Kitobni o'qish: «Необъявленная война. Россия в огненном кольце»

© ООО Издательство «Питер», 2018

© Серия «Новая политика», 2018

* * *

С искренней признательностью Петру Фролову, доброму другу и историку, без которого эта книга была бы иной.

Вступление

Ничто не является настолько опасным или пугающим, как неведение.

Дж. Кеннан

Не спрашивайте о вещах, которые огорчат вас, если станут вам известны.

Коран. Сура 5. Трапеза

Этот XXI век, то фактическое будущее, в котором мы живем, стал временем глобальных слияний и конвергенции далеко не только в науке и технологии. И уже совершенно очевидно, что внешний и внутренний политические периметры не просто связаны, а непреложно обусловливают друг друга.

Такая более жесткая, чем когда-то раньше, привязка этих двух составляющих политического процесса – одна из примет времени. А затрагивает она отнюдь не только наших заокеанских партнеров и влияние американской политической сцены на глобальные процессы, а также обратное влияние, например, пресловутой «русской угрозы» на внутреннюю политику США. Только что мир прошел через очередной американский президентский избирательный цикл, а теперь следит за свежими и не очень инициативами хозяина Овального кабинета. Почему внимание приковано к фигуре Дональда Трампа?

Во-первых, таких выборов в США на нашей памяти не было. Ужасный недуг, поразивший североамериканские политические элиты 20 лет назад, имя которому – безнаказанность, покалечил не только внешнеполитический контур «града на холме», но даже с большим эффектом – заложенные еще отцами-основателями смысловые и этические доминанты самой политической системы США. «Вникните в причины всякой распущенности, и вы увидите, что она проистекает от безнаказанности преступлений, а не от слабости наказаний»¹. Так говорил великий француз Монтескье.

Действительно, ко второй половине 2000-х годов неоконсервативная элита США, полностью подавив любое инакомыслие в рамках системы коллективного Запада, перешла к открытой неоколониальной модели. Всплеск «арабской весны», «украинский разлом», подавление «нового социализма» в Латинской Америке – прямые тому доказательства. На внешнем контуре американские элиты начали действовать строго в соответствии с классическим определением фашизма, данным в 1935 году лидером Коминтерна Георгием Димитровым: «Открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала»². Не будем разбирать по слогам, скажем только, что глобальные (американские) финансовые элиты построили модель экзофашизма, то есть фашизма на экспорт, для внешнего использования, но на него по факту опирается все остальное – вся американская политэкономическая система.

Однако если вспомнить слова Антонио Грамши, то любое «государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых»³. То есть власть держится не только на насилии, но и на «согласии». К середине 2010-х этот мировой консенсус начал нарушаться. Причиной тому стали конкретные результаты деятельности американцев по всему миру. Такие фигуры, как Джордж Сорос, продолжали зарабатывать, а миллионы людей умирали и скатывались в темные провалы «нового Средневековья». Ближний Восток стал ярким примером и даже испытательной площадкой для такой активности идейных экзофашистов.

Во-вторых, прошедшая избирательная кампания в стране, претендующей на роль глобального лидера, обладающей порядка 700 военных баз по всему миру, превратилась в откровенно глупый и до предела циничный спектакль, когда «сцена» содрогается от истошных криков, а зрители не видят вариантов эстетического катарсиса. При любом сценарии развязка оставляет открытый финал. А на рампе – вместо чеховского ружья – стоит ржавое ведро с помоями, которое по законам жанра опрокинется в зал после того, как занавес упадет. В итоге, когда рассеялся дым, президентом стал Дональд Трамп.

Тут же зазвучали голоса о «правом развороте» в американской и мировой политике, о прагматизации системы международных отношений. Причина тому – надежда на лучшее. Однако тем временем постколониализм, ярким выражением которого является распад глобализированного мира на политэкономические «орбитальные системы», окончательно перешел в стадию постимпериализма. В контексте данного процесса «гравитационные центры силы» – Китай, США, отдельные страны ЕС, а с недавних пор в догоняющем режиме и Россия – приступили к формированию своих обособленных Commonwealth. С тем прицелом, что взаимодействие между такими пространствами станет сутью международной экономики во второй половине XXI века.

Значит, по большому счету от результатов прошедших выборов общая направленность американской внешней политики вряд ли значительно изменится. От конкуренции не уйти. И что бы нам ни говорили американские политики, нет у них иного наработанного невоенного инструментария решения своих болезненных вопросов, кроме испытанных гибридных технологий.

Фактические доказательства тому в момент написания этой книги еще не появились. Если только не учитывать следующую занимательную беседу в эфире американского телеканала MSNBC.

МИКА БЖЕЗИНСКИ, ведущая MSNBC: Дональд Трамп продолжает набирать свою команду по национальной безопасности. Никто не знает об этой проблематике больше, чем…

ДЖО СКАРБОРО, ведущий MSNBC: …чем я?

МИКА БЖЕЗИНСКИ: Нет, не ты, а бывший советник по национальной безопасности президента Картера доктор Збигнев Бжезинский. Не ты!

ДЖО СКАРБОРО: Ну да, он очень умен. Он хорошо в этом разбирается.

МИКА БЖЕЗИНСКИ: Вчера мы поговорили с моим отцом. Для начала мы спросили его об угрозах и возможностях, связанных с поворотом Дональда Трампа к России.

ЗБИГНЕВ БЖЕЗИНСКИЙ, бывший советник президента США по национальной безопасности: Угрозы очевидны, они могут породить множество недоразумений с обеих сторон, а также разочарование и обиду. Так что действовать надо очень обдуманно и осторожно. В целом же это [улучшение отношений с Россией] весьма желательно. Я думаю так. Во-первых, Россия больше не коммунистическое государство. Очень важно это понять. Но она еще, по сути, не выбрала путь демократии. Там по-прежнему неопределенность. И много обиды, в том числе на нас. Итак, это страна в стадии перехода. И, думаю, если мы поведем себя умно, мы, может быть, поможем им совершить этот переход и стать конструктивным, важным членом мирового сообщества. Войти в тройку лидеров: США, Китай и Россия.

МИКА БЖЕЗИНСКИ: Избранный президент, еще когда вел предвыборную кампанию, часто говорил о Китае и о Владимире Путине. Его часто критиковали за слишком теплые слова о нем [о Путине], за то, что между ними нечто вроде броманса⁴… Что бы вы посоветовали избранному президенту касательно отношений с этими лидерами?

ЗБИГНЕВ БЖЕЗИНСКИЙ: Продолжать эти отношения, предпринимать все усилия, но спокойно и терпеливо, понимая, что стоит на кону. Думаю, наша роль в мире если и не господствующая в упрощенном понимании этого слова, тем не менее самая выдающаяся. Америка необходима для более широкой коалиции, которая могла бы решать глобальные проблемы. И в этой более широкой коалиции, конечно же, Америка, Китай – и меняющаяся Россия! – могут играть ведущую роль⁵. (Дата выхода в эфир – 23 ноября 2016 года.)

В 80-х годах XVII века Исаак Ньютон, великий британский физик и мистик, писал в своих Philosophiae Naturalis Principia Mathematica («Математические начала натуральной философии»): «Всякое тело продолжает удерживаться в состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние»⁶. Он был весьма конкретен, описывая инерцию физических тел. Тела же политические ведут себя весьма похожим образом. Об этом много позже развернуто говорил выдающийся отечественный социолог А. А. Зиновьев, называя законом социальной регенерации. Если социальная система разрушена, но «сохранился тот же человеческий материал и геополитические условия его существования, то новая система создается во многих отношениях близкой к разрушенной»⁷. Касается такой принцип, на наш взгляд, и систем международных отношений, которые, по сути, состоят из взаимозависимых и соприкасающихся социальных и политических систем отдельных государств или в новых условиях даже «экономических субрегионов».

Устранив в конце XX века с мировой арены своего главного геополитического конкурента – СССР, американская элита периода холодной войны двигалась далее во вполне ньютоновских координатах. Двигалась по инерции, то есть продолжая борьбу с «красной угрозой» даже после ее «устранения». Заточенная на противостояние политическая механика западного мира не могла действовать иначе. Те же люди и те же геополитические условия. Именно об этом сказал «Большой Збиг» в интервью NBC. Все это наложилось на совершенно нормальную в рамках мировой хозяйственной системы конкуренцию за рынки и ресурсы. Остановки или перерыва в этом движении не будет. А значит, не пропадут и наработки гарвардской политологической школы, а такие люди, как профессор Джозеф Най, продолжат генерировать смыслы, лежащие в основе механизмов американских действий в политике (и здесь мы намеренно уходим от определения – внешней или внутренней). То есть концепции «мягкой силы», «умной силы», «управляемого хаоса», «гибридных войн» и «цветных революций» никуда из нашей реальности не уйдут. Возможно, они поменяют названия в угоду сиюминутной политической конъюнктуре («не господствующая, тем не менее самая выдающаяся»), но суть и цели от этого не изменятся.

Еще в 2003 году упомянутый выше профессор Най предложил некий интегральный термин smart power – «умная сила», подразумевающий в его версии почти дословно следующее: концепция, призванная противостоять неверным представлениям о том, что «мягкая сила» может быть единственным инструментом эффективной внешней политики. Сила при этом понимается как возможность влиять на поведение других игроков, чтобы это способствовало получению необходимого вам результата. А это, по мнению профессора Ная, достигается тремя основными средствами: принуждением, подкупом и обаянием. Таким образом, «жесткая сила» использует принуждение и подкуп, а «мягкая сила» – обаяние. В статье журнала Foreign Affairs в 2009 году он делает вывод, что только сочетание «мягкой» и «жесткой» силы – то есть «умная сила» – способно генерировать необходимые внешнеполитические результаты. Как отметил в этой связи один американский аналитик: «Най никогда не забывал, что “умная сила” – это такой способ достижения того, чего хочет Америка, при котором БПЛА⁸ и спецподразделения всегда видны где-то во втором ряду».

Оппоненты Ная вполне обоснованно говорят, что его «умная сила» появилась на свет в качестве ответа на критику неэффективности механизмов «мягкой силы» в новом (после 11 сентября 2001 года) историческом контексте. В каком-то смысле это похоже на правду, потому что, как показала практика, концепция smart power означает лишь применение в качестве силового инструмента всего, чем можно «ударить по голове»⁹.

Надо сказать, что именно в таком контексте концепция full power («в полную силу») активно поднималась на щит администрацией Барака Обамы и лично Хиллари Клинтон. О чем она, в частности, многократно публично говорила сама. Наиболее яркие примеры нам дает, как мы уже говорили, Ближний Восток. Но, думается, развитие кризиса на Украине – лучшее доказательство того, что, несмотря на разницу в бюджетах с Пентагоном более чем в 12 раз, Госдеп фактически из механизма дипломатии давно стал еще одним орудием гибридной войны.

Впрочем, острые на язык республиканские политологи уже вдоволь поиздевались над словосочетанием «умная сила», красочно описывая просчеты той же Клинтон. Так, например, известна фраза бывшего представителя США при ООН Джона Болтона о том, что представления Хиллари о нацбезопасности всегда были не глубже, чем яркие «наклейки на бампер» – вроде «умной силы». И в целом американская пресса полна статьями, обыгрывающими в негативном свете это словосочетание с привязкой к политике Обамы. И «глупая сила» – это еще не самый саркастический вариант трактовки.

В общем, соглашаясь с главным тезисом профессора Ная о разумности использования всего ассортимента сил и средств в ходе решения внешнеполитических задач, наверное, все же нужно поздравить его с успешной попыткой теоретически переформулировать, видимо, недостаточно известный в экспертной среде принцип кнута и пряника. Оговоримся только, что если он внимательно изучал историю внешней политики, то знает, что этот принцип применялся и работал еще на Древнем Востоке, о чем мы достоверно знаем из документов амарнского и богазкёйского архивов (древнеегипетские и хеттские документы XIV века до нашей эры). Уже не говоря о тысячелетнем опыте Византии, тесно связанном с нашей родной историей.

То есть американские СМИ частично правы: здесь у профессора Ная получилась такая «умная сила» для тупых, представляющая из себя «старые песни на новый лад» – деньги, шантаж и силовое принуждение. Эта хорошо известная классическая триада всегда работала. Поэтому, наверное, стоит в ближайшем будущем ожидать от американских политологов очередного ребрендинга в стиле «правого разворота», однако повторимся: суть происходящих процессов от этого не изменится.

Очевидно, что «прагматичная» задача «мягкой силы» – это формирование внутри конкретной страны (объекта воздействия) благоприятной позиции ее лидеров, элит, граждан по отношению к политико-экономическим действиям другого государства (субъекта воздействия). В этом аспекте «мягкая сила» совпадает с целями так называемой стратегии непрямых действий, теоретическим разработчиком которой являлся британский военный историк Б. Лиддел Гарт¹⁰.

Постулируя, что средства стратегии непрямых действий использовались в вооруженных конфликтах практически с момента формирования устойчивых государственных образований, британский исследователь подчеркивал, что XX век стал переломным для ее методологии и инструментария в силу существенного роста возможностей опосредованного воздействия на лидеров, элиты и граждан стран – участников вооруженного противостояния.

Ключевое значение в таком аспекте приобрели имеющиеся каналы массовых коммуникаций – телевидение, радиовещание, книгоиздательство, журналистская работа, Интернет. Степень вовлеченности человека в электронную коммуникацию фиксируется уже не по наличию стационарного телефона или персонального компьютера, а по использованию смартфона, на котором «по умолчанию» установлено необходимое программное обеспечение для коммуникации в Глобальной сети.

В результате социальность получает надстройку в виде виртуальности, однако эта виртуальность становится лишь «интерфейсом», набором определенных простейших инструментов, благодаря которым может конструироваться определенный взгляд на социальную действительность. Вроде предустановленного Google как поисковой машины или приложения Facebook для мобильных устройств. Достаточно сравнить результаты поисковых запросов, к примеру в «Яндексе» или любой другой системе, чтобы почувствовать разницу. Набор источников, ссылок и тому подобного окажется разным – соответственно, и восприятие информации будет разным. Особенно если не будет потребности найти альтернативу.

При этом если поисковые машины в теории не несут ярко выраженного персонального начала (то есть единообразны для всех пользователей), то френд-ленты в социальных сетях становятся элементами тонкой настройки внешнего информационного фона. Человек оказывается заложником иллюзии, что чтение новостей в каком-нибудь «Твиттере» или «ВКонтакте» освобождает его от воздействия пропаганды, ведь он не смотрит телевизор, а черпает новости из Глобальной сети.

Что характерно, телевизор не может вступить в дискуссию. А вот в соцсетях, напротив, может возникнуть эмоциональное обсуждение (хотя вопрос о степени его эмоциональности остается открытым, так как верификация участников спора чаще всего происходит по степени активности собственно в сетевом сегменте, а значит, не исключен вариант «монолога в диалоге с телевизором»). Таким образом, наличие смартфона оказывается своеобразным пропуском в мир глобальных коммуникаций. Его отсутствие, напротив, выключает человека из коммуникационной среды, вернее, из определенного сегмента этой коммуникации. По всей видимости, остановить этот процесс невозможно. И пространство электронной коммуникации будет лишь увеличиваться – по аналогии с развитием письменности, технологии печатной книги, радио и т. д. Поэтому и «мягкосиловые» инструменты будут совершенствоваться, постепенно уходя от шаблонных решений.

Речь, конечно, не только о США. Очевидно, что значение обновленной «мягкой/умной силы» в общем балансе власти всех государств должно со временем неминуемо возрастать. Напомним, что речь председателя КНР Си Цзиньпиня на 70-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН была соткана из различных проявлений инструментов «мягкой силы». Причин здесь несколько. В частности, существуют тенденции к сокращению возможностей применения государствами военной силы для разрешения собственных проблем (из-за взаимного переплетения экономик, больших издержек, связанных с применением современного оружия, а также снижения значения «военной доблести» в шкале ценностей современных постиндустриальных обществ). К тому же в нынешнюю информационную эпоху фактор привлекательности той или другой страны имеет гораздо большее значение, чем раньше. Здесь ключевым моментом становится противостояние идей, концепций, мировоззрений и пропагандистских механизмов, которыми, будем реалистами, активно пользуются все международные игроки.

С чем же внутри тех или иных обществ резонируют, вступают во взаимодействие эти высокие политические технологии? Прежде всего с мировоззренческими максимами. Поэтому в рамках дискуссии о будущем России, как представляется, важной доминантой является размышление о смысловой, идейной составляющей этого будущего. Потому что жизнь или исторический процесс в целом идет по вполне опознаваемому эволюционному пути. Как любят говорить философы, через человека материя осознает саму себя, то есть движение осуществляется от неразумного через менее разумное к более разумному. Или, в терминологии великого Гегеля, от субъективного духа через объективный дух к абсолютному духу. Или, если мы говорим об обществе, от нравственного хаоса к некоему своду общечеловеческих ценностей. Сразу оговоримся, это движение нелинейно и часто общечеловеческая цивилизация блуждает в темных тупиках, а потом возвращается на проторенную дорогу.

Размышляя о таких тупиках и современной западной цивилизации, социологи активно используют понятие пост: постмодерн, посткультура, постобщество и даже постчеловек. ПОСТфактическое. Подразумевается под этим начавшийся в середине XX века процесс отмирания традиционного и духовного в западной культуре (и самой культуры – в гуманистическом значении слова, в значении «титанов Нового времени»).

Основная черта этого процесса – смена логики мышления и стандартизация всех элементов жизни при общей фетишизации и одновременной подмене смысла понятия «свобода». При этом классические эстетика, нравственность, антропный принцип искусства признаются ушедшими в историю. Проще говоря, если в традиционных обществах основой была иерархия, в обществах модерна – человек-творец, то в постмодерне – ничто, пустота, хаос, броуновское движение.

В некотором смысле такое размывание устоявшихся представлений и подмена общепринятых понятий напоминают противостояние софистов и философов Древней Греции. Отрицание норм морали и нравственности, их условный характер, примат личных интересов над общественными, абсолютизация принципа индивидуальной свободы, релятивизм, противостояние «объективных» законов природы «субъективным» законам конкретного общества – все это, по мнению некоторых исследователей античной философии, способствовало в свое время крушению античной культуры. Хотя, по всей видимости, сами софисты рассматривали свое учение не столь категорично и были уверены в правоте собственных взглядов. От знаменитого высказывания Протагора: «Человек есть мера всех вещей» переход к тезису об «освобождении человека» достаточно очевиден. Понятия добра и зла, правды и лжи, красоты и безобразия становятся объектами культуры и носят искусственный, субъективный характер. Они оказываются подвержены как грубым манипуляциям в духе «окна Овертона», так и более тонким инструментам воздействия, меняющим восприятие привычной социальности.

Глобальные электронные коммуникации в таком контексте оказываются наиболее эффективной технологией по инициированию подобных процессов, переформатируя традиционное сознание, что называется, в повседневном режиме и с учетом личных предпочтений объектов воздействия. Достаточно лишь предоставить свободу выбора из набора уже готовых клише.

В современном обществе мы сегодня наблюдаем схожие тенденции.

В творчестве это выражается в профанации и мутации смыслов, в крайних формах шока и провокации, скажем, с прибиванием отдельных органов к брусчатке Красной площади¹¹.

В политике – в крайних формах либерализма, экзофашизме и двойных/тройных стандартах, разрушении основанной на классических ценностях системы ООН, различных элементах так называемого управляемого хаоса, демократии меньшинств.

В экономике – в новых горизонтах цинизма, отказе от социальных завоеваний трудящихся классов, транснациональном неоколониализме (ПОСТимпериализме).

В социальном – а вот тут есть хорошее слово для выражения тенденций – «теплохладность», то есть духовное равнодушие, расслабленность, пассивность, стояние между добром и злом, размытость ориентиров вплоть до антинаучной множественности пола.

В совокупности мы имеем актуальную матрицу евроатлантической идентичности.

Стоит добавить, что процессы кристаллизации европейской идентичности, ее переосмысления в изменившихся условиях общественно-политического и экономического развития отмечались Освальдом Шпенглером в фундаментальной работе «Закат Европы». Поглощение деревни городом, доминирование техники и ее абсолютизация, кризис религиозного сознания, стремление к мировому господству – эти черты фиксировались немецким исследователем еще в 1918 году (за 21 год до начала новой мировой войны).

Выскажем дискуссионный тезис, что «ПОСТ» – это итог оценки европейским мышлением событий «двойной мировой войны». Это процесс, начавшийся в 1914 году и характеризовавшийся отрицанием прежнего культурного опыта с его верой в гуманность мышления, особенно на фоне гигантских людских потерь на фронтах, изменением представлений о роли государства в общественном развитии, технического прогресса, менявшего привычную ткань повседневной жизни. Все завершилось крахом старой Европы и ее падением в самоотрицание через «ПОСТ».

При том понимании, что «ПОСТ» – результат органического развития культуры мышления на Западе. Безоценочно. Просто так случилось. Эволюционно. С Западом, где постмодерн становится логичной последней стадией развития общества, последовательно отказавшегося от своих традиционных оснований в течение XVI–XX веков на пути к метафизической свободе индивидуального духа. Парадоксальным образом обретенная таким способом «свобода» оказалась в жестком ошейнике внешнего контроля за частной жизнью граждан – через сбор, в случае появления такой необходимости, всей доступной информации о конкретном индивидууме вплоть до признания в нем угрозы, если он не имеет своего аккаунта в социальной сети («значит, есть что скрывать»).

Действительно, если все делятся со всеми своей повседневной жизнью – начиная от фотографии утреннего завтрака и заканчивая… На самом деле тут сложно что-то определить, потому что установленные границы весьма и весьма обширны. То возникает та самая «свобода» во всем и от всего – настоящий «ПОСТ», где критерием приличия выступает собственная мера ответственности.

А вот с Россией, Азией, Латинской Америкой, Африкой этого не произошло. Там история шла иначе. Модерн, а затем глобализированная массовая культура, конечно, и здесь оказали влияние, но не изменили глубоких основ мировоззрения этой огромной части мира. Говоря социологическим языком, бо́льшая часть мира живет в парадигме премодерна.

И дело тут не в уровне развития, как хотелось бы считать многим. Скорее речь о разности культурных кодов. Как тут не вспомнить Сэмюэла Хантингтона с его «Столкновением цивилизаций»:

«Идентичность на уровне цивилизации будет становиться все более важной, и облик мира будет в значительной мере формироваться в ходе взаимодействия семи-восьми крупных цивилизаций. К ним относятся западная, конфуцианская, японская, исламская, индуистская, православно-славянская, латиноамериканская и, возможно, африканская цивилизации. Самые значительные конфликты будущего развернутся вдоль линий разлома между цивилизациями»¹².

Но схема может быть и проще. На самом деле непримиримые противоречия налицо только между западной и всеми основными цивилизациями. Потому что Запад – в широком смысле этого слова – несмотря на декларируемый отказ от европоцентризма, по-прежнему воспринимает свою модель развития – политического, экономического, социального, культурного – в качества эталона для всех остальных обществ. И эталона не просто в смысле объекта для подражания, а в качестве формы для отливки своего подобия в другом культурном окружении.

Что характерно, если раньше шли дискуссии о превосходстве одной культуры над другой, то сейчас порой все сводится к прагматичным рассуждениям о том, что демократические режимы в целом являются более предсказуемыми, чем авторитарные или другие, следовательно, миссия одного гегемона заключается как раз в том, чтобы помочь демократическим институтам распространиться по всему миру. Это будет способствовать снижению конфликтного потенциала в целом, а значит, в конечном итоге снизит риски для самого гегемона в части утраты им своей уникальной роли в сложившейся системе международных отношений.

Вообще-то коллективные Юг и Восток давно, если не сказать никогда, не видели ничего интеллектуально хорошего от Запада. Движение всегда шло в обратную сторону. Духовная база капитализма – веберовская протестантская этика – к подавляющему большинству людей на планете отношения не имеет в принципе. Даже попытка прививки западной, в основе своей коммунистической, идеи на традиционную среду, как ни печально, оказалась малоэффективной.

А сегодня мир и, конечно, Россия стоят перед новым серьезным вызовом. Культурные различия, разности логик, противостояние постмодерна и традиционного восприятия мира, частной формой которого является исламский фундаментализм, – все это не дает колесам мирового развития крутиться в одном направлении и с близкими скоростями. Что опять же не трагедия, а констатация.

Очевидно, для гармонизации мировых процессов определенно потребуются усилия и лидеры. И видимо, не с Запада. Кто ими будет – Россия, Китай, Япония, Индия, а может быть, «Исламское государство» (организация, запрещенная в Российской Федерации)?

Наша страна прошла самобытным путем развития, в том числе социокультурного. Как всегда, с надеждой на здоровый симбиоз трех моделей – все три парадигмы в России присутствуют. Поэтому агрессивный «ПОСТ» в нашем обществе возможен, но не находит массового отклика. Как романы В. Сорокина. Но при этом и традиционализм с боевым разворотом в прошлое скорее комичен.

Так что Россия по-прежнему раздваивается, и избежать этого позорного глагола нет никаких сил. Вот и выходит, что именно у нас самые лучшие стартовые позиции для синтеза «традиционного» и, простите, «нетрадиционного» в новую модель интеллектуального будущего. Так как отгородиться от мировых тенденций во взаимозависимом сетевом мире не получится. А вот осмысленно создать не ПОСТ-, а СИНТЕЗ-культуру кажется вполне возможным. Подчеркнем, эта СИНТЕЗ-культура, как представляется, в основе своей должна иметь традиционные элементы духовности, уравновешенные лучшими практиками западного модерна – наукой, технологией, правом.

На какой же основе должен строиться этот синтез? Для большинства традиционных обществ такой общей универсальной идеей является понятие ПРАВДЫ как неразделимое сочетание факта и морального закона. Последовательное исповедание этого принципа, например, в международных делах приведет к нам многих союзников. Позволит нейтрализовать идейную агрессию западного ПОСТ-культурного яда. А следование этому принципу внутри страны позволит осуществлять гигантские скачки в развитии. Потому что правда и свобода мышления являются непререкаемым законом любого движения вперед. Свобода, а не хаос. Потому что в хаосе, даже если этот хаос постмодернистский, никаких направлений нет. Однако вся эта логика сработает только в том случае, если России как государство, как общество, как цивилизация будет независима в принятии решений о собственном будущем. А для начала уйдет от своего нынешнего гибридного статуса, характеризующегося вполне независимой внешней политикой и компрадорским социально-экономическим базисом.

Далеко не всем в мире кажется, что эта наша мысль должна реализоваться. Мы можем их понять – в конце концов, они преследуют собственные цели, решают свои задачи. Более того, в истории человеческой цивилизации не было еще времени, когда жесткая конкуренция между обществами за территории, ресурсы, идеи и технологии была бы забыта. Не было и не будет – отдадим себе в этом отчет. Поэтому противостоять нашим усилиям, например, по восстановлению российского влияния в мире западные политтехнологи будут в том числе с использованием постмодернистской концепции управляемого хаоса.

О ее «мягкосиловых» механизмах, применяемых в современном мире, их геополитических смыслах, угрозе реализации таких сценариев для России и ее многонационального народа рассказано ниже. И прежде всего мы опишем технологии госпереворота, «цветные революции» (или, как сокращенно их называют эксперты, «цветник»).

Технологии «цветных революций» (иначе – «мягкосилового» демонтажа политических режимов суверенных государств) – это сегодня прикладной политический инструмент в арсенале средств коллективного Запада, в первую очередь США, обеспечивающий решение текущих задач без комплексного применения вооруженной силы и классических методов открытого военного противостояния.

«Цветные революции» позволяют инициатору (внешней управляющей силе) избежать негативных издержек от горячей фазы боевых действий и без фактического объявления войны, следуя лучшим традициям англосаксонской геополитики – оставаться над схваткой, но при этом контролируя и направляя события в нужное русло.

Финальными бенефициарами этих процессов становятся западные корпорации, многие из которых имеют американский «порт приписки», но в реальности представляют наднациональный капитал, интересы которого в предельной своей стадии не имеют ничего общего с интересами и потребностями тех или иных государств и народов.

Гипотетически именно влияние этой неоформленной силы на политические элиты США может вести к той политике «пули со смещенным центром», которую мы наблюдаем на мировой арене в последние десятилетия.

Нельзя при этом списывать со счетов и объективный фактор общего падения уровня «советологии/русистики» в американской экспертной среде, а такая тенденция все чаще отмечается самими представителями этой среды. В свою очередь это приводит к возникновению авантюристских или откровенно бредовых концепций выстраивания политики США в отношении России. Даже в новых условиях, когда к власти за океаном приходят прагматики, «оранжевый сценарий» для нашей страны с большой долей вероятности вновь может появиться на столе Овального кабинета Белого дома. Не об этом ли думал «Большой Збиг»?

Тогда как, исходя из анализа имеющихся данных, такой сценарий может выглядеть?

Дестабилизация ситуации в стране-мишени осуществляется с опорой на объективно существующие в ней социально-экономические и политические проблемы. Главным образом деструктивные политические технологии применяются во время электорального цикла, когда политическая система страны наиболее уязвима. Основная роль при этом отводится подготовке и использованию так называемых подрывных сил. В первую очередь политической агентуры, которая должна расшатывать внутриполитическую ситуацию, способствовать консолидации оппозиционных групп для того, чтобы в нужный момент возглавить протестное движение и добиться смены существующего политического режима. После этого внешняя управляющая сила получает в свои руки необходимые властные рычаги, добивается геополитической и геоэкономической переориентации государства-мишени. То есть осуществляет фактическую виртуальную оккупацию.

Как любая другая технология, «цветник» не стоит на месте. Постоянно совершенствуется и извлекается опыт из прошлых ошибок и неудач. Так, например, в виду отсутствия у российской «несистемной оппозиции» успехов в организации майдана в столице России нашими оппонентами были предприняты действия по усилению протестной активности в ряде крупных регионов страны. Этот процесс необходимо рассматривать как подготовительный этап в рамках запланированной кампании по дальнейшему расшатыванию общественно-политической ситуации перед очередным электоральным циклом и президентскими выборами соответственно.

Кроме того, можно констатировать, что активизация протестного потенциала в узловых точках страны будет разными средствами поддержана упомянутыми внешними силами, традиционно координирующими и направляющими острие «цветных революций» по всему миру.

Таким образом, главная опасность, содержащаяся, судя по всему, в планах, уготованных России западными политтехнологами, может быть предварительно определена. Ее суть в том, что организация протеста из центра уступает место стратегии поступательных действий по расшатыванию политической ситуации в субъектах Федерации. Как мы увидим, силы и средства туда уже вложены. Это серьезный вызов, и работа с ним может оказаться многократно сложнее контроля за деятельностью «несистемщиков» в пределах Садового кольца.

В конечном итоге проектировщики «оранжевых» процессов в текущих условиях могут попытаться «творчески переработать» опыт протестных выступлений в России в 2011–2012 годах, а также киевского Евромайдана 2014 года. Поскольку отработанные шаблоны непрямых действий по отношению к современной российской действительности оказались во многом несостоятельными. А значит, их тиражирование, с учетом беспрецедентного внешнего давления на нашу страну, может быть признано нецелесообразным.

Понимая, что объять необъятное невероятно сложно, в этой книге мы сфокусировали взгляд на Уральском регионе. Такой выбор неслучаен. Многие эксперты полагают, что деструктивные технологии в рамках ведущейся против России гибридной войны «хаоса-порядка» будут направлены в первую очередь на промышленные региональные центры Урала и Сибири – Екатеринбург, Новосибирск, Красноярск. При этом старая мечта западных политтехнологов «разорвать Россию по Уралу» также никуда не делась из дискуссионного поля.

Чего же в этой связи ждать? Почему Урал так важен для нас и для них? Как деструктивные силы пытаются дестабилизировать регион? На эти вопросы мы постараемся ответить на конкретных примерах.

26 марта: призрак в консервной банке

History is much more the product of chaos than of conspiracy¹³.

Zbigniew Brzezinski

26 марта 2017 года в целом ряде городов, преимущественно в крупных административных центрах субъектов РФ, состоялись протестные акции, объединенные оппозиционной тематикой и ориентированные на персональную критику в адрес председателя Правительства РФ Д. А. Медведева.

Инициатором протеста выступил все тот же «политик», руководитель Фонда борьбы с коррупцией и лидер незарегистрированной «Партии прогресса» А. Навальный. Организаторами на местах стали так называемые руководители региональных предвыборных штабов Навального.

Обращает на себя внимание то, что основная часть «митингов против коррупции», которые были проведены в городах-миллионниках представителями «команды Навального», оказались несанкционированными.

В общей сложности география протестной активности охватила 24 городских центра, в том числе Москву, Санкт-Петербург, Екатеринбург, Новосибирск, Владивосток, Краснодар.

Несанкционированный характер протестных действий предопределил конфликтные ситуации между участниками данных акций и представителями правоохранительных органов. Так, например, в Москве, по информации СМИ, было задержано до тысячи участников митинга. В других населенных пунктах счет задержанных исчислялся десятками. При этом в целом действия органов охраны правопорядка были достаточно корректными: спецсредства для принуждения демонстрантов к соблюдению порядка не применялись, уличных столкновений допущено не было. Впрочем, и участники несанкционированных акций не строили баррикад, не разбивали палаток и не бросались камнями. Использовалась другая тактика. Весьма красноречиво общую атмосферу несанкционированного митинга в Москве отражает следующая журналистская зарисовка.

«Героями дня стали два подростка, которые еще в самом начале акции залезли на фонарь рядом с памятником Пушкину. Полицейские не обращали на них внимания, пока один из юношей не облил пробегавших мимо стражей порядка водой из бутылки. Омоновцы остановились, отпустили схваченную девушку и окружили фонарь.

– Упс, запалились, – с нервным смехом приветствовал их подросток. – У нас денег нет, но мы тут держимся!

Толпа зашлась в хохоте.

– Слезайте давайте, иначе вы будете задержаны, – потребовал один из омоновцев.

– Ну мы так и так будем задержаны, – вполне логично указал юноша. – Лучше здесь посидим.

Весело улыбаясь, подростки начали делать селфи на фоне стоящих внизу омоновцев.

– Молодые люди, немедленно выполняйте законное требование сотрудников полиции! – не выдержав, закричал один из стражей порядка прямо через закрытое забрало шлема. Подростки пару секунд посовещались, а затем выдвинули встречное предложение:

– А давайте мы слезем, но вы нас не задержите?

– Мы не торгуемся, ребята, – веско произнес омоновец. – Мы предупреждаем.

– Мы тут тоже не торгуемся, – крикнул кто-то из толпы, и все начали скандировать: “Не слезай!” Один из полицейских вскарабкался на фонарь и полминуты что-то объяснял парням, потом спрыгнул на землю. Активисты восприняли это как поражение полиции и снова стали кричать “Позор!”, после чего шеренга полицейских начала выдавливать их в подземный переход»¹⁴.

В этом диалоге достаточно наглядно отразилась позиция отдельных участников акции – двум подросткам важны были не столько требования «борьбы с коррупцией», сколько «движ», работа на широкую публику, эпатаж.

Молодежный характер акции отметило большинство наблюдателей и экспертов, а фотографии старшеклассников и студентов различных учебных заведений стали визитной карточкой мартовских митингов. Отметим, что часть материалов такого рода была заимствована оппозиционерами с просторов Интернета, поэтому на фото появлялись то латиноамериканские полицейские, то странные участники «шествия».

С точки зрения мотивации участия в несанкционированных акциях представителей соответствующих возрастных групп явно преобладали не политические требования, а естественное подростковое желание выделиться среди сверстников, показать свою «бунтарность». Сыграл роль и основной инструмент социальной мобилизации – интернет-ресурсы и социальные сети. Мы уже говорили выше о феномене привнесения в политику молодежной моды на протестность. Очень ярко он был использован в ходе событий «арабской весны» и Евромайдана.

И разумеется, флешмоб как модель социального действия 26 марта проявил себя в полной мере – участники разного рода монстраций, проводившихся годами в отдельных областных центрах, явно чувствовали себя в знакомой атмосфере. Чему способствовали многочисленные плакаты с провокационным содержанием, желтые детские «утки» в самых разных формах и видах, кричалки и т. д.

Среди лозунгов часто фигурировали следующие призывы: «Коррупция ворует будущее», «Не забудем, не простим», «Жалкий трусливый вор», «Медведев, отчитайся!», «Это наша страна», «Не врать», «Не кради», «Россия – это мы». В ряде городов протестанты запустили кричалку «Кто не скачет, тот Медвед». Использование «майданной» практики в данном случае нисколько не смущало координаторов протестных акций, что, конечно, можно и нужно рассматривать как симптом.

Но вообще, конечно, символом несанкционированных митингов стали не лозунги против коррупции, а именно желтые утки.

Эта технология – визуальный символизм – практически полностью повторяет белую ленту (и ей подобные символы), которую использовали представители несистемной оппозиции в 2011–2012 годах. Тем не менее зачем через пять лет от прежнего символа «болотных процессов» отказались в пользу именно желтой утки. Почему?

«Образ уточки привлекателен своей миловидностью, невинностью, юмором. В эпоху информатизации общества, “мемизации” сознания, особенно в молодежном контингенте, смешная и славная желтая уточка выполняет особую роль.

“Крякание” на улицах, прогулки с игрушками создают видимость забавы и даже аполитичности, миролюбивости толпы, что на первом этапе помогает собрать больше сторонников. Дело в том, что на заведомо прямой конфликт с правоохранителями идти готовы далеко не все. Участвовать в мирном, с элементом забавы, мероприятии согласно намного больше людей»¹⁵.

То есть детская игрушка становится своеобразным допуском на несанкционированную акцию протеста, превращая политическое действие в некий карнавал. И эффект тем сильнее, чем серьезнее правоохранительные органы относятся к исполнению своих прямых обязанностей непосредственно в ходе митинга.

Добавим, так сказать, в скобках, что мем «желтая утка» был запущен блогерами в 2016 году в Китае в очередную годовщину разгона демонстраций в Пекине 4 июня 1989 года. А символ желтой утки на улицах был апробирован в 2015 году в Белграде в ходе протеста против новой застройки¹⁶. И конечно, нельзя не упомянуть появление классической эмблемы «цветных» процессов – сжатого кулака – на плакатах в ходе несанкционированного митинга в Москве (так же, как и немногим ранее в ходе выступлений «нетунеядцев» в Белоруссии).

Наиболее многочисленные по количеству участников акции предсказуемо состоялись в Москве и Санкт-Петербурге. Всего, по мнению К. Ярмыш, пресс-секретаря А. Навального, «митинги против коррупции» мобилизовали по всей стране до 150 тысяч человек, но это, очевидно, завышенная и тенденциозная оценка. Реальное же количество участников этих акций в масштабах РФ вряд ли превысило цифру в 30 тысяч человек¹⁷. Среди них наверняка присутствовали и лица, не разделяющие политических взглядов А. Навального. Так, например, в северной столице России в митинге против коррупции участвовали и противники передачи Исаакиевского собора структурам РПЦ, воспользовавшиеся мероприятием для выражения своей личной позиции.

Тем не менее протест действительно получился достаточно широким с точки зрения территориальных проявлений, хотя в таком разрезе во многом повторил локализацию выступлений «рассерженных горожан» в 2011–2012 годах.

При этом характерной чертой протестной волны марта 2017 года стала ее внешняя аполитичность с точки зрения спикеров: митинги против коррупции оказались бессубъектными. Несмотря на разнообразие и многочисленность лозунгов, с которыми вышли митингующие, их политическая «артикуляция» в виде программных заявлений лидеров соответствующих социальных групп не произошла.

Важной особенностью мартовских выступлений против коррупции стало подключение к ним локальной протестной повестки. В частности, Е. Минченко в своем докладе «Brexit-эффект в российской политической системе?», посвященном анализу протестных акций 26 марта в РФ, выделил несколько «кластеров» локального протеста, заявившего о себе в рамках воскресных выступлений, тем самым добавив им массовости:

«1. Непопулярность местных властей: Самара, Челябинск, Новосибирск, Санкт-Петербург, Омск, Тольятти.

2. Тарифы ЖКХ: Тольятти, Новосибирск, Пермь, Самара.

3. Экологические проблемы: Красноярск, Пермь, Иркутск.

4. Нерешенные проблемы дольщиков, вкладчиков: Казань, Кострома»¹⁸.

Таким образом, митинги 26 марта имели более сложную внутреннюю структуру, нежели массовые выступления против коррупции. В то же время в медиа основной акцент был сделан как раз на консолидацию протестующих по признаку борьбы с коррупцией – и это, по всей видимости, являлось целью «команды Навального».

Более того, мероприятия, организованные «предвыборными штабами», остались без поддержки оппозиционных политических сил – в большинстве случаев на митингах, состоявшихся 26 марта, присутствовала визуальная атрибутика лишь партии «ПАРНАС» (М. Касьянов) и движения «Артподготовка» (В. Мальцев), то есть настоящих «маргиналов» политического поля современной России. Что также было вполне предсказуемо в рамках общей логики дрейфа «либеральной оппозиции» в сторону латентной фашистской идеологии. Отметим, что ставку именно на альянс подобных политических флангов, как представляется, делают внешние кураторы возможной попытки претворения в жизнь в России «цветного сценария».

Результаты парламентских выборов в сентябре 2016 года показали, что ни оппозиционеры-одномандатники, ни оппозиционеры-списочники не получили серьезной поддержки со стороны подавляющего количества избирателей, принявших участие в голосовании. Отсюда и стремление «маргиналов от политики» заявить о себе через визуальную атрибутику на акциях, подготовленных другими структурами, застолбить за собой имидж «революционных сил».

Особенностями несанкционированной акции 26 марта в Екатеринбурге стали не только ее массовый характер (по разным оценкам, от 3 до 5 тысяч участников), но и символическое шествие к Ельцин-центру, расположенному в столице Среднего Урала.

Вот как об этом сообщает издание «Вечерние ведомости».

«Спустя полчаса (после начала акции. – Примеч. автора) часть наиболее активных участников в количестве около 20 человек неожиданно для большинства начала спускаться по ступенькам к набережной Исети, к подземному переходу, откуда двинулась к “Ельцин Центру”. За ними потянулись все остальные, включая автобусы и уазики с бойцами ППСП, которые следили со стороны, не вмешиваясь в происходящее, – в общем, дали порезвиться.

Толпа у “Ельцин Центра” была настроена уже более агрессивно, и это было заметно не только по эмоциональному напряжению внутри митингующих, но и по готовности полицейских, наконец, разобраться с беззаконием – митинг, напомним, был несанкционированным. К “Ельцин Центру” подъехали автобус и два уазика с бойцами ППСП в касках.

Митингующие, среди которых, к слову, больше половины были простые зеваки, ждали цепной реакции – приготовив гаджеты к съемке (многие вели прямой эфир), готовились к задержаниям – и дождались. Бойцы ППСП, выдвинувшись в середину толпы к памятнику Ельцина, задержали молодого человека с плакатом “Жулик, не воруй”»¹⁹.

Этот фрагмент примечателен несколькими деталями.

Во-первых, мы видим высокую организованность участников акции – без мегафонов и иных средств массового оповещения значительная часть молодежи в короткий срок перемещается на другую площадку. Вполне возможно, что среди участников митинга были координаторы, то есть те, кто непосредственно управлял движением протестующих.

Во-вторых, обращает на себя внимание стремление участников мероприятия заявить о себе – отсюда многочисленные прямые эфиры с использованием различных гаджетов и коммуникационных программ. То есть налицо победа социальных медиа над традиционными каналами распространения информации, которые используют профессиональные журналисты.

В-третьих, как отмечает автор материала в «Вечерних ведомостях», эмоциональный настрой протестующих изменился, несмотря на отсутствие спикеров, звукоусиливающей аппаратуры и иных традиционных инструментов массовых публичных мероприятий.

Таким образом, перед нами фактически готовая модель самоорганизации значительной массы протестующих, чаще всего не знакомых друг с другом, объединенных по возрастному признаку и «завязанных» на восприятие информационных потоков, генерируемых в определенном сегменте социальных сетей.

Традиционные каналы мобилизации – по принадлежности к конкретному предприятию/организации, через распространение печатных листовок, флаеров, телевидение, радио, посредством пикетов, сбора подписей и т. д. – в рамках акции 26 марта оказались практически невостребованными.

В то же время привлечение к несанкционированным акциям молодежи, в большинстве своем не участвовавшей в силу возраста в событиях 2011–2012 годов, продемонстрировало не силу, а слабость оппозиционных структур. По сути, А. Навального отказался поддерживать условный «рассерженный горожанин», который принял деятельное участие в «болотных процессах».

Вместо среднего класса, к которому ранее апеллировал Навальный, в акциях приняли участие граждане, многие из которых еще даже не являются избирателями. То есть весь пафос «антикоррупционных» расследований Фонда борьбы с коррупцией (ФБК) оказался востребован лишь в сегменте молодежи, увлеченной не столько содержанием, сколько красочной упаковкой.

Безусловно, успехом Навального является «уличная мобилизация» этого сегмента молодежи, но в таком случае популярность «борца с коррупцией» оказывается сопоставимой с известностью отдельных «звезд» молодежного Интернета. И формулирует вопрос о способности «команды Навального» вести продуктивный диалог с широкими массами граждан, обладающих избирательным правом и ведущих активную социально-экономическую жизнь.

В заключение скажем, что прошедшие протестные мероприятия были внешне слабо организованы, напоминали спонтанные коллективные действия, развивались стихийно, без таких элементов, как выступления ораторов, подписание обращений и петиций, сбор подписей и т. д. Однако за всем этим «хаосом» читается истинная цель – отработка методов и приемов сбора разнородных протестных выступлений и управления потоками, тестирование технологии «омоложения» протестности. Наиболее ярко это было видно в рамках даже не столичных, а региональных выступлений.

Почти же повсеместное участие ультраправых активистов «Артподготовки» в митинге «команды Навального» демонстрирует, что это замеченное ранее взаимодействие носило не эпизодический, а системный характер. Такая радикальная политическая связка, без сомнения, проявит себя в будущем. Опасным считаем то, что в рамках цепи подобных якобы незначительных акций будет проведена полноценная подготовка к массированным выступлениям в 2018 году, приуроченным к президентским выборам в России. Чем все это может закончиться, никому, наверное, пояснять не нужно.

Глава 1. Практика

Нигде в ходе анализа не утверждается, что борьба с диктатурой является легким и не требующим жертв делом. Любые формы борьбы предполагают осложнения и потери. Естественно, что противостояние диктаторам потребует жертв.

Дж. Шарп

И все же начать нужно, как и всегда, с истории. Как говорится, с «историй успеха». Рассказать бегло о некоторых удавшихся «цветных революциях» и некоторых «неудачных». Работа по систематизации этой обширной темы была проведена коллективом Института стратегических исследований и прогнозов РУДН в рамках проекта «Антимайдан-Аналитика» и вошла в ряд академических публикаций, к которым мы и отсылаем читателя для более системного погружения в вопрос²⁰. В нашем же случае коснемся ряда примеров только вскользь – нам будет интересна общность логики происходивших событий. Это должно дать понимание того, как работает технология государственных переворотов. И главное – какие силы в нее вовлечены, а какие являются прямыми выгодоприобретателями тяжелых, а подчас и кровопролитных попыток смены государственной власти. Тогда нам станет понятнее, как те же приемы отрабатываются на отечественной почве.

Коричневый майдан 2014-го

В феврале 2014 года новый госпереворот накрыл Украину. Он стал реальным подтверждением идеи о том, что «цветной» госпереворот, если он не достиг своей окончательной цели, может быть осуществлен повторно, так сказать, до полного удовлетворения интересов внешней управляющей силы.

В результате кровавых и массовых беспорядков сначала в Киеве, а затем на значительной части территории страны легитимный президент Виктор Янукович, плох он был или хорош на своем посту, оказался отстранен от власти, едва не убит и вынужден был покинуть страну. Вся же череда событий стала очередным ярким доказательством вмешательства США и стран Запада во внутренние дела суверенных государств на геополитическом пространстве бывшего СССР. При том понимании, что и само украинское государство с упорством, достойным иного применения, годами создавало все социально-экономические и общественно-политические предпосылки для реализации подобного сюжета – с геополитической декомпозицией в последнем акте: «…был утрачен полуостров Крым, вернувшийся в состав России, а в результате вооруженного конфликта на Юго-Востоке страны, принявшего форму гражданской войны, были утрачены части территорий Донецкой и Луганской областей, на которых созданы непризнанные образования Донецкая Народная Республика и Луганская Народная Республика. Даже в случае реализации сценария возвращения этих территорий в состав Украины, а это возможно в рамках имплементации Минска-2, это все равно будет другая Украина»²¹. Интересно, что основным донором бюджета «домайданной» Украины являлся именно Донбасс. Там, по некоторым данным, создавалось около 30 % ВВП, или более 35 % валютных поступлений украинского государства.

Отметим, что основные заказчики и бенефициары киевского майдана 2014 года не изменились со времен «оранжевой революции» 2004-го. Развитие событий показало, что главными режиссерами украинского Евромайдана стали Госдепартамент США, целая сеть неправительственных структур и частных фондов, в разной степени подконтрольных правительственным структурам и финансируемых Вашингтоном.

Одними из наиболее эффективных механизмов «мягкосилового» вмешательства во внутренние дела суверенных государств в руках Госдепартамента США снова стали «Национальный фонд в поддержку демократии» (National Endowment for Democracy, NED), «Дом Свободы» (Freedom House), а также Агентство США по международному развитию (United States Agency for International Development, USAID). Открытыми кураторами государственного переворота в Киеве были заместитель государственного секретаря по делам Европы и Евразии Виктория Нуланд и посол США на Украине Джеффри Пайетт.

По словам А. Якименко (в прошлом главы СБУ Украины), непосредственно причастными к организации переворота в Киеве также были как минимум следующие известные украинские олигархи: Игорь Коломойский, Петр Порошенко, Сергей Тарута, Дмитрий Фирташ, Виктор Пинчук. Они оказали поддержку майдану живыми деньгами, прямо или косвенно выполняя команды глобальных элит, с которыми накрепко срослись в единые финансово-промышленные конгломераты за два десятилетия украинской независимости. Все они с готовностью поддержали майдан и стоящие за ним националистические организации, ведь невнимание к интересам Вашингтона и Брюсселя грозило этим господам лишением немалых бизнес-активов за пределами украинской юрисдикции. Кроме материальной поддержки украинские олигархи активно помогали освещать события майдана через подконтрольные им украинские «независимые» СМИ.

Свержение режима в Киеве в 2014 году технологически несколько отличалось от предшествовавшей «оранжевой революции». Спусковым механизмом массового недовольства в этот раз стали не итоги выборов главы государства, а внешний раздражитель – Соглашение об ассоциации с Европейским союзом, подписание которого совершенно обоснованно с точки зрения национальных интересов Украины отложил президент Янукович.

Документ предусматривал создание ЗСТ (зоны свободной торговли) между ЕС и Киевом, в рамках которой стороны отменяли импортные пошлины на ввозимые товары. Последствия подписания этого документа касались не только судьбы собственно украинской экономики²², но и сказывались на странах Таможенного союза (ТС), в том числе России, на долю которой тогда приходилось около 26,6 % всего внешнеторгового оборота Украины. Сами еврочиновники признавали невозможность одновременного функционирования достигнутых Украиной договоренностей с ТС и соглашения о евроассоциации. Так, автор текста соглашения Штефан Фюле тогда прямо заявлял, что членство Украины в ТС несовместимо с созданием «углубленной и всеобъемлющей зоны свободной торговли», переговоры о создании которой Европейский союз вел не только с Киевом, но также с Молдовой, Грузией и Арменией²³.

В рамках переворота 2014 года на Украине необходимо выделить два технологических этапа – «ненасильственный» и «силовой». Схожая гибридная конструкция к тому времени была успешно апробирована в рамках событий «арабской весны» в странах Ближнего Востока и Северной Африки. Так же как на арабском Востоке, активно использовались зарекомендовавшие себя «технологии 2.0» протестной мобилизации. Кроме традиционных СМИ значительное место отводилось SMS-рассылкам, социальным сетям, мессенджерам и онлайн-трансляциям с помощью видеоблогов. Это позволяло координировать действия митингующих с помощью мгновенной передачи информации и непрерывных трансляций с места событий. Именно заблаговременно созданные аккаунты в Twitter, Facebook, «ВКонтакте» на протяжении всей фазы дестабилизации вели самую активную пропаганду, а также осуществляли коммуникацию и координацию протестующих. Антиправительственные ресурсы делились на созданные до горячей фазы событий Евромайдана и начавшие деятельность непосредственно во время массовых беспорядков. Так, для дополнительного «правильного» освещения событий во время активной фазы Евромайдана в конце ноября 2013 года были созданы два проекта интернет-телевидения – «Гражданское ТВ» и «Эспресо TV».

С ноября 2013 года все действия оппозиции в Киеве были построены четко по методичкам тактики ненасильственных действий (сопротивления), современным идеологом которой является уже упоминавшийся Джин Шарп²⁴. Наиболее системно инструкции по организации массовых беспорядков сведены воедино в его брошюре «198 методов ненасильственных действий».

Выход людей на майдан произошел после публикации поста украинского либерального журналиста и блогера М. Найема (ныне депутат Верховной Рады) в Facebook с призывом «отстоять европейское будущее Украины». Уже спустя час на площади собралось около тысячи демонстрантов, а затем их число стало стремительно нарастать. Попытки правоохранителей разогнать оппозиционный митинг показывали в прямом эфире «Гражданского ТВ», аудитория которого в начале декабря 2013 года выросла до 2 млн человек. Одновременно с этим (уже вдалеке от камер «независимых» журналистов) происходило блокирование правительственных зданий и администрации президента, а также киевской мэрии. Все эти действия, кстати, отлично соотносятся с рекомендациями упомянутой шарповской методички. Например, № 172 («ненасильственное блокирование»), № 173 («ненасильственная оккупация»), № 176 («блокирование дорог»), № 183 («ненасильственное овладение землей»).

12 января 2014 года на майдане прошло «Народное вече» – метод № 198 (создание «альтернативного правительства»), участниками которого, по некоторым оценкам, стали около 100 тысяч человек. Параллельно во многих городах Центральной и Западной Украины были организованы автоколонны из сторонников госпереворота (№ 48 – «автоколонны»). В тот же день возле резиденции президента Украины В. Януковича в Межигорье прошел митинг участников этого автомайдана.

Янукович на скорую руку решил ужесточить ответственность за участие в несанкционированных митингах, и Верховная Рада приняла пакет так называемых «законов 16 января». Уже 20 января 2014 года Совет министров иностранных дел ЕС призвал украинские власти пересмотреть «законы 16 января» с формулировкой: «Они значительно ограничат основополагающие права украинских граждан на объединение, свободу медиа и прессы, а также серьезно урежут деятельность общественных организаций». В таких условиях оппозиция восприняла все действия Януковича как проявление слабости и перешла к боевой фазе дестабилизации.

Так начался заключительный этап госпереворота – открытое насильственное свержение действующего руководства страны. Совершенно очевидно, что для его предотвращения было необходимо своевременное и соразмерное применение жестких сил правопорядка, однако В. Янукович, за годы в политике привыкший разыгрывать мизансцену «ласковый теленок двух маток сосет», опасался осуждения со стороны США и лидеров стран ЕС. В итоге попытки сдержать боевиков майдана силами спецподразделения «Беркут» закончились для бойцов предательством со стороны собственного политического руководства, которое пошло на уступки все более наглеющей от безнаказанности оппозиции и особенно фашиствующим радикалам.

В период с 19 по 22 января 2014 года жертвы стали обычным явлением на майдане, ежедневно от действий экстремистов гибли и получали ранения десятки людей. Кстати, от легитимного главы государства отрекся и Киевский патриархат, глава которого Филарет публично отказался от своего ордена «За заслуги» I степени (метод № 53 из методички Шарпа – «отказ от почестей»). 28 января правительство Украины во главе с технократом Н. Азаровым ушло в отставку, а прогнувшийся под требования заговорщиков В. Янукович начал предлагать министерские портфели представителям различных оппозиционных движений.

Митингующие при этом продолжали давление на власть с использованием всего инструментария сил и средств. Здесь уместно вспомнить и «печеньки» Виктории Нуланд, и концерты самых разных эстрадных исполнителей непосредственно на баррикадах, и информационную кампанию в поддержку оппозиции в глобальных СМИ, и подключение к пропаганде майдана мировых знаменитостей, таких как певица Мадонна, актер Джордж Клуни и т. д.

Наиболее трагическим этапом госпереворота стали массовые столкновения в Киеве 18–20 февраля, в ходе которых погибли десятки протестующих и силовиков.

21 февраля загнанный в угол последствиями собственной нерешительности и соглашательства В. Янукович под давлением внешней управляющей силы «революции гидности» принял решение о подписании с лидерами оппозиции соглашения «Об урегулировании политического кризиса в Украине». Для бывшего президента это стало последним шагом в политическое небытие. Приведем здесь полный текст, который лучше всего характеризует глубину беспомощности легитимной власти в Киеве²⁵.

«Соглашение об урегулировании кризиса в Украине

Обеспокоены трагическими случаями потери жизней в Украине,

Стремясь немедленно прекратить кровопролитие,

Решительно настроены проложить путь к политическому урегулированию кризиса,

Мы, стороны нижеподписавшиеся, договорились о следующем:

1. В течение 48 часов после подписания данного соглашения будет принят, подписан и обнародован специальный закон, который восстановит действие Конституции Украины 2004 года с изменениями, внесенными до этого времени. Подписанты заявляют о намерении создать коалицию и сформировать правительство национального единства в течение 10 дней после этого.

2. Конституционная реформа, которая уравновешивает полномочия Президента, правительства и парламента, будет начата немедленно и завершена в сентябре 2014 года.

3. Президентские выборы будут проведены сразу после принятия новой Конституции, но не позднее декабря 2014 года. Будет принято новое избирательное законодательство, а также сформирован новый состав Центральной избирательной комиссии на пропорциональной основе в соответствии с правилами ОБСЕ и Венецианской комиссии.

4. Расследование недавних актов насилия будет проведено под общим мониторингом власти, оппозиции и Совета Европы.

5. Власть не будет вводить чрезвычайное положение. Власть и оппозиция воздержатся от применения силовых мер. Верховная Рада Украины примет третий закон об освобождении от ответственности, который будет распространяться на те же правонарушения, что и закон от 17 февраля 2014 года. Обе стороны будут прилагать серьезные усилия для нормализации жизни в городах и селах путем освобождения административных и общественных зданий и разблокировки улиц, скверов и площадей. Незаконное оружие должно быть сдано в органы Министерства внутренних дел Украины в течение 24 часов с момента вступления в силу вышеупомянутого специальным законом (п. 1 данного Соглашения). После указанного периода все случаи незаконного ношения и хранения оружия подпадают под действующее законодательство Украины. Силы оппозиции и власти отойдут от позиций противостояния. Власть будет использовать силы правопорядка исключительно для физической защиты зданий органов власти.

6. Министры иностранных дел Франции, Германии, Польши и Специальный представитель Президента Российской Федерации призывают к немедленному прекращению всех видов насилия и противостояния.

г. Киев, 21 февраля 2014 года

От власти: Президент Украины Виктор Янукович

От оппозиции: лидер партии УДАР Виталий Кличко, лидер ВО «Батькивщина» Арсений Яценюк, лидер ВО «Свобода» Олег Тягнибок

Засвидетельствовали:

От Европейского Союза: Федеральный министр иностранных дел Федеративной Республики Германия Франк-Вальтер Штайнмайер, Министр иностранных дел Республики Польша Радослав Сикорский и руководитель департамента континентальной Европы Министерства иностранных дел Французской Республики Эрик Фурнье».

Однако даже такая капитуляция легитимных властей уже не смогла остановить дальнейшее движение госпереворота, а может быть, даже спровоцировала антиправительственные силы.

21 февраля 2014 года на майдане прошло очередное Вече. После речей лидеров госпереворота (см. пункт «От оппозиции») на трибуну поднялся «сотник самообороны майдана» националист В. Парасюк. Он заявил, что митингующие не намерены терпеть до декабря 2014 года, и пообещал, что если действующий президент не уйдет до утра, то самооборона вновь перейдет к штурму.

В ночь с 21 на 22 февраля Янукович покинул Киев и уехал в Харьков, где должен был состояться съезд региональных депутатов. 22 февраля Верховная Рада 328 голосами поддержала постановление об отстранении В. Януковича от должности и назначила внеочередные выборы главы государства на 25 мая.

В тот же день Янукович записал телеобращение, в котором назвал события 18–20 февраля переворотом, сравнив их с приходом нацистов к власти в Германии, назвал депутатов, покинувших «Партию регионов», изменниками и заявил о нелегитимности принятых Радой решений. Но было уже поздно.

В апреле 2014 года в интервью телеканалу CNN В. Нуланд заявила, что США с момента крушения СССР выделили порядка 5 млрд долларов «на поддержку стремления народа Украины к более сильному, демократическому правительству»²⁶. При этом Нуланд отметила, что деньги «не были потрачены на поддержку майдана».

Наполеон когда-то сказал: «Я не узурпировал корону: я поднял ее из сточной канавы»²⁷. Ему вторили многие, например социалист-революционер В. Чернов: «Очень часто даже от министров (Временного правительства) приходилось слышать: если власть не валяется на улице, то она будет валяться, что всякий, кому не лень, может нагнуться и эту власть подобрать и ею овладеть»²⁸. Что-то похожее произошло в 2014 году на Украине.

В завершение, однако, нужно вспомнить вот что.

В феврале 2017 года в ряде американских городов, а также в Берлине прошла акция «День правды», организованная Шиллеровским институтом. Участники мероприятия распространяли листовки, в которых призывали не закрывать глаза на «цветную революцию», организованную при участии бывшего президента США Б. Обамы и известного финансиста Дж. Сороса.

«Вам, как и большинству американцев, систематически лгали про то, что произошло во время так называемой “цветной революции” на майдане, и сейчас аналогичная ложь используется для того, чтобы подпитывать национальную истерию против Путина и России. Это чревато риском третьей мировой войны», – гласил текст листовки.

Ближневосточный театр

Anyone who cannot condemn the hatred, oppression and violence of Radical Islam lacks the moral clarity to serve as our President. <…> The fight will not be limited to ISIS. We will decimate Al Qaeda, and we will seek to starve funding for Iran-backed Hamas and Hezbollah.

D. Trump, 15.08.2016²⁹

Может показаться, что технология «цветных революций» была разработана американскими специалистами эксклюзивно для постсоветского пространства и направлена исключительно против России и ее геополитических интересов. Такие «открытия чудные» нет-нет да и можно услышать в СМИ. Однако практика последних лет показывает, что стратегия управляемого хаоса использовалась США не только для восточноевропейского и евразийского направлений.

Ближний Восток и Северная Африка (БВСА) всегда были сосредоточением самой изощренной «геополитической игры». Стратегические запасы энергоресурсов и критические для мировой торговли транспортные коммуникации не дают региону выпасть из поля соперничества «великих держав» и более мелких, но часто более амбициозных региональных «шахматистов». Рассмотрим БВСА через призму геополитических задач известных заинтересантов «цветных процессов».

После разрушения СССР в головах и текстах американских неоконов, которые затем заняли высокие посты, например, в администрации Дж. Буша-младшего, появляется концепция «Новый американский век» (Project for the New American Century). В ней была сформулирована предельно простая цель – глобальное лидерство, а параллельно выдвинут тезис о необходимости раз и навсегда покончить с режимами, которые американским интересам враждебны. Отметим – не США, а их интересам, суть которых всегда сводилась к максимально широкому экономическому контролю и доминированию. По означенным выше геостратегическим соображениям внимание американцев в конце XX века было сфокусировано на Ближнем Востоке. Настолько, что даже Латинская Америка (на некоторое время) выпала из зоны непосредственного внимания и ударилась в «социалистический ренессанс».

Наиболее удобной «точкой входа» в БВСА был на тот момент Ирак, руководство которого выставлялось как главная угроза «прогрессивному человечеству». Среди ключевых задач значились смена режима и отстранение от власти С. Хусейна, что, по вполне обоснованному мнению неоконсерваторов, должно было привести к изменению баланса сил в регионе. Кстати, многолетняя история взаимоотношений повешенного президента Ирака и «вашингтонских элит» – тема для отдельного разговора. Кратко можно только с уверенностью сказать, что эта тема является одной из самых трагических новелл о предательстве в XX веке.

Вашингтонским стратегам уже тогда, в 90-х, было понятно, что «гибридные инструменты» – это будущее мировой политики. Поэтому на официальном уровне США были предприняты не только известные военные и дипломатические акции против Багдада. В 1998 году президент Б. Клинтон подписал закон о либерализации Ирака, который предполагал установление «демократического правительства» в стране и военное обучение оппозиции С. Хусейна, а также оказание финансовой поддержки лицам из так называемой «демократической» оппозиции, в массе своей проживавших в странах Западной Европы, Персидского залива, Турции, Иране и т. д.

Однако терпения «ястребам» в кабинетах Белого дома всегда не хватало. Не добившись быстро желаемых результатов, они использовали старые козыри – авиацию и морскую пехоту. Военная агрессия западной коалиции против Ирака в 2003 году, сопровождавшаяся ростом числа и возможностей самореализации для всевозможных террористических организаций, стала тем ключом зажигания, который запустил процесс тотальной хаотизации всего пространства Ближнего Востока. Последствия этой политики мы можем наблюдать сейчас. Повсеместно вмешательство США привело к разрушению десятилетиями, если не столетиями, выстраивавшихся внутригосударственных механизмов – сложнейших систем сдержек и противовесов, где в расчет брались даже такие факторы, как родоплеменные и клановые взаимоотношения. В итоге террористическая организация ИГИЛ³⁰, выросшая на почве «Аль-Каиды» при негласном поощрении Вашингтона, укоренилась именно в Ираке. Там она нашла широкую поддержку в рядах бывших офицеров армии С. Хусейна, среди изгнанных из политической жизни страны членов Партии Арабского Социалистического Возрождения («Баас»).

Уже в ходе второй иракской кампании американцы выдвинули на внешнеполитическую авансцену доктрину демократизации всего ближневосточного региона – «Большого Ближнего Востока». Как в 2005 году выразился президент страны Дж. Буш, «появление в самом сердце региона “свободного” Ирака будет жестким поражением сил тирании и служит своего рода сигналом всем – от Бейрута до Тегерана, что свобода может стать будущим каждой страны. Тем самым открывается дорога для “глобальной демократической революции”».

Буш давал понять, что стратегия вмешательства извне с последующим установлением своей «виртуальной оккупационной администрации» может распространиться далеко за пределы Багдада. Такое стремление привело и к увеличению финансирования американских «мягкосиловых» проектов в регионе, что стало фактическим материальным базисом для событий так называемой «арабской весны». Сутью и целью явления являлось перекраивание геополитической карты БВСА.

Соединенные Штаты без стеснения взяли курс на «снос» неугодных ближневосточных режимов и устранение их лидеров, таких как Муаммар Каддафи и Башар Асад. Обладая относительной полнотой разведывательной информации и хорошей системой ее аналитической обработки, они не могли не понимать, что государства региона погрязнут в хаосе, а к рычагам управления с большой долей вероятности потянутся разношерстные радикально-религиозные и террористические группировки. Об этом, например, публично предупреждали такие авторитеты американской геополитической мысли, как З. Бжезинский и Б. Скоукрофт. Об этом говорили в один голос все российские эксперты и дипломаты. Говорили в том числе и американским партнерам. То есть раскрученное либеральными СМИ утверждение, что США якобы оказались полностью неготовыми к революционным событиям на севере Африки и в странах Ближнего Востока из-за того, что «не ведали, что творили», совершенно не соответствует действительности.

Конечно, системный социально-политический кризис в арабских странах, сочетающийся с исторической слабостью национальных экономик, развивался на протяжении десятилетий и во многом стал одной из ключевых причин революционных событий. Однако это не противоречит тому, что внешняя управляющая сила, опираясь как раз на объективно существующие в государстве проблемы, подпитала и использовала энергию «арабской улицы» для реализации своих геополитических целей.

Важно отметить, что всплеск «арабской весны» стал новой эволюционной ступенью «цветных» технологий (версией 2.0). В их боевой арсенал вошло использование информационных технологий.

Задолго до активной фазы «арабской весны» американскими структурами и соответствующими службами велась предметная подготовка целевых групп влияния в странах БВСА для консолидации оппозиционных деятелей и кристаллизации протестности. С начала 2000-х годов США реализовали огромное количество программ по созданию в регионе слоя прозападных граждан, связывающих идею демократических преобразований в своих странах с картиной лучшей жизни, которую они видели в иностранных СМИ и продукции самых разных фабрик грез. Орудием западных политтехнологов была, например, публичная дипломатия – обмены, конференции, семинары, выставки. В 2006–2011 годах активно использовались социальные сети для развития протестного движения (digital activism), особенно среди молодежи.

Так называемые образовательные обмены также эффективно способствовали реализации поставленных задач. Тысячи молодых арабов были вовлечены в этот процесс. Если в 2007 году в программах «в области развития демократии» Госдепартамента США приняли участие 47 тысяч египтян, то в 2008-м цифра достигла уже порядка 149 тысяч. В 2003–2004 годах в Тунисе самые активные и заметные члены оппозиции получили приглашения в США. Безусловный упор делался на молодежь, часто не имевшую возможности получить достойное отечественное образование. Вся эта активность «внешних сил» прекрасно накладывалась на многочисленные социальные проблемы в большинстве арабских стран, такие как высокий уровень безработицы (особенно среди молодых), отсутствие развитых социальных лифтов, имущественное расслоение, пережитки родоплеменных отношений, закрытость политических систем. В данном контексте возможности, которые предоставляли арабским юношам и девушкам западные «прогрессоры»³¹, смотрелись еще заманчивее. Тем более что со сходными антиправительственными лозунгами прекрасно работали и продолжают работать агитаторы всевозможных религиозно-экстремистских организаций. А часть из них – с экранов глобальных СМИ. Достаточно ознакомиться с выступлениями духовного лидера «мусульманских братьев» шейха Кардави на волнах «Аль-Джазиры».

Примечательно, что за несколько лет до того, как по БВСА разразилась горячая фаза «арабской весны», США увеличили агентурную активность в Интернете. Велась работа по созданию среды для инклюзивного подключения оппозиционных блогеров из стран региона, которые затем объединяли других оппозиционно настроенных граждан некой совместной «правильной» повесткой дня. На практике – через трансляцию точки зрения западных СМИ на любые события, происходящие в той или иной стране. Весной 2010 года в США проводились курсы для сетевых активистов из Туниса, Ливии, Марокко, Алжира. Их натаскивали на современные технологии демонтажа политических режимов – «твиттерно-фейсбучные» приемы конфликтной мобилизации в условиях арабского Востока. Когда же «революционные» события в Тунисе, Египте, других странах переросли в открытое противостояние с властями, в Сети появились правительственные твиттер-аккаунты (tech@state, e-diplomacy, i-diplomacy). С их помощью в оперативном режиме передавались сообщения, призывающие к конфликтной мобилизации масс. «Цветная революция v.2.0» стала реальностью.

Начавшийся с публичного самосожжения бунт в Тунисе в конце 2010 года привел к «жасминовой революции», в результате которой лишился власти законный президент Бен Али, а к руководству страной пришли представители фактически исламистских партий, многие годы проживавшие в изгнании в европейских столицах (Лондоне, Париже и т. д.). События в Карфагене эхом отозвались в соседнем Египте, где на протяжении нескольких десятилетий у власти находился по-восточному авторитарный, но вполне прозападный политик Хосни Мубарак. После массовых акций протеста, сопровождающихся давлением со стороны США и ЕС, умеренный и светский египетский президент был вынужден уйти, а затем был подвергнут позорному суду. Что не было удивительным, к власти в Каире пришли «Братья-мусульмане» Мухаммеда Мурси. И только вмешательство египетских военных в 2013 году вернуло страну в нормальное русло. В 2011 году в Бахрейне чуть не случилась «жемчужная революция» – поднялось шиитское население (по официальным данным, составляет 75–80 %). Выступления были задавлены войсками Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива, фактически оккупировавшими эмират.

Впоследствии к цепочке революционных событий присоединился ряд других государств БВСА. Среди них следует выделить региональные центры – Ливию, Сирию и Йемен. В отношении первых двух американцами исподволь предпринимались комбинированные действия с опорой на скрытое вмешательство без широкой огласки (обучение внутренней оппозиции, помощь ей оружием, боеприпасами, материальными средствами) и открытое вмешательство (военное вторжение силами НАТО, создание оппозиционных антиправительственных коалиций, состоящих из профессионально обученных террористов). Йемен стал жертвой американских союзников – монархий Персидского залива. В итоге во всех трех странах региона даже в 2017 году продолжается кровопролитие, а политический процесс едва теплится.

Итак, провозглашенные Западом планы по трансформации региона Ближнего Востока и Северной Африки стали печальной реальностью. Изменение регионального баланса сил привело к нарастанию турбулентности, которая открыла экстремистам и религиозным фанатикам дорогу к власти и дала широкое пространство для маневра. Сирийская ситуация в полной мере подтвердила обоснованность этих выводов. Даже сегодня, когда целый комплекс факторов фактически привел официальные власти в Дамаске к необходимости политических переговоров с людьми, еще вчера стрелявшими в бойцов армии и ополчения. Женевские переговоры и переговоры в Астане в этом смысле – тяжелый договор с наименее радикальными из этих сил.

Важно помнить, что эта «кровавая пантомима» не может не иметь вполне конкретных геополитических смыслов. Было бы наивно предполагать, что все затраченные силы и средства наши партнеры вливают в регион исключительно ради священной цели «демократизации» стран и народов. Если задаться вопросом о целеполагании, наиболее логичной выглядит следующая версия.