Kitobni o'qish: «Белый легион в Парагвае. Русские герои Южной Америки»

Name: Белый легион в Парагвае. Русские герои Южной Америки
Author: Дмитрий Абрамов
ISBN: 978-5-00222-757-0

Shrift:

Эпиграф

«И когда под пулями сорвутся
Наши звезды с неба и с погон,
В белых ротах не найдётся труса.
Абиссинскому царю-негусу
Сформируем русский легион»

Строфа из песни неизвестного поэта – офицера Добровольческой армии (1919 год).

Донской лампас в прериях и джунглях Парагвая

Обильный весенний дождь, прошедший в ночь с 5-го на 6-е сентября 1932-го года, излил остаток своих потоков и утих. Ветер разогнал густые тропические облака и высветлил серп Луны на небосводе. До сезона дождей ещё было далеко, и дождь в эту пору был редкостью. Теперь ветер шумел в кронах высоких пальм и сушил мокрые джунгли. Редкие дождевые капли осыпа́лись с длинных пальмовых листьев на полог палатки, подсыхающей от влаги. А внутри под пологом глубоким, но тревожным сном военного человека спал бывший есаул Всевеликаго Войска Донского, а ныне командир 1-го батальона пехотного полка «Корралес» («Кораллы»), майор Василий Серебряков. Подушкой ему служило кавалерийское седло, а постелью – казачья шинель, расстеленная на наломанных и густо уложенных пальмовых ветвях.

Бывшему есаулу снились то бескрайняя Донская степь, то неширокая река, где он с детских лет купался с друзьями, то родная станица Арчединская, что раскинулась на правобережье в низовьях реки Медведицы. Его родная степь лежит по правому берегу Дона у его большой излучины. От Арчединской недалече до Усть-Медведецкой – верст пятьдесят с небольшим, летом в седле за день доскакать можно. Да и до Вёшенской не так уж далеко – верст около 100, за два дни конь донесёт.

Карта оборонительных линий и боевых действий в ходе Чакской войны

Забрезжил рассвет. Василий проснулся. Вылез из палатки до ветру. Осмотрелся вокруг, прислушался. Часовые не спали, неспешно обходя лагерь, негромко перекрикивались на испанском…

Устроившись вновь на постели, он не заснул, хотя и смежил очи. Нахлынули тяжёлые воспоминания и мысли. Вспомнилась Гражданская война и разорённая Россия. Он начал воевать в 1916-м. После окончания реального училища его призвали в армию и направили в казачий полк на Юго-Западный фронт. Ему исполнилось тогда 20 лет. Уже там на фронте он проявил себя как умелый, умный и отважный воин. Не раз ходил в разведку, брал языка и приносил важные сведения командованию. В 18-м году он был уже в чине хорунжего и имел два ранения и два Георгия. После развала армии Василий возвратился со своими земляками на Дон. Вскоре после этого примкнул к Каледину. Но Каледин не оправдал его надежд. Тогда он вступил в Добрармию. Уже летом 1919-го года он получил чин есаула. До самой поздней осени 1919-го Серебряков сражался против красных. В декабре 1919-го – марте 1920-го находился в эвакуационных частях в Крыму. Затем после реорганизации донских частей вновь оказался на фронте и сражался под Перекопом. Да, он давно отвоевал на той войне, отвоевал до конца.

После поражения Русской армии Врангеля в Крыму его и многих донцов эвакуировали в Болгарию. Потом он сам перебрался в Югославию. Там Василий зарабатывал на хлеб по приобретенной технической специальности, благо хорошее образование помогало ему. В те годы белоэмигранты в поисках лучшей доли уезжали в различные страны света. В Южную Америку, в республику Парагвай в 1924-м году отправился белый генерал И. Т. Беляев. Под его руководством там сложилась русская колония, куда направлялись многие эмигранты из Европы. Серебряков вместе с другими изгнанниками, которых нужда брала за горло, устремился через океан и добрался сначала до Аргентины, а потом и до Парагвая. Все эти воспоминания роем и вспышками проносились в его голове.

Где-то далеко послышались раскаты орудийных выстрелов. Прогрохотало и вновь стихло… Теперь же вот она – другая война – на другом конце земли.

Дрёма стала одолевать бывшего есаула. Василий словно бредил в своих воспоминаниях последних восьми лет. Он не спал, его слегка трясло (сказывались последствия пережитой лихорадки). Под руководством генерала Ивана Беляева по специальному секретному заданию военного министра Парагвая, бывший есаул Серебряков вместе с русскими офицерами – братьями Львом и Игорем Оранжеревыми, Александром фон Экштейн-Дмитриевым принял участие в 13 важнейших разведывательных рейдах-экспедициях в область Чако. Первая состоялась в октябре-декабре 1924-го года, последняя – в августе 1931-го. Каждая, как правило, длилась от двух недель до нескольких месяцев. Самая продолжительная – в лагуне Питиатута – тянулась полгода.

С отрядом Беляева Серебряков принял участие в открытии и исследовании огромной географической области Чако, по территории почти равной Франции. Разведчики шли по непроходимым джунглям и пустошам той страны, среди обитавших там диких индейских племен. Они заводили среди индейцев гуарани́ друзей, изучали их язык и нравы, так закладывалась база дружеских отношений с аборигенами на случай войны с Боливией. Порой, окруженные в джунглях племенами людоедов («морос», которых боялись даже индейцы), питаясь впроголодь, погибая от жажды, подвергаясь нападениям хищных зверей, разведчики выбирали удобные места для возведения оборонительных сооружений, наблюдательных пунктов, мест для размещения гарнизонов, проведения коммуникаций. Наконец они обнаружили укрытое в сельве огромное озеро с пресной водой разведали и разыскали скрытые пути, ведущие от этого важного источника в Парагвай.

Русские офицеры собрали ценный военно-статистический и этнографический материал. Подробные схемы и наблюдения, места, отмеченные для строительства фортов, скрытые проходы, полученные в экспедициях русскими, дали возможность Парагваю успешно подготовиться к войне за независимость с прогерманской Боливией.

Карта провинции Чако.

На международном уровне Парагваем были заявлены свои права на исследованные русскими волонтерами области Чако. Не единожды сам избежав смерти, Беляев отправил на излечение тяжело заболевшего лихорадкой Серебрякова, а сами разведчики, обессиленные походом, чудом добрались до ближайшего парагвайского форта.

Поэт Николай Поляков – белоэмигрант, казак станицы Усть-Медведицкой, участвовавший в этой экспедиции писал потом:

«Мы видели горы, лес и воды,
Мы спали в палатках чужих равнин,
Порою казалось – идем мы годы,
Казалось порою – лишь день один».

* * *

Почему же в сердце Южной Америки началась война? В приложении к книге А. В. Шталя «Малые войны 1920–1930-х годов» исследователь Владислав Гончаров писал: «К 1920-м годам Парагвай был едва ли не самым бедным государством Латинской Америки. Страна, в середине XIX века по уровню промышленного развития приближавшаяся к государствам Европы, была фактически уничтожена в ходе так называемой Парагвайской войны 1864–1870-го годов, потеряв более половины своей территории. Из почти 1 300 000 населения тогда уцелело лишь около 200 000…»¹.

В том же издании В. Горчаков отмечал: ««Большая часть территории Парагвая представляет собой гористые джунгли или сухие полупустынные нагорья, настолько малоценные и слабо населенные, что после окончания Парагвайской войны никто даже не потрудился провести демаркацию новых границ в отдаленных районах. В результате огромный район Гран-Чако, где сходились границы Бразилии, Боливии и Парагвая, так и остался фактически ничейным. Эта территория площадью около 250 тысяч кв. км, сухая и холмистая на северо-западе, ближе к Боливии и предгорьям Анд, болотистая и непроходимая на юго-востоке, вдоль реки Парагвай. Далее начиналась территория Бразилии, была практически никем не освоена. Здесь жили только немногочисленные индейцы гуарани – почти не изведавшие благ цивилизации, но считавшие себя парагвайцами. Местные жители занимались скотоводством и добывали кору дерева кебрачо, из которой производился танин – дубильное вещество. Боливийцы в Чако практически не появлялись, хотя в правительственных и промышленных кругах Ла-Паса давно обсуждалась идея постройки на реке Парагвай (приток Параны) порта, который дал бы стране выход в Атлантический океан».

Пограничные споры между Боливией и Парагваем относительно области Чако тянулись десятилетиями, поскольку она даже не была толком отображена на географических картах. Когда же в боливийском Чако нашли нефть, стало ясно, что война за парагвайскую часть Чако неизбежна.

На стороне Боливии были американская корпорация «Стандарт Ойл» (в целом и США), а также Германия. Помимо прибылей от эксплуатации нефтяных месторождений, Боливия рассчитывала и на улучшение своих геополитических позиций, так как в случае захвата парагвайской части Чако она получила бы возможность выхода к Атлантическому океану по реке Ла-Плата, что было бы крайне удобно для танкерной транспортировки нефти.

По численности вооруженных сил Боливия превосходила Парагвай в три с половиной раза. По количеству пулеметов – почти в шесть раз, автоматического стрелкового оружия – в два с лишним раза, винтовок – в четыре раза, самолетов – в три с половиной раза (60 против 17)². При этом, рассчитывая на превосходство в воздухе, боливийцы не забыли и о ПВО. В каждой боливийской дивизии³ имелось по два зенитных пулемёта «Симаг-Беккер» калибра 20 мм. Для боевых действий на суше боливийцы закупили 3 танка «Виккерс» Mk. E и бронемашины системы «Карден-Ллойд». На вооружении боливийской артиллерии появились французские гаубицы «Шнейдер», горные пушки калибра 55 мм, а пехота получила огнемёты и станковые пулемёты «Виккерс» калибра 7,7 мм.

Имея плохо подготовленный офицерский корпус, поражённый коррупцией и казнокрадством, Боливия в вопросе военного управления сделала ставку на приглашённых военных специалистов. В рядах боливийской армии сражались чилийские добровольцы, чехословацкие военные советники. Но костяк руководства составили 120 опытных немецких офицеров, прошедших Первую Мировую (Германскую) войну. Командующим боливийской армией стал генерал Ганс Кундт, сражавшийся в годы Первой Мировой на Галицийском и Польском фронтах. В Боливии он запомнился своим пристрастием к жёсткой дисциплине и немецкой пунктуальностью.

15 июня 1932-го года боливийские войска внезапно атаковали парагвайские форты: «Карлос», «Антонио», «Лопес», «Корралес», «Толедо» и «Бокерон», находившиеся в глубине спорной территории Чако. Недостроенный форт «Корралес» был взят в тот же день, за остальные же завязались бои, причем наиболее упорные бои пошли вокруг «Бокерона»⁴ – ключевого пункта парагвайской обороны. В конце концов, боливийцы, обладавшие подавляющим численным перевесом, штурмом взяли и этот форт, но гарнизоны оставшихся фортов стояли насмерть.

Так началась Чакская (боливийско-парагвайская) война, превратившаяся, по сути, в ожесточённое, кровавое противостояние за территориальную целостность и независимость Парагвая. После начала военных действий в Парагвае тут же была объявлена всеобщая мобилизация. Главнокомандующим парагвайской армией был назначен полковник Хосе Феликс Эстигаррибиа – талантливый и решительный военачальник, происходивший из индейцев племени гуарани. Оправившись от первого шока, вызванного внезапным нападением, парагвайцы начали готовиться к контрудару. Генеральный штаб парагвайской армии возглавил Иван Тимофеевич Беляев, бывший генерал русской армии, прибывший в Парагвай из Аргентины в 1924-м году и занимавший до этого должность начальника военного училища в Асунсьоне. В ходе общей мобилизации туземцев (метисов и индейцев), вооруженных винтовками и мачете, численность вооруженных сил была увеличена в двадцать раз – с 3000 до 60 000 штыков и сабель.

Для Парагвая такие образцы современного вооружения были роскошью, и страна закупала пусть недорогое, но необходимое оружие. Эти закупки, сделанные в том числе и за счёт секретного кредита от благожелательно настроенной Аргентины, оказались удачными. Парагвай мог позволить себе закупить лишь винтовки Маузер. В большом числе были закуплены удобные для действий в джунглях датские ручные пулемёты «Мадсен», а также 81-мм миномёты Стокса-Брандта. Эти миномёты стоили в три раза дешевле полевых орудий похожего калибра. Их могли переносить в разобранном виде, что в условиях полного бездорожья оказалось очень эффективным делом. По количеству артиллерийских орудий армия Парагвая не отставала от армии Боливии. У каждой из сторон имелось по 122 артиллерийских ствола. Однако артиллерийские системы, закупленные Парагваем незадолго до войны, не имели механизированной тяги, средств связи и наблюдения. В ходе войны связь между батареями пришлось поддерживать с помощью конных вестовых, передававших устные команды и сообщения.

К началу 30-х годов в Парагвае сложилась крупная жизнеспособная русская колония. Эмигранты работали преподавателями, врачами, инженерами, агрономами. Их жизнь начала налаживаться, но тут вновь на горизонте замаячила война. С началом военных действий власти Парагвая предложили русским офицерам-эмигрантам принять парагвайское гражданство и поступить на военную службу. И три тысячи русских добровольцев, считавших эту страну маленьким очагом своей новой Родины, вступили в ряды армии Парагвая. Как отмечал тот же Горчаков: «Парагвай сделал ставку на русских белогвардейцев-эмигрантов – они были неприхотливы, бездомны и бедны. Парагвай же готов был предложить им не только офицерские должности, но и гражданство». По разным данным, в рядах вооруженных сил Парагвая в качестве добровольцев воевало от 70 до 100 русских офицеров, причем двое из них – Иван Тимофеевич Беляев и Николай Францевич Эрн – в генеральских чинах. Восемь человек (в том числе Николай Петрович Керманов, Анатолий Николаевич Флейшер и Сергей Францевич Эрн) были полковниками, четыре – подполковниками, тринадцать – майорами и двадцать три – капитанами».

Так, в самом центре Южной Америки, в её малообитаемом и труднодоступном сердце, спустя через 14 лет после окончания Первой Мировой войны по разные линии фронта вновь оказались вчерашние враги – офицеры германской и русской армий.

* * *

В начальный период войны боевые действия сводились к осаде (с переменным успехом) боливийцами парагвайских фортов и к боевым столкновениям в джунглях. План генерала Кундта по выходу к городу Консепсьону оказался невыполненным. Отлично изучивший местность генерал Беляев предвидел подобные действия своего противника и хорошо подготовил к обороне расположенный на направлении главного удара боливийцев форт «Нанава». Здесь обновили старые укрепления, возвели новые, а для введения в заблуждение боливийской авиации создали ложные артиллерийские позиции. Противнику не удалось взять форт сходу, и боливийцы начали его осаду.

К этому времени стало понятно, что техническое превосходство Боливии не имеет большого значения в условиях местности Чако. Авиация в джунглях часто была вынуждена бомбить практически вслепую. Двигатели танков и танкеток перегревались в условиях бездорожья и жары, и парагвайцы даже захватили один абсолютно исправный, но брошенный боливийцами танк. Знание местности парагвайцами также стало существенным козырем. Экспедиции генерала Беляева не были напрасными – у парагвайцев, в отличии от боливийцев, были детальные карты Чако. Кроме того, им помогали дружественные индейцы. Уже в сентябре парагвайцы перешли в контрнаступление.

* * *

На следующий день – утром 8 сентября из штаба полка «Корралес» пришёл приказ о выдвижении 1-го и 2-го пехотных батальонов к форту «Бокерон». Командирам батальонов в приказе предписывалось выбить из укреплений соединение боливийцев и овладеть фортом. Майор Серебряков предложил комбату соседнего 2-го батальона майору Хосе Мано Фуэрте⁵ встретиться на военном совете и обсудить план совместных действий.

Комбаты встретились в лагере 1-го батальона вечером в большой штабной палатке и в присутствии подчинённых офицеров (командиров рот) на совет. Работали и обсуждали наступление над картой, составленной Серебряковым и его соратниками ещё 5 лет назад. Было решено совместными усилиями атаковать форт в ночь 9-го сентября. Провести ночную атаку предложил Серебряков. Опыт Германской войны подсказывал ему, что именно ночная атака может быть удачной. На совете решили выступать в сторону форта этой же ночью силами всех двух батальонов. Батальонные роты Серебряков предложил соединить в четыре штурмовых группы и подойти к форту четырьмя колоннами независимо друг от друга с юга, с востока и с северо-востока. Этим группам предстояло в течении ночи и раннего утра продвинуться к форту, пройдя немногим более 6 сухопутных миль (10–11 русских вёрст), и тайно закрепиться на расстоянии не ближе 1 мили (чуть более полутора версты) от укреплений, занятых противником. Связь и координацию действий договорились осуществлять через вестовых. Атаку договорились начинать двумя группами с востока по сигналу 1-й ракеты. Затем по сигналу 2-й ракеты предполагалось ударить ещё двумя группами с юга и северо-востока. Пуск ракет должен был произвести майор Серебряков. На том совет завершился.

Парагвайские войска в строю

Перед уходом Хосе и его офицеры в той же палатке с офицерами 1-го батальона выпили по паре глотков рома для бодрости и совместно слегка поужинали. На прощание Василий на ломаном испанском пожелал:

– «José, te deseo a TI y a tu gente que no tengas prisa. Soldado alimenta ahora. Antes de atacar, no comas. Actúe con prudencia y seguridad. Cuídate a TI mismo y a tus oficiales. Dios te ayude!» (Хосе, советую тебе и твоим людям не спешить Солдат покорми сейчас. Перед атакой есть не давай. Действуйте обдуманно и наверняка. Главное береги себя и своих офицеров. Помогай тебе Господь!).

– Gracias amigo mío y hermano. Dios nos ayude! (Благодарю тебя друг мой и брат. Бог да поможет нам!) – отвечал комбат 1-го батальона.

С тем они обнялись, и Василий перекрестил Хосе по православному. Тот же сотворил Крестное знамение по-латински и поцеловал персть, как это обычно делают латиноамериканцы. Следом офицеры 2-го батальона тихо ушли в своё расположение.

Перед выступлением Василий надел свои казачьи синие шаровары с красным лампасом, гимнастёрку с двумя георгиевскими крестами и фуражку с красным околышем. С левого бока приторочил шашку, пропустив ремень от ножен под есаульским погоном на правом плече…

* * *

Форт «Бокерон» располагался в таком месте, где саванна непосредственно вклинивается в джунгли. Здесь дикий лес как бы расступается, уступая место прерии с редкими купинами кустов и деревьев и переходит в прерию, похожую на лесостепь, покрытую густой, высокой травой.

Беда пришла неожиданно, как это всегда и бывает на войне. Ранним утром восточная штурмовая группа, которую вёл Хосе Фуэрте нарвалась на минное поле. Комбат 2-го батальона погиб почти мгновенно, ибо разрывом мины ему оторвало обе ноги. Вместе с ним погибло или было тяжело ранено ещё пятнадцать солдат из его батальона. Серебрякову и командирам других штурмовых групп повезло больше. Атака колонны Фуэртэ отвлекла боливийцев. Потому другие штурмовые группы почти незаметно для противника начали атаку, нанеся чувствительный удар по форту, открыв шквальный огонь из пулемётов и винтовок. Противник понес потери, но в ответ открыл огонь лёгкой артиллерии. Оценив обстановку, Серебряков приказал медленно отойти от форта метров на сто пятьдесят и перегруппироваться. Момент неожиданности был утрачен из-за потерь на минном поле.

Боливийцы, заметив отход пехоты противника, контратаковали… Серебряков, увидев это, перекинул ремень карабина за спину (прикладом у левой стороны пояса, стволом вверх к правому плечу, как это делали в годы Гражданской войны конные белые казаки для отличия от красных конников и кавалеристов)⁶. Велел немедля подвести ему коня, и, как только вестовой пригнал жеребца, вскочил в седло. Оголил гурду, на глазах у всех своих солдат и офицеров, крутанул ей над головой и призвал своих людей в рукопашную:

– Vamos! Síganme hermanos! Por la Patria, por la voluntad! Por El Tranquilo Don! (Вперёд! За мной браты! За Родину, за волю! За Тихий Дон!)

С этим он тронул коня и ринулся в бой. Его солдаты из племени гуарани с кличем их командира – «Ур-ра!», размахивая мачете, и, подняв приклады винтовок, кинулись в рукопашную сечу вслед за своим храбрым командиром. В скоротечной кровавой схватке, они опрокинули опешившего врага и погнали его к форту. В ходе схватки Серебряков настиг одного из боливийских офицеров, который пытался собрать своих солдат около себя и остановить отступление. Офицер ругался и что-то орал по-немецки. Этот язык хорошо запомнился бывшему есаулу еще по Германскому фронту. Когда конь совсем близко принёс есаула к этому офицеру, тот успел два раза выстрелить по нему из маузера. Но Серебряков успел увернуться. Тут же он крутанул гурдой и нанёс косой секущий удар германцу с левого плеча к груди. Тот, издав истошный вопль, опрокинулся навзничь. Более есаул на него не смотрел. Он возглавил приступ своих солдат к форту.

Однако форт взять не удалось, боливийцы открыли шквальный пулемётный огонь, кося и своих, и чужих. Серебряков отёр окровавленную гурду о лампас, кинул её в ножны и приказал трубить отход…

Спустя два часа после этого боя трое офицеров (креол и двое метисов) подошли к командиру 1-го батальона. За их спиной в некотором отдалении стояла немала группа солдат из племени индейцев гуарани, которые через офицеров пытались что-то узнать у своего водившего их в бой «комбатанте»⁷. Офицер-креол задал вопрос:

– Señor mayor, estos soldados tienen un verdadero sentido de asombro. Por qué llevas esos pantalones azules? (Господин майор, у этих солдат неподдельное чувство удивления. Они спрашивают, почему на вас одеты эти синие штаны?).

Василий грустно улыбнулся и неспешно отвечал, подбирая слова на испанском:

– Estos pantalones azules, en ruso, se llaman pantalones harem – el símbolo de mi nativo, ruso, gran río, que se llama El tranquilo Don-Padre (Эти синие штаны, по-русски называются «шаровары» – символ моей родной, русской, великой реки, которая называется Тихий Дон-Батюшка).

– Es un río grande y ancho? (Это большая, широкая река?) – спросил креол.

– Don es quizás más grande y más ancho que el río Paraguay. Solo Paraguay lleva aguas amarillas con arena y arcilla. Y Don-Padre lleva suavemente sus aguas azules al mar de Azov. (Дон, пожалуй, побольше и шире, чем река Парагвай. Только Парагвай несет желтые воды с песком и глиной. А Дон-батюшка плавно несет свои синие воды в Азовское море).

– Y qué significa esa franja roja en los pantalones azules? (А что означает эта красная полоса на синих штанах?).

Тут Серебряков задумался. Через секунду-другую откровение посетило его, и он вспомнил две строфы из стихотворения своего земляка – казака Николая Полякова, и тут же негромко прочёл их на русском:

– «Но там, где тьмы врага Русь с юности встречала,
Где предков кровь влилась в Мать-Волгу, в Тихий Дон,
Та степь, что и меня с Россией повенчала,
О юности о нас, творит прощальный звон.
Та степь, где первый раз о Родине подумал,
Где пролегал и мой, прямой солдатский путь,
Под пулями гудит горячим вешним шумом
И шепчет, и зовёт: “Вернись и не забудь!”»

– Estos son probablemente poemas, pero no los entendemos, necesitamos una traducción (Это вероятно стихи, но мы их не понимаем, нужен перевод) – произнёс креол.

– De acuerdo, lo explicaré. Muchos otros ríos grandes y pequeños desembocan en el río Don: Donets, Voronezh, Hoper, Osa, Nepryadva», – добавил он, вспоминая название последней реки и староданее предание о Куликовской битве. – Cada río tiene su propia historia, su propio destino. Pero lo principal, ya es el siglo octavo, y tal vez ya los siglos doce, fluye imperceptiblemente en medio del Don, también llenándolo y disolviéndose en él: este es el flujo de sangre rusa derramada en las batallas por la tierra Rusa. Esto es lo que es: una estrecha franja roja entre un amplio río azul. (Хорошо, поясню. В реку Дон впадает много других больших и малых рек: Донец, Воронеж, Хопёр, Медведица, Непрядва… У каждой реки своя история, своя судьба. Но главное, вот уже восьмой век, а может быть уже и двенадцать веков незаметно течет посреди Дона, также наполняя его и растворяясь в нём, – поток русской крови, пролитый в боях за Русскую землю. Вот, что такое – это узкая красная полоса среди широкой синей реки).

– Sí! Se dice épica, Señor mayor! (Да! Это сказано эпически, господин майор! – с чувством удивления и глубокого почтения произнёс креол.

После этого офицер-креол громко перевёл на гуарани́ для солдат рассказ их «комбатанте». Те с пониманием закивали головами и вежливо благодарили командира.

Серебряков по-русски отдал честь, приложив кисть руки к козырьку донской фуражки и откланялся. Офицеры и солдаты отвечали ему тем же.

* * *

После неудачного штурма и гибели командира 2-го батальона пехотного полка «Корралес» была поставлена задача найти большую ровную площадку в джунглях, закрепиться там и расчистить её для посадки самолётов.

Восточный Чако это – равнины, субтропического климата со слабо выраженным сухим сезоном. В округе форта господствовали субтропические леса средней высоты и редколесья. Кроны деревьев достигали 12 метров, реже возвышались деревья высотой 16–18 метров. В растительности этой местности наиболее заметны были виды красного дерева – рода «Schinopsis». Общепринятым названием для этих деревьев является «кебрачо», означающее по-индейски «сломай топор», что свидетельствует о твердости древесины. Эти деревья решили не срубать, а рыть у корней яму, закладывать тротиловые шашки и взрывать. В обилии здесь встречали и группы кактусов. Некоторые из них – опунции и цереусы – были древовидными. Реже в западном Парагвае можно было увидеть шёлковые деревья, или «сейба» (Ceiba chodatii). Они напоминали бутылочные деревья (баобабы) Африки.

Серебряков отметил, что в округе форта наблюдается обилие рек, болот и камышовников. Густая растительность речных пойм сильно контрастировала здесь с редкими саваннами остальной части региона. На пути войск встречались довольно разреженные саванны, так называемые «парковые», в которых древесный полог (высота редких деревьев) порой достигал 25–30 метров. Характерной чертой местных саванн являлось и большое обилие термитников.

Ещё одна особенность этих мест – заросли высоких кустарников и низкорослых деревьев – «маторраль» высотой 4–8 м. Вот одну из таких ровных, больших «полян» с зарослями кустарников среди джунглей майор Серебряков и предложил использовать для строительства аэродрома. Он сам подобрал наиболее удобное место верстах в 5-ти юго-восточнее форта «Бокерон».

Силами трех батальонов пехотного полка уже 10 сентября началась расчистка джунглей и кустарника. Одним из этих батальонов стал 1-й батальон майора Серебрякова. Командованием была поставлена задача создать здесь две взлётно-посадочные площадки (две взлетные полосы). Т. е. они должны были построить небольшой временный аэродром, способный принимать, обслуживать и обеспечивать взлёт, посадку и стоянку около полутора десятка самолётов. К работе люди отнеслись с энтузиазмом. Солдаты, офицеры и даже штабные дружно взялись за топоры и мачете, пилы и ножовки, ломы и лопаты. Им была поставлена задача повалить джунгли и кустарники на площади длинной 1148 футов (около 350 метров), шириной 164 фута (около 50 метров). Затем надлежало хорошо расчистить от леса и утрамбовать площадку размером в 984 фута (300 метров) на 131 фут (40 метров). На этой расчищенной и утрамбованной площадке намечалось отмерить и разметить 5 полос шириной не менее 26 футов (около 8 метров) каждая. Две наружные полосы (1-я и 5-я) длинной не менее 984 фута (около 300 метров) предназначались для стоянки самолетов. Самолеты предполагали размещать в восточной части этих полос так как они должны были стартовать с востока и взлетать на запад. Две следующие от краёв полосы (3-я и 4-я) являлись взлетно-посадочными. Точнее южная в основном предназначалась для посадки, северная – для взлёта. Эти полосы надлежало особо хорошо утрамбовать и сделать их длинной не менее 250 метров каждую. Центральная полоса служила разделителем между взлётной и посадочной. Ширина полос – 8 метров была рассчитана на средний размах плоскостей самолета. Майор Серебряков, конечно, принимал участие в устройстве площадки и всё размечал в метрах. У него сохранилась 50-метровая строительная русская рулетка.

В течении восьми дней более 1000 человек трудились с раннего утра до позднего вечера на строительстве небольшого аэродрома. Ни у кого из них не было ни выходных, ни отгулов, ни праздников. На четвёртый день на строительство аэродрома приехал генерал Иван Тимофеевич Беляев, который и возглавил дела. С его прибытием стройка пошла быстрее. С приездом Беляева Серебрякову стало намного легче и на душе, и в делах. Они часто встречались по вечерам, пили по-русски чай и обсуждали все наболевшие вопросы.

Уже 16-го сентября были готовы две полосы, которые приняли первые восемь самолётов на аэродроме. И уже 17-го сентября начались бомбардировки и авиационный обстрел форта «Бокерон». Ещё два дня рабочие группы батальонов расширяли и расчищали периметр вокруг взлётно-посадочных полос. Большая работа велась по трамбовке. Благо стояла сухая и жаркая погода. За все эти дни не прошло ни одного дождя. Каждое утро с шести часов утра Серебряков начинал день с молитвы. В его палатке был установлен образ Богородицы Семистрельная (схожий по каноническому изображению образу «Донской Богоматери»)⁸, перед которой всегда теплилась лампада. К нему в палатку приходили офицеры разных батальонов, которые с интересом слушали молитвы на церковно-славянском языке, тихо шептали молитвы на латыни и творили крестное знамение пятью перстами с лева на право – по-католически.

* * *

Все эти дни, сопровождавшиеся напряженным физическим трудом и заботами по устройству аэродрома, Серебряков вспоминал о своей любимой. Её звали Ириной. Война и скитания в эмиграции не позволили ему наладить семейную жизнь. Но он был еще полон сил и не терял надежды.

Василий познакомился с ней в Буэнос-Айресе в одном из русских храмов. Тогда ему было 28 лет. Ей же шёл 20-й год. Она выглядела тогда совершенно несчастной и растерянной. На ней было сиреневое чисто выстиранное, но поношенное платье. Её карие глаза были печальны, но наполнены светом переживания и боли. Пряди каштановых волос выбивались из-под голубого платка. Полнокровные уста были плотно сомкнуты и напряжены. Но Серебрякову сильно понравилась эта девушка, потому он осмелился подойти к ней и познакомиться у главного портала, при выходе из храма.

Её семья потеряла в России всё своё состояние и пребывала в полунищете. В Аргентину её родители приехали, потратив последние средства. Двух своих дочерей они вывезли из Крыма, когда Ирине было ещё 16, а её сестре 12 лет. Но тогда у них были хоть какие-то деньги. Теперь же им предстояло всё начинать сызнова, надо было прикладывать все усилия, чтобы прокормить семью, приобрести дом или квартиру, обеспечить будущее своим детям.

Василий сводил Ирину в кинематограф, угостил её кофе с пирожными. Потом они долго гуляли и беседовали. Он рассказывал ей о своей юности, учебе, о родной станице. Она делилась с ним своими воспоминаниями о Новочеркасске, о большом войсковом соборе, что стоял на площади в самом центре города, о своей гимназической жизни. Они читали на память любимые стихи. Затем она просила его рассказать о Гражданской войне. Но об этом он рассказывал неохотно. Правда поведал, как в 1920-м под Перекопом он познакомился с поэтом-казаком Николаем Туроверовым, о том, как тот в офицерской компании читал свои великолепные стихи.

Парагвайские истребители на итальянских самолётах

– Где сейчас этот талантливый поэт? Как сложилась его судьба? – спросила Ирина.

– Я слышал, что он остался во Франции. Слышал, что пишет, публикуется. Но очень тоскует по Родине. Кажется, хотел поступать на службу в иностранный легион, – отвечал Василий.

– Печальная судьба! – промолвила собеседница.

– Сложно нынче судить об этом! Время ещё покажет, – произнёс тогда Серебряков, ибо сам помышлял о военной службе на новой родине.

Шли недели, месяцы. Василий и Ирина встречались всё чаще. Наконец они поняли, что любят друг друга и обручились.

Прошло месяца три после их первой встречи и знакомства. Родители Ирины смогли найти себе работу и сняли небольшую, но уютную квартиру и стали копить деньги на дом. Казалось, что дело идёт к свадьбе. Василий также зарабатывал на жизнь тем, что работал то землемером, то картографом, то топогеодезистом. Словом, порой, когда работы не было он еле сводил концы с концами. Он, конечно, пытался откладывать на свадьбу и на будущую жизнь, однако получалось не очень. И тут Василию пришло письмо от генерала Беляева из Парагвая. Тот писал, что в этой стране складывается большая русская колония, что здесь русским рады и очень ждут их, так как не хватает квалифицированных рабочих рук и хороших специалистов. Но главным было даже и не это. Главным было то, что в Парагвае формируется новая армия, что там нужны опытные офицеры. Мало того, Беляев обещал ему при поступлении на воинскую службу чин майора, равный чину есаула, а также специальную должность и особое задание.

Предложение это было столь заманчиво, что есаул не мог от него отказаться. Во-первых, правительство Парагвая обещало гражданство всем, поступавшим на службу. Во-вторых, его казачья душа маялась от мирной, гражданской жизни. Он не мыслил себя простым инженером, не представлял какое будущее ждёт его. А там в Парагвае его ждала настоящая, интересная воинская служба, повышение в звании, карьера.

Он объяснился с Ириной и её родителями. Она, конечно, плакала, но понимала, что удержать его невозможно. Родители её также согласились, что молодому человеку надо устроиться и найти своё место в жизни. Свадьбу временно отложили, и он уехал в Парагвай, окрылённый мечтой и полный надежд.

* * *

Уже к 19-му сентября парагвайцы стянули к форту «Бокерон» практически всю имеющуюся авиацию и до конца сентября практически ежедневно бомбили форт. Особую роль исполняли бомбардировщики системы «Потез». Была предпринята попытка ещё одного штурма, но она оказалась неудачной. Бомбардировки и обстрелы продолжались. Парагвайские самолеты делали не менее двух вылетов в сутки.

– Por favor, no se apresure a sacar conclusions, del Señor! El pez Boquerón estará en nuestras redes (Прошу не спешить с выводами, господа! Рыбка Бокерон ещё попадет в наши сети) – как-то сказал Серебряков своим офицерам.

Боливийская авиация, не имевшая аэродромов поблизости, не смогла прикрыть свои войска с воздуха. В бомбометании и обстреле форта с воздуха принимали участие все парагвайские самолёты, базировавшиеся на аэродроме. Лёгкие самолёты прикрывали бомбардировщики, обстреливая из пулемётов солдат боливийского гарнизона и его пулемётные расчёты «Симаг-Беккер», которые предназначались для противовоздушной обороны. Так пришла латиноамериканская весна⁹. К 25-го сентября парагвайские лётчики стали сообщать, что все деревянные и бревенчатые конструкции форта были разбиты или сожжены. Кладка каменных укреплений форта также была значительно порушена. Гарнизон форта явно понёс большие потери, так как в двух милях западнее «Бокерона» боливийцы развернули большой полевой госпиталь.

Утром 27-го сентября авиационная разведка и разведка полка «Корралес» донесли, что из форта в сторону аэродрома вышел довольно значительны отряд боливийцев численностью более 2 тысяч штыков. По сообщениям разведчиков этому отряду противника была придана артиллерийская батарея из пяти лёгких орудий. И, скорее всего, у боливийцев было около десяти пулемётов.

Вечером того же дня 1-й и 2-й батальоны пехотного полка выдвинулись к форту и закрепились на позициях в 3-х верстах западнее аэродрома. В тот же вечер были отрыты окопы и подготовлены позиции для обороны.

* * *

Ночью Ирина приснилась ему. Сначала он увидел её своей женой. Но потом во сне она предстала перед ним как невеста. Первоначально на ней была белая фата и белое шёлковое платье. Потом она показалась ему в чёрной фате и чёрном платье. Следом она спросила у него в каком наряде ей лучше – в чёрном или в белом. Василий, подумав с минуту (как ему привиделось во сне) отвечал, что лучше в белом. Ирина загадочно улыбнулась и всё же вновь явилась ему в чёрном. Он спросил:

– Почему?

– Так мне, больше идёт, – отвечала она.

После этих слов наступила звенящая тишина и пустота окружили его, и он в тревоге проснулся…

Как только Василий открыл глаза. Увидел над собой крону кебрачо. Он поднялся и сел на шинели. Осмотрелся. Всё было тихо в округе. Мирно догорали костры. Часовые тихо ходили по окопам. Солдаты и офицеры спали. Тут он неожиданно вспомнил страшное зимнее сражение под станицей Егорлыкской¹⁰, где чудом остался жив. В те февральские дни 1920-го прошли сильные снегопады и замело. Затем ударили морозы и вьюгой закрутило по всей степи. Кони шли с трудом по глубоким снегам, оставляя последние силы. Мороз, сугробы и снежные заносы косили, выбивали из строя и людей и лошадей. Тогда при отступлении белых соединений из Донских степей к Кубани командование казачьих частей посчитало, что казаки оторвались от красных и впереди нет заслонов. Потому казачьи полки шли без разведки и охранения. На правом фланге двигался 4-й, а на левом – 2-й Донской корпуса.

Но утром 25-го февраля в 10 верстах к югу от селения Среднеегорлыкского разъезды 1-й Конной армии заметили колонны казаков. Тут 6-я конно-кавалерийская дивизия 1-й Конармии под командованием комдива Тимошенко, развернувшись в боевой порядок, ударила артиллерийским и пулемётным огнём по походным колоннам 4-го Донского корпуса, а потом атаковала его. Казаки не ждали удара и побежали. Тогда Серебряков, раненый в плечо, чуть-чуть не попал под шквал пулемётного огня. Но раненый, он усидел в седле, а добрый конь вынес его из той смертельной вьюги.

Он сам не мог понять, почему чудом остался жив тогда…

* * *

28-го сентября произошла ожесточенная схватка в лесистой местности Чако под фортом «Бокерон». Тяжёлая артиллерия била со стороны форта. Ей отвечали гаубицы и скорострельные орудия парагвайской батареи. Сражающихся с обеих сторон осыпали комья земли, жутко визжали и свистели осколки, сражая, калеча, убивая людей. В промежутках между боем орудий гулко били пулемёты. Винтовочные выстрелы звучали реже, их глушили удары более мощных видов оружия. Осколки и пули пулемётов прошивали джунгли, срубая ветви и стволы пальм, шёлковых деревья «сейба», кустарников и даже крепких «кебрачо».

Парагвайская пехота отразила атаку боливийцев, в которой противник понёс ощутимые потери. Но и в полку «Корралес» потери были немалые. Более ста человек солдат и несколько офицеров уже выбыло из строя. Многие из них погибли, другие были тяжело ранены.

Не теряя времени, командир 1-го батальона повел за собой в отважную контратаку своих людей. В ходе контратаки, переросшей в штурм форта, на глазах своих офицеров и солдат Василий Федорович Серебряков был сражен пулей на вылет в левую часть груди. Батальоны пехотного полка «Корралес» откатились на свои позиции. Однако судьба, казалось неприступного форта, была предрешена!

* * *

Четверо верных солдат-христиан из племени гуарани́ быстро несли через джунгли на носилках своего командира в полевой лазарет, развёрнутый близ аэродрома. Их сопровождало ещё четверо таких же. Они охраняли своего раненого командира и сменяли носильщиков. Они торопились, но ступали осторожно и плавно, скинув обувь, они шли по джунглям босиком, так как из века в век ходили по малозаметным тропам в этих диких лесах их отцы, деды и праотцы – охотники из племени гуарани. Густые зелено-синие джунгли проплывали над их головами!

Раненый Василий периодически открывал глаза и ему казалось, что он плывет на спине, точнее – его плавно несёт по течению в водах родной Медведицы, которая гонит свои воды в Тихий Дон. А вот там за поворотом уже виден Дон-Батюшка. Серебряков был ещё жив. Но рана его была смертельна. Пуля прошла ему прямо под сердце. Кровь стекала на носилки, сочилась сквозь брезент и скапывала на травы. Ему оставалось жить ещё минут десять. Глаза его были открыты, он видел всё…

А вот и поворот! Волна восхищения и радости охватила, подняла его, ибо он почувствовал, узрел, как эта волна внесла его в воды Великой Вечной Вселенской реки…

* * *

29-го сентября, разнесенный в пух и прах парагвайской авиацией, обескровленный в жестоких схватках с пехотным полком «Корралес» боливийский гарнизон капитулировал. Это была первая, пусть и не решающая победа в той войне, которая склонила чашу весов в пользу независимости Парагвая.

Жившие в эмиграции генерал Деникин, а также капитан парагвайского флота Туманов, (командовавший в годы Гражданской войны Волжско-Каспийской флотилией) отозвались на подвиг Серебрякова статьями в мировой прессе Русского Зарубежья. Имя этого отважного казака увековечили улица Basilio Serebriakoff в столице Парагвая – Асунсьоне и город Fortin Serebriakoff на северо-западе страны (после войны один из фортов в Чако был назван «Серебряков» – именем русского казака). В храме Покрова Пресвятой Богородицы, отстроенном также в Асунсьоне, имя Серебрякова было запечатлено на памятной мраморной доске. Бессмертным памятником покойному есаулу Всевеликаго войска Донского стали и стихи. Их написал в память о тех боях и о своём земляке поэт Николай Поляков – белоэмигрант, казак Усть-Медведицкого округа:

«Странно видеть нам аборигенов нравы,
В джунглях уж не раз сбивается компа́с,
В прериях казачьи кони топчут травы
И глядят индейцы на донской лампа́с!»

Горячий пулемёт и последняя граната

Сезон дождей завершился, и природа заблагоухала. Стояла тёплая и сухая февральская ночь. В кустах и травах пели и верещали цикады. Лёгкий ветерок ласково касался ветвей пальм. Полная Луна высветлила небо. Редкие облачка порой появлялись на чёрном небосводе полном звёзд и созвездий. Вот такой дивной ночью в джунглях Чако на запад медленно продвигался отдельный кавалерийский эскадрон Первой пехотной дивизии числом в 175 сабель. Копыта и бабки лошадей были обмотаны тряпками. Чтобы кони были спокойны и не ржали, верховые гладили коней по храпам. Кавалеристам было запрещено курить и громко разговаривать. Люди общались только шёпотом. Словом движение происходило в полной тишине. Иногда эту тишину нарушали удары мачете или топора, когда нужно было срубить мешавшую движению, перегородившую тропу, полу-упавшую пальму. Ветви деревьев и пальм хлестали людей и лошадей, но те упрямо шли вперёд.

Впереди эскадрона быстро и умело, хорошо ориентируясь среди чащобы, какими-то своими, известными им одним тропами пробиралась и указывала дорогу кавалеристам босоногая, полуголая разведка из воинов-индейцев гуарани́. Разведчики были разукрашены боевыми и маскировочными рисунками, нанесёнными на лица, торсы, плечи, грудь и даже на ноги. Они использовали в качестве краски сажу, рыжую глину и какие-то, знакомые лишь аборигенам, естественные красители. Только лёгкие штаны, закатанные до самых колен, прикрывали их тела. Они были вооружены луками и стрелами, которыми владели бесшумно и превосходно. Их стрелы могли разить точно в цель за 150 метров. Наиболее рослые индейцы несли в руках недлинные 2-х метровые копья, которые метали до 40, а иной раз и до 50 метров с той же точностью, как и стрелы.

Во главе эскадрона в сёдлах ехали трое. Старшим среди них был капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов, бывший ротмистр Псковского лейб-драгунского Ея Величества полка. Справа от него ехал его помощник и начальник разведки лейтенант Александр фон Экстейн. А слева начальник штаба – капитан и также бывший есаул кубанского войска Алексей Иванович Пазухин.

Через четверть часа бесшумного движения эскадрона, вынырнув из чащи словно тени, к лейтенанту подошли двое разведчиков-гуарани́. Капитан Касьянов махнул рукой и эскадрон остановился. Индейцы тихо, немногословно и очень быстро что-то сказали лейтенанту на своём языке. Фон Экстейн внимательно выслушав их, утвердительно махнул головой, что-то ответил и гуарани́ вновь растаяли в джунглях.

Командир пулеметного взвода парагвайской армии.

– Что там впереди, Саша? Что они сказали? – спросил Касьянов у лейтенанта, который неплохо знал язык аборигенов и мог с ними объясняться.

– Они сказали, что боливийцы стоят лагерем у деревни Сааведра. Лагерь укреплён плохо, но дорога обстреливается их пулемётами.

– Сколько пулемётов у них?

– Они видели не менее трёх, – отвечал лейтенант.

– Господа офицеры, перед серьёзным делом надо дать отдых людям и лошадям. Мы прошли за сутки более 25 вёрст, – произнёс капитан Пазухин.

– Ты прав, Алексей. До противника ещё далеко. Время у нас есть. Прикажи эскадрону оставить сёдла и командуй отбой, – согласился Касьянов.

* * *

Кавалеристы спали вповалку у небольших костров, подстелив под себя пончо. Сёдла служили им подушками. Лошади были рассёдланы, укрыты попонами, обротки и удила были сняты, и те медленно тёрли зубами листья и овес. Пятеро часовых неспешно ходили вокруг лагеря. Не спали и разведчики-гуарани. Они сидели группой в десять человек у своего отдельного костра, тихо разговаривали и что-то варили в небольшом котле.

А трое офицеров расположились у костра на биваке в самом центре лагеря. Касьянов и Пазухин не спали. Они выпили по паре глотков «мескаля»¹¹ и пекли картошку, закопав клубни в угли. Лейтенант Александр фон Экстейн дремал, склонившись головой на седло.

– Интересные люди эти гуарани́. Лошадей вроде бы знают, любят их, но верхом не садятся. Воюют и ходят только пеши, – произнёс Пазухин.

– Они говорят, что пешком в джунглях передвигаться удобнее. Лошадей используют как тягловую силу. Возят на них вьюки, впрягают их в лёгкие повозки-волокуши, типа двух длинных оглобель, стянутых ремнями, которые крепят на груди и холке лошадей, – включился в разговор лейтенант, ранее, казалось, уже задремавший.

– Однако, какой сметливый и храбрый народ гуарани́. Держатся независимо. Слову своему верны. Внимательно следят за всем, что происходит у нас, – произнёс Касьянов.

– Они утверждают, якобы их древние предки были белыми, как и европейцы. Сколь это правдоподобно? – с интересом спросил Пазухин, пошевелив палкой в углях, пытаясь рассмотреть, как печётся картошка.

– Не спеши, Лёша. Не вороши угли раньше времени. Пусть ещё попечётся. Да и угли ещё слабые, – заметил Касьянов.

«– Отвага в их глазах горит,
Тверда рука их как гранит,
Стрела их прямо в цель разит.
Пред боем Бога помяни,
И честь свою не урони
Перед лицом гуарани́»,

– произнёс засыпающий лейтенант.

– Вот ещё один поэт! Скольких таких пришлось повстречать на войне. Или они на войне, как грибы родятся? – с усмешкой произнёс Пазухин.

– Я не часто встречал. Здесь в Парагвае знаю одного – Полякова из донских казаков, – заметил Касьянов.

– О, Борис. Тебе не свезло. Я уже в окопах Германской познакомился с таковыми, и понял, что война пробуждает порой самые высокие и благородные человеческие эмоции.

– Интересно. Поведай, Алексей, – с интересом попросил Касьянов.

– Ну вот, например, Николай Гумилёв. Слышал о нём? – спросил Пазухин.

– Ещё бы! И ты был знаком с Гумилёвым? Где, когда?

– Это произошло в Питере. Весной 1917-го. Выпал мне отпуск, и прямо с фронта мы двинули в Петроград. В кабаке увидел я Гумилёва, там и познакомились. Забыл название той ресторации…Какой-то «Приют…». Точно не помню. Словом, кабак, где собиралась вся питерская богема. А привёл меня туда ещё один поэт. Но об этом потом…, – стал рассказывать Пазухин.

– Он что ж, пил и читал стихи?

– Да, ты знаешь, мы с другом вошли и тот будучи сам из поэтической среды сразу узнал Гумилёва. Совпало так, что Гумилёв тоже приехал с фронта и сидел со своими друзьями-фронтовыми офицерами. Мы сразу к ним подъехали и уселись все вместе. Помню много интересных рассказов, и стихи лились, как и пиво в тот день. А второй раз встретились там же, так пили водку и опять читались стихи. Был там с ним в цивильном друг его, тоже поэт или писатель с простой фамилией Ива́нов. Георгий кажется.

– Я слышал, что Гумилёв слыл немалым храбрецом и героем?

– Немного, не мало, но два Георгия у него красовались на груди, – отвечал Пазухин.

– Вроде бы, большевики расправились с ним? – спросил Касьянов.

– Да, печальная участь. Не пощадили суки этого талантливого и умного человека.

– Надо помянуть его, – произнес Пазухин и перекрестился.

Касьянов же согласно кивнул головой и разлил по кружкам. Они выпили по глотку.

– А тот, кто привёл тебя, что за персона? – спросил Касьянов.

– Знаешь, Борис. То – загадочная личность, артиллерист, прапорщик. Из реалистов сразу на фронт. Стихи писал неплохие. Звали его Кирилл Космин. Мы с ним в Брусиловском прорыве участвовали. Он в нашей конно-артиллерийской батарее служил. Артиллеристы эти здорово нам тогда под Тернополем помогли при прорыве австрийского фронта. И в разведку мы с ним ходили. Это с ним я весной 17-го в Питер в отпуск ездил и с Гумилёвым познакомился. Потом уже после Германского фронта мы пересекались. В 18-м году весной на юге встретились, в Мелитополе. Тогда с Дроздовским на Дон прорывались, вот там и повстречались. Он – молодец, сразу с нами пошёл и дрался у Дроздовского в стрелках пока его в артиллерию не направили. Генерал Деникин тогда начал реорганизацию Добрармии. А я тогда же к кубанцам подался в конницу.

– Да, славное было начало Белого дела! Есть, что вспомнить! – с грустью произнёс Касьянов, – Я у Деникина только весной 1919-го оказался.

– А потом мы встретились в октябре 19-го в Касторной – под Воронежем. И я тогда же познакомился ещё с одни известным поэтом. Зовут его Николай. Всё время путаюсь с его фамилией – Староверов, Трувоверов… Вспомнил – Туроверов! Я его не раз потом слушал и на Лемносе. Когда прощались, а он в Европу уезжал, то столь душевные стихи читал, что до слез тогда пробирало.

– Ну ты даёшь, Алексей! Такую фамилию не запомнить. Ведь это – наш эмигрантский Есенин.

– Ты знаешь, Борис, я о Есенине мало слышал и стихов его не знаю.

– Напрасно, Лёша! Есенин – это новая звезда России. Крестьянский поэт, талант, загубленный советами, – упрекнул Касьянов.

– Уволь, он, как я слышал, спелся с большевиками.

– Навряд ли. Почему тогда его нашли повешенным в гостинице «Англитер»? Такой жизнелюбивый человек, каким был Есенин, сам себя в петлю не сунет.

– Бог – ему судья! Туроверов-то в эмиграции, в Париже. А вот что сучилось с Косминым и с нашим общим другом Усачёвым – неизвестно. В эмиграции я о них ничего не слышал. Наверно остались в России и как-то скрываются от ГПУ и чекистов. Может быть и в лагерях сидят, а может быть уже и в живых их нет, – подметил Пазухин.

– А как тебе сейчас стихи Туроверова? Он ведь и ныне публикуется.

– Стихи-то сильные, но я не силён ни в словесности, ни в филологии, ни в философии. Давай лучше выпьем ещё, да картошку попробуем, испеклась поди, – предложил Пазухин.

Колонна парагвайских пулеметчиков в движении.

Касьянов согласился и разлил спиртное по кружкам. Они разворошили угли и достали из костра с десяток картофелин. Разбудив лейтенанта, предложили ему выпить с ними. Тот отказался от выпивки, но картошке обрадовался. Очистив клубни от горелых мест, присолили. Сдвинув кружки, капитаны выпили за здоровье. Закусили дымившейся горячей картошкой. Та чуть-чуть пригорела, покрылась коричневой корочкой, но была очень вкусна. Лейтенант, покурил, слушая разговор своих сослуживцев, затем укрывшись пончо, вновь отдался сну.

А Пазухин и Касьянов всё предавались воспоминаниям. Теперь они вспоминали о своих любимых женщинах. Алексей рассказывал, как он познакомился со своей будущей женой в Феодосии в 1920-м. Честно поведал, что «снял» её, как девочку в ресторане. Кстати вспомнил и о том, что тогда услышал выступление ещё одного «поэта» – «иуды» Волошина.

– Да, Волошин – масон! Он на белых вроде бы работал, но и красные его не тронули. А не тронули потому, что был двойным тайным агентом ВЧК. В Крыму в конце 1920-го – в начале 1921-го жестокие кровавые расправы были с теми, кто советскую власть не любил, но Волошин все ж в эмиграцию не ушёл. И вот его большевики не тронули, – подметил Касьянов.

– Я бы этого Волошина уже в 20-м к стенке прислонил, но общественное мнение…, мать их! Гнилая интеллигенция! – согласился Пазухин.

– Ну, а когда же ты женился, Алексей?

– Это, друг мой, Боря, уже на Лемносе случилось, после того, как понял я, что она за мной до конца последует. В ноябре 20-го уже за Турецким валом, от Карповой Балки, где нас красные в кавалерийском сражении в конец разнесли¹², я через весь Крым верхом за два с половиной дня к ней долетел в Феодосию. А уж оттуда мы вместе с кубанскими казаками на последнем корабле на остров Лемнос пришли. Понял я, что раз она за мной и в такую дыру последовала, то значит не просто в эмиграцию подалась, – подвёл итог Пазухин.

– А где она сейчас?

– В Асунсьоне, ждёт меня с двумя детьми – с сыном и с доченькой, – отвечал Пазухин.

– Счастливый ты, Алексей. У тебя жена и двое детей! – промолвил Касьянов и вздохнул.

– А ты почему не удосужился? – спросил Пазухин, зевая и потирая глаза.

– Потом как-нибудь расскажу. Ложись, поспи капитан. Завтра тяжёлый день будет, – промолвил Касьянов.

Пазухин утвердительно и сонно качнул головой, устроился на подстилке, подложив под голову седло. Касьянов укрыл его кавалерийской буркой и тот вскоре засопел. А командир эскадрона предался своим нелёгким воспоминаниям.

* * *

Комэск Касьянов долго смотрел на догорающие угли костра и пытался обрести покой в душе. Ему казалось, что чувство мира и покоя вот-вот вернётся к нему. Но разговор с Пазухиным и выпивка слишком растревожили его. Потому мысли о любимой женщине вновь приходили к нему и не давали покоя.

Он тогда ещё ротмистр Русской армии Юга России впервые увидел её в театре «Ренессанс» в Севастополе летом 1920-го года. Приехав в Севастополь на несколько дней после контузии с фронта на лечение, он намеревался по предписанию врачей ехать через несколько дней под Феодосию на Чокракские лечебные грязи. Здесь в Севастополе он услышал, что дают какую-то новую музыкальную постановку Кальмана, не удержался и купил билет в театр. Ещё будучи корнетом (после окончания 2-го Московского Императора Николая I кадетского корпуса), он полюбил театр и особенно оперетту.

Прима великолепно пела, исполняя первую роль в недавно полюбившейся российской публике оперетте «Сильва». Чудный, бархатистый контральто¹³ певицы и её внешность сразили его. Он дождался её после окончания оперетты у служебного входа, поцеловал руку, представился, подарил цветы и пригласил в ресторан. К его удивлению она согласилась, и они поехали пить шампанское.

Три бутылки полусухого сразу сблизили их, и они перешли на «ты». Она очаровательно курила через мундштук длинную папиросу и пускала кольца дыма ему в лицо. Между ними завязался интимный разговор. Ротмистр крутил концы русых усов и взирал на неё голубыми тёплыми хмельными глазами. Разговор их вроде и был поверхностным, но сопровождался столь яркими и невербальными проявлениями, что им самим казалось будто бы они попали в какой-то сказочный мир. Она неспешно жестикулировала своими гибкими руками и длинными пальцами, что напоминало ему стебли лилий, колеблемых потоками чистых речных вод. Отпивая шампанское небольшими глотками, она томно вздыхала. Её тёмно-синие глаза порой вспыхивали страстью кошки, которая на охоте готовится к нападению. Ярко крашенные уста-кораллы, сахарные зубы взывали к поцелуям. Стрижка под каре, чёлка каштановых волос, длинная шея, доступные для нежных прикосновений и ласк – вызывали в нём неуёмную страсть. Ему хотелось взять её за волосы обеими руками, терзать её своими лобзаниями и душить в своих объятиях. Она медленно и сладострастно откусила кусочек шоколадной плитки, обнажая белоснежные передние зубы, прижав шоколад кончиком языка к нёбу, ожидая, когда тот растает. По телу ротмистра от маковки головы и до чресл прошла волна трепета. Он не выдержал и нежно коснулся своими устами её уст. Она также нежно и томно отвечала ему тем же. Окружающий мир пропал куда-то. В шумящем, спорящем, пьющем, закусывающем, ресторане, казалось остались только они одни.

– Поедем ко мне? – тихо произнёс он ей на ушко.

– Куда к тебе? – столь же тихо спросила она.

– Ко мне на квартиру.

– Едем.

Он поднялся, склонился, поцеловал кисть её правой руки, поцелуями покрыл её тонкие персты. Затем предложил ей руку. Она подала свою и поднялась со стула. Её чуть-чуть пошатывало.

– Голова кружится, – устало произнесла она, туша папиросу в остатках шампанского в бокале.

Ротмистр нежно охватил её талию. Её правая легла ему на золотой погон. Так она смогла опереться на него. Не спеша он повёл её к выходу. За парадным входом в ресторацию благоухал южный, закатный вечер. На улице после дымного, прокуренного ресторана их овеяло и освежило соленым морским ветерком. Грозный, величественный, седой Севастополь отходил ко сну. Где-то со стороны Южной бухты доносился то шум корабельных винтов, то отдалённый грохот якорной цепи, то треск лебёдки, то какие-то другие, неясные звуки, характерные только для приморских городов, располагавших большой гаванью с множеством кораблей и пароходов. Борис позвал извозчика. Тот явился из наступающей синевы, верно где-то рядом ожидал подгулявших пассажиров. Осадил коня, остановил коляску напротив «парочки». Они уселись, и извозчик повёз их по указанному адресу на Георгиевскую балку.

Когда они поднялись на второй этаж, и он закрыл за собой дверь, повернув ключом в замке изнутри квартиры, она обернулась к нему и скинула шляпку и меховую чернобурую накидку на пол. Он же начал быстро расстёгивать ремень и портупею, с притороченной к ним кавалерийской шашкой и кобурой с револьвером. Тем временем она сама стала расстёгивать свою полупрозрачную блузу. Тут они ринулись друг к другу и слились в длительном поцелуе. Следом он начал лобзать её шею и срывать с неё длинную узкую юбку. Она была послушна и своими движениями помогала ему. Его воинская форма и её гардероб разлетались по всей комнате, падая на стулья, на стол, на пол. В экстазе он успел раздеться до голого торса, стянул сапоги, оставаясь в нижнем белье. Она же оказалась почти нагой, и оставалась в одних чулках. Он подхватил её, такую доступную и желанную и понёс на руках в постель.

Потом в постели она охватила его за пояс своими скрещенными ногами, словно не желая выпускать из своих сказочных объятий и пут. Он успевал лобзать перси, шею, бёдра и, казалось, пил её, как дорогое дивное вино. Она бесконечно то стонала, то стенала в экстазе их любовного совокупления. Их безумной страсти казалось не было конца. Она извивалась и билась в его объятиях, расцарапывая его спину и плечи ногтями. Ему порой чудилось, что он в бесконечном и сладострастном, но жестоком и смертельном бою залёг в окопе и шлёт врагу в исступлении пулемётные очереди одну за другой, что осколки от взрывов ранят его сверху.

– Я сгораю от страсти, – шептал он.

– Не сгорай весь, оставь мне себя ещё! Ещё, ещё, ещё! – в исступлении вторила она.

– Ты подобна дрожащему из-за отдачи, рвущемуся из рук пулемёту, горячему от длительной стрельбы и жаркого боя, – вновь шептал он, сжимая её в своих объятиях.

– О, счастье моё! Как же давно мне не хватало этого! – лепетала она своим бархатным контральто, «осыпая» и раня его своими ногтями.

Даже после того, когда изнеможение охватило его, он застонал, но продолжал целовать её глаза, шею, плечи, колени и стопы. Казалось, что её естество, словно дивный цветок источает какой-то чудный нектар, вокруг которого он словно пчела всё кружил и не мог оторваться. Что-то дивное творилось той летней крымской ночью в небольшой севастопольской квартире! Та ночь в жизни Бориса Касьянова стала одной из тех незабываемых, которые зрелые мужчины помнят и вспоминают до конца своей жизни.

В этом полуобморочном любовном бреду они пребывали двое суток. Потом его приму вновь отвлекла сцена. Но после сцены они вновь ехали в ресторацию, а затем на квартиру, и так день за днём. Время прекратило свой ход для Бориса. Ему показалось, что нет ни войны, ни ран, ни смерти, ни болезней. Все эти дни в Севастополе он жил в каком-то сладостном, бархатном тумане. Но их медовый роман был недолог, так как он через десять дней был вынужден на несколько дней уехать в Феодосию, чтобы отметиться там по поводу лечения. Хотя любовь уже излечила его.

Пулемётный расчёт и солдаты парагвайской армии.

Вернувшись из Феодосии, Касьянов смог увидеться со своей примой только два раза. Один раз после спектакля, второй раз уже на вокзале, когда она провожала его на фронт. Он тогда уезжал в Мелитополь. Она была явно расстроена и смахивала слёзы, навернувшиеся на глаза. Он целовал её и обещал вернуться живым. Но в России они больше не увиделись. Гражданская война разлучила их надолго.

Только после Галлиполийского сидения¹⁴ Касьянов смог разведать, где она выступала со своей труппой. Он нашёл её в Праге весной 1924-го года. Их встреча была тёплой, но всё же он почувствовал, что она переменилась и, вероятно, охладела к нему. Явно у неё был иной обожатель и богатый покровитель. Он не осмеливался допытываться об этом. А она ничего не рассказывала о своей жизни за последние годы. Да и насколько возможна была их встреча после трагедии и эвакуации из Крыма в ноябре 1920-го года? Откуда могла она знать, остался ли он жив после жестоких сражений и разгрома Русской армии, под Каховкой, Мелитополем, Перекопом, Карповой балкой, у Юшуня. Он понимал это и мысленно оправдывал её.

Борис вновь приложил все усилия к тому, чтобы вновь войти в её сердце. Но теперь он был беден и практически бездомен. Они встречались полтора месяца. Возможно, она опять увлеклась им. Зачастую их встречи в кафе и в гостинице оплачивала его прима. Он пытался работать то грузчиком, то стропальщиком, то таксистом, но достаточно заработать не получалось. Касьянов явно чувствовал и видел, что не может удовлетворить её материальных запросов, а жить за её счёт он не хотел и не мог. В Праге и в других городах Чехословакии устроиться ему не удавалось. Средств для их свиданий, тем более на совместную жизнь не хватало. И тут ему пришло письмо из Южной Америки. С болью в сердце он объяснился с ней, и к её удивлению уехал в Парагвай. Сердце его было разбито. За восемь лет эта боль так и не утихла совсем, а просыпалась при каждом намёке.

* * *

Следующим утром 15-го февраля эскадрон был тихо поднят в шесть часов по полуночи. На подъём, умывание и личные потребности ушло 15 минут. Ещё 15 минут хватило на лёгкий завтрак. Кони были быстро оседланы и взнузданы. Разведка бесшумно уже ушла вперёд. Без четверти семь утра эскадрон выступил на запад. Парагвайская кавалерия продиралась сквозь джунгли до самого вечера, лишь иногда останавливаясь на отдых на пол часа. Вечером, когда уже сумерки пали на джунгли и когда запели цикады, Касьянов остановил своих людей и велел занять позиции. Разведчики сообщили, что западнее на расстоянии в полторы мили начинается открытая местность (саванна). Там на перекрестье дорог у большой деревни располагался лагерь боливийцев. Лошадей велено было не расседлывать, но отвести в тыл эскадрона. Вокруг расположения эскадрона были выставлены посты охранения и секреты. Курить и разводить костры запретили. Людям было приказано тихо вести себя, громко не разговаривать, отдыхать, но держать оружие наготове.

Собрав всех офицеров в кружок в стороне от позиций, командир эскадрона и начальник штаба повели совещание. На совещании кроме Касьянова присутствовало ещё шестеро человек. На бурке развернули подробную карту-двухвёрстку, составленную русскими разведчиками ещё лет пять назад.

– ¡Señores oficiales! Tenemos que atacar el campamento Boliviano cerca de la aldea de Saavedra, y luego, por orden del comando, decidimos lanzar un ataque inesperado y poderoso a la fortificación de Pueblo Navidad. Esta misión fue ordenada por nuestro escuadrón de caballería de La primera división de infantería. El enemigo no nos espera. Pero tiene al menos tres puntos de ametralladora. Los cálculos de ametralladoras están protegidos por bolsas de arena. Puestos secretos y guardias expuestos, (Господа офицеры! Нам предстоит атаковать лагерь боливийцев у деревни Сааведра, а затем по приказу командования принято решение нанести неожиданный и мощный удар по укреплению Пуэсто Навидад. Выполнить эту миссию приказано нашему кавалерийскому эскадрону Первой пехотной дивизии. Противник нас не ждёт. Но у него не менее трёх пулемётных точек. Пулемётные расчёты защищены мешками с песком. Выставлены секретные посты и караулы) – объяснял ситуацию на испанском Касьянов.

Пазухин оголив клинок своей шашки, водил её остриём по карте, указывая офицерам на расположение противника.

– Capitán, ¿es posible atacarlos desde la retaguardia o desde los flancos? (Господин капитан, возможно ли атаковать их с тыла или с флангов?) – спросил креол – один из лейтенантов (комвзвод).

– El terreno no permite eludir al enemigo desde la retaguardia o golpear desde los flancos (Местность совершенно не позволяет обойти противника с тыла или ударить с флангов), – отвечал начальник штаба.

– Bajo el fuego de las ametralladoras, podemos perder todo el escuadrón. Y nuestra tarea es noquear a los Bolivianos y ocupar un punto en el pueblo en el cruce de carreteras (Под огнём пулемётов мы можем потерять весь эскадрон. А наша задача – выбить боливийцев и занять пункт у деревни на пересечении дорог), – заметил усатый старший лейтенант из метисов.

– Claro, teniente. Pero no atacaremos sus ametralladoras con las fuerzas del escuadrón (Совершенно верно, лейтенант. Но мы не будем атаковать их пулемёты силами эскадрона), – отвечал Касьянов.

– ¿Cuál es nuestra tarea? (В чём заключается наша задача?) – спросил лейтенант креол.

– La tarea del escuadrón también es suya, Caballeros, noquear al enemigo del campamento después de eso, сómo se destruirán los nidos de ametralladoras (Задача эскадрона и ваша, господа, выбить противника из лагеря после того, как будут уничтожены пулемётные гнёзда), – отвечал Пазухин.

– ¿Y cómo se desactivarán las ametralladoras enemigas? (А как будут выведены из боя пулемёты противника)? – поинтересовался креол.

– Y esta es la tarea de la sede y la inteligencia. Pido a los señores oficiales que se dispersen y regresen a sus deberes. Preparen a la gente para la batalla. Espera al equipo al ataque (А это уже задача штаба и разведки. Прошу господ офицеров разойтись и вернуться к своим обязанностям. Готовьте людей к бою. Ждите команды к атаке), – закончил совещание Касьянов.

– Начальника штаба и командира разведгруппы прошу остаться, – добавил комэск уже только по-русски.

Пазухин и фон Экстейн остались. Прочие офицеры разошлись.

– Наша задача, господа, снять расчёты пулемётов противника за три минуты до начала атаки эскадрона, – произнёс Касьянов.

– Когда начнём? – спросил Пазухин.

– Утром, в пять часов, ещё до рассвета, – отвечал комэск.

– Борис, разреши мне? Я не раз ходил в разведку, лез под колючку, брал языка – попросил Пазухин.

– Нет, Алексей. Это – не разведка. Это – диверсионно-штурмовой бросок. Твоё дело – вести эскадрон в напуск на лагерь противника. Для кавалерии и конницы в современной войне главное – неожиданность нападения. Пулемётами займемся я и лейтенант с его разведчиками, – безоговорочно произнёс Касьянов.

– Господин барон, твои стрелки-гуарани́ смогут тихо, близко подобраться и снять секреты, а потом и расчёты двух пулемётов, что установлены левее и правее лагеря и фланкируют подходы к нему? – спросил он у фон Экстейна.

– Должны, – было ответом.

– Ну а третий? – спросил Пазухин.

– А с третьим займемся мы с лейтенантом. Как, Александр?

– Займёмся. Только нужно взять с собой пару гранат, – отвечал лейтенант.

Парагвайская пехота на марше.

– Да, этот третий пулемёт, установленный как раз на скрещении дорог, будет последним, после того, как гуарани́ снимут два первых и дадут знак об этом, – произнёс комэск.

– Значит два разрыва гранат будут означать начало атаки? – уточнил Пазухин.

– Вы догадливы, господин капитан, – тихо резюмировал Касьянов.

* * *

Предрассветным утром смолкли даже цикады. Деревья, кусты, травы, реки, озёра и болота, с крокодилами, прочими гадами и земноводными, насекомые, птицы и звери, всё замерло или уснуло как бы на час или полчаса перед восходом солнца. В воздухе повисла мельчайшая паутина лёгкого, влажного тумана, образующего росу. В этот час люди и животные спят особо крепким сном. Только самые опасные хищники, такие как ягуар или оцелот¹⁵ выходят на охоту. Но самой опасной охотой в этот час становится та, которую ведёт человек.

Как раз в этот час десять разрисованных, закамуфлированных индейцев и два офицера в униформе цвета «хаки», выбрались из джунглей, и, где согнувшись, вперебежку, где ползком, двинулись к позициям боливийского отряда, занимавшего перекрестье двух важных дорог в провинции Чако. Лагерь боливийцев спал крепким сном. Часовых видно не было. Подобравшись ближе к вражескому лагерю, разведчики разделились на три группы. Одна группа из пятерых гуарани́ поползла левее, а вторая из пятерых – правее. Они тихо подобрались к спящим боливийским секретам и без звука перекололи часовых копьями и ножами. Это стало ясно по тихому свисту-клёкоту белохвостого дымчатого коршуна, которому так натурально подражали индейцы.

Двое офицеров подползли к лагерю и замерли недалеко от пулемётного гнезда, прикрывавшего перекрёсток. Они с тревогой смотрели в верх – в светлеющее небо. И вот сначала слева, а через несколько секунд справа вверх взметнулись две стрелы с горящей у наконечника паклей. Это был знак к броску. Всё было тихо. Вероятно, пулемётный расчёт боливийцев спал у пулемёта, устроившись на мешках с песком. Два офицера бесшумно поднялись и сделали бросок в сторону пулемётного гнезда. Не добежав метров двадцати до пулемёта, они замерли. Вырвав кольца с предохранителями, метнули гранаты и пали на землю. Два разрыва, взметнулись вверх и, казалось, разворотили пулемётное гнездо. Ещё через несколько секунд раздался конский топот, а следом лихой казачий свист встревожил и рассёк округу. Кавалерийский эскадрон парагвайской армии во весь опор нёсся на очнувшийся от сна лагерь боливийцев. Раздались первые хаотичные выстрелы и крики. Конский топот и гул атаки нарастали ежесекундно. Но тут совершенно неожиданно для офицеров, метнувших гранаты, ударил боливийский пулемёт. Он дал три явно прицельных и длинных очереди.

– Кто-то уцелел, суки! – прошипел лейтенант с досадой и злостью в голосе.

Касьянов поднявшись, присел и, развернувшись на восток, увидел, что пулемётными очередями положило и вышибло из строя с десяток лошадей, выбив из сёдел около полутора десятков кавалеристов. Верховые стали останавливать и разворачивать коней. Комэск понял, что Пазухин увидел – один пулемёт не подавлен, остановил атаку и стал возвращать эскадрон вспять – в укрытие. Теперь всё решали секунды…

Пулемёт дал ещё две длинных очереди и замолчал. Опыт и интуиция мгновенно подсказали, что закончилась лента и пулемётчик перезаряжает. Комэск тут же вытянул последнюю гранату, притороченную у пояса за спиной и метнулся к пулемётному гнезду.

– Стой! Борис, Стой! – прокричал лейтенант, пытаясь задержать командира.

За две-три секунды Касьянов стремительно пробежал около двадцати шагов и почти достиг пулемётного гнезда. Но пулемётчик успел перезарядить и дать короткую очередь. А комэск, падая грудью на ствол боевой машины успел выдернуть кольцо чеки и катнуть гранату в сторону расчёта.

Взрывом вновь разметало гнездо, но Касьянов остался лежать грудью к земле, прикрывая пулемёт собой. Лейтенант метнулся вслед за своим командиром. Подбежал, развернул командира, бережно положив его на спину. Пятна густой, алой крови обильно выступали у комэска на груди, пропитывая маскировку цвета «хаки».

– Зачем так? Борис! Дыши, не закрывай глаза, сейчас тебя повезут в санбат. Держись! – взывал к нему лейтенант со слезами на глазах.

– Пулемёт горячий,…отдача… и дрожал, как живой…, – пролепетал комэск в ответ и тяжело выдохнул, чтобы больше не дышать.

Солнце вставало над джунглями, озаряя первыми потоками света поле боя. Лейтенант поднялся и посмотрел на восток, утирая слёзы и прикрывая ладонью глаза от солнечных лучей. Эскадрон вновь перешёл в атаку и в развёрнутом строю атаковал расположение противника. Через четверть часа боливийцы бежали, полностью оставив лагерь, бросив оружие, пулемёты, убитых и оставив десятки раненых на милость победителя.

Капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов, бывший ротмистр Псковского лейб-драгунского Ея Величества полка, погиб 16 февраля 1933 года у деревни Сааведра. Его эскадрон разгромил боливийский отряд, прикрывавший важное стратегическое направление и скрещение дорог в провинции Чако. Посмертно Касьянову было присвоено звание майора. В честь него названы дорога, мост и улица «Mayor Kasianoff» в Асунсьоне. Сам он похоронен возле православного храма в столице Парагвая.

Удивительно ли? Поэтическая строфа, написанная сразу после победы в Великой Отечественной войне советским поэтом-фронтовиком Николаем Заболоцким, оказалась очень созвучной подвигу русского героя Чакской войны, хотя поэт верно не знал об этом герое. Вероятно, все войны похожи, и на каждой из них есть место подобным подвигам:

«За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет».

Строфа из стихотворения «Иволга» Николая Заболоцкого. 1946 год

Форт благородного имени

Сообщение о том, что в конце сентября 1932-го года капитулировал боливийский гарнизон форта «Бокерон» быстро разнеслось по всем частям и соединениям вооружённых сил Парагвая. Это известие было воспринято с большим воодушевлением и вдохновило всех без исключения солдат и офицеров. Сдача форта и капитуляция боливийцев укрепили патриотический подъём парагвайского народа, проявившийся уже в самом начале войны. Это же послужило и причиной того, что командование вооружённых сил решило начать наступление на запад. Теперь целью парагвайской армии стал форт «Кораллес».

Схема первого сражения за форт Нанаву в январе 1933

Стояла сухая прохладная для этих мест погода начала октября. Полным ходом шла южноамериканская весна. Солнце сияло на небосводе целыми днями. Ночью и ранним утром температура не опускалась ниже плюс 12 градусов по Цельсию. Днём не поднималась выше 22. Местные такую погоду считали прохладной, и даже холодной, но для русских эмигрантов сложно было придумать что-нибудь лучше.

В один из таких ярких весенних дней бывший ротмистр Добровольческой и Русской армии, а ныне командир 3-го пехотного полка парагвайской армии майор Салазкин Сергей Сергеевич, получил пакет из штаба дивизии. Распечатав его, и прочитав письменное указание начальства, он отпустил конного штабного офицера и велел своему вестовому собрать старших офицеров полка на совещание. Предстояло обсудить план действий. Восемь офицеров собрались в сравнительно большой штабной палатке за разборным деревянным столом. На столе была разложена карта провинции Чако.

– Señores oficiales, he recibido la orden del comando de avanzar hacia el fuerte Coralies y llevar a cabo un reconocimiento en la batalla (Господа офицеры, мной получен приказ командования выдвинуться к форту «Кораллес» и провести разведку боем), – объявил подчинённым комполка.

– Señor comandante, ¿es nuestra tarea dominar el fuerte? (Господин командир, в нашу задачу входит овладение фортом?) – спросил старший лейтенант, начальник разведки – метис по имени Санчо Куэльо, указывая на расположение форта на карте.

– Claro! El mando tiene grandes esperanzas en nuestro regimiento. Pero si no logramos tomar Coralesus, al menos podremos equilibrar nuestras fuerzas con las del enemigo en este sector del frente. Estamos investigando la situación. (Конечно! Командование возлагает на наш полк большие надежды. Но если нам не удастся взять «Кораллес», то хотя бы сможем соразмерить свои силы с силами противника на этом участке фронта. Мы, наконец, разведаем обстановку), – отвечал майор.

– Señor mayor, me atrevo a señalar que tenemos una clara falta de municiones. Todavía hay suficientes cartuchos para rifles y ametralladoras. Pero especialmente pocas granadas de mano. (Господин майор, смею заметить, что у нас явный недостаток боеприпасов. Патронов для винтовок и пулемётов ещё хватает. Но особенно мало ручных гранат), – заметил капитан-креол – начальник по снабжению.

– Cuánto tiempo se tarda en entregar una munición completa de granadas? Sí, y los cartuchos tienen que reponerse (Сколько времени потребуется на доставку полного боекомплекта гранат? Да и патроны есть необходимость пополнить), – задал вопрос майор.

– Ya he presentado un informe y una solicitud para reponer municiones. Pero creo que solo lo traerán en una semana. En la parte trasera, todos los vehículos están ocupados. Todos se entregan en Carretas, se aprovechan de caballos y toros. (Мной уже поданы рапорт и запрос на пополнение боеприпасов. Но думаю привезут лишь через неделю. В тыловых частях все автомобили заняты. Всё доставляют на возах, запрягают лошадей и быков), – отвечал зам. по снабжению.

– No, Caballeros. ¡No esperaremos ni un día! Hablaremos mañana al amanecer. Ascenso a las cinco de la mañana y marcha hacia Adelante. (Нет, господа. Ждать мы не будем ни дня! Выступаем завтра же с рассветом. Подъём в пять утра и походным порядком вперёд…)

– Cómo vamos a luchar si nos quedamos sin munición? (Как же мы будем сражаться, если закончатся патроны?) – с удивлением спросил капитан-снабженец.

– Si Dios quiere, los cartuchos y las granadas nos alcanzarán en la marcha. No hay tiempo que perder. Si Dios no lo permita, los cartuchos se agotan, tenemos bayonetas, culatas de rifles, machetes. Finalmente, palas, cuchillos y hachas. (Даст Бог, патроны и гранаты догонят нас на марше. Нельзя терять время. Если же не дай Господь, патроны закончатся, у нас есть штыки, приклады винтовок, мачете. Наконец – лопаты, ножи и топоры), – твёрдо произнёс комполка.

– Pero fue ineficaz incluso en la época de los conquistadores en el siglo XVI! (Но это было неэффективно даже во времена конкистадоров в XVI веке!) – с удивлением произнёс капитан-снабженец.

– Créanme, Caballeros, en el frente Alemán en 1915, he visto repetidamente a soldados rusos repeler ataques y golpear a soldados alemanes en combates cuerpo a cuerpo. Y nuestros soldados ahora están luchando por la Patria y no cederán a los soldados rusos de la guerra Alemana. (Поверьте, господа, на Германском фронте в 1915 году, мне не раз приходилось видеть, как русские солдаты отбивали атаки и били германских солдат в рукопашных схватках. А наши солдаты сейчас сражаются за Родину, и не уступят русским солдатам времён Германской войны), – убеждённо произнёс майор.

Многие офицеры были удивлены словами своего командира, но одобрительно закивали головами. Капитан-снабженец пожал плечами, вздохнул и вынужден был согласиться со всеми.

– Les pido a todos que comiencen a preparar la transición de la mañana y regresen a sus unidades (Прошу всех приступить к подготовке утреннего перехода, и вернуться к своим подразделениям), – приказал майор. – Y tú, Sancho, la mañana, media hora antes de la presentación, se adelantaron reconocimiento y seguridad para evitar que nos emboscaran (А ты, Санчо, утром за пол часа до выступления вышли вперёд разведку и охранение, чтобы нам не попасть в засаду), – добавил он, обращаясь к начальнику разведки.

– Lo haré, comandante. (Всё исполню, командир), – было ему ответом.

* * *

За полтора дневных перехода пехотный полк под руководством майора Салазкина без шума и суеты прошёл около 25 миль¹⁶ и скрытно остановился в 2 милях от форта «Корралес». Боливийский гарнизон явно не подозревал о том, что противник находится так близко. Однако разведка донесла, что форт охраняется хорошо; караул несёт свою службу, часовые меняются каждые два часа, вокруг форта на расстоянии винтовочного выстрела были выставлены хорошо замаскированные пикеты и форпосты с пулемётами.

Для того, чтобы узнать какова численность и вооружение гарнизона, майор Салазкин и начальник разведки решили выделить из состава полка специальный отряд численностью в 300 человек. Все они были добровольцами. Офицерам этого отряда была поставлена особая задача. Руководил этим отрядом старший лейтенант Санчо Куэлью.

Вечером специальный отряд ушёл на северо-восток. В скоротечной и внезапной схватке парагвайцы овладели двумя форпостами юго-восточнее форта. В бою погибли трое боливийцев и один парагваец. В руках парагвайцев оказались два пулемёта, были взяты пятеро пленных. С этих форпостов парагвайские солдаты обстреляли форт. Быстро приближалась ночь. Боливийцы не рискнули атаковать противника в наступавшей темноте. На это и рассчитывал майор Салазкин. Той же ночью вокруг форта и произошла серьёзная перегруппировка сил парагвайского полка.

Ранним утром – около 5.30 парагвайский отряд вновь открыл огонь по форту с юго-востока. Боливийцы, ожидая атаки, стянули все свои пулемёты и большую часть полевых орудий в этот сектор обороны. Началась ожесточённая пулемётно-артиллерийская дуэль. Через пол часа после начала этой перестрелки на глазах офицеров и солдат боливийского гарнизона специальный отряд парагвайцев начал отступление. Боливийцы не заставили себя долго ждать и стремительно выдвинулись из форта силами двух батальонов – до 450 штыков для преследования отступавших. Ещё через двадцать минут эти два батальона боливийцев оказались почти в полном окружении и были обстреляны с трёх сторон. Оказавшись в засаде, боливийские солдаты стали бросать оружие и сдаваться в плен.

А тем временем другой крупный отряд парагвайской пехоты численностью до 500 штыков без шума и выстрелов стремительно двинулся на штурм форта с севера. Когда оставшиеся в укреплениях форта боливийские солдаты и офицеры поняли, что произошло, было уже поздно перетаскивать орудия и пулемёты. Молча, без единого крика бойцы парагвайской армии преодолели земляные эскарпы и валы, по приставным лестницам и канатам быстро полезли на каменные и бревенчатые укрепления. Зазвучали первые выстрелы, но они не остановили натиска парагвайцев. В дело пошли штыки, приклады и мачете.

Эту штыковую атаку возглавил сам майор Сергей Салазкин. Винтовка со штыком в его руках стала страшным оружием. Он сам «посадил» на штык германского офицера, а затем приколол ещё двух солдат. Обветренный, в порванной униформе цвета «хаки», забрызганный вражеской кровью, с винтовкой и штыком наперевес, в окружении своих остервеневших от крови, офицеров и солдат, он выглядел устрашающе.

Не ожидавшие столь решительного штурма, перетрусившие боливийцы стали бросать оружие. И четверти часа не прошло как боливийский гарнизон выкинул белый флаг. И над фортом «Кораллес» вновь водрузили знамя Парагвая. В плен к парагвайцам сдались около 700 офицеров и солдат противника. Из них было 45 человек легкораненых. Противник потерял 105 человек убитыми и 128 человек тяжелоранеными. В пехотном полку майора Салазкина 27 солдат приняли смерть как храбрецы, ранено было всего 10 человек.

* * *

Через три дня в форт прибыли боеприпасы и подкрепления. Полк Салазкина был усилен двумя пехотными ротами, отдельным эскадроном кавалерии и лёгкой миномётной батареей. В общем к 1258 бойцам полка добавились ещё 120 штыков, 155 сабель и шесть миномётов системы «Стокс-Брандт» калибром 81-мм. Теперь целью этого соединения стало вторжение на территорию, ранее контролируемую Боливией. Для сопровождения пленных в глубь парагвайской территории было выделено 2 офицера, 50 пехотинцев и 20 кавалеристов. Раненых боливийцев распределили по ближайшим полевым лазаретам.

Вскоре соединение под командованием майора Салазкина выступило на запад. В те дни парагвайские силы, общей численностью около 15 тысяч штыков и сабель, перешли в решительное наступление в Северном Чако. Боевые действия развернулись по всему фронту, если вообще корректно называть фронтом пунктирную линию опорных пунктов с «брешами» и промежутками в десятки километров. 8-го октября 1932-го года парагвайцы заняли форты «Рамирес» и «Кастильо», боливийский форт «Лара» пал 11-го октября, форт «Юджра» – 12-го октября, а форт Арсе был взят 23-го октября. В плен к противнику попало 80 боливийских солдат и 8 офицеров, парагвайцам достались «богатые» трофеи, в первую очередь вооружение, включая ручные пулемёты и пистолеты-пулемёты в значительных количествах. Двумя днями позже, 25-го октября, парагвайские войска захватили форт «Рохас-Сильва», 26-го – форт «Алиуата» и, наконец, 30-го октября наступила очередь форта «Фернандес». Прорвав к началу ноября линию боливийских фортов, парагвайцы, возглавляемые полковником Хосе Феликсом Эстигаррибией, устремились вглубь территории, контролируемой боливийцами. Значительно уступавшие противнику в численности боливийские силы (около 4000 штыков) довольно беспорядочно отходили под нажимом 1-го армейского корпуса парагвайской армии (в его составе появилась новая – 4-я пехотная дивизия). 5 ноября боливийцы предприняли ряд контратак в районе форта «Платанильос» и смогли задержать парагвайское продвижение.

Окончательно боливийцы остановили противника лишь на подступах к форту «Сааведра». 4-го декабря 1932-го года состоялся первый воздушный бой за Гран-Чако: парагвайский Potez 25 (лейтенант Бенитос Вера с офицером-наблюдателем) был сбит боливийским Vickers Type 143 Bolivian Scout (капитан Рафаэль Пабон). Оба парагвайца погибли.

Под давлением общественности и части военных президент Боливии Саламанка назначил командующим в Чако генерала Ганса Кундта, который потребовал форсировать мобилизацию и преступил к планированию наступательных действий.

* * *

Войска, под началом майора Салазкина вышли к укреплённому городку Акуа-Рика. Разведка сообщила, что боливийцы создали надёжную оборону в округе городка. Майор попытался прорваться к городу с юга, но два батальона его соединения наткнулись на линию окопов с колючей проволокой и пулемётные гнёзда. Салазкин приказал отходить, так как наступление могло сопровождаться большими потерями. Кроме того, он понял, что его соединение слишком далеко выдвинулось на запад и оторвалось от коммуникаций парагвайской армии. Попытка парагвайских частей взять старые боливийские укрепления по всей линии боевых столкновений также не удалась. Война стала приобретать характер позиционной. Для немецких офицеров с их опытом Первой Мировой войны это была знакомая ситуация.

Понимая, что может оказаться в окружении, Салазкин стал отводить своё соединение к ближайшему парагвайскому форту, которым был форт «Нанава»¹⁷. Через два дневных перехода соединение достигло окрестностей форта и расположилось севернее него. Здесь 3-й пехотный полк соединился с другими частями парагвайской армии – с 5-й дивизией, которой командовал подполковник Иррасобола. По всей линии столкновений начались незначительные бои, которые длились дней десять. В Южной Америке наступило лето. В декабре из штаба дивизии пришло известие, что объявлено Рождественское перемирие.

* * *

Затишье, позиционные бои, а следом перемирие привели майора Салазкина в состояние тревожной меланхолии, а порой накатывало и уныние, что совершенно не соответствовало его холерической натуре. Он было запил со своим другом – начальником разведки Санчо Куэльо и пил чуть ли не неделю. Но потом взялся за ум и стал активно заниматься укреплениями позиций, обеспечением полка боеприпасами и продовольствием. Но иногда, особенно вечером у костра, после забот и разъездов, когда он с другом по русской традиции пил чай, приходили часы воспоминаний и размышлений о прошлой жизни. В беседах с Санчо он охотно делился своими воспоминаниями. Тогда наступали минуты молчания, и майор особенно остро вновь переживал прожитое.

Так однажды, тихим и тёплым февральским вечером они с Санчо жгли костерок и беседовали. Котелок с водой висел над костром на шомполе, укреплённом между двумя рогатинами, воткнутыми в землю. Дымились две кружки, полные кипятка. В них заваривался крепкий чай.

– ¿Qué escriben desde casa? (Что пишут из дома?) – поинтересовался Сергей у своего друга.

– Mi esposa dice que los productos son caros. La leche, el maíz, la harina, la carne, todo se ha encarecido una vez y media, (Жена пишет, что продукты дорожают. Молоко, маис, мука, мясо, всё подорожало в полтора раза), – пожаловался Санчо.

– Guerra. Cuando la guerra, las mujeres y los niños sufren sobre todo. (Война. Когда война, женщины и дети страдают прежде всего), – вздохнув молвил майор.

– Los niños son los más patéticos. Crecen rápidamente durante la Guerra. (Детей жалко более всего. Они во время войны быстро взрослеют), – заметил разведчик.

– Pero las mujeres en tiempos de guerra son más queridas y esperadas. (Но женщины во время войны больше любят и ждут), – с усмешкой молвил майор.

– Sergei, me hablaste de tu Última pasión, la criolla de Buenos Aires. Pero supongo que has estado muy enamorado antes. ¿Quién es esta mujer? (Сергей, ты рассказывал мне о своём последнем увлечении – о креолке из Буэнос-Айреса. Но я догадываюсь, что ты и ранее был сильно влюблён. Кто та женщина?), – спросил Куэльо.

– Eso fue hace mucho tiempo. Más en Rusia. (Это было давно. Ещё в России), – отвечал майор.

– ¿Quién es ella? ¿Cantante? ¿La dueña de la tienda? ¿O la noble señora? (Кто она? Певица? Хозяйка магазина? Или благородная сеньора?), – допытывался Санчо.

– Eres meticuloso. Inmediatamente se ve que el jefe de inteligencia. No es ni una, ni la otra, ni la tercera. (Какой ты дотошный. Сразу видно, что начальник разведки. Она – ни то, ни другое, ни третье).

– ¿Quién es? (Кто же?)

– Ella es una maestra. (Она – учитель)

– ¿Profesor? ¿En la escuela? ¿Maestro de qué? (Учитель? В школе? Учитель чего?) – с удивлением спросил разведчик.

– Profesor de literatura rusa y pintura al mismo tiempo (Учитель русской словесности и живописи одновременно).

– О! – с удивлением воскликнул разведчик.

Салазкин замолчал и стал отпивать чай из кружки мелкими глотками. Он продолжал молчать и погрузился в свои думы. Умолк и Санчо, понимая, что его «команданто», предался личным воспоминаниям, в которых ему пока не было места.

* * *

Перед мысленным взглядом Сергея явилась женская классическая гимназия в Севастополе, располагавшуюся на Соборной улице, дом 24. Это было 2-х этажное, кирпичное здание, где служила учителем его любимая женщина. Он много раз провожал её туда и встречал, когда она возвращалась домой. Случилось всё весной 1920-го года в середине марта – начале апреле, когда серо-белые холмы и курганы города и его округи ещё не опушило зеленью. Но познакомился он со своей учительницей не возле гимназии.

Салазкин тогда находился в Крыму и сражался против красных в составе Крымского корпуса генерал-майора Слащёва¹⁸. В середине марта, из дивизии, стоявшей у Турецкого вала, ротмистр был направлен в Севастополь в целях наведения порядка и реорганизации в частях Добрармии, Донской и Кубанской армий, эвакуированных из Новороссийска в Крым¹⁹. В те дни в Севастополе и в других портах и черноморских городах Крыма царили неразбериха и столпотворение. Десятки тысяч вооружённых, деморализованных, потерявшихся, лишённых организации и командования, голодных, грязных, больных, оборванных, солдат, казаков, кавказцев и офицеров высаживались с кораблей и транспортов, приходящих с Северного Кавказа в порты Крыма и шлялись, пьянствовали, ютились, ночевали по набережным, кабакам, ресторанам, вокзалам. Необходимо было привести этих людей в чувство, разоружить, обогреть, накормить, вымыть, переодеть и переобуть, перевооружить, переподчинить, свести в новые эскадроны, сотни, роты, полки, бригады и дивизии.

Карта боевых действий на октябрь 1933 года

Вот в эти дни Сергей впервые увидел её и услышал её голос, когда она водила своих учениц в Свято-Владимирский собор. В тот мартовский день она, во главе своих подопечных, стояла у западного портала, и громко рассказывала, что в этом памятном месте похоронены четыре великих русских адмирала: Лазарев, Корнилов, Нахимов и Истомин. Особо отметила, что трое последних, погибли, руководя обороной Севастополя в годы Крымской войны. Затем она повела своих учениц под своды храма и там рассказывала им очень интересные и мало известные вещи. Ротмистр Салазкин старался незаметно следовать за ними, прислушивался и любовался экскурсоводом. Она выглядела великолепно. Голову укрывал голубой платок из-под которого выбивались пышные пряди светло-русых волос. Синева горячих, восторженных глаз, плавные движения красивых рук, светлое короткое пальто, с накидкой из песца, длинная, синяя, юбка, облегающая бёдра, скрывавшая стройные ноги до самых туфель, – всё было прекрасно и шло ей.

Уже в соборе ротмистр осмелился подойти ближе и задать ей вопрос об архитектурных особенностях и зодчих, строивших собор. Взглянув на офицера с долей удивления, она быстро нашлась и отвечала, что закладка собора была произведена 15-го июля 1854 года, и к началу осады Севастополя успели возвести только фундамент. Голос её великолепно звучал под сводами храма. Она рассказывала, что после Крымской войны, в 1862-м году, работы по возведению собора возобновились. Для этого пригласили известного архитектора, Алексея Авдеева. Он жил тогда в Севастополе, сооружал храм святого Николая на Братском кладбище на Северной стороне. Авдеев не был сторонником официального русско-византийского стиля с его обязательным пятиглавием, приверженцем которого был автор предшествующего проекта Константин Тон. Академик Авдеев переработал проект Тона на основе изученной им действительно традиционной византийской церковной архитектуры. В 1881-м году было закончено сооружение подклетной церкви, а в 1888-м году, после смерти Авдеева – завершено строительство верхнего храма. Ротмистр благодарил за рассказ и, казалось, откланялся. Он отошёл в сторону, но продолжал внимательно наблюдать за экскурсоводом. Юные ученицы, по виду гимназистки, с интересом слушали её и тоже задавали вопросы. Она охотно и живо отвечала.

Желание познакомиться с этой дамой – наставницей молодых гимназисток, полновластно овладело им. Он незаметно проследил за тем, как после посещения собора, она отвела своих подопечных к гимназии. Прочёл у входа табличку, поведавшую ему о том, что это – учебное заведение для юных представительниц прекрасного пола. Сразу догадался, что она – педагог, который ведёт там занятия, и что встречать её нужно там после уроков во второй половине дня. Ротмистр оказался прав в своих расчётах и действиях.

Ожидая её недалеко от входа в гимназию, начиная с двух часов по полудни, и прогуливаясь туда-сюда, он зорко следил за выходившими из парадных дверей. И уже на второй день своего патрулирования ротмистр возблагодарил судьбу. Дама, которую он так желал встретить, вышла из гимназии около трёх часов дня и, поправляя накидку из писца и шляпку, остановилась у входа. На самом деле она ещё из окна второго этажа увидела и вспомнила гулявшего офицера, и теперь незаметно рассматривала его. Он понял это и потому открыто указал на себя, поклонившись ей издали. Она благосклонно отвечала тем же, и он смело пошёл ей навстречу. Так состоялось их первое знакомство. Её звали Елена. Её нисколько не смутило и не удивило его предложение. И они быстро нашли общий язык. Но она держала дистанцию. А потом последовали посещения музеев, синематографа, ресторанов, прогулки на катере и прочие свидания.

* * *

Командующий наступающими войсками Парагвая полковник Эстигаррибия приостановил продвижение и приказал частям 1-го армейского корпуса перейти к «стратегической» активной обороне. У парагвайцев стали возникать трудности со снабжением и доставкой подкреплений – плечо подвоза увеличилось, автотранспорта категорически не хватало. Начался сезон дождей и Чако-Бореаль превратился в гигантское болото.

Основной целью для своего наступления генерал Кундт и подполковник Дэвид Торо (начальник штаба 1-го армейского корпуса боливийской армии) выбрали парагвайский форт «Нанава» в южной части Чако-Бореаль. В случае его падения для боливийской армии открывалась перспектива прорыва к парагвайскому форту «Исла-Пои», а далее маячила одна из главных целей войны – выход к реке Парагвай.

Задача по овладению «Нанавой» была возложена на 7-ю пехотную дивизию боливийской армии, командиром которой являлся полковник Херардо Родригес. Дивизию усилили артиллерийской бригадой из 16 орудий. С воздуха ей оказывала содействие авиация – 12 самолётов. Всего боливийские силы, выделенные для овладения фортом, насчитывали до 6 тысяч личного состава, наступление планировалось тремя колоннами.

Защищала «Нанаву» 5-я пехотная дивизия парагвайской армии и приданные ей части. Оборонявшиеся располагали артиллерийской батареей из 4-х орудий системы Круппа (калибром 105-мм) и десятью миномётами системы Брандта (калибром 81-мм). Они хорошо укрепили парагвайскую «твердыню»: окопы полного профиля, соединённые ходами сообщения и обнесённые заграждениями из колючей проволоки и колючих кустарников, были «армированы» многочисленными Дзотами и пулемётными гнёздами. Численность личного состава гарнизона этого форта составляла от 2,5 до 3 тысяч человек. Командовал ими подполковник Луис Иррасабаль. Конечно никто в руководстве парагвайских вооружённых сил не знал, что после Рождественского перемирия, у главнокомандующего боливийской армией Кнудта появился новый начальник генерального штаба – талантливый генерал фон Клюг. Именно он руководил новой операцией по взятию форта «Нанава». Разработку операции начали ещё в период Рождественского перемирия. И уже со 2-го января 1933-го года авиация Боливии начала бомбить сам форт и позиции парагвайцев в округе форта.

* * *

Светало, когда без четверти 5 утра майор Сергей Салазкин проснулся от нарастающего в небе гула. Он быстро поднялся, накинул поверх нижнего белья маскировочную куртку и вышел из палатки. Солдаты и офицеры его полка также спешно выбирались из палаток и с тревогой всматривались вверх. Часовые взяли винтовки на изготовку, собираясь открыть огонь. Кто-то из офицеров уже сзывал своих солдат готовить пулемёты к бою. Метис-вестовой Салазкина по имени Педро Эль Баутизадо – с тревогой подбежал к нему и по-испански спросил, что прикажет господин майор.

– Inmediatamente, todo el personal tomar las armas y esconderse en las trincheras en las posiciones! Guardia para exponer la guardia exterior y secretos lejanos! (Немедленно, всему личному составу взять оружие и укрыться в окопах на позициях! Караулу выставить внешнее охранение и дальние секреты!), – прокричал майор.

Вестовой тут же побежал с этим приказом по батальонам. Солдаты мгновенно стали одеваться, разбирать оружие, составленное в пирамиды. Следом ротные и взводные командиры повели солдат в окопы.

Не прошло и трёх минут, и ещё далеко не все заняли позиции, как пять боливийских бомбардировщиков оказались над лагерем полка и стали сбрасывать бомбы на лагерь. Но личный состав полка успел оставить место своего ночлега и укрыться под зеленью пальм, деревьев или в окопах. Разрывы бомб вздыбили землю, поднимая вверх разорванные палатки с солдатскими пожитками, лёгкие повозки с продовольствием, повозку с красным крестом, два дощатых туалета. Осколки бомб, ошмётки земли, ветки деревьев, щепки разлетались в разные стороны, осыпая людей, укрывшихся в окопах или припавших к земле. Но тут из кустов по боливийским самолётам ударили два пулемёта. Один из самолётов, явно получив пробоину, задымился, развернулся и взял курс на запад. За ним последовало еще два самолёта. Но два других сделали разворот и вновь пошли атаковать лагерь. Парагвайские пулемёты вновь встретили их массированным огнём. Бомбардировщики быстро сбросили ещё по три бомбы, развернулись и ушли восвояси.

Над развороченным в пух и прах лагерем стояли пыль и дым. Разломанные повозки горели. Офицеры и солдаты, отряхивая с себя землю, пыль и грязь, ощупывали себя, улыбались, шутили. Кто-то закуривал, сдерживая дрожь в руках. Спустя десять минут командиру полка донесли, что в ходе бомбардировки погиб один солдат из хозяйственного взвода, так как тот не побежал в окоп, а решил укрыться под возом с фасолью и мукой. Ещё двое солдат были легко ранены осколками. Боливийскими бомбами разнесло полевую кухню и три воза с продовольствием, примерно половина полевых палаток было размётано или сгорело. Разнесло и палатку с медикаментами, хотя мед персонал полка остался цел. Но пехотный полк майора Салазкина отделался легко.

Прошло ещё пятнадцать минут и люди услышали, как в полутора – двух милях южнее началась массированная бомбардировка форта «Нанава». Мощные, глухие разрывы доносились до них. Земля слегка подрагивала. Вскоре над джунглями южнее поднялся дым. Вероятно, в форте что-то горело.

Комполка и его офицеры, оценив ущерб после бомбёжки, сделали выводы. Новый полевой лагерь полка расположили в стороне. Палаток уже не хватало на всех, а лагерь устраивался на продолжительное время. Потому комполка приказал строить блиндажи, перекрывая их надёжным бревенчатым настилом и двумя накатами грунта. Сам проинструктировал офицеров, чтобы учили солдат как это делается. Мало того, блиндажи и палатки хорошо маскировались ветвями пальм и деревьев. А в том месте, где стоял первый лагерь, по замыслу майора Салазкина и начальника разведки старшего лейтенанта Куэлью, солдаты устроили муляж артиллерийской батареи. Стволами орудий здесь служили, выбранные солдатами, стволы ровных деревьев, выпиленные по размеру артиллерийских.

А ещё, чему стал учить майор офицеров и солдат своего полка, так это – умению согласованно действовать в штыковом и рукопашном бою. Из старых тряпок и мешковины соорудили несколько десятков чучел, на которых солдаты и офицеры с винтовками наперевес отрабатывали удары прикладом и штыком. И ещё он учил, как разить врага холодным оружием: мачете, саблей, ножом, топором. Учил, как делать выпад, как увернуться, как сделать ложное, обманное движение, а затем внезапно ударить с другой руки. Он показывал, где у врага на теле наиболее уязвимые места, куда надо бить в первую очередь, чтобы поразить его.

* * *

Штурм «Нанавы» командование боливийской армии предполагало вести с трёх направлений – с севера, с юга и с запада. 10-го 1933-го года января при поддержке трёх бомбардировочных эскадрилий боливийцы пошли на штурм. В тот день полк майора Салазкина занял позиции на расстоянии полторы сухопутной мили северо-западнее форта. Полк прикрыл линию окопов, которую занимали солдаты гарнизона. И когда боливийцы пошли в атаку пехотинцы майора Салазкина открыли столь массированный ружейный огонь, что противник с потерями откатился и более двух суток не предпринимал в этом направлении никаких действий.

Следующее боливийское наступление на форт началось 20-го января в 5 утра под проливным дождём. При мощной артиллерийской поддержке и периодических ударах по парагвайским позициям с воздуха, войскам Ганса Кундта удалось добиться значительных успехов на центральном и южном направлениях – парагвайцы были вынуждены оставить ряд передовых постов и отойти к основной линии обороны.

Северная колонна боливийских сил под командованием подполковника Хасинто Реке Терана не смогла вовремя закончить сосредоточение, хотя выдвижение было начато ещё вечером 19-го января. Эта группа практически не приняла участия в первом штурме «Нанавы». Причина тому – труднопроходимые дебри Чако, залитые проливными дождями. Бомбардировщики боливийской авиации усердно утюжили стволы пальм, замаскированные парагвайцами под артиллерийские орудия, но в тактическом отношении никакой пользы от этих налетов для боливийцев не было.

Северная группировка боливийцев имела задачу не просто атаковать «Нанаву», а, обойдя её, замкнуть окружение форта. Сил на это у Реке Терана явно не хватало, но «Нанава» осталась в полу-окружении. Попытка боливийцев перерезать дорогу между «Нанавой» и Гондрой отрядом численностью в 100 штыков окончилась для них печально. Боливийцы столкнулись с десятикратно превосходящими силами парагвайцев – с полком майора Салазкина и были уничтожены.

Задача по окружению форта была частично решена лишь 24-го января 41-м пехотным полком боливийской армии, прибывшим под командованием подполковника Пантохи в качестве пополнения. Он сумел обойти «Нанаву» с юга и атаковать тылы парагвайцев. Положение бойцам Иррасабаля удалось выправить лишь в рукопашной схватке.

К исходу января после многодневных боёв у парагвайцев возник острый «патронный голод». Доставка боеприпасов по дорогам стала затруднительной, и на помощь защитникам форта пришла авиация. Во избежание потерь при парашютном сбросе грузов парагвайцы построили импровизированную взлётно-посадочную полосу восточнее «Нанавы» и смогли принять несколько самолётов системы Potez 25 с грузами. Парагвайские лётчики умудрились не только прорваться сквозь зенитный огонь и уклониться от боливийских истребителей, они осуществляли взлёт-посадку под артиллерийским огнём противника. Координация действий пехоты и артиллерии в войсках генерала Кундта оставляла желать лучшего.

После этих событий боливийцы прозвали форт «островом дьявола». 24-го января после мощной артиллерийской подготовки противник предпринял очередную атаку с севера. Атакующим казалось, что они почти достигли своей цели – захватили северный сектор обороны форта. Но 3-й пехотный полк майора Салазкина лишь отошёл на промежуточные позиции. Следом, после ослабления огня боливийской артиллерии, солдаты и офицеры 3-го пехотного полка в штыковой контратаке отбили оставленные траншеи.

* * *

26 января уже парагвайцы предприняли контратаку в северном секторе обороны. Они выбили боливийцев с их наспех оборудованных позиций. Патронов было мало, их берегли. Да и боливийцы уже растратили свои боеприпасы. В той контратаке участвовали солдаты и офицеры 3-го пехотного полка. Их вёл в бой сам майор Салазкин. Те, кто имел винтовку со штыком, примкнул штык, те, кто не имел штыка, дрался мачете, офицеры шли в схватку с оголёнными саблями. Молча, без выстрелов, без крика парагвайцы бежали к окопам противника. Слышен был только топот солдатских ног. Лишь у самого бруствера Салазкин поднял клинок, и загремело громогласное: «Ур-ра!». 3-й пехотный ворвался в траншеи, занятые противником. И в той траншее завязалась, развернулась, распалилась жуткая, кровавая рукопашная. Парагвайцы, русские, боливийцы, немцы, индейцы, метисы, креолы кололи, секли, рубили с плеча с замахом, гвоздили, валили, добивали…

Карта боевых действий на ноябрь 1933 года

Какой-то боливиец орал:

– Besa mi culo! (Поцелуй меня в зад!)

Кто-то из парагвайцев, скрежеща зубам и сипя, колол штыком:

– Icierra el pico! (Заткни рот!);

– Cagada! (Дерьмо!), – кричал боливийский офицер, орудуя клинком, и сражая парагвайского солдата-метиса.

– Chungo! (Уебище!), – ругался солдат-парагваец – доброволец из студентов, глуша прикладом карабина рядового боливийца.

– Eres muy feo! (Ну ты и урод!), – кричал офицер-немец, расстреливая из маузера в упор, татуированного солдата-гуарани́, дравшегося мачете.

– Corijo tu! (Иди на х. й! Сволочь!), – вопил боливийский солдат, отбиваясь прикладом карабина от наседающего парагвайца.

– З-заполучи, – хрипел комполка 3 майор Салазкин, кромсая штыком рёбра боливийского офицера-креола.

Тут и там лились грязная ругань и матерщина на испанском. В течении десяти минут боливийцы были перебиты или бежали из траншеи. Но 3-й пехотный пребывал в той траншее также не более десяти минут, так как заговорили боливийские орудия, и храбрые парагвайцы были принуждены откатиться назад под огнём артиллерии противника.

Генералы с обеих сторон уже разрабатывали дальнейшие планы военных кампаний, в то время как солдаты и офицеры обеих армий сотнями погибали в атаках и в рукопашных схватках на позициях под фортом «Нанава».

За последнюю декаду января в ходе интенсивных боёв силы сторон под «Нанавой» были полностью истощены, наступала патовая ситуация. Ганс Кундт был вынужден отказаться от дальнейшего штурма форта. В этом районе Чако противники перешли к «позиционным» боям. Лишь рейды патрулей и движение небольших отрядов свидетельствовали о «боевой активности» в округе «Нанавы».

За 10 дней боёв 5-я парагвайская дивизия потеряла убитыми 248 человек. Общие потери парагвайцев под «Нанавой» превышали немногим 500 человек убитыми и ранеными. Потери боливийцев были явно выше 2-х тысяч убитыми, ранеными, попавшими в плен и пропавшими без вести. «Нанава» выстояла.

* * *

Уже в начале февраля, когда после обстрелов и бомбардировок Салазкин, находясь в полутора верстах западнее форта, осмотрел его сооружения. Тут что-то очень знакомое вдруг явилось ему. Он вгляделся. В центре форта, на значительной высоте стоял небольшой двуяхърусный бастион, сложенный в основании из природных камней, а выше из белокаменных блоков. Щели амбразур по первому ярусу и бойницы по второму ярусу располагались в стенах бастиона. Около десяти дзотов, сложенных из бетонных блоков и камней, брустверы артиллерийских и миномётных окопов полукольцом окружали бастион и располагались ниже – по скату высоты. Их, в свою очередь, окружали земляные эскарпы²⁰, валы и пулемётные гнёзда, обложенные мешками с песком, укреплённые фашинами²¹, или плетневыми турами, собранными из крепких ветвей, засыпанными щебнем и землёй. Линии окопов, массивы бревенчатых перекрытий, надолбов и колючей проволоки опоясывали всю округу полукольцом на две версты с запада, с юга и с севера. Пальмы и деревья, растущие на территории форта и ранее частично скрывавшие оборонительные сооружения, теперь были поломаны и посечены осколками снарядов, мин и пулями противника. Возвышаясь над этими укреплениями, своими изуродованными стволами они дополняли картину жестоких боёв. Языки огня, клубы порохового дыма поднимались над каменной, выщербленной снарядами кладкой бастиона, над земляными эскарпами и валами. Что-то очень знакомое, но давно забытое вдруг прихлынуло, вспыхнуло в душе майора. Он попытался вспомнить, с какой давно знакомой ему картиной – с грозным, несокрушимым видом оборонительных сооружений связан нынешний вид форта «Нанава», но вспомнить не смог. Ситуация отвлекла его, так как нужно было распорядиться о делах. Спустя минут десять он посмотрел на форт ещё раз. Что-то невероятно сильное и трагически-знакомое влекло его туда.

Спустя два дня он поднялся на бастион и осмотрел округу. Перед ним лежала практически оголившаяся в дни январских боёв, изрытая окопами, снарядами и бомбами местность. С высоты холма и второго яруса майор увидел, что округа просматривается вёрст на восемь, а порой и более. Серые, казалось седые холмы, обожжённые, истоптанные войной, покрытые кустарниками и сгоревшими и сохнущими травами, уже не резали глаза, но успокаивали, навевали высокие, строгие эмоции и мысли. То ли дымка, то ли дымы тлеющих пожаров копились в долинах. Сергей с тревогой и долей смирения взирал окрест и напряжённо вспоминал, когда и где он видел подобное. Вспоминал, но вспомнить не мог.

* * *

Упорная «стальная» оборона парагвайских войск в сражениях при Фернандесе, Толедо, в первой битве за форт «Нанава», сделали своё дело. К концу марта 1933-го года боливийские солдаты и младшие офицеры стали унывать. Большие потери в личном составе, ужасные бытовые условия нижних чинов, классовая и этническая пропасть между офицерским корпусом и рядовыми бойцами боливийской армии никак не могли улучшить морального климата в её рядах. Однако далеко не всё ещё было потеряно для северо-западных соседей Парагвая.

После падения форта «Алиуата» 1-я парагвайская пехотная дивизия подполковника Фернандеса оставила форт «Кампо Хордан». Боливийцы перерезали коммуникации противника и уже готовились полностью ликвидировать вражеские силы, оборонявшиеся на седьмом и двенадцатом километрах дороги Сааведра – Алиуата. Парагвайцы были вынуждены отступить на Гондру. Это событие было объявлено «величайшей победой боливийского оружия в войне против жалких парагвайских варваров».

К лету 1933-го года Боливия обладала значительным преимуществом над противником по большинству современных вооружений: в танках, а авиации, в артиллерии, и в огнемётах. А вот в индивидуальном стрелковом оружии, в пулемётах и в миномётах особого преимущества у боливийцев не наблюдалось, особенно после богатых трофеев, захваченных парагвайцами в форте «Арсе» в ходе осеннего наступления. Численно боливийские силы в Чако-Бореаль почти вдвое превосходили парагвайские (55 тысяч против 30). Однако соотношение по «активным штыкам» было не столь впечатляющим. Преимущество парагвайцев заключалось в том, что река Парагвай и узкоколейные железные дороги, позволяли им не распылять личный состав на содержание и оборону инфраструктуры и промежуточных тыловых баз снабжения.

* * *

В первой половине июня Сергей получил письмо из Аргентины. Ему писала его креолка. Письмо было преисполнено признаниями страсти, обещаниями верности и молитвами.

– «Mi querido, han pasado seis meses desde mi Última visita a TI y nuestro increíble y caluroso encuentro en Asunción. Desde entonces estoy embarazada. Siento que estoy dando a luz a una hija con el mismo pelo de trigo que tú. (Мой дорогой, прошло шесть месяцев с моего последнего приезда к тебе и нашей удивительной и горячей встречи в Асунсьоне. С тех пор я беременна. Я чувствую, что рожу дочь с такими же пшеничными волосами, как у тебя)», – Сергей утёр капельки пота, выступившие у него на лбу, улыбнулся и перекрестился. С удивлением огляделся вокруг и продолжал читать:

– «Querido, ahora estás lejos de mí, pero puedes estar tranquilo, porque sólo te pertenezco a TI. Mis padres aceptaron nuestra Unión, no sabremos la necesidad de nada. El Señor sabe cómo espero que nos encontremos y creo que Nos unirá» («Любимый, ты сейчас далеко от меня, но ты можешь быть спокоен, ибо я принадлежу только тебе. Мои родители дали согласие на наш союз. Мы ни в чём не будем знать нужды. Господь знает, как я жду нашей встречи, и верю, что Он соединит нас», – писала она, завершая своё письмо.

С ней Салазкин познакомился в Буэнос-Айресе. Тогда наступило католическое Рождество 1931-го года. В те дни небольшая компания подгулявших друзей уговорила его сходить на новый, популярный фильм «Citi Lights» («Огни большого города»), снятый выдающимся американским актером и сценаристом Чарли Чаплином. Этот фильм покорил сердца миллионов зрителей, как в Новом, так и в Старом Свете. Пол фильма Сергей от души хохотал. Вместе с ним хохотали и шутили его друзья. Но потом картина вдруг приобрела сентиментально-лирический жанр. Смех в зале прекратился, и Сергей заметил, что правее, по соседству с ним фильм смотрит очаровательная дама. Она явно внимательно слушала, о чём он говорил со своими друзьями, но верно не понимала их языка. А фильм они обсуждали почти шёпотом, что и вызывало то ли её раздражение, то ли любопытство.

Уже после фильма, когда они вышли из кинотеатра и закурили, продолжая обсуждать картину, к ним неожиданно подошла жгучая брюнетка, по виду креолка, и вежливо попросила прикурить. Её тёмно-синие глаза излучали любопытство и некоторое удивление. На ней было серебристое длинное платье, подпоясанное широким и дорогим кожаным ремнём и спускавшееся почти до щиколоток. Ниже платья виднелись чёрные чулки, а на стопах были тёмно-малиновые, лакированные туфли на каблуке в форме «рюмки». На плечах красовалось лёгкое бобровое манто. На голове поверх превосходно уложенных, шикарных, густых и чёрных волос красовалась маленькая шляпка с узенькой полоской вуали. Своей тонкой правой рукой в лайковой черной перчатке она изящно держала длинный мундштук с тонкой папиросой. Левой придерживала у пояса небольшую кожаную сумочку с ремешком.

– Caballeros, permitanme encenderlo. Probablemente deje mi encendedor en casa. (Господа, позвольте прикурить. Я, вероятно, оставила свою зажигалку дома), – произнесла она на испанском.

Русские офицеры все, как один склонили головы, приветствуя её. И друг Сергея – бывший штабс-капитан Алексей Ивашов мгновенно достал из кармана зажигалку и поднёс к её папиросе голубой огонёк. Она прикурила и, улыбаясь, произнесла:

– Gracias obedientemente!

– Encantado de servirle, senora! (Рады служить Вам, мадам!), – отвечал штабс-капитан от лица русских офицеров.

– Qué galante eres y no te pareces en nada a los hombres locales. Y la pronunciación te delata. ¿Eres probablemente un expatriado de Europa o de Canadá? (Как вы галантны и совсем не похожи на местных мужчин. Да и произношение выдаёт вас. Вы, вероятно, эмигранты из Европы?), – поинтересовалась дама, красиво затягиваясь папиросой и пустив колечко дыма.

– De Europa, querida señora (Из Европы, уважаемая сеньора), – отвечал Ивашов.

– ¡Espera! No lo digas, quiero adivinar de qué país vienes», dijo con una sonrisa. – Probablemente sea de Francia… O no, lo más probable es que haya navegado desde… Suecia, o desde Dinamarca. ¿Adivina? (Подождите! Не говорите, хочу угадать сама, из какой страны вы приехали, – с улыбкой произнесла она. – Вы, вероятно, из Франции,… Или же нет, вы, скорее всего, приплыли из… Швеции, или из Дании. Угадала?

– No, señora, nuestra patria es mucho más grande que Francia, Suecia y Dinamarca juntas, y se encuentra mucho más al este (Нет, сеньора, наша Родина намного больше, чем Франция, Швеция и Дания, вместе взятые, и лежит намного восточнее), – отвечал ей один из компании русских.

– ¡Oh! ¿Eres de Turquía? Pero a los turcos, me parece que no se parecen en nada. (О! Неужели вы из Турции? Но на турок, мне кажется, вы совсем не похожи).

– ¡Tiene razón, señora! Hemos estado en guerra con los turcos durante más de trescientos años (Вы правы, мадам! С турками мы воюем уже более трёхсот лет), – отвечал Ивашов.

– Conozco muy bien la geografía. ¿Qué país es este? ¿Y quién eres? (Я неплохо знаю географию. Что же это за страна? И кто вы?)

– ¿Somos de Rusia (Мы из России) – произнёс штабс-капитан.

– ¿De Rusia? ¡Dios Mío! ¿Y que en Rusia se puede vivir normalmente? Hay frío, nieve y hielo durante todo el año. Solo estos temibles depredadores viven allí, como Er… osos (Из России? О, Боже! И что в России можно нормально жить? Там же круглый год холод, снег и лёд. Там живут только эти страшные хищники – как э-э… медведи), – с удивлением произнесла она.

– Le dijeron una mentira, señora. En Rusia hace mucho calor, especialmente en junio, julio y agosto, no como en Argentina, donde en estos meses el invierno y las lluvias (Вам сказали неправду, сеньора. В России бывает очень жарко, особенно в июне, июле и в августе, не в пример, как в Аргентине, где в эти месяцы зима и дожди), – отвечал Ивашов.

– Y en 1918–1920, señora, todo el mundo estaba especialmente caliente allí. Y por eso hoy estamos aquí (А в 1918 – 1920-х годах, мадам, там всем было особенно жарко. И потому, сегодня мы здесь), – произнёс ещё один офицер из их компании.

– Extraño, bastante extraño (Странно, довольно странно), – произнесла дама и вновь выпустила колечко дыма из своих красивых полнокровных уст.

– ¿Quiere decir que tiene un calor de más de 30 grados centígrados en Rusia, como en Argentina? (Вы хотите сказать, что у вас в России бывает жара плюс 30 градусов по Цельсию, как в Аргентине?)

– (Señora, en el sur de Rusia a menudo hay calor e incluso más de 40 grados. Y en verano hace calor en el Norte de Rusia, hasta más de 25 y aún más caliente) Мадам, на юге России часто бывает жара и даже выше плюс 40 градусов. А летом бывает жарко и на севере России – до плюс 25 и еще жарче, – пояснил Ивашов.

– ¡Increíble! ¡He oído hablar de Rusia de otra manera! (Удивительно! Я слышала о России совсем иное!)

– Señora, mis amigos no le han dicho que cuando tiene verano en Argentina, en estos meses en Rusia, incluso en el sur, llega el frío, a veces hasta menos 20 grados. Entonces la gente e incluso los caballos se congelan en la nieve blanca y profunda (Сеньора, мои друзья не сказали Вам, что когда у вас в Аргентине лето, то в эти месяцы в России даже на юге наступает холод, порой до минус 20 градусов. Тогда люди и даже кони замерзают в белом и глубоком снегу), – наконец вымолвил первые слова Сергей, очарованный креолкой.

Эти слова поразили её, и она с ужасом и недоверием внимательно посмотрела на него.

– ¿Puede argumentar, Señor, que tuvo que congelarse en la nieve? (Вы можете утверждать, сеньор, что вам приходилось замерзать в снегу?) – с вызовом спросила она.

– Todos mis amigos y yo, Su humilde servidor, nunca hemos estado en situaciones como esta (Всем моим друзьям и мне, Вашему покорному слуге, ни один раз приходилось бывать в подобных ситуациях), – произнёс Сергей с почтительным поклоном.

При этом все друзья Сергея утвердительно закивали головами в подтверждение его слов.

– О-о! – произнесла дама, останавливая на нём свой внимательный взгляд. – ¿Eres tan amable que estás dispuesto a ser mi humilde servidor? (Вы так учтивы, что готовы быть моим покорным слугой?) – спросила она, немного помедлив.

– En Rusia, estas palabras se perciben como reglas de buen tono. Pero para usted, señora, estoy realmente listo para ser un sirviente sumiso e incluso un esclavo a sus pies (У нас в России эти слова воспринимаются, как правила хорошего тона. Но Вам, сеньора, я действительно готов быть покорным слугой и даже рабом у ваших ног), – парировал Сергей.

– ¡Acepto Su oferta! A sus amigos, les pido disculpas y gracias por una comunicación cálida y amistosa. Y usted, caballero, puede seguirme y acompañarme a casa. ¡Y ahora! (Я принимаю Ваше предложение! Вашим друзьям я приношу свои извинения и благодарность за тёплое, дружеское общение. А Вы, кабальеро, можете следовать за мной и проводить меня домой. И немедленно!) – произнесла она, вежливо улыбаясь всем остальным и предлагая Сергею свою руку в лайковой перчатке.

Друзья Сергея с удивлением, но вежливо поклонились ей. Сергей же принял её руку, и она повела его за собой в авто. Водитель-метис уже ждал их и услужливо, с поклоном отворил двери кабриолета. Уже усевшись в кабриолет, и велев ему сесть рядом с собой, она назвала себя. Её звали Марией Эрнандес Хименес. Он представился ей тоже. И она, с его разрешения стала звать его Сержио.

1.Шталь А. В. Малые войны 1920–1930-х годов. – М.: ACT; СПб.:Terra Fantastica, 2003. Приложение I. Война Чако. Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru.

2.Военно-воздушные силы Боливии к июню 1932-го года (началу войны) насчитывали 60 самолётов различных типов, от старых многоцелевых бипланов вроде французских «Бреге» 19А» до более современных истребителей, вроде британских «Виккерс» Тип 155 (модификаций «Боливиан скаут» и «Вэндэйс»).
Парагвайская авиация к началу войны состояла всего из 17 самолётов, преимущественно раритетов. В их число входили старые итальянские разведчики «Ансальдо», два истребителя «Моран-Солнье», учебные французкие «Анрио» HD-32 и один относительно новый итальянский истребитель «Савойя» S-52. В 1929-м году этот устаревший воздушный флот пополнился 5 французскими бомбардировщиками «Потез» и истребителями-монопланами «Вибо». В том же году парагвайцы разжились учебными американскими бипланами «Консолидейтед-Флит 2».

3.В лучшем случае численность этих дивизий соответствовала численности европейских полков.

4.Бокерон – это небольшая рыбка, которая больше известна как анчоус. Водится она по всему миру и имеет разные виды. Это – тип Австралийского или Перуанского анчоуса. Но «Бокерон» – это испанское название рыбки, которая обитает в Средиземном море.

5.José Mano Fuerte.

6.В конце XIX века, когда в армии на смену винтовке система «Бердана» ввели 3-линейную винтовку, от казачьих офицеров в военную прессу стали поступать и негативные отзывы. Дело было в том, что рукоятка затвора новой казачьей винтовки имела «с вертикальной плоскостью вдвое больший угол (90 градусов) сравнительно с углом у берданки, где он был 47 градусов». Это было важно для казаков, так как рукоять затвора при ношении новой винтовки через левое плечо «всей тяжестью» упиралась в поясницу и в бедро верхового казака. Это влекло за собой «вредные последствия» и для казака, и для затвора. В 1890-е годы казачьи офицеры объясняли казачью традицию ношения винтовок, через правое плечо. «Казаки, большинство которых вооружено пиками, носят, в силу того обстоятельства, в противоположность драгунам, винтовки через правое плечо», – стали говорить казачьи офицеры уже в конце XIX века. Примечательно, что практически все кавалерийские части к началу XX века перестали вооружаться пиками. Но казачьи войска, главным образом, образом донские казаки отстояли свое право сохранять на вооружении это смертоносное, но эффективное «архаичное» оружие. Яркий ренесанс пики произошел у казаков во время Первой Мировой войны.

7.В переводе с испанского на русский язык «комбатанте» означает: «сражающийся», «истребитель», «воин».

8.Образ считается достаточно редким и аутентичным из-за того, что Богоматерь не держит на руках младенца Христа. Ее название и есть описание, ведь Богородица изображена с семью стрелами в груди. Иконография схожа с православным образом «Умягчение злых сердец». Семистрельная икона выглядит именно так, поскольку является аллегорией на евангельскую легенду. Согласно преданию, Симеон, который был еврейским священнослужителем, взял на руки Христа и понял, что он Божий сын. Праведник произнес несколько пророческих слов об Иисусе, предрек колоссальные изменения, которые он принесет миру, а Богоматери сказал «и Тебе Самой оружие пройдет душу». Считается, что именно поэтому дева Мария изображается без Христа на руках.
Предание гласит, что образ оберегает воинов и защитников; дарует выздоровление, успокаивает душу, исцеляет тело, оберегает от травм; защищает от конфликтов с людьми; смиряет человеческий гнев, раздражительность; помогает в смягчении сердец людей, враждебно настроенных; помогает помириться супругам, родственникам, близким людям.
Подробнее: https://sunlight.net/wiki/semistrelnaya-ikona-bozhej-materi-v-chem-pomogaet-obraz.html

9.Первый день весны в Парагвае и Аргентине – день равноденствия 22 сентября.

10.Самое крупное кавалерийское сражение Гражданской войны эпохи войн начала XX века в котором с обеих сторон участвовало более 25 тысяч сабель. Произошло 24–25 февраля 1920 года.

11.«Мескаль» – предшественник текилы.

12.В ночь на 8-е ноября 1920-го года части 6-й армии РККА в количестве 20 тыс. штыков при 350 пулемётах и 36 орудиях внезапной атакой через обмелевший Сиваш выбила с Литовского полуострова отдельную Кубанскую казачью бригаду М. А. Фостикова (1,5 тысячи бойцов при 12 орудиях). Выйдя в тыл позициям, которые занимали белые на Турецком валу, красные начали наступление на Армянск. В ночь с 8-е на 9-е ноября части Русской армии Врангеля оставили Турецкий вал и отошли на вторую линию обороны, к Юшуни. С утра 9-го ноября части 6-й армии вышли ко второй линии обороны белых на участке между озером Красное и Сивашем близ селения Карпова Балка. Но прорвать оснащённую пулемётами и артиллерией оборону белых не удалось. К полночи 9-го ноября красные расположились в 1 км от позиций Русской армии. На рассвете 10-го ноября 51-я дивизия РККА атаковала позиции белых и овладела первыми двумя линиями траншей. Уступом за ней развернулась и перешла в наступление Латышская дивизия. 15-я и 52-я дивизии РККА также перешли в наступление и сбили с позиций 13-ю стрелковую дивизию Русской армии, но были вновь остановлены артиллерийским и пулемётным огнем. Затем контрударом со стороны оз. Сиваш красных отбросили к Литовскому полуострову. К ночи на 11-е ноября конный корпус белых генерала Барбовича, нанёс удар красным, и готовился выйти в тыл всей группировки 6-й армии РККА. С рассветом 51-я и Латышская дивизии вновь атаковали позиции белых под Юшунью. Бросив в контратаку против них Терско-Астраханскую бригаду генерал-майора Агоева, Барбович основными силами своего корпуса атаковал 15-ю и 52-ю дивизии красных. Однако контрудар белых был остановлен 7-й и 16-й кавалерийскими дивизиями 2-й Конной армии и большим отрядом махновцев. После чего к вечеру правый фланг белых был отброшен за озеро Круглое, а левый – на 6–7 км к югу от Юшуни. В ночь с 11-го на 12-го белые начали отводить свои части на юг.

13.Контральто – самый низкий женский певческий голос с широким диапазоном грудного регистра.

14.Стояние лагерем регулярных частей Русской армии на полуострове Галлиполи в окрестностях греческого (на то время) города с тем же названием. Преимущественно это были части 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова. Войска эвакуировались из Крыма в ноябре 1920-го года. Последние части покинули лагерь в мае 1923-го года.

15.Оцелот – хищное млекопитающее из семейства кошачьих, обитающее в Южной Америке. Является одним из самых необычных и красивейших хищников. В то же время кошка оцелот малоизучена. Считается одним из самых ярких и загадочных на сегодняшний день.

16.25 сухопутных миль – немногим более 40 км.

17.Имя – название «Нанава» состоит из 6 букв. Первое упоминание фамилии Нанава встречается в XVIII–XIX веках, именно в это время появляются фамилии у людей военного сословия, служилых людей и у купечества. Поначалу только самое богатое – «именитое купечество» – удостаивалось чести получить фамилию Нанава. В это же время начинают именоваться и многочисленные дворянские роды. Именно на этот временной промежуток приходится появление знатных фамильных названий. Фамилия Нанава наследуется из поколения в поколение по мужской линии (реже по женской).

18.14-го мая 1919-го года полковник Слащёв за боевые отличия был произведён в генерал-майоры. Со 2-го августа 1919-го он – начальник 4-й пехотной дивизии Вооруженных сил юга России (ВСЮР), состоявшей из сводных бригад 13-й и 34-й пехотных дивизий, Симферопольского офицерского полка, отдельной конной бригады в составе Донского и двух Кубанских казачьих полков и конвоя начальника дивизии (всего 2500 штыков и 2 тыс. сабель при 50 орудиях). 6-го декабря 1919-го назначен командующим 3-го армейского корпуса (13-я и 34-я сводные бригады, развёрнутые в дивизии, численность 3,5 тыс. штыков и сабель). Корпус действовал на левом фланге, сражаясь против петлюровцев и махновцев. 27-го декабря 1919-го года Слащёв во главе корпуса занял укрепления на Перекопском перешейке, не допустив захвата Крыма Красной армией. Зимой 1919–1920-го гг. руководил обороной Крыма. С февраля 1920-го года он – командующий Крымским корпусом (бывшим 3-м армейским). 25-го марта 1920-го года произведён в генерал-лейтенанты с назначением командующим 2-м армейским корпусом (бывшим Крымским).

19.К 11-му марта 1920-го года передовая проходила всего в 40–50 километрах от Новороссийска. Казаки не сумели пробиться на Тамань, и в результате многие из них оказались в Новороссийске с единственной целью – попасть на корабли. Донская и Кубанская армии, к тому времени полностью дезорганизованные, отходили в большом беспорядке. Оборону держали только остатки Добровольческой армии, к тому моменту сведённые в Добровольческий корпус, но они с трудом сдерживали натиск РККА. Всего группировка Вооруженных сил на Юге России в районе Новороссийска накануне эвакуации составляла 25 200 штыков и 26 700 сабель. Пароходов не хватало. Часть из них запаздывала из-за штормовой погоды, часть не сумела вовремя прийти на помощь из-за карантина, установленного в иностранных портах 27-го марта Красная армия вошла в Новороссийск. По оценке советских историков, красные взяли в плен 22 тысячи офицеров и солдат белых армий (в основном казаков). Красной армии достались огромные табуны лошадей и много военной техники.

20.Эска́рп (фр. escarpe «откос, скат») изначально – крутой внутренний откос рва долговременного или полевого укрепления. В наше время также – противотанковое (противотранспортное) земляное заграждение в виде высокого (2–3 м) крутого среза ската возвышенности (берега реки), обращённого к противнику и имеющего крутизну от 15 до 45°.

21.Фаши́на (нем. Faschine от лат. fascis – «связка прутьев, пучок») – связка прутьев, пучок хвороста, перевязанный скрученными прутьями (вицами), верёвками или проволокой. Бывают лёгкие и тяжёлые фашины. Последние (длиной 5–10 метров диаметром 0,6–1,2 метра) начиняются крупной галькой, щебнем или землёй. Фашины применяются в фортификации, для укрепления высоких насыпей в береговых укрепительных сооружениях, в дорожном строительстве для устройства дорог на болотах (гатей) и так далее. Фашины применялись в прошлом для заполнения рвов при штурме крепостей. Фашинами заваливали топкие места, рвы и прочее, клали под насыпи батарей, использовали для укрепления откосов у поверхности воды.

Bepul matn qismi tugad.