Kitobni o'qish: «Клён»

Клён

Чтобы пробиться к свободе и солнечному свету,

надо всю жизнь старательно работать.

В. Пелевин, «Жизнь насекомых»

I

Было воскресное утро. Левин встал пораньше. В городе его ждали дела. На завтрак он отрезал два ломтика белого хлеба, намазал их маслом, потом открыл маленькую баночку красной икры и стал аккуратно класть икру на бутерброд, размазывая так, чтобы икринки распределились по всей поверхности равномерно и не клеились одна к другой. Обычно получались два бутерброда. Левин готовил их каждое воскресное утро на протяжении многих лет и был уверен: так будет всегда.

Левин был высоким, худощавым, но крепким человеком. На здоровье почти не жаловался, вот только поясница иногда ныла, – да так, что сил не было терпеть. Тогда приходилось натирать спину прописанной врачом согревающей мазью и сидеть дома. Одевался он скромно и опрятно: носил темный костюм и клетчатую кепку, а зимой надевал старое теплое пальто и вокруг шеи обматывал длинный шерстяной шарф синего цвета.

Левин жил одиноко на побережье Балтийского моря. Его маленький кирпичный дом был окружен старым ухоженным садом. Дом этот и в самом деле стоял на краю мира: позади сада, в нескольких метрах от забора, земля круто обрывалась. На склоне песчаного обрыва с глинистыми синими подтеками росли трава и кустарники, внизу, у подножия, начинался пляж, а за ним простиралось море. Несколько тонких березок стояли на вершине обрыва, у самого края. Зимой, когда налетал сильный ветер с дождем, а волны размывали пляж и бились об откос, случался оползень, который увлекал деревья в пропасть, будто слизывал языком. За многие годы обрыв уничтожил здесь белоствольную рощу. Ненасытный, он поглощал деревья одно за другим. Стонали умирающие деревья и, сползая по склону, тщетно цеплялись корнями за сыпучую землю. А там, внизу, морские волны подхватывали березу, терзали, как хищные звери, и в конце концов выбрасывали где-нибудь на пляже ее обглоданный ствол.

Левин глубоко досадовал из-за гибели деревьев. С тех пор как поселился в этих краях, он с обрывом воевал: на склонах густо сеял траву, укладывал дерн, сажал кусты шиповника, облепихи, снежноягодника, ползучую ежевику, саженцы осины и березы. Но обрыв ему не уступал и с каждой зимней бурей губил новые посадки – с себя сбрасывал и все приближался к старому саду. Деревенские знакомые советовали Левину смириться. Говорили, что тысячи лет обрыв грызет землю, и ничто его не останавливает. Но Левин не слушал и боролся в одиночку, словно не деревья, а родных своих защищал. «С обрывом буду воевать, пока не одолею», – так он решил для себя.

Приготовив бутерброды, Левин налил чаю, убрал со лба нависшую прядь седых волос и принялся за еду.

Завтракая бутербродами с красной икрой, Левин часто вспоминал свою юность. Вкус икры вызывал в его памяти образы прежних времен, родителей и Приморье, где он вырос. Там икры было много. Но то было в далеком детстве, а потом все перевернулось. Отец Левина – Михаил Константинович – участник войны, бил фашистов и едва не дошел до Пруссии, да как на грех попал в плен. А после освобождения советское правительство неожиданно заменило расстрел лейтенанта Левина поселением в Казахстане. Вскоре туда же отправились мать и маленький сын. Когда страна выбралась из тени стального диктатора, отец долго работал на машиностроительном заводе инженером. В Павлодаре Левин учился в школе, затем окончил институт и вскоре женился на однокурснице. Ее звали Лена. Много лет Левин работал школьным учителем физики, а жена воспитывала троих детей. Тогда Советский Союз был большим неприступным монолитом, и семья Левина не беспокоилась о завтрашнем дне.

Прошли годы, сын Левиных Саша вырос, его отправили служить на Кавказ. Тогда, казалось, там было еще спокойно, но через пять месяцев солдат пропал без вести, – домой пришло письмо от командира воинской части. Много слез было пролито. Мать ездила в гарнизон, разговаривала с высоким начальством. Служащие объясняли: в горах во время учений в тот злополучный день случился оползень. Несколько недель искали четырех пропавших солдат, среди которых был Саша, но безуспешно – все они бесследно исчезли. Так в семье Левиных появилось непроходящее ожидание вестей о сыне, живом или мертвом.

Старшая дочь Мария вскоре вышла замуж за морского офицера и уехала с ним на Сахалин. Затем младшая дочь Вера вышла за директора ресторана в Астане, который через несколько лет умер от сердечного приступа, оставив ей с трехлетним сыном квартиру.

С тех пор Петр Михайлович с Еленой Даниловной жили одни. А когда в 1991 году Советский Союз распался, жизнь в Казахстане разладилась, потянулись дни унылые и тяжелые. Многие соседи, немцы и русские, поспешили уехать в Прибалтику на поиски лучшей жизни или для продолжения пути дальше, в Западную Европу. Не рискнули лишь те, кто все еще размышлял, стоит ли уезжать туда, где никто не ждет. Но Павлодар тоже становился для них чужим. «Зачем здесь живешь? – спрашивали Левина соседи. – Вали в свою Россию. Не то без штанов туда побежишь». Подождав с надеждами некоторое время, Левины по примеру своих знакомых, которые уверяли, что «там будет лучше», решились-таки уехать. Они перебрались жить поближе к Балтийскому морю.

Трудно начиналась жизнь на новом месте. Левин чувствовал себя, словно с корнем вырванное дерево, а потом пересаженное на чужую землю. «Пришли другие времена», – вздыхала Елена Даниловна.

Размышляя о прошлом, Левин доел первый бутерброд и взялся за второй. Теперь он думал о том, как проведет воскресный день, как после завтрака поедет на городской рынок продавать ведро облепихи.

Осенью, как только созревала облепиха, он ягоды собирал, лазая в кустарниках на побережье. Раньше, бывало, ходил до маяка пять километров и с полным ведром возвращался автобусом, а последние несколько лет собирал только в окрестностях деревни: далеко уходить из-за болезни спины не решался. Облепиха – ценная ягода, полезная. В ней витаминов много. Но возиться с ней – умаешься: ягоды плотно сидят на ветках, бывает, возьмешь облепишину, да неудачно – раздавишь, и желтый ее сок окрасит пальцы. Эти ягоды надо ножницами с ветки срезать, тогда аккуратней получается. Когда сезон облепихи заканчивался, Левин продавал фрукты и овощи из своего сада-огорода.

Выручив с продажи деньги, Левин заходил в магазин возле рынка и покупал красную икру на будущее воскресное утро. Он останавливался у витрины с выставленными в ней, как строй матрешек, банками с икрой разного объема. Левин глядел на них и всегда просил продавца подать самую маленькую. Потом доставал кошелек с заранее отложенными деньгами, рассчитывался, получал свою баночку и прятал ее в карман.

Прежде чем идти на Северный вокзал, Левин, выйдя из магазина, прямиком отправлялся в кафе «Причал». Здесь он занимал один и тот же столик возле окна, но если тот был занят, то садился за соседний и по обыкновению заказывал сто грамм водки. Он выпивал, закусывал бутербродом с сельдью, а потом слушал, о чем толкуют городские. Смотрел в окно на прогуливающихся мимо прохожих в летних, очень открытых платьях и рубашках, или на дождь, струящийся по окну, или на кружение разноцветного листопада, или на падающие хлопья снега – здесь ему в любое время года было уютно.

Какое-то время в «Причале» официантом работал студент Иван. Он приносил Левину стакан с водкой на блестящем алюминиевом подносе, а потом присаживался напротив, и они несколько минут разговаривали, пока было мало посетителей. Левин полюбил этого долговязого паренька с румяными щеками. Ваня возрастом и внешностью напоминал ему потерянного сына. Но Левин не учитывал, что с того времени, как Сашу отправили служить, прошло много лет, и что этот студент годится ему во внуки.

– И когда ты учиться успеваешь? – однажды спросил он Ваню.

– Я тут по выходным. А так по вечерам работаю с пяти, – объяснил студент.

– Тяжело учиться и работать, правда?

– Я, дедушка, привык.

– А в армии тебе тяжело служить было?

– В армии? – переспросил Ваня. – Я не был в армии.

– Как не был?

– Я после школы в университет сразу поступил. Может быть, через три года, когда окончу, призовут.

Только теперь Левин опомнился, достал носовой платок и протер влажные глаза.

– Ух, заговорился я с тобой, друг. – посмотрел на часы. – Мне пора на автобус. – торопливо поднялся, рассчитался за водку, попрощался с Ваней и пошел на улицу.

В автобусе Левин сидел у окна, но ничего за стеклом не видел, а только думал: «Как это Ваня не служил? Нет, этого не может быть, все служат. Вот Сашка мой пропал, и неизвестно, где он сейчас находится и когда домой объявится или о себе сообщит. Ведь столько лет я не видел его!». Когда в квартиру звонили, Левин всегда с трепетным волнением отворял дверь, но в следующую минуту его надежда не оправдывалась, который уже раз. Саша все не появлялся.

В тот воскресный день, о котором идет речь, позавтракав наконец бутербродами с чаем, Левин стал собираться. Пора идти к автобусу. Левин надел свой темный пиджак, шляпу и с ведром облепихи вышел в сад.

В саду было тихо и тепло. Левин поставил ведро на дорожке, расправил плечи и глубоко вздохнул. Сад действовал на него благотворно, здесь легко дышалось. В воздухе вкусно перемешались сладковатый аромат прелой листвы, запахи сырой земли и свежего морского ветра. Левин посмотрел на желтеющую листву деревьев, на дозревающие плоды груш и яблонь – собирать пока рано, и поскольку до автобуса оставалось еще достаточно времени, он направился по садовой дорожке к обрыву и там вышел через калитку. Левин остановился у кромки обрыва и стал глядеть на море, на небо, понаблюдал полет чаек, уныло кричащих, и маячащих над морскими волнами, потом вниз посмотрел на склон.

– Жадный разбойник, – сердито сказал он обрыву, плюнул в него, повернулся и зашагал прочь.

Подняв ведро, Левин вышел со двора и направился по дороге среди домов с палисадниками, мимо магазина – к остановке. Там он остался ждать у столба с автобусным расписанием.

На городском рынке Левин недолго топтался на своем месте среди ягодников. Покупатель нашелся быстро. Потом зашел в магазин, купил баночку икры и направился в «Причал». В кафе он сделал заказ, сел по привычке у окна и стал глядеть на улицу. Вани в этот раз не было: у него случился выходной по какой-то необходимости. За соседним столиком спорили и выпивали два посетителя с раскрасневшимися лицами. Левин не сразу прислушался к беседе приятелей, но скоро их пьяный разговор стал громким и навязчивым. Один, с пустым рукавом вместо правой руки, в тяготах своей жизни обвинял коммунистов, другой, седовласый старик, осыпал проклятиями демократов.

– Мало им, – ворчал однорукий, – всё к власти рвутся.

– Прежде жили спокойно, а сейчас чего? – вздыхал старик. – Разорили всех… Вот не справедливо-то, а! Все, устал я, ох, как устал от этих реформ и никаких других не хочу! Хватит уже.

– А сколько народу истребили строители коммунистического рая! Разве справедливо? – продолжал однорукий. – Чтоб их самих леший забрал. Нам голову заморочили и сами запутались.

– Народу всегда голову морочили, – заметил на это старик. – Большевики тоже морочили. Теперь демократы морочат. Они там, как шмели, сами себе на уме жужжат, жужжат, – нас с тобой обирают, да все в свой карман складывают.

Сказав так, старик наклонился, пристально поглядел в глаза однорукому и проговорил, помахивая в воздухе указательным пальцем:

– Одним словом, бесы. Это они во всем виноваты...

Эмоциональные рассуждения соседей немало возмутили Левина, он нахмурился и проворчал: «Пустословы!». После чего мысленно пожелал им и себе здоровья, допил водку, поднялся и пошел из кафе.

– Трудности преодолевать нужно, а не рассуждать в кабаках, – проговорил он, проходя мимо собеседников. – Тому, кто борется, и Бог помогает. – Но увлеченные разговором приятели не обратили на него никакого внимания.

Левин редко думал о Боге. Из-за глубокого понимания природы жизни, физических и химических явлений, протекающих в ней, поверить в общепринятый образ Бога никак не получалось, а словом «Бог» он обозначал такую совокупность необъяснимых явлений, которые властвуют над человеком, помогают ему или наказывают за ошибочные поступки. По его мнению, эта невидимая материя обладает сверхсилой и пока еще находится за пределами понимания человеческим разумом. Но Левин был уверен, что придет время, изобретут мощные измерительные приборы, которые уловят эти силы, и тогда уже наука сможет нам все непонятное объяснить. А пока истина все еще от нас далека.

На улице, по которой Левин обычно ходил к Северному вокзалу, большой участок обнесли сплошным забором. Строительство нового здания еще не началось, и землю расчищали бульдозером. В тот раз Левин вошел в распахнутые ворота, чтобы посмотреть, что делается. И тут, посреди разъезженной техникой площадки, он увидел маленькое деревце. Это был клен. Каким чудом он смог здесь уцелеть? Непонятно. А тем временем бульдозер с опущенным ковшом, рыча по-звериному, выпуская из трубы черный дым, приближался к маленькому клену, который, вероятно, весной проклюнулся, и теперь на нем всего три листа, протянутых вверх, – совсем как младенец: испугался железного чудовища и на руки просится.

Бульдозер тщательно скреб по земле ковшом, он все ближе подбирался к маленькому клену. Встревожился Левин за жизнь проростка, – ведь сейчас погибнет он под машиной, – и бросился к водителю, чтобы тот немедленно остановился. Затем Левин попросил у рабочих лопату и в окружении любопытных строителей бережно выкопал сеянец. После этого поместил его в ведро и зашагал к остановке. Левин решил отвезти клен в деревню, чтобы посадить в своем саду.

– Буду заботиться как о родном, – пообещал он, глядя на клен в ведре. Левин был очень доволен тем, что вовремя в нужном месте оказался и сумел спасти дерево от гибели.

Вернувшись в деревню, Левин посадил клен позади своего дома, где было свободное место и достаточно светло. Полил саженец дождевой водой, – она накапливалась в большой железной бочке, которая стояла на углу дома под водосточной трубой. Потом сел рядом на землю и заговорил с маленьким кленом, как с человеком. Больше Левину поговорить было не с кем, и оттого чувствовал он большую потребность высказаться, поведать о своей жизни. А вспомнить ему было много чего и хорошего, и печального.

– Вот судьба-то какая! – говорил Левин. – Как угораздило тебя в таком месте родиться – посреди города? Почему не в парке? Там-то спокойнее, старшие деревья в обиду не дали бы. А тебя неизвестно каким ветром одного в самый городской центр занесло. Там разве выживешь? Я тоже в городе жил, знаю каково это, да вот уехал оттуда. И слава Богу. Так вот и тебе повезло. Ну да ладно, теперь-то все позади и бояться больше нечего. У каждого своя судьба, своя дорога. Расти в моем саду, здесь тебя никто не обидит, я присмотрю. Беда у нас, брат, только одна. Обрыв. Все к саду моему приближается. Но, будь уверен, этого проклятого злодея я в сад не пущу. Не отдам ему свои деревья. Прошлой весной я достаточно кустов шиповника и облепихи посадил на откосе. Они удержат обрыв своими корнями…

К зимним ураганам Левин готовился с весны, будто к жестокой битве. Терпеливо сажал траву, кустарники и деревья. Все эти молодые кусты и деревья он на пустырях и на стройке выкапывал, там же срезал толстыми пластами дерн. Иногда находил саженцы и в других «случайных» местах. Выковыривал маленькие ростки берез из старых кирпичных стен сараев; березки там часто из семечка проклевывались, а потом своими корнями портили кладку. Саженцы и дерн Левин вывозил на большой скрипучей тележке. А потом целыми днями лазал по склону, сажая растения.

– Довольно ему, проклятому, землю у меня отбирать и деревья губить, – рассуждал он. – Нет, не умру я, пока обрыв не одолею.

Прижился маленький клен на новом месте, корнями за землю ухватился, поднялся и окреп. Следующей теплой весной он раскрыл молодые листья и тронулся в рост. Так клен стал самым близким Левину существом на целом свете. Деревья лучше всех человека понимают, когда между ними устанавливается невидимая, тайная связь.

II

Левин заботился о маленьком клене прилежно. В апреле подрезал ветви у соседней сливы, чтобы не закрывали от клена солнце.

Когда набухли кленовые почки, когда полезли зеленые листья, Левин приветствовал клен, пробудившийся от зимнего сна. Потом сел рядом с ним и долго не мог наговориться.

«Ведь слушает, – радовался он про себя, – так внимательно слушает, что листочком не шелохнет».

– Вот и весна, – с удовольствием проговорил Левин. – Тепло наконец к нам пришло. А листья какие у тебя нежные, зеленые, молоденькие. – Левин провел пальцами по листку. – Сок по жилкам твоим быстро бежит. Значит, хорошо тебе в моем саду. Понравилось. Я когда в городе жил, часто море вспоминал. Понимаешь, гляжу я тогда в окно и не шумную улицу вижу, а море, не сквер через дорогу, а сад, не дымящие фабричные трубы, а чистое синее небо. Вот и сбылось однажды…

Петр Михайлович и Елена Даниловна сняли квартиру в старом доме на набережной Преголи. Старые советские документы нужно было менять немедленно. Но российское гражданство переселенцам получить удалось не скоро. То длинные очереди, то говорили, какие-то бумаги из Казахстана должны выслать. А бумаги не высылали и справок не давали. Новые документы ждали бесконечно долго. Без них Левин не мог работать в школе учителем, и потому пришлось зарабатывать деньги непривычным трудом. Устроился он на торговый склад грузчиком. Личные документы Левина тут никого не интересовали. Хозяину склада важнее всего, чтобы работник был исполнительным и честным.

Теперь Левин работал с утра до позднего вечера. Чтобы не тратиться на автобусные билеты, ходил пешком три остановки и через мост над Преголей. Бывало, он останавливался на мосту, там, где среди деревьев открывается вид на Кафедральный собор. Левину нравился этот живой памятник четырнадцатого века с большими часами на башне под шпилем. Много войн пережил собор на своем острове. После штурма Кенигсберга в сорок пятом вокруг него чернели горелые развалины разбитых улиц. И по собору били. Он был превращен в руины. Но вот же стоит, заново возведенный, одинокий посреди парка. Теперь в определенное время из главной башни доносится звонкий бой пяти колоколов. Слушая их, Левин чувствовал, как вместе с этой башней, возносящейся в небо, возвышается и его дух, появляется уверенность. И казалось ему, что сможет он справиться со всеми трудностями, которые, словно стену, возводит перед ним судьба.

Елена Даниловна, тем временем, ежедневными кругами обходила конторы, пока вдруг неожиданно не заболела. Слегла она от опухоли, которая неизвестно откуда взялась и принялась пожирать изнутри бедную женщину. Лечение не помогало. Даже привезенные с собой из Казахстана деньги (там были проданы и квартира, и громоздкая мебель), которые последовательно перетекали в карманы многочисленных врачей, тоже не оказали лечебной силы. Так и не дождалась Елена Даниловна ни паспорта, о котором хлопотала больше года, ни работы в школе. Жизнь ее погасла.

Для Петра Михайловича потеря жены оказалась мучительным и тяжелым испытанием. Ему хотелось остановиться, перевести дух, оглянуться на прошлое, подумать о своем будущем, о том, что назад пути нет.

День за днем Левин работал в саду: делал грядки, сеял, пропалывал, а между делом укреплял склон обрыва, сажая траву и кустарники на обнажившихся за зиму участках. А к концу дня, пока было светло, он садился на пластиковый стул возле клена и говорил с ним. Соседи давно заметили эту странность Левина и между собой в полголоса болтали: «Неужели учитель наш спятил: то ли сам с собой разговаривает, то ли с деревьями», – и качали головой. Но Левин не обращал внимания на их разговоры и, сидя возле клена, продолжал свой рассказ:

– На складе все грузчики были молодыми. А мне уже за сорок семь, и я среди них – самый старый. Кое-кто в ученики мне годился. Но никого это не удивляло, – люди там работали разные: и переселенцы, и учителя, и инженеры, и студенты, и даже бывшие заключенные. Кто надолго задерживался, а кто не выдерживал и недели…

В смене Левина работали два грузчика: Федор, – бывший судовой механик – серьезный, плотно сбитый и закаленный морскими штормами, он оставил рыбный промысел, как говорил, из-за хронического отсутствия зарплаты; и Алешка – молодой человек лет двадцати из деревни, худой, с впалыми щеками и очень короткой стрижкой.

Много чего случалось на складе за годы работы Левина. Однажды с верхнего стеллажа свалилась коробка с дорогим немецким сервизом. Неизвестно, кто ее туда поставил. А рядом только Алешка оказался. Он с испугу кинулся к коробке, да не успел – все, что в ней было – разбилось.

На шум бьющегося вдребезги фаянса двое охранников появились как из-под земли. Алешка даже свой удивленный рот закрыть не успел, так они уже тут, стоят, улыбаются, ехидные замечания отпускают. Пересчитали битый товар, потом выписали бумагу на штраф и в шутливом настроении, рассуждая, сколько кружек пива в баре можно было выпить за эти разбитые деньги, удалились.

Никто не собирался тратить время, разбираться, искать виновного, который додумался поставить коробку с сервизом на верхнюю полку. Выходит, оштрафовали Алешку то ли за то, что рядом оказался, то ли за то, что поймать коробку не успел, – из его зарплаты потом вычитали три месяца подряд.

– Несправедливо с тобой, друг, обошлись, – говорил Левин. – Да и незачем тебе было к коробке бежать. Ведь еще Галилей сказал: «Мы ощущаем груз на наших плечах, когда стараемся помешать его падению». Следовательно, все равно не спас бы посуду, а то мог бы еще и покалечиться.

Алешка поглядел на Левина недоверчиво.

– Падающее тело веса не имеет, только если вместе с ним падать, – продолжал объяснять Левин. – Разве тебе это неизвестно? Таков закон невесомости. В школе я много раз опыт с гирей на пружинных весах ученикам демонстрировал. В жизни-то оно все по законам физики.

Рассуждения Левина услышали другие работники и заговорили между собой:

– Какая разница, что Галилей сказал, все равно платить за разбитый сервиз Алешке придется.

«Чтобы впредь не совершать подобных ошибок, – хотел им ответить Левин, но промолчал. – Не стану спорить о том, что наукой уже давно доказано. Этих людей сама жизнь научит синяками».

С тех пор прошло не так много времени, как снова Левин столкнулся с невежеством. Как-то раз Алешка сложил мешки с польским сахаром на паллет, да вышло неудачно: веревка развязалась, и мешки повалились на пол. Два из них порвались, и сахар просыпался в количестве, как потом посчитали, три килограмма восемьдесят с лишним граммов. Пришлось заново мешки укладывать. А из Алешкиной зарплаты потом стоимость утраченного сахара вычли – всю до копейки.

– Сначала веревкой в три оборота обматывай, – подсказал ему Левин, – а потом узел завязывай, так надежней будет.

Парень послушался и сделал, как рекомендовал опытный напарник. Теперь вышло прочно.

– Спасибо за совет, – сказал Алешка.

– Не меня благодари, а Эйлера, – ответил Левин.

– Кого?

– Эйлера. Это он еще в восемнадцатом веке установил зависимость силы трения от числа оборотов веревки вокруг предмета. Разве тебе неизвестно?

Алешка усмехнулся. Ответить ему было нечего.

– Кто умеет правильно и разумно использовать свои знания, у того и жизнь получается толковая и трудностей бывает меньше, – продолжал Левин. – Как ни старательны твои поступки, а против законов физики не пойдешь, как заблагорассудится, – они тебе этого не позволят. Вот и выходит, что многие старания твои оказываются бесполезными. Посмотри на узел, в нем все силы направлены к единой цели – оттого он и крепче. В природе все законам подчиняется, и никто не может их нарушать. Только человек нарушает, если нет у него знания. Так и будет он платить за свое невежество.

Рассуждения Левина вызывали интерес у грузчиков, его слушали с любопытством, но толку от этих разговоров было мало. И Левин огорчался от того, что его не понимают.

Как-то раз один охранник заметил другому:

– Послушай, в отпуске я занимался ремонтом квартиры. Нанял рабочих. Так вот, с утра до вечера кроме мата я ничего другого от них не слышал. Понимаешь? Что ни фраза, то резким словом приправлена. Вот это были рабочие – настоящие! А эти о Галилее, о науке рассуждают.

– Распоясались наши умники. Начальству давно бы следовало запретить эти разговоры. Здесь склад, работать надо, а не лекции читать.

– А что, это даже любопытно: рабочие-философы, – оба засмеялись.

Управляющий сменой Ахмет Баев, человек средних лет, невысокий, смуглый с черными глазами, держал всех сотрудников в железных рукавицах – никому не позавидуешь. Особенно не любил церемониться с грузчиками.

– Эй ты, чего простаиваешь?! Давай работай! – с такими словами Ахмет, протирая платком потный лоб, приблизился к Левину, который едва только выпрямился и на минуту в сторону отошел, дух перевести, а то голова чего-то закружилась. – Не стой, бездельник, скоро еще фура придет. Часами прохлаждаться у нас некогда! – голос его звучал грубо, сердитый взгляд сверкал из-под густых черных бровей. – Я-то вас быстро работать научу!

Левин молча вернулся к фуре.

– Двигайся резвее! – продолжал управляющий. – Штрафовать буду! Ты работать пришел, деньги зарабатывать, а не стоять! Думал, в сказку попал? Сюда никого насильно не тянули. У нас деньги за красивые рассуждения не платят. – Ахмет встал подбоченясь, с надменной физиономией, а потом добавил: – Да купи себе дезодорант от пота!

«Штрафы, целый день только о штрафах и слышу, – вздыхал Левин, неся мешок картошки на спине. – Вот, дело как обернулось. Этот управляющий, как говорят, и школу-то не окончил, а мною командует, понукает грубиян. Позор на мою голову. Вытерпеть бы, пережить все это, не сломаться».

Левин теперь с тоской вспоминал, как в павлодарской школе к нему все относились с уважением: и учителя, и родители, и директор. Так было, пока не сменилось руководство республики. Тогда еще он и представить себе не мог, что когда-нибудь придется таскать мешки, чтобы выживать на другом краю страны. И от таких мыслей становилось горько: жаль было терять время на складе. Досадно, что не учителем в школе работал, а на хозяина, которого никогда не видел, и на которого было наплевать.

Хозяина склада грузчики хоть и не видели, но много о нем слышали: «Хозяин будет доволен», или «Хозяин будет недоволен». И Левину образ этого человека рисовался самый необыкновенный. Не зная, отчего при упоминании хозяина он представлял себе большую обезьяну, которая сидит за решеткой в городском зоопарке всегда с мрачным видом и сердито сверкающими глазами. И потому перед таким комическим образом хозяина Левин никакого трепета не испытывал.

Однажды утром перед началом рабочего дня Ахмет выстроил перед собой в полукруг свою смену: грузчиков, кассиров, продавцов. Все понимали, сейчас что-то неприятное начнется. И началось: управляющий, что ни фраза, срываясь на грязную ругань, взревел:

– Кто украл семь кило помидоров?.. – обвел всех пристальным взглядом. – Молчите?.. Что же, все равно выясним. Наша служба безопасности найдет вора. Хоть по цвету лица! Лучше сейчас признайтесь, – а потом добавил: – Не найдем одного – всех оштрафуем!

Но вор не признался, и наказаны были все: и продавцы, и кассиры, и грузчики.

Бытовые условия на складе долгое время оставались примитивными. Унитаз и водопроводный кран размещались в маленькой пристройке, но вода из крана тонкой струйкой текла лишь в ночное время, а больше грузчикам помыться было негде. Воду для них набирал охранник. Для этого ему оставляли три ведра и большой алюминиевый таз. А днем все экономно мыли руки и смывали за собой маленьким ковшиком. Левин никак не мог приспособиться к этому неудобству с ковшиком, приходилось звать кого-нибудь, чтобы полил на руки. Но часто коллеги отмахивались от него, потому что были заняты. Тогда Левин брал ковшик в зубы и пытался поливать на руки сверху, однако терпение заканчивалось прежде чем вода, и хотелось рычать от негодования. Вскоре он наловчился держать ковшик одной рукой, направляя струю на другую, и так далее поочередно. Затем он придумал наполнять пластиковую бутылку водой и, сжимая ее между ног, ухитрялся мыть руки внаклонку, осторожно, чтобы не забрызгаться. Наконец по дороге на работу Левину попался оброненный кем-то подходящий кусок проволоки, в уборной он свернул его кольцом и прикрепил к стене. По необходимости Левин вставлял в кольцо полную бутылку верх дном, зажимал, чтобы не выскользнула, и мыл руки под мощной струей. Ничего лучшего среди пустых стен не приспособишь. Когда построят душевую – неизвестно. Может быть, никогда. От санитарного контроля хозяин всегда ловко откупался.

Мучительно долго тянулись дни, тяжело ползли месяцы, так прошло еще полгода. Левин откладывал деньги с каждой получки. И вот однажды он пересчитал свои сбережения и решил: если потуже затянуться ремнем, то еще пару месяцев такой работы, и денег будет достаточно, тогда можно ускорить оформление документов и начать поиски работы в школе. Но беда пришла неожиданно: случилось резкое падение курса рубля, и все накопленные деньги превратились в толстую пачку бесполезной бумаги. Как же это? Вот несчастье-то!.. Недолго погоревав, Левин сунул всю пачку в карман, пошел в гуманитарный магазин и купил не слишком заношенную теплую рубашку, – ведь скоро зима наступит. А деньги пришлось собирать заново. Мешок за мешком таскал Левин на спине и с каждой зарплаты покупал американские доллары – так оказалось надежней.

Прошел еще один год. Терпение Левину стало изменять, он едва ли не отчаивался от беспросветного своего существования. Но долгожданный день все-таки наступил. Как в волшебном сне Левин достал из-под подушки пакет накопленных денег, пересчитал и присвистнул от удовольствия – оказалось достаточно. Тогда он собрал все до последней купюры и отнес чиновнику. Вот когда дело наладилось! Через несколько дней Левин получил долгожданные бумаги, а вскоре и паспорт. Со счастливыми слезами на глазах он вернулся в свою квартиру. «Свершилось! – весело сказал он самому себе. – Отныне я снова полноправный гражданин». Левин воспрял духом. Вновь появилась надежда.