иерусалимские свечи, ладан, благовонное иерусалимское мыло, финики, пальмовая ветвь, алеппские фисташки, ангорская шерстяная материя, дорогие платки с золотом и прочее. Все это было разложено на многочисленных блюдах, покрытых шелковой материей, и принесено стрельцами в Золотую палату, где происходил прием. На этом приеме Макарию оказан был чрезвычайный почет: царь сошел с трона, поклонился патриарху до земли и потом принял от него благословение. Хотя при дворе было много разных переводчиков, но никто из них не знал родного Макарию языка, то есть арабского; а по-турецки его предупредили не говорить, ибо этот язык считался здесь нечистым. Поэтому антиохийский владыка принужден был объясняться на греческом языке, на котором он не говорил так бегло, как греческие духовные, приезжавшие в Москву; от царя не укрылось это обстоятельство, и он спросил о причине. Алексей Михайлович не только обласкал Макария, но и сказал, что ради свидания с ним и его благословения прибыл в Москву. После царского приема Макарий перешел из дворца в палаты патриарха Никона, который встретил его во всем величии своего сана, одетый в мантию из рытого, узорчатого бархата с красными бархатистыми скрижалями, на которых золотом и жемчугом был изображен херувим, и с белыми источниками, имевшими красную полоску посередине; на голове его был белый клобук с верхушкой в виде золотого купола, увенчанного крестом из жемчуга и драгоценных камней, и с жемчужным изображением херувима над глазами; а спускавшиеся вниз воскрылия клобука также блистали золотом и драгоценными каменьями; в руках был посох. Оба патриарха затем были приглашены к царскому обеду, который происходил в столовой избе. Патриархи сидели по левую руку царя, а далее за ними расположились бояре за другим столом. Это была неделя перед мясопустом; после молитвы обед начался хлебом с икрой. Кушанья подавались все рыбные, конечно, ради патриархов; а во время обеда один юный псаломщик стоял перед алтарем и, по монастырскому обычаю, громко читал житие св. Алексея, которого память праздновалась в этот день. (Именины грудного младенца, царевича Алексея Алексеевича.) Такое благочестие и смирение царя приезжий патриарх невольно сравнивал с обычаями господарей Молдавского и Валашского, у которых во время трапезы слышались песни, гремели барабаны и бубны, звучали трубы и флейты; сами они сидели на переднем месте, на высоких креслах, посадив патриарха ниже себя направо. Царь кушал мало, более был занят беседой с Никоном; а Макария часто потчевал яствами и напитками. После обеда царь встал и собственноручно раздавал серебряные кубки с вином всем присутствующим, начиная с патриархов; то была круговая чаша за его здоровье. В это время певчие пели многолетие, сначала царю, потом царице и царевичу, а затем обоим патриархам. Трапеза началась после полудня, а круговые чаши окончились около полуночи. После чего пелись обычные, на сей случай, молитвы. А между тем стрельцы, расставленные в Кремле, все еще стояли со своими знаменами на снегу при сильном морозе и ушли только тогда, когда патриарх Макарий проехал мимо них. Воротившиеся на свое подворье антиохийцы едва не умирали от усталости, стояния и холода. Они крайне удивлялись царю, который «оставался на ногах около четырех часов и с непокрытой головой, пока не роздал всем присутствующим четыре круговые чаши!». Но и этого было мало: едва гости расположились отдохнуть, как ударили в колокола, и царь с Никоном и боярами отправился в собор, где слушал вечерню и утреню, и вышел из него только на заре. «Какая твердость и какая выносливость! – восклицает Павел Алеппский. – Наши умы были поражены изумлением при виде таких порядков, от которых поседели бы и младенцы».

1.Инфамия – ограничение правоспособности вследствие умаления гражданской чести; банниция – в древнем польском праве лишение государственных преступников некоторых или всех прав.

Bepul matn qismi tugad.