Kitobni o'qish: «История кесарей. Тайны Древнего Рима»

Тиберий. Начало правления

1. Тиберий [1] был хорошо образованным патрицием, но имел особенную природу. Он никогда не позволял тому, чего желал, проявиться в разговоре, и если говорил, что к чему-то стремится, обычно вовсе этого не хотел. Наоборот, его слова указывали на прямо противоположное его действительным целям, он отрицал всякий интерес к тому, чего жаждал, и убеждал, что требует того, что ненавидел. Он мог проявить гнев по поводу вещей, очень далеких от того, чтобы вызвать его раздражение, и оказывать любезности, когда был более всего раздосадован. Он мог изображать милость к тем, кого сурово карал, и проявлять недовольство но поводу тех, кого миловал. Иногда он обходился со злейшими врагами как с самыми близкими товарищами, и вместе с тем обращался с самыми дорогими друзьями как с совершенно чужими. Короче говоря, он полагал, что для государя – негодный образ действий обнаруживать свои мысли; это часто бывало, говаривал он, причиной больших неудач, тогда как противоположным путем быстрее достигались многие и великие успехи.

Однако, если бы он просто последовательно поступал таким образом, было бы легко тем, кто уже знал его, быть настороже относительно его, так как они могли бы понимать все вещи как прямо противоположные, рассматривая его кажущееся безразличие к чему-либо как соответствие его горячему желанию этого, и его стремление к чему-нибудь как тождественное отсутствию у него всякого интереса к этому. Но, на самом деле он приходил в гнев на всякого, кто обнаруживал понимание его, и многих приговорил к смерти за ту лишь обиду, что они постигли его. Тогда было опасно недостаточно понимать его – ибо люди часто попадали в беду, одобряя то, что он говорил, вместо того, что он желал – и было еще опаснее понимать его, ибо тогда люди подозревались в том, что разоблачили его способ действий и, соответственно, были недовольны им.

В действительности только один род людей, поэтому, мог сохранить себя, – а такие лица очень редки – те, кто никогда не ошибался в его природе и не обнаруживал этого другим, ведь, при таком условии, люди не обманывались, веря ему, и не вызывали ненависти, показывая, что понимают его побуждения. Он определенно причинил людям огромное количество бед и оттого, что они возражали тому, что он говорил, и оттого, что они соглашались с этим, ведь, поскольку он в действительности желал, чтобы было сделано одно, но требовал, чтобы казалось, что желает нечто иное, он обречен был встречать людей, возражавших ему с какой-нибудь точки зрения, и потому к одним был враждебен из-за своих действительных мыслей, а к другим из приличия [2].

2. Вследствие этих особенностей случилось, что как император он немедленно отправил посланцев из Нолы во все легионы и провинции [3], хотя и не утверждал, что был императором, так как не хотел принимать этого звания, постановленного ему в числе других, и хотя принял наследство, оставленное ему Августом, не принимал именования «Август».

В то время, когда он уже был окружен телохранителями, он в самом деле попросил сенат оказать ему помощь в том, чтобы он не столкнулся с насилием во время императорских похорон, ибо он изображал, что опасается, как бы народ не захватил тело и не сжег его на Форуме, как они сделали с Кесарем. Когда же кто-то остроумно предложил, чтобы ему выделили охрану, как будто у него никого не было, он распознал насмешку этого человека и ответил: «Воины принадлежат не мне, а государству». Такими были его действия в этом случае, и подобным образом он управлял в действительности всеми делами державы, в то время как заявлял, что вовсе не желает этого.

Сначала он говорил, что полностью оставит правление из-за возраста (ему было пятьдесят шесть) и близорукости (хотя он исключительно хорошо видел в темноте, его зрение было весьма плохим в дневное время [4]), но затем он попросил себе товарищей и коллег, хотя не с намерением, чтобы они совместно правили всем государством, как в олигархии, но, скорее, разделив его на три части, одну из которых он оставил бы себе, отдав одновременно две оставшиеся другим. Одна из этих частей состояла бы из Рима и остальной Италии, вторая из легионов, а третья из подчиненных иноземных народов.

Когда он стал в то время очень настойчив, большинство сенаторов противилось его высказанным намерениям и убеждало его управлять всей державой [5], но Асиний Галл[6], который всегда подражал несдержанным речам своего отца чаще, чем это было бы полезно для него, ответил: «Выберите ту часть, какую вы пожелаете». Тиберий возразил: «Как может один и тот же человек и делить, и выбирать?» Галл, почувствовав тогда, в какое положение угодил, попытался найти приятные для него слова и сказал: «Это не с мыслью, что вы должны иметь только треть, но, скорее, чтобы показать невозможность раздела державы, я сделал вам это предложение». На самом деле, однако, он не успокоил Тиберия, но, подвергнув многим жестоким мучениям, тот впоследствии убил его. Ведь Галл был женат на бывшей супруге Тиберия и притязал на Друза как на своего сына, и вследствие этого был ненавидим тем еще до этого происшествия [7].

3. Тиберий шел таким путем в то время главным образом потому, что по природе делал так, и потому, что он определился с таким способом действий, но частично также потому, что подозревал как паннонские, так и германские легионы, и боялся Германика [8], тогда наместника провинции Германия, любимого ими. Ибо он предварительно заручился поддержкой солдат в Италии посредством присяги в верности, установленной Августом, но так как был подозрителен в отношении других, был готов ко всякой иной возможности, намереваясь спасти себя, удалившись к частной жизни в случае, если бы легионы взбунтовались и взяли верх. По этой причине он часто притворялся больным и оставался дома с тем, чтобы не быть принужденным говорить или делать что-то определенное.

Ливия Друзилла и Тиберий. Римские статуи I века н.э.

Тиберий был сыном Ливии Друзиллы, которую полюбил император Август, несмотря на то, что она была замужем и ждала ребёнка; Скрибония, жена Августа, тоже была беременной в это время. В день рождения своей дочери Август развелся с женой и женился на Ливии, заставив её мужа развестись с ней. Таким образом, её старший сын Тиберий и только что родившийся Друз стали пасынками Августа.

Я даже слышал, что когда начали говорить, будто Ливия обеспечила ему правление вопреки воле Августа, он предпринял шаги, чтобы показалось, что он получил это не от нее, которую всем сердцем ненавидел, но по настоянию сенаторов и из-за своего превосходства в личных качествах.

Другая история, которую я слышал, состоит в том, что, когда он увидел, что народ прохладно относится к нему, он выжидал и медлил, пока не стал полным хозяином империи, чтобы в надежде на его добровольное отречение они не устроили мятежа до того, как он к нему подготовится. Однако я записываю эти истории не потому, что они раскрывают истинные причины его поведения, проистекавшего скорее из его обычного настроения и из волнений среди солдат.

В действительности он немедленно послал из Нолы, чтобы казнили Агриппу. Он объявил, правда, что это было сделано не по его приказу и выступил с угрозами против виновного в содеянном, но он же вовсе не наказал его, но позволил людям измышлять собственные толкования этого дела, некоторые в том смысле, что это Август решил погубить Агриппу прямо перед своей смертью, другие – что центурион, охранявший его, убил его по собственному побуждению за некие мятежные поступки, а третьи, что это Ливия, а не Тиберий, отдала приказ о его смерти [9].

4. От этого соперника он тогда сразу же избавился, но относительно Германика находился в большом страхе. Ведь в паннонских войсках начались беспорядки, как только они узнали о смерти Августа и. собравшись вместе в лагере и укрепив его, они совершили многие мятежные поступки. Среди прочего они попытались убить своего командующего Юния Блеза, а также схватили и подвергли пыткам его рабов. Они требовали тогда, вкратце, чтобы срок их службы был ограничен шестнадцатью годами, чтобы им платили по денарию в день, и чтобы они получили свое вознаграждение здесь и сейчас, в лагере; и они угрожали, в случае, если их требования не будут выполнены, поднять бунт по всей провинции, а затем прийти в Рим. Однако в то время они, в конце концов, были с немалыми трудностями убеждены Блезом, и отправили посланцев к Тиберию в Рим от своего имени; ибо они надеялись в связи со сменой правления удовлетворить все свои притязания, либо запугав Тиберия, либо отдав высшую власть другому [10].

Позже, когда Друз выступил против них с преторианцами, они принялись бунтовать, не получив определенного ответа, и ранили некоторых из его спутников, а также разместили вокруг него стражу на ночь, чтобы не дать ему уйти. Но когда Луна затмилась, они приняли это знамение близко к сердцу и пали духом, так что больше не причинили вреда этому отряду и снова отправили посланцев к Тиберию. Тем временем случилась большая буря, а когда вследствие этого они все разошлись по своим жилищам, самые отчаянные были устранены тем или иным способом, одни самим Друзом в его палатке, куда их вызвали под каким-то предлогом, а другие – его спутниками; остальные же были приведены к покорности и даже выдали. тля наказания некоторых из своего числа, кого они представили виновниками волнений [11].

5. Эти войска тогда были успокоены описанным образом, но воины в провинции Германия, где их в связи с войной было собрано много, слышать не хотели об умеренности, так как видели, что Германик был готовый Кесарь, и гораздо превосходящий Тиберия, и, выдвигая те же самые требования, что и другие, они нагромождали оскорбления в адрес Тиберия и приветствовали Германика как императора [12]. Когда последний после многих уговоров обнаружил, что неспособен сам призвать их к порядку, то, в конце концов, вынул свой меч, как если бы хотел заколоться, на что они глумливо закричали с одобрением, а один из них, протягивая собственный меч, сказал: «Бери этот, он острее».

Германик, соответственно, увидев, как далеко зашло дело, не решился убить себя, особенно потому, что удостоверился, что это ни в коем случае не остановит их волнений. Вместо этого он сочинил письмо, будто бы присланное Тиберием, и затем раздал подарки в двойном размере от завещанных Августом, делая вид, что это сделал император, а также уволил тех, кто вышел из боеспособного возраста, ведь большинство из них принадлежало к городским войскам и было зачислено во вспомогательные соединения после несчастья с Варом. Вследствие этого они на некоторое время прекратили свое вызывающее поведение.

Позже прибыли сенаторы в качестве посланцев от Тиберия, которым тот втайне сообщил ровно столько, сколько хотел, чтобы знал Германик, ибо он хорошо понимал, что они, конечно же, расскажут Германику обо всех его собственных планах, а он не желал, чтобы то ли они, то ли этот полководец занимались чем-либо сверх данных предписаний, которые, как предполагалось, включали все.

Когда эти люди прибыли, и солдаты узнали об уловке Германика, они заподозрили, что сенаторы готовы отменить все мероприятия их вождя, и опять взбунтовались. Они чуть не убили некоторых посланников и стали оказывать сильное давление на Германика, и даже захватили его жену Агриппину и его сына, которых он ранее отправил вдвоем в некое убежище. Агриппина была дочерью Агриппы и Юлии, дочери Августа, мальчика Гая они называли «Калигула», от того, что, долгое время оставаясь в лагере, он носил воинские сапоги, а не сандалии, что обычно в городе.

Затем по просьбе Германика они освободили Агриппину, которая была беременна, но удержали Гая [13]. В этом случае они также, так как ничего не добились, со временем утихли. В самом деле, у них настолько изменилось настроение, что они по собственному почину задержали самых дерзких из своего числа, некоторых из них частным образом обрекли на смерть и, приведя остальных на сходку, после нее одних убили, а других освободили, в соответствии с решением большинства.

6. Но Германик, все же опасаясь, как бы они опять не принялись бунтовать, вторгся во вражескую страну и оставался там, давая войскам много работы и обильное пропитание за счет чужеземцев.

Таким образом, хотя Германик мог достичь императорской власти – ибо располагал поддержкой совершенно всех римлян, также как их подданных – он отказался от нее. За это Тиберий хвалил его, и отправил много прелюбезнейших посланий и ему, и Агриппине, и все же не был доволен его поступками, но боялся его еще больше, поскольку тот приобрел привязанность легионов. Ибо он предполагал, исходя из собственного обычая говорить одно, а делать другое, что истинные настроения Германика были не таковы, какими казались, а потому был подозрителен к Германику и в равной степени подозрителен к его жене, которая обладала честолюбием, соразмерным ее высокому происхождению. И все же он не обнаруживал ни малейшего признака недовольства ими, но произнес многие хвалебные речи о Германике, точно также как в случае Друза. Он также пожаловал солдатам в Паннонии те же самые льготы, какие Германии дал своим войскам. На будущее, однако, он отказал в увольнении легионеров со службы вне Италии ранее, чем они прослужат полные двадцать лет [14].

7. Теперь, когда больше не приходили новости о каких-либо повстанческих движениях, и весь римский мир определенно согласился с его руководством, Тиберий принял правление безо всяких притворств и осуществлял его, пока был жив Германик, следующим образом. Он делал мало или ничего под свою единоличную ответственность, но выносил все дела, даже самые малые, на рассмотрение сената и сообщал о них этому собранию [15].

На Форуме было возведено возвышение, где он восседал перед народом, верша правосудие, и его всегда сопровождали советники согласно обычаю Августа, и он вследствие этого ни одного важного шага не делал, не поставив в известность остальных. Изложив собственное мнение, он не только предоставлял каждому полную свободу высказываться против него, но даже, когда, как иногда случалось, другие голосовали вопреки ему, он подчинялся, ибо он часто подавал голос сам.

Друз имел обычай поступать в точности подобно остальным, обычно выступая первым, а потом еще после некоторых других. Что касается Тиберия, он мог иногда оставаться молчаливым, а иногда высказывал свое мнение первым, или после некоторых других, или даже последним; в некоторых случаях он излагал свою мысль прямо, но обычно, чтобы избежать впечатления, что он устранят свободу их слова, добавлял: «Если бы я высказывал свое мнение, я предложил бы то или это».

Этот способ был также плодотворен как и другой, и все же остальным не препятствовали высказать их взгляды. Напротив, он часто мог выразить одно мнение, а следующие – предпочесть нечто отличное, и иногда оно оказывалось преобладающим; и, однако же, за все это он ни на кого не затаивал зла. Он сам творил суд, как я сказал, но он также посещал суды, в которых председательствовали избранные должностные лица, и не только, когда бывал приглашен, но и незваным. Он позволял им оставаться на положенных им местах, тогда как сам занимал скамью перед ними и словно советник делал замечания, казавшиеся ему подходящими [16].

8. Во всем прочем он действовал тем же образом. Так, он не позволял свободным людям называть себя господином, а императором – разрешат только солдатам, звание Отца Отечества он категорически отверг, а имя Августа не принял – действительно, он не позволил даже поставить это на голосование, но он не возражал, когда слышал его в разговоре или читал написанным, и когда бы ни отправлял послания царям, постоянно включал этот титул в свои письма [17].

Вообще, его называли Кесарем, иногда – Германиком (за его свершения в Германии) и первоприсутствующим в сенате – последнее, согласно старинному обычаю и даже им самим. Он часто повторял: «Я господин для рабов, император для солдат и первоприсутствующий для остальных» [18]. Он совершал моления, настолько часто, насколько выпадал случай совершить их, за то, чтобы он жил и правил ровно столько, сколько мог быть полезен государству. И он был настолько предан обычаям народоправства во всех подобных обстоятельствах, что не позволял никаким особым образом отмечать день своего рождения и не разрешал людям клясться его Удачей, а если кто-нибудь после такой клятвы подвергался обвинению в клятвопреступлении, не преследовал его.

Короче говоря, он в последующем даже не поддержал в отношении себя обычая, которому постоянно следуют в новогодний день вплоть до настоящего времени, как подлежащему соблюдению по поводу не только Августа, но и всех правителей, следовавших за ним, которых мы так или иначе признаем, и обладателей верховной власти в настоящее время – я говорю о клятвенном одобрении их деяний, как в прошлом, так и – относительно ныне здравствующих – также и будущих.

Что же касается деяний Августа, он не только требовал ото всех других давать такую клятву, но также приносил ее сам; больше того, чтобы сделать последнее более заметным образом, он проводил новогодний день, не входя в здание сената и вовсе не появляясь в городе в этот день, но проводил время в каком-нибудь из пригородов, но затем прибывал позже и присягал отдельно.

Это было одним из оснований, по которым он оставался вне города на Новый год, но он также хотел не беспокоить кого-либо из горожан, когда они были заняты новыми должностными лицами и празднествами, а также уклониться от получения денег от них. В самом деле, он не одобрял Августа за его поведение по этому поводу, так как это причиняло многие неудобства и большие расходы в связи с необходимостью отдариваться за эти знаки расположения.

9. Не только в этом его поведение соответствовало обычаям народоправства, но и никакого отдельного священного участка не было отведено ему ни по его собственному выбору, ни каким-либо иным способом, – я имею в виду в то время – и никому не было позволено ставить изображения ему; ибо он скоро и явно запретил какому-либо городу или частному лицу делать это. К этому запрету, правда, он присовокупил условие: «Если только не но моему разрешению», – но добавил: «А я не дам его». Ибо он никоим образом не допустил бы, чтобы казалось, что его кто-то оскорбляет или непочтительно к нему относится (такие поступки уже признавались оскорблением величия [19] и влекли многие судебные дела на этой почве), и он делал вид, что весьма мало заботиться об этом и не желал слушать обвинений такого рода, связанных с ним самим, хотя он уделял внимание величию Августа в этих делах.

Сначала, впрочем, он никого не наказывал, даже из обвиненных за проступки по отношению к его предшественнику, и он тогда выпустил некоторых, против кого были сделаны доносы, что они преступили клятвы Августу, но со временем он многих приговорил к смерти.

10. Он утверждал величие Августа не только таким способом, но также завершив постройки, которые Август начал и не закончил, и он поместил на них его имя, и в случае статуй и святилищ, возведенных Августу то ли общинами, то ли частными лицами, он либо посвятил их сам, либо предписал одному из понтификов сделать это [20].

Правило указывать в надписи имя первоначального строителя он применял не только в случае зданий, возведенных Августом, но и во всех подобных случаях, когда требовался какой-либо ремонт, ибо, хотя он восстановил все здания, получившие повреждения (сам он не построил каких-нибудь новых, кроме Храма Августа), он не притязал ни на одно из них как на свое собственное, но восстановил на всех имена первоначальных строителей.

Расходуя чрезвычайно мало на себя, он тратил весьма большие средства на общественные нужды, то ли перестраивая и украшая почти все общественные сооружения, а также щедро помогая как городам, так и частным лицам. Он обогатил многих сенаторов, которые были бедны и из-за этого не желали более быть членами сената; и все же он сделал это не без разбора, но вычеркнул в то время имена некоторых за расточительность, а некоторых – даже за бедность, когда они не смогли удовлетворительно объяснить ее [21].

Все деньги, которые он раздавал народу, тут же отсчитывались у него на глазах, поскольку при Августе должностные лица, выплачивавшие деньги, имели привычку забирать большие суммы для себя из таких пожалований, а он весьма заботился, чтобы такого не случалось в его правление. Все эти траты, кроме того, он делал из регулярных поступлений, поскольку он никого и никогда не приговаривал к смерти из-за его денег, и не отбирал тогда в казну чье-либо имущество, и не прибегал к хитроумным уловкам для изыскания средств. Действительно, когда Эмилий Рект как-то послал ему из Египта, которым управлял, больше денег, чем он предписал, то отправил ему послание: «Я хочу иметь моих овец стрижеными, а не сожранными» [22].

11. К нему, кроме того, было чрезвычайно легко подойти и просто обратиться. Например, он призвал сенаторов приветствовать его всем составом и таким образом не толкать друг друга. В общем он показал себя настолько внимательным, что, когда должностные лица родийцев послали ему какое-то сообщение и в конце пропустили обязательную формулу о том, что возносят свои молитвы за его благополучие, он вызвал их с поспешностью, как будто собирался причинить им некий вред, но когда они прибыли, он вместо того, чтобы подвергнуть их какому-либо наказанию, заставил дописать недостающие слова и затем отправил назад [23].

Он оказывал почтение ежегодно избираемым должностным лицам, как если бы жил во времена народоправства, даже вставая со своего места при приближении консулов, и всякий раз, когда он приглашал их на обед, он и встречал их у дверей, когда они приходили, и провожал их по дороге, когда они отбывали. В случае, когда его несли в какое-либо время куда-нибудь на носилках, он не позволял ни одному из видных всадников сопровождать себя, не говоря уже о сенаторах [24]. В случае празднеств или чего-то подобного, дававшего толпе возможность развлечься, он заранее прибывал вечером в дом кого-нибудь из домочадцев Кесаря, живших вблизи места, где собиралась толпа, и проводил ночь там.

Цель, которую он преследовал, поступая так, состояла в том, чтобы народ мог встретить его с наименьшими возможными сложностями и неприятностями. И, кроме того, он часто смотрел конные состязания из домов вольноотпущенников. Ведь он довольно часто посещал зрелища с тем, чтобы не только оказать честь их устроителям, но также чтобы обеспечить доброе поведение простолюдинов и показать, что он разделяет их радости. На самом же деле, однако, он никогда не проявлял ни малейшего восхищения вещами такого рода и не имел славы сочувствующего одному из соперников [25].

Во всех отношениях он был настолько справедлив и беспристрастен, что однажды, когда народ пожелал, чтобы один актер был отпущен на свободу, он не уступал его требованию, пока господин этого человека не дал своего согласия и не получил плату за него. Его отношения с приближенными были теми же, какие он поддерживал в частной жизни: он помогал им, когда они оказывались втянутыми в тяжбы и присоединялся к ним во время праздничных жертвоприношений, он проведывал их во время болезни, не приводя с собой никакой охраны в их комнату, и по случаю смерти по крайней мере одного из них он сам произнёс погребальную речь.

12. Больше того, он призывал свою мать вести себя подобным же образом, насколько ей подобало поступать так, частично, чтобы она могла подражать ему, и частично, чтобы умерить ее гордыню. Ведь она занимала очень высокое положение, гораздо выше любой женщины прежних времен, так что она могла во всякий час принимать сенаторов и тех из народа, кто хотел приветствовать ее, в своем доме, и это обстоятельство вошло в государственные записи. Письма Тиберия даже содержали одно время ее имя наряду с именем государя, и одинаково писали им обоим. За исключением того, что она никогда не отваживалась входить в помещение сената, к войску и в народное собрание, она старалась управлять всем, словно единоличная правительница.

Во времена Августа она обладала огромным влиянием и часто заявляла, что это она сделала Тиберия императором [26]; вследствие этого она не удовлетворялась правлением на равных условиях с ним, но желал первенствовать над ним. Как следствие были предложены многие чрезвычайные меры, многие лица высказывали мнение, что ее следовало бы называть Матерью Отечества, и многие – Матерью Родителей. А другие еще предложили, чтобы Тиберий был назван по ней, так, как греков называют по отцу, он должен был бы называться по матери [27].

Все это досадовало его, и он не одобрил никаких почестей, постановленных ей, за небольшими исключениями, и не позволял ей никакого особенного поведения. Например, она однажды посвятила в своем доме изображение Августа, и в честь этого события пожелала дать пир сенату и всадникам вместе с их женами, но он не позволил ей выполнить ни одной части этого замысла, пока сенат не одобрил этого, и даже тогда не она принимала мужчин за обедом, вместо этого он угощал мужчин, а она – женщин. В конце концов он совершенно отстранил ее от общественных дел, но позволил управлять домом; затем, так как она причиняла ему беспокойство даже в этом качестве, он перестал бывать в городе и избегал ее всеми возможными способами; в самом деле, главным образом из-за нее он перебрался на Капрею [28]. Таковы сообщения, которые имеются о Ливии.

13. Тиберий тогда стал более жестко обходиться с теми, кого обвиняли в каком-либо преступлении, и он стал гневаться на своего сына Друза, который был крайне распущенным и жестоким (настолько жестоким, что острейшие мечи называли «друзианами» по его имени), и он часто упрекал его как с глазу на глаз, так и при людях. Однажды он прямо сказал в присутствии многих свидетелей: «Берегись, пока я жив, совершать насилия и дерзости, а если посмеешь, то не совершишь их и после того, как я умру» [29]. Ибо Тиберий некоторое время вел очень умеренную жизнь, и не позволял никому другому предаваться распущенности, но многих наказал за нее.

И все же однажды, когда сенаторы пожелали законом установить штраф для обвиненных в распутной жизни, он не одобрил такого предложения, объяснив, что лучше как-то исправлять их частным образом, нежели налагать на них какое-либо общественное взыскание. Ибо при существующих условиях, сказал он, есть надежда, что некоторые из них будут сдерживаться из боязни позора, либо пытаясь избежать разоблачения, но если когда-нибудь закон будет одолеваться человеческой природой, никто не будет обращать на него никакого внимания. Немало людей, носивших пышные одежды из пурпура, хотя это ранее было запрещено, не были ни оштрафованы, ни получили порицания, но когда во время какого-то празднества пошел дождь, сам он надел темный шерстяной плащ. После этого никто из них более не осмеливался надевать какую-либо другую одежду.

Таково было поведение Тиберия во всех делах при жизни Германика, но после его смерти он изменил свое направление во многих отношениях. Возможно, он с самого начала таил в сердце то, что позже обнаружил, и просто притворялся, пока Германик был жив, поскольку он считал, что соперник затаился в ожидании верховной власти, а возможно он был совершенен по природе, но впал в порок, когда лишился соперника.

14. Я изложу теперь в должном порядке разные события его правления, насколько они достойны упоминания.

В консульство Друза, своего сына, и Гая Норбана [30] он выплатил народу подарки, завещанные Августом. Но это было только после того, как некто подошел к телу, которое проносили через Форум в погребальном шествии и, наклонившись, прошептал что-то ему на ухо; когда присутствовавшие спросили, что он сказал, тот заявил, что сообщил Августу [31], что они все еще ничего не получили. Тиберий тогда тут же казнил этого малого с тем, как он издевательски заметил, чтобы тот мог сам передать свое послание Августу; но вскоре после этого он расплатился со своими долгами остальным, распределив среди них по двести шестьдесят сестерциев на каждого. Некоторые, впрочем, утверждают, что эта выплата была сделана в предшествующем году.

В рассматриваемое время некоторые всадники пожелали сразиться в поединке на играх, которые Друз давал от своего имени и от имени Германика, но Тиберий не пришел на их бой, и когда один из них был убит, запретил второму сражаться в качестве гладиатора. Тогда были также некоторые состязания в связи с Цирковыми играми, данными в честь дня рождения Августа, и было также затравлено некоторое количество зверей. Так продолжалось в течение ряда лет.

В это же время Крит, из-за смерти его наместника, был доверен квестору и его советнику на оставшийся срок. Кроме того, поскольку многие из тех, кому провинции были назначены по жребию, надолго задерживались в Риме и других частях Италии, так что их предшественники оставались на должности долее срока, Тиберий приказал, чтобы они отправились до первого дня июня. Тем временем умер его внук от Друза, но он не оставил ни одной из своих обычных обязанностей, ибо не считал правильным, чтобы кто-либо, управляющий другими, мог бы пренебрегать заботой об общей пользе из-за личных несчастий; и, больше того, он старался приучить остальных к тому, чтобы не наносить ущерб потребностям живых из-за мертвых.

Когда в то время река Тибр затопила обширную часть города, так что люди передвигались на лодках, большинство народа восприняло это как предзнаменование, равно как и жестокие землетрясения, которые обрушили часть городской стены, и равно как частые удары молний, из-за которых вино утекало даже из неповрежденных сосудов; император, однако, полагая, что это было следствием чрезмерного обилия поверхностных вод, назначил пятерых сенаторов, избранных жребием, чтобы составить постоянную коллегию для наблюдения за рекой, так, чтобы она больше не разливалась зимой и не мелела летом, но поддерживала свой уровень, насколько возможно, все время [32].

Пока Тиберий предпринимал эти меры, Друз исполнял обязанности, относящиеся к консульству, наравне со своим коллегой также как любой обычный гражданин мог бы это делать, и когда он оказывался наследником чьего-либо состояния, то помогал в выносе тела. И все же он настолько был подвержен яростному гневу, что избил одного видного всадника, и за это деяние получил прозвище «Кастор». И он стал таким тяжким пьяницей, что однажды ночью, когда вынужден был прийти вместе с преторианцами на помощь каким-то людям, чье имущество было охвачено пожаром, и те просили воды, отдал приказ: «Подайте им горячей!» Он так сдружился с актерами, что это сословие устроило беспорядки, и их не могли унять даже законы, которые Тиберий издал для установления порядка среди них. Таковы были события этого года.

15. В консульство Статилия Тавра и Лукия Либона [33] Тиберий запретил всякому мужчине носить шелковую одежду и также запретил кому-либо использовать золотые сосуды, за исключением священных обрядов [34]. И когда некоторые не знали, запрещено ли им также владеть серебряной посудой с какими-либо золотыми накладками, он захотел издать постановление и по этому поводу, но не мог позволить, чтобы слово «эмблема», так как это было греческое обозначение, было употреблено в постановлении, хоть он и не смог найти родного слова для накладного украшения. Таково было направление, избранное им в этом деле. Подобным образом, когда некий центурион захотел дать какие-то показания перед сенатом по-гречески, он не позволил этого, несмотря на то, что сам имел привычку слушать многие судебные дела и опрашивать многих свидетелей на этом языке именно в этом месте [35].

Это был один из примеров непоследовательности с его стороны; другой можно было видеть в его обращении с Лукием Скрибонием Либоном, молодым человеком, подозревавшимся в мятежных замыслах. Пока этот человек был здоров, он не привлекал его к суду, но когда он оказался смертельно больным, он приказал доставить его в сенат в закрытых носилках, таких, какие используют жены сенаторов; затем, когда произошла небольшая задержка, и Либон покончил с собой до того, как состоялся суд, он добился его посмертного осуждения, распределил его имущество между обвинителями и устроил жертвоприношение, чтобы отметить смерть этого человека, и не только из-за самого себя, но также из-за Августа и отца последнего, Юлия, так как это было в прошлом установлено [36].

Хотя он предпринял такие действия в случае Либона, он вовсе не выдвинул никаких обвинений против Вибня Руфа [37], использовавшего кресло, на котором Кесарь имел обычай сидеть и на котором он был убит. В самом деле, Руф имел привычку не только делать это, но также имел жену Цицерона в качестве сожительницы [38], и испытывал гордость за себя на обоих этих основаниях, полагая, очевидно, что он может стать либо оратором благодаря жене, либо Кесарем благодаря креслу. И он не получил за это никакого порицания, но даже стал консулом.

Тиберий, кроме того, всегда находился в обществе Трасилла [39], и так или иначе ежедневно пользовался искусством предсказаний, став настолько искушенным в этом деле, что, когда однажды во сне его побуждали дать деньги некоему человеку, он понял, что этот дух был вызван перед ним обманно, и потому приговорил этого человека к смерти. Но что касается всех прочих астрологов, магов и тех, кто совершал предсказания каким-либо иным образом, он приговорил к смерти тех, кто были иноземцами, и изгнал всех граждан, обвиненных в том, что они все еще применяли это искусство после предыдущего постановления, которым запрещено было заниматься таким ремеслом в городе, но тем, кто подчинится, дарована была неприкосновенность [40]. На самом деле все граждане были бы оправданы даже вопреки его воле, если бы некий трибун не предотвратил это. Это был особенно хороший пример народоправства, поскольку сенат, согласившись с предложением Гнея Кальпурния Писона[41], отверг предложение Друза и Тиберия, и ему воспрепятствовал, в свою очередь, только трибун.

Юлия Цезария Старшая, вторая жена Тиберия, дочь императора Августа. Римский бюст I века н.э.

Тиберий горячо любил свою жену Випсанию, но Август приказал ему развестись с ней и жениться на Юлии Цезарии, дочери Августа от Скрибонии. Юлия к этому времени во второй раз овдовела, у неё было пятеро детей. Тиберий ненавидел Юлию, тем более что она отличалась крайним распутством: участвовала в ночных оргиях и одаривала своими ласками многих мужчин из разных фамилий. В конце концов, Август отправил её в ссылку, а Тиберий, придя к власти, так урезал средства на содержание, что Юлия умерла от истощения.

16. Помимо только что изложенных дел некоторые люди, бывшие квесторами предыдущего года, были направлены в провинции, так как квесторы текущего года были слишком малочисленны, чтобы заполнить места. И такому способу действий следовали и в других случаях, по мере возникновения необходимости.

Так как многие из общественных надписей либо разрушились, либо по меньшей мере стали нечитаемы с течением времени, были избраны три сенатора, чтобы скопировать те, которые еще сохранились, и восстановить содержание других. Была оказана помощь жертвам разных пожаров, и не только Тиберием, но и Ливией.

В том же году некий Клемент, бывший рабом Агриппы и в некоторой степени похожий на него, стал выдавать себя за самого Агриппу. Он отправился в Галлию и там многих привлек к своему делу, а позже многих в Италии, и подошел к Риму с открытым намерением вернуть себе власть своего деда. Население города было возбуждено этим, и немало людей присоединилось к его делу, но Тиберий получил его в свои руки уловкой, при помощи некоторых людей, притворившихся, будто сочувствуют этому самозванцу. Вслед за этим он подверг его пытке, чтобы узнать что-нибудь о его сообщниках. Когда же тот не проронил ни слова, он спросил его: «И как же ты стал Агриппой?». Тот ответил: «Так же как ты – Кесарем!» [42]

17. В следующем году Гай Кайкилий и Лукий Флакк получили звания консулов [43]. И когда некоторые принесли Тиберию в начале года деньги [44], он не принял их и издал по этому поводу указ, в котором использовал слово, не бывшее латинским. Поразмышляв об этом целую ночь, он послал ко всем, кто были знатоками этих вещей, так как крайне заботился, чтобы его язык был безупречным. Вслед за этим некий Атей Капитон заявил: «Даже если это выражение ранее не использовалось, ныне, после тебя, мы все сможем приводить его как пример образцового словоупотребления». Но некий Маркелл возразил: «Ты, Кесарь, можешь давать право римского гражданства людям, а не словам». Император не причинил этому человеку вреда за его слова, несмотря на их крайнюю откровенность [45].

Его гнев, однако, обратился против Архелая, царя Каппадокии, поскольку этот властитель, некогда унижавшийся перед ним, чтобы получить его помощь как защитника в суде, когда обвинялся своими подданными во времена Августа, впоследствии пренебрежительно отнесся к нему во время посещения Родоса, так как заискивал перед Гаем, когда последний прибыл в Азию. Поэтому теперь Тиберий вызвал его по обвинению в мятежном поведении и оставил его судьбу на усмотрение сената, хотя этот человек не только был очень стар, но также сильно страдал от подагры и, кроме того, считался выжившим из ума.

В самом деле, он некогда до такой степени утратил рассудок, что в его владения Августом был назначен опекун; тем не менее, в рассматриваемое время он уже не был душевнобольным, а просто притворялся в надежде спасти себя такой уловкой. И его приговорили бы тогда к смерти, если бы кто-то, свидетельствуя против него, не заявил, будто он сказал некогда: «Когда я доберусь домой, я ему покажу, какие у меня мускулы!» При этом разразился такой хохот – потому что этот человек был неспособен не то, что стоять, но даже и сидеть – что Тиберий отказался от намерения казнить его. Действительно, здоровье этого правителя было настолько плохим, что его принесли в сенат в крытых носилках (ибо было обычным даже для мужчин всякий раз, когда кто-нибудь из них чувствовал себя больным, передвигаться полулежа, и даже Тиберий время от времени поступал так), и он сказал несколько слов, выглянув из носилок. Так жизнь Архелая была на некоторое время сохранена, но он умер немного спустя по другой причине [46]. После этого Каппадокия досталась римлянам и управлялась всадником в качестве наместника.

Города Азии, пострадавшие от землетрясения, были поручены бывшему претору с пятью ликторами, большие суммы денег были оставлены им из налогов, и большие суммы были также даны им Тиберием [47]. Ибо он не только строго воздерживался от получения чужого имущества – настолько долго, конечно, насколько в нем вообще сохранялись достоинства – и даже не принимал наследств, оставленных ему завещателями, имевшими родственников, но в то время внес значительные средства как городам, так и частным лицам, и не принял никаких почестей либо благодарностей за это деяние. Когда прибывали посольства от городов или провинций, он никогда не вел дела с ними наедине, но привлекал к участию в переговорах многих других, особенно людей, уже управлявших этими народами.

18. Германик, снискавший славу своим походом против германцев, продвинулся вплоть до океана, нанес сокрушительное поражение варварам, собрал и похоронил останки тех, кто пал вместе с Варом, и возвратил боевые знамена [48].

Тиберий не вернул свою жену Юлию из изгнания, к которому ее приговорил ее отец Август за прелюбодеяние, но даже поместил ее под замок, пока она не погибла от истощения и голода [49].

Сенат обратился к Тиберию с просьбой, чтобы месяц ноябрь, в 16 день которого он родился, назвали бы «тиберием»: «А что вы станете делать, когда будет тринадцать Кесарей?» – ответил Тиберий [50]

Позже, когда Марк Юний и Лукий Норбан вступили в должность [51], знамение не малой важности произошло как раз в первый день года и, несомненно, что оно касалось судьбы Германика. Консул Норбан, как кажется, всегда увлекался трубой, и так как он усердно этим занимался, он захотел сыграть на ней по такому случаю утром, когда многие люди уже были возле его дома.

Однако, это действие напугаю их всех, так как им показалось, что консул подал сигнал к сражению, и они были встревожены падением статуи Януса. Они, кроме того, были немало обеспокоены оракулом, считавшимся прорицанием Сивиллы, которое, хотя вовсе и не касалось этого времени в истории города, применялось к существовавшему тогда положению. Оно гласило:

Когда трижды по триста кружащихся лет истекут,

Разрушение Рима придет от раздора внутри

И безумия также Сибариса…

Тиберий тогда разоблачил эти стихи как поддельные и произвел расследование в отношении всех книг, содержавших какие-либо пророчества, отвергая некоторые как ничего не стоящие, и сохраняя другие как подлинные.

Гак как иудеи стекались в Рим в большом числе и обратили многих его уроженцев в свою веру, он изгнал большинство из них [52].

Смерти Германика были очень рады Тиберий и Ливия, но все остальные были глубоко удручены. Он был человеком поразительной телесной красоты и столь же благородного духа, и был замечателен как своей образованностью, так и силой. Будучи храбрейшим из мужей против неприятеля, он показал себя ласковейшим по отношению к соотечественникам, и хотя как Кесарь он имел огромное влияние, честолюбием не превосходил самого простого человека. Он никогда не поступал жестоко по отношению к своим подчиненным, или завистливо – с Друзом, или оправдывая подозрения Тиберия.

Одним словом, он был одним из немногих людей на памяти человеческой, которые не были обделены судьбой и не позволили ей испортить себя [53]. Хотя несколько раз он мог достичь императорской власти по свободному согласию не только солдат, но также народа и сената, он отказался сделать это. Смерть настигла его в Антиохии вследствие заговора, составленного Писоном и Планкиной. Ведь человеческие кости, закопанные в доме, где он поселился, и свинцовые таблички, содержавшие проклятия с его именем, были найдены, когда он был еще жив, и что яд был средством его устранения, обнаружило состояние его тела, которое было принесено на площадь и показано всем, кто там присутствовал [54]. Писон затем возвратился в Рим и был перед сенатом обвинен в убийстве самим Тиберием, который таким образом старался очиститься от подозрений, что это он погубил Германика, но Писон добился отсрочки суда и совершил самоубийство [55].

Германик после своей смерти оставил троих сыновей, которым Август по своему желанию дал имя Кесарей. Старший из троих, Нерон, надел приблизительно в это время мужскую тогу [56].

19. До этого времени, как мы видели, Тиберий совершил многие превосходные поступки и допустил, хоть и немного, некоторые ошибки, но теперь, когда у него больше не было соперника, поджидающего свой случай, он изменил на прямо противоположное свое предыдущее поведение, во многом хорошее. Среди прочего, сделавшего его правление жестоким, он стал доводить до худшей крайности приговоры за оскорбление величия в случаях, когда донос приносился против кого угодно о совершении любого предосудительного действия или произнесении любой предосудительной речи, и не только против Августа, но также против самого Тиберия или его матери.

И по отношению к тем, кого подозревали в заговорах против него, он был беспощаден.

Тиберий был суров в наказании лиц, обвиненных в каком-либо преступлении. Он имел обычай повторять: «Никто добровольно не подчиняется власти другого, но людей принуждают к этому против их воли, поэтому подчиненные не только испытывают удовольствие, отказывая в повиновении, но также рады злоумышлять против своих правителей». И он без разбора принимал обвинителей, то ли раб доносил на своего хозяина, то ли сын на отца.

В самом деле, обнаруживая перед одними свое желание смерти других, он обрёк последних на гибель от рук первых, и его участие в этих смертях не было тайной.

И не только рабов подвергали пытке, чтобы заставить свидетельствовать против своих хозяев, но также и свободных людей, и граждан. Среди тех, кто обвинял или свидетельствовал против кого-либо, распределялось по жребию имущество осужденных, и им отдавались их должности и почести. В случае многих он постарался выяснить день и час их рождения, и на основе их нрава и удачи, которая таким образом раскрывалась, мог приговорить их к смерти, так как, если он обнаруживал какую-нибудь необычную способность или надежду на могущество в ком-нибудь, он был уверен, что того следует убить.

В самом деле, он настолько тщательно исследовал и постигал будущую судьбу всякого из наиболее выдающихся мужей, что, встретив Гальбу (впоследствии императора), когда последний обручался со своей женой, он заметил: «Ты тоже однажды отведаешь высшей власти». Он пощадил его, как я полагаю, потому что это было предопределено в качестве его судьбы, а также, как сам он объяснял, потому что Гальба будет править только в старости и через долгое время после его смерти [57].

Тиберий также нашел некоторые предлоги для убийств, ибо смерть Германика привела к гибели многих других на том основании, что они радовались ей.

С наибольшим рвением ему пособничал и подстрекал во всех его предприятиях Лукий Элий Сеян, сын Страбона, в прошлом любимчик Марка Гавия Апикия, того Апикия, который настолько превзошел весь род людской расточительством, что, пожелав однажды узнать, как много он уже растратил и сколько у него еще осталось, и услышав, что ему все еще принадлежат два миллиона пятьсот тысяч [58], был убит горем, чувствуя, что ему придется умереть с голоду, и покончил с собой.

Так вот, этот Сеян тогда разделял некоторое время со своим отцом командование преторианцами, но когда его отец был послан в Египет, и он получил единоличное начальство над ними, то усилил свое влияние многими способами, особенно, собрав вместе в один лагерь разные когорты, которые были разделены и разрознены, подобно ночной страже. Таким образом все силы могли быстро получать его приказы и внушали бы всякому страх, так как все собрались в лагере. Таков был человек, к которому Тиберий вследствие схожести их нрава привязался, возведя его в достоинство претора, почесть, которая никогда не оказывалась людям подобного положения; и он сделал его своим советником и помощником во всех делах [59].

В конце концов, Тиберий настолько изменился после смерти Германика, что если ранее его много хвалили, то теперь он вызывал все большее изумление.

20. Когда Тиберий вступил в консульство вместе с Друзом, люди стали немедленно предрекать гибель Друза из-за этого обстоятельства. Ведь ни один человек, когда-либо бывший консулом вместе с Тиберием, не избежал насильственной смерти, но первым из них был Квинтилий Вар, следующим – Гней Писон, а затем сам Германик, и все они умирали насильственной и несчастной смертью [60]. Тиберий был очевидно обречен оказывать некое гибельное влияние в течение всей своей жизни, в любом случае, не только Друз, его коллега в то время, но также Сеян, позднее разделивший с ним должность, погибли.

Когда Тиберий находился за городом, Гай Луторий Приск, всадник, который весьма гордился своими поэтическими дарованиями и написал достойную внимания оду на смерть Германика, за которую получил значительную сумму денег, был обвинен за то, что составил также поэму про Друза, когда последний был болен. За это его судили в сенате, приговорили и казнили. Тиберий был раздосадован этим, но не потому, что этот человек был казнен, а потому, что сенаторы вынесли смертный приговор без его одобрения. Вследствие этого он высказал им порицание и приказал, чтобы было принято постановление того содержания, что никто, приговоренный ими, не должен быть казнен в течение десяти дней, и что постановления по делам о таких лицах не должны обнародоваться в это время. Целью этого было обеспечить ему возможность изучать их решения в этот срок, даже когда он отсутствовал бы, и пересматривать их.

21. После этого, когда срок его консульства истек, он прибыл в Рим и удержал консулов от защиты некоторых лиц в суде, заметив: «Если бы я был консулом, то так не поступал бы». Один из преторов был обвинен то ли в том, что сделал некое нечестивое замечание, то ли что совершил какой-то проступок против него; после чего этот человек покинул сенат и, сняв одежду, полагающуюся его должности, вернулся, требуя, как обычный гражданин, немедленно рассмотреть донос; Тиберий был этим очень огорчен и более его не беспокоил.

Он изгнал из Рима актеров и не дал им места. тля занятий их ремеслом, так как они растлевали женщин и устраивали беспорядки [61]. Он почтил многих людей после их смерти статуями и общественными похоронами, но Сеяну он воздвиг бронзовую статую в театре при жизни. Как следствие, многие изображения Сеяна были поставлены частными лицами, и император произнес многие хвалебные речи в его честь, как перед народом, так и перед сенатом. Виднейшие граждане, включая самих консулов, регулярно являлись по утрам в его дом, и сообщали ему не только обо всех частных пожеланиях, которые всякий из них хотел высказать Тиберию, но также об общественных делах, которые тот должен был обсудить. Одним словом, ни одно дело такого рода не делалось впредь без его ведома.

Около этого времени один из самых больших портиков в Риме стал крениться набок, и был выпрямлен замечательным способом одним архитектором, чье имя неизвестно, так как Тиберий, завидуя его чудесному достижению, не позволил внести его в записи. Этот архитектор, каково бы ни было его имя, тогда сначала укрепил фундаменты вокруг с тем, чтобы они не разрушились, и обернул остальное сооружение овечьей шерстью и толстой тканью, крепко обвязав его со всех сторон канатами, а затем при помощи многих людей и лебедок поставил его опять в первоначальное положение.

Тем временем Тиберий и восхищался им. и завидовал ему; по первой причине он почтил его денежным подарком, а но второй изгнал из города. Позже изгнанник приблизился к нему, чтобы просить помилования, и когда делал это, намеренно уронил хрустальный кубок, и хотя тот каким-то образом разбился или треснул, он провел по нему руками и тут же показал вновь целым. За это он надеялся получить прощение, но вместо этого император приговорил его к смерти.

22. Друз, сын Тиберия, погиб от яда [62]. Кажется, что Сеян, зазнавшийся от собственного могущества и высокого положения, вдобавок к прочему вызывающему поведению в конце концов обратился против Друза и как-то ударил его кулаком. Это дало ему основания бояться как Друза, так и Тиберия, и так как он одновременно ощутил уверенность, что, если сможет когда-нибудь устранить молодого человека, то со вторым легко управится, он дал яд сыну при посредстве его служителей и жены Друза, которую некоторые называют Ливиллой, ведь Сеян был ее любовником [63].

Обвинения выдвигались и против Тиберия, так как он не изменил ни одной из своих обычных привычек во время болезни Друза и после его смерти, и не позволял другим изменить свои. Но эта история неправдоподобна. Ведь это было его обычное поведение, общее правило во всяком схожем случае, и, кроме того, он был очень привязан к Друзу, единственному своему законному сыну; к тому же, он покарал тех, кто замыслил его смерть, некоторых сразу, других позже [64]. В то время он явился в сенат, произнес приличествующую похвальную речь своему сыну и возвратился домой.

Так погиб Друз. Что касается Тиберия, он пришел в здание сената, где на людях оплакал его и в то же время поручил Нерона и Друза, сыновей Германика, заботам сената [65].

Тело Друза было выставлено на рострах, и Нерон, его зять, произнес похвальную речь ему. Его смерть привела к смерти многих других, обвиненных в том, что они радовались его гибели. Среди большого числа людей, расставшихся таким образом с жизнью, была и Агриппина со своими сыновьями, кроме младшего. Ведь Сеян сильно настраивал Тиберия против нее в надежде, что когда она и ее сыновья будут ниспровергнуты, он сможет жениться на Ливилле, жене Друза, к которой испытывал страсть, и достичь верховной власти, потому что тогда у Тиберия не осталось бы наследника, ибо император презирал своего внука как ублюдка. Многие другие также были изгнаны или погублены под разными предлогами, во многих случаях ложными.

Тиберий запретил лишенным огня и воды оставлять какие-либо завещания, обычай, сохраняющийся до сих пор. Он привлек Элия Сатурнина к суду сената по обвинению в том, что тот произнес какие-то подозрительные стихи о нем, и после осуждения распорядился сбросить его с Капитолия.

23. И я мог бы рассказать о многих других таких случаях, если бы я входил в подробности каждого дела. Достаточно, впрочем, коротко сказать, что многие были обречены им на смерть за такие проступки, а, кроме того, что, тщательнейшим образом расследуя, от дела к делу, все оскорбительные замечания по своему поводу, вменявшиеся в вину какому-либо лицу, он в действительности сам давал себе все самые гадкие прозвища, какие только придумывали люди. Ибо даже если какой-то человек говорил что-либо единственному собеседнику, он делал его общеизвестным и, больше того, внесенным в государственные записи, и часто он добавлял, сознавая собственные пороки, то, чего никто и не говорил, будто это действительно было произнесено, с тем, чтобы казалось, что он всякий раз имеет оправдание своему гневу.

Вследствие этого выходило, что он осыпал себя всей той бранью, за которую имел обычай карать других по обвинению в оскорблении величия, и, кроме того, выглядел смешно. Ибо когда люди отрицали, что произносили какие-то слова, он, настаивая и присягая, что они были сказаны, гораздо больше оскорблял себя [66]. Именно из-за этого некоторые заподозрили, что он лишился рассудка. И все же нельзя считать его действительно безумным из-за такого поведения, так как во всех остальных случаях он поступал совершенно обоснованным образом. Например, он назначил опекуна некоему сенатору, ведшему расточительную жизнь, словно сироте. Кроме того, он привлек Капитона, в прошлом проконсула Азии, к суду сената и, обвинив его в использовании солдат и других действиях, как если бы тот обладал верховным командованием, сослал его [67]. В то же время должностным лицам, управлявшим государственной казной, не было позволено заниматься чем-либо сверх сбора обычных поступлений, и в случае споров они должны были обращаться в суд на Форуме в соответствии с законами, на равных с обычными гражданами.

24. Столь велика была разница между различными поступками Тиберия. Когда истекло десятилетие его правления, он не попросил никакого голосования для его возобновления, так как не желал получать его по частям подобно Августу, тем не менее, был проведен десятилетний праздник [68].

Кремутий Корд был принужден покончить с собой, поскольку столкнулся с Сеяном. Он был на пороге старости и вел совершенно безукоризненную жизнь, настолько, что никакое тяжкое обвинение не могло быть выдвинуто против него, и потому его судили за его историю свершений Августа, которую он написал задолго до того, и которую читал сам Август. Он был обвинен в восхвалении Брута и Кассия, и в нападках на народ и сенат, ибо, оценивая Кесаря и Августа, он хоть и не отзывался о них дурно, но и, с другой стороны, не оказывал им какого-либо особого почтения. Таков был сделанный против него донос, и он привел к его смерти и сожжению всех его сочинений; те, что нашли в городе, уничтожили эдилы, а остальные – должностные лица во всех других местах. Позже они были вновь обнародованы, так как его дочь Маркия, также как и другие, спрятали некоторые списки, и они вызвали гораздо больший интерес из-за несчастной судьбы Корда [69].

Около этого времени Тиберий показал сенаторам учения преторианской стражи, словно они не знали мощи этих войск; его цель состояла в том, чтобы сильнее запутать их, показав своих защитников столь многочисленными и столь сильными.

Были также и другие события в то время, достойные места в истории. Народ Кизика был тогда еще раз лишен свободы, потому что они заключили в тюрьму некоторых римлян и не закончили храм Августа, который начали строить [70]. Один человек, продавший статую императора у своего дома, был судим за этот поступок и был бы конечно приговорен Тиберием к смерти, если бы консул не пригласил императора подать свой голос первым, в этом случае Тиберий, стыдясь показаться защищающим самого себя, проголосовал за оправдание [71]. Также сенатор Лентул, человек кроткого нрава и тогда уже весьма преклонного возраста, был обвинен в заговоре против императора. Сам Лентул присутствовал и расхохотался. При этом в сенате поднялся ропот, и Тиберий заявил: «Я недостоин более жить, если и Лентул ненавидит меня» [72].

Тиберий. Конец правления и смерть

1. В это время Тиберий оставил Рим и никогда больше не возвратился в город [1], хотя всегда намеревался поступить гак и все время слал сообщения по этому поводу.

Он причинил римлянам многие беды, ибо губил понапрасну людские жизни и на государственной службе, и по своей личной прихоти. Например, он решил удалить из города звериные травли; и когда впоследствии некоторые и попытались показать их вне города, то погибли под развалинами своих частных театров, построенных из досок [2].

Некий Латиарий, спутник Сабина (одного из виднейших людей в Риме), желая оказать услугу Сеяну, спрятал некоторых сенаторов в каморке дома, где жил его друг, а затем повел беседу с Сабином; и, произнося некоторые из своих обычных замечаний, побудил того также свободно высказать все. что он имел в своих мыслях. Ибо таков способ действия тех, кто желает выступать доносчиком – высказать некие оскорбительные замечания о ком-то или поведать некую тайну, так, чтобы его жертва, то ли оттого, что выслушивала, то ли оттого, что говорила нечто подобное, могла навлечь на себя обвинение.

Для доносчиков, естественно, когда они намеренно действуют подобным образом, такая свобода в словах не влечет никакой опасности, так как они должны говорить, как они делают, не из-за своих действительных чувств, но из желания обвинить других; их жертвы, наоборот, карают за малейшее необычное слово, какое они могут произнести. Именно так случилось в рассматриваемом случае. Сабин был в тот же день заключен в тюрьму, и позже погиб без суда, его тело стащили вниз по Лестнице Стенаний и сбросили в реку [3]. Его дело было в глазах всех достаточно зловещим само по себе; но оно выглядело еще печальнее из-за поведения собаки, принадлежавшей Сабину, которая пошла с ним в тюрьму, оставалась возле него во время его смерти и, наконец, прыгнула в реку за его телом. Достаточно об этом деле.

2. В это время также скончалась Ливия в возрасте восьмидесяти шести лет [4]. Тиберий не навестил ее во время ее болезни и не присутствовал на выносе тела; в действительности он вообще не сделал никаких распоряжений в ее честь, за исключением общественных похорон и изображений, и некоторых других знаков уважения [5]. Что касается того, чтобы обожествить ее, он запретил это совершенно. Сенат, однако, не удовлетворился простым утверждением мер, о которых он приказал, но объявил траур по ней со стороны женщин в течение целого года, хотя и одобрил предложение Тиберия не отказываться от ведения общественных дел даже в это время. Они, кроме того, постановили арку в ее честь – отличие, не присуждавшееся никакой другой женщине – потому что она спасла многим из них жизни, воспитала детей многих, и помогла многим выплатить приданое их дочерей. Она была похоронена в мавзолее Августа.

Среди многих ее превосходных поступков, о которых сообщают – следующий. Однажды, когда некие обнаженные мужчины встретились ей, и должны были быть из-за этого казнены, она спасла их жизни, сказав, что для целомудренных женщин такие мужчины ни на йоту не отличаются от статуй.

Когда кто-то спросил ее, как и каким путем она приобрела столь сильное влияние на Августа, она ответила, что будучи самою во всем более целомудренной, делая с удовольствием все то, что радовало его, и не вмешиваясь ни в какое из его дел, особенно, делая вид, что не знает и не замечает предпочтения его страсти. Таков был характер Ливии. Арка, утвержденная ей, однако, не была построена, по той причине, что Тиберий пообещал возвести ее за собственный счет; ибо, поскольку он стеснялся высказаться за отмену постановления, то сделал его пустым таким образом, что и не позволил выполнить работу за общественный счет, и сам не уделил ей внимания.

Сеян занесся до еще больше. Было постановлено, чтобы день его рождения отмечался всенародно, и количество статуй, воздвигнутых сенатом и сословием всадников, трибами и выдающимися гражданами, превзошло всякую способность сосчитать. Отдельных посланников посылали к нему и к Тиберию сенат, всадники, а также народ, выбиравший их из трибунов и плебейских эдилов. За них обоих они одинаково возносили молитвы, и приносили жертвы, и клялись их Удачами.

3. Тиберий теперь нашел возможность обрушиться на Галла, который был женат на прежней супруге Тиберия и некогда слишком дерзко высказывался по поводу власти [6]. Тот ныне заискивал перед Сеяном, то ли искренне, потому что полагал, будто этот сановник станет императором, то ли из опасений по поводу Тиберия, то ли, возможно, для того, чтобы, подталкивая Сеяна к заговору, вызвать подозрения к нему у самого императора, и так вызвать его крушение; во всяком случае, именно он предложил большую и самую важную часть почестей, утвержденных тому, и стремился стать одним из посланников.

Тиберий, соответственно, послал письмо по поводу Галла в сенат, объявляя, между прочим, что этот человек ревнует к дружбе императора с Сеяном, несмотря на то, что сам Галл имел своим другом Сириака. Он не поставил в известность об этом Галла, но вместо того обращался с ним со всем радушием. Таким образом, с этим человеком произошло удивительное событие, никогда не случавшееся с кем-либо еще: в один и тот же день был дан пир в его честь в доме Тиберия, где за него поднималась чаша дружбы, и он был осужден в сенате, и был послан претор, чтобы связать его и отвести на казнь. Все же Тиберий, поступив таким образом, не позволил своей жертве умереть, несмотря на желание прочих предать его смерти сразу же по оглашении приговора.

Вместо этого, чтобы сделать его участь настолько жестокой, насколько возможно, он предложил Галлу ободриться, и предписал сенату, чтобы его охраняли без оков, пока сам он не прибудет в город; его цель, как я сказал, состояла в том, чтобы заставить заключенного страдать как можно дольше и от бесчестья и страха.

Так и произошло; ведь он содержался под надзором консулов каждого года, кроме тех случаев, когда Тиберий занимал эту должность, и тогда его охраняли преторы; и это делалось для предотвращения не его спасения, но его смерти. Он не имел при себе никакого спутника или слуги, ни с кем не говорил, и не видел никого, кроме тех случаев, когда был вынужден принять пищу. И пища была такого качества и в таком количестве, чтобы не доставить ему какое-нибудь удовольствие или силы, но все же не позволить ему умереть.

Это было, на самом деле, самой ужасной частью его наказания. Тиберий сделал то же самое и в случае некоторых других. Например, он заключил в тюрьму одного из своих приближенных, а затем, когда зашел разговор его о казни, сказал: «Я еще не примирился с ним». Другого человека, подвергнутого жесточайшим мучениям, установив затем, что жертву обвинили несправедливо, он приказал как можно скорее убить, заявив, что тот был слишком тяжко оскорблен, чтобы жить с честью [7]. Сириака, который не был ни осужден, ни обвинен в чем-либо преступном, но был известен своей образованностью, убили просто потому, что Тиберий назвал его другом Галла.

Сеян выдвинул ложное обвинение также против Друза посредством жены последнего [8]. Ибо, поддерживая незаконные отношения с женами почти всех видных людей, он знал то, что их мужья говорили и делали; и, кроме того, делал их орудиями своих преступлений, обещая жениться на них. Но теперь, когда Тиберий просто отослал Друза в Рим, Сеян, опасаясь, что он мог бы передумать, убедил Кассия предложить некие действия против молодого человека [9].

Возвеличив Сеяна до вершины славы и сделав его членом своей семьи союзом с Юлией, дочерью Друза [10], Тиберий затем убил его.

4. Теперь Сеян изо дня в день становился все могущественнее и грознее, так, что сенаторы и прочие смотрели до него, будто он был действительным императором, и относились к Тиберию с небольшим уважением. Когда Тиберий узнал это, то не отнесся легкомысленно либо пренебрежительно, но с тех пор боялся, что они могли бы напрямую объявить того соперничающим императором. Он ничего не сделал открыто, что и говорить, так как Сеян полностью распоряжался всей преторианской стражей и приобрел расположение сенаторов, частично благодеяниями, которые оказывал, частично надеждами, которые вдохновлял, а частично запугиванием: он кроме того сделал всех приближенных Тиберия до такой степени своими друзьями, что они немедленно сообщали ему совершенно обо всем, что император говорил или делал, тогда как никто не сообщал Тиберию о том, что делал Сеян. Поэтому Тиберий стал нападать на него другим способом; он назначил его консулом и назвал его товарищем своих забот, часто повторял фразу «Мой Сеян», и сделал её всем известной, используя в письмах, с которыми обращался к сенату и народу [11].

Люди были соответственно обмануты таким поведением, полагая его искренним, и так повсюду понаставили обоим бронзовые статуи, вместе помещали их имена в надписях, и установили в театрах позолоченные кресла для обоих. Наконец было постановлено, что они должны совместно избираться консулами каждые пять лет, и что граждане в полном составе должны выходить встречать обоих всякий раз, когда они войдут в Рим. И, наконец, они принесли жертвы изображениям Сеяна, как делали по отношению к Тиберию.

В то время, как дела с Сеяном шли таким образом, многие из других видных людей погибли, среди них Гай Фуфий Гемин [12]. Этот человек, обвиненный в преступлении оскорбления величия против Тиберия, принес свое завещание в помещение сената и зачитал его, показав, что оставил своими наследниками в равных долях своих детей и императора. После того, как он был обвинен в трусости, он ушел домой прежде, чем состоялось голосование; затем, узнав, что прибыл квестор, чтобы совершить его казнь, он нанес себе удар, и, показав тому рану, воскликнул: «Сообщи сенату, что гак умирает мужчина». Подобным же образом его жена, Мутилия Приска, против которой были выдвинуты определенные обвинения, вошла в здание сената и там нанесла себе удар кинжалом, который тайно принесла.

Затем он погубил Мукию, ее мужа и двух дочерей из-за ее дружбы с его матерью.

При Тиберии все, кто обвинял кого-либо, получали деньги, и весьма крупные суммы, и из имущества жертв, и из общественной казны, и, кроме того, различные почести. Были даже случаи, когда люди, безрассудно повергнувшие других в ужас или охотно вынесшие им смертные приговоры, получали то ли статуи, то ли триумфальные почести. Из-за этого некоторые выдающиеся мужи, считавшиеся достойными некоторых таких почестей, не стали принимать их, чтобы нельзя было когда-нибудь подумать, что и они подобны этим людям.

Тиберий, притворившись больным, послал Сеяна в Рим с заверением, что сам последует за ним. Он объявил, что часть его собственной души и тела отрывалась от него, и со слезами обнял и расцеловал его, так, что Сеян еще больше возликовал.

5. Сеян стал столь великой особой по причине как собственной крайней надменности, так и своих широких полномочий, что, говоря кратко, сам себе он казался императором, а Тиберий своего рода правителем острова, поскольку последний проводил свое время на острове Капреи. Там было соперничество и толкотня в дверях большого человека, боязнь людей не просто остаться незамеченными своим господином, но даже оказаться среди последних, явившихся перед ним; за каждым словом и взглядом, особенно в случае самых выдающихся людей, тщательно наблюдали.

Тиберий. Римская статуя I века н.э.

Отличавшийся нелюдимым характером Тиберий часто впал в тяжелую ипохондрию. Последние годы своей жизни он провёл на острове Капри, где для него был построен огромный дворец. Там Тиберий предался неслыханному разврату, хотя был уже на седьмом десятке лет – как пишут римские историки, «собранные отовсюду девки и мальчишки – среди них были изобретатели чудовищных сладострастий – наперебой совокуплялись перед Тиберием по трое, возбуждая этим зрелищем его гасающую похоть».

Те ведь, кто занимает видное положение вследствие прирожденных достоинств, не слишком ищут признаки дружбы у других, и если таких проявлений со стороны этих других недостает, не осуждают их за это, поскольку очень хорошо знают, что на них не смотрят сверху вниз; но, с другой стороны, те, кто наслаждается случайным блеском, крайне нетерпеливо ищут всякого подобного внимания, полагая его необходимым отражением своего нынешнего положения, и если они не в состоянии приобрести его, так раздосадованы, будто их оклеветали, и так рассержены, словно их оскорбили. Поэтому по отношению к таким людям проявляют большее рвение, можно даже сказать, нежели в случае самих императоров; ведь для последних считается достоинством простить кого-либо в случае проступка, но для первых такое поведение, как они думают, показывает их слабость, тогда как нападать и мстить, как они полагают, служит доказательством великой силы.

Тогда на Новый год [13], когда все собрались в доме Сеяна, ложе, стоявшее в гостиной, целиком развалилось под тяжестью взгромоздившихся на него людей; и, когда он оставлял дом, ласка прошмыгнула сквозь толпу. После того, как он принес жертву на Капитолии и затем спускался на Форум, слуги, действовавшие как его телохранители, оказались оттесненными на дорогу, ведущую к тюрьме, неспособные из-за толпы следовать за ним, и, спускаясь по лестнице, по которой сбрасывали осужденных преступников, они поскользнулись и упали. Позже, когда он совершал птицегадание, не появилась ни одна птица доброго предзнаменования, но множество ворон летало вокруг него и каркало, потом все вместе они отлетели к тюрьме и уселись там.

6. Ни Сеян, ни кто-либо другой не приняли эти предзнаменования близко к сердцу. Ведь ввиду состояния его дел, даже если бы некий бог явно предсказал, что столь великое изменение имело бы место в скором времени, никто не поверил бы этому.

Итак, они без конца клялись его Удачей и называли его коллегой Тиберия, тайно подразумевая высшую власть, а не консульство. Тиберий, однако, который больше не был в неведении относительно своего вельможи [14], обдумывал, как бы он мог предать его смерти; но, не находя никакого способа сделать это открыто и безопасно, он обращался и с самим Сеяном, и с римлянами совершенно замечательным образом, чтобы дознаться точно, что было у них на уме. Он продолжал отправлять послания со всеми подробностями о своем состоянии и Сеяну, и сенату, то сообщая, что у него очень плохо со здоровьем и он почти при смерти, то, что он прекрасно себя чувствует и скоро сам прибудет в Рим.

Одновременно он безудержно хвалил Сеяна, а затем также безудержно порицал его; и, отметив по своему усмотрению почестями некоторых друзей Сеяна, он подверг позору других. Таким образом Сеян, наполненный поочередно то беспредельным воодушевлением, то беспредельным страхом, находился в постоянной тревоге; в самом деле, ему не приходилось, с одной стороны, опасаться и, следовательно, пытаться произвести переворот, ибо ему все еще оказывали почести, ни, с другой стороны, быть уверенным в себе и обратиться к какому-нибудь отчаянному предприятию, поскольку он часто оказывался униженным.

То же было и со всем народом – они продолжали слышать поочередно самые противоречивые сообщения, приходившие с краткими промежутками, и потому были неспособны решить: то ли относиться к Сеяну с прежним восхищением или, с другой стороны, проявлять к нему презрение, в то время как по поводу Тиберия, они гадали, собирается ли он умирать или возвращаться в Рим; вследствие этого они непрерывно пребывали в состоянии сомнения.

7. Сеян был встревожен всем этим, и еще больше встревожился, когда одна из его статуй сначала треснула, а потом задымилась, и затем, когда была снята голова, чтобы можно было увидеть причину случившегося, оттуда вывалилась огромная змея; затем, когда статуе была тотчас поставлена новая голова, и Сеян из-за предзнаменования собирался принести себе жертву (он дошел, в самом деле, до совершения таких жертвоприношений), была обнаружена веревка, обмотанная вокруг шеи статуи.

Кроме того, было происшествие со статуей Удачи, принадлежавшей, как говорят. Туллию, одному из прежних царей Рима, но в то время хранившейся Сеяном в его доме, что было источником его большой гордости: он сам видел, как эта статуя повернулась к нему спиной в то время, как он жертвовал <…>, а позже другие, которые вышли с ним. Эти случаи пробудили в людях подозрения; но так как они не знали намерений Тиберия, и, кроме того, должны были учитывать непостижимость его нрава и неустойчивость человеческих дел, они избрали средний путь.

С глазу на глаз они беспокоились о собственной безопасности, но на людях еще больше заискивали перед ним, тем более, что Тиберий сделал и Сеяна, и его сына жрецами наряду с Гаем [15]. Таким образом, они вручили ему проконсульскую власть, и постановили также, чтобы консулам каждого года предписывалось подражать ему в исполнении должности. Что касается Тиберия то, хотя он и удостоил его жречеством, все же не посылал за ним; наоборот, когда Сеян попросил разрешения посетить Кампанию, приводя в оправдание, что его невеста больна, император приказал ему остаться там, где он был, потому что сам собирался без промедления прибыть в Рим.

8. Это было тогда одной из причин, но которой Сеян вновь оказался отдаленным; случилось также, что Тиберий, назначив Гая жрецом, похвалил его и сделал некоторые намеки, что намеревается сделать его преемником на престоле. Сеян из-за этого готов был начать мятеж, тем более, что воины склонны были повиноваться ему во всем, если бы не чувствовал, что народ был очень рад милости, оказанной Гаю, из уважения к памяти о Германике, его отце.

Поскольку ранее он полагал, что они тоже на его стороне, то теперь, найдя их горячими сторонниками Гая, был обескуражен и сожалел, что не начал восстание во время своего консулата. Прочие все более удалялись от него не только по этим причинам, но также и потому, что Тиберий отменил обвинительный приговор врагу Сеяна, человеку, избранному за десять лет до этого управлять Испанией, и теперь, благодаря влиянию Сеяна, привлеченному к суду по некоторым обвинениям; после чего, из-за этого случая, он предоставил общую неприкосновенность от таких исков в течение определенного времени перед вступлением в должность для всех, назначенных управлять провинциями или исполнять любые другие общественные обязанности. И в письме к сенату о смерти Нерона он упомянул Сеяна просто по имени, без дополнения общепринятых титулов.

Кроме того, поскольку Сеяну приносились жертвы, он запретил совершать такие жертвоприношения любому человеку; и поскольку Сеяну утверждались многие почести, он запретил рассмотрение любых мер, которые предполагали бы почести для него самого. Он, что и говорить, запретил такие действия гораздо раньше, но теперь, из-за Сеяна, возобновил свой категорический запрет; для того, кто не позволял ничего подобного по отношению к себе самому, будет естественно не разрешать этого в случае другого.

9. Ввиду всего этого народ стал все более пренебрегать Сеяном; в самом деле, избегали даже встречаться с ним или оставаться с ним наедине, и даже слишком подчеркнуто, чтобы это оставалось незамеченным. Поэтому, когда об этом стало известно Тиберию, он набрался храбрости, полагая, что будет иметь народ и сенат на своей стороне, и напал на него. Сначала, чтобы отстранить его от своей охраны настолько, насколько возможно, он распространил слух, что собирается предоставить ему трибунскую власть. Тогда же он отправил послание сенату против него с Невием Серторием Макроном, которого тайно уже назначил командовать телохранителями, и дал предписания в отношении всего, что должно было быть сделано [16].

Макрон вошел в Рим ночью, как будто по некоему иному поручению, и сообщил о предписанном ему Меммию Регулу, тогдашнему консулу (его коллега примкнул к Сеяну), и Грекинию Лакону, начальнику ночной стражи. На рассвете Макрон поднялся на Палатин (так как сенат должен был заседать в храме Аполлона), и столкнулся с Сеяном, который еще не вошел. Почувствовав, что тот обеспокоен, поскольку Тиберий не прислал ему никакого сообщения, он ободрил его, сказав в стороне и по секрету, что несет ему трибунскую власть.

Пришедший в восторг от этого известия, Сеян помчался в зал заседаний сената. Макрон тогда отослал назад в их лагерь преторианцев, охранявших Сеяна и сенат, открыв им свои полномочия и объявив, что он доставил письмо от Тиберия, даровавшего им награды. Затем, разместив у храма на их месте ночную стражу, он вошел, отдал консулам письмо, и вышел снова прежде, чем послание было прочитано. Он тогда предписал держать там охрану Лакону, а сам поспешно ушел к лагерю, чтобы предотвратить всякое выступление.

10. Тем временем письмо было прочитано [17]. Оно было долгим, и обвинения Сеяну не были собраны вместе, но сначала шли некоторые другие вопросы, затем небольшое порицание его поведения, потом что-то еще, и после того небольшое число дальнейших упреков ему; а в завершение говорилось, что два сенатора, которые были среди его ближайших приближенных, должны быть казнены, и что сам он должен содержаться под стражей. Ибо Тиберий воздержался от прямого приказа казнить его, не потому, что не желал дать такое приказание, но потому что боялся, как бы какие-нибудь волнения не последовали за таким решением. Во всяком случае, он притворился, что не может даже безопасно совершить поездку в Рим, и потому вызывал к себе одного из консулов.

Само письмо содержало не более этого; но можно было наблюдать за многими смотревшими и слушавшими, какое впечатление оно на них производило. Сначала, прежде чем оно было прочитано, они восхваляли Сеяна, полагая, что он вскоре получит трибунскую власть, и продолжали приветствовать его, ожидая почестей, на которые рассчитывали, давая понять, что будут соревноваться в их даровании. Когда, однако, ничего подобного не оказалось, но они снова и снова слышали только обратное тому, чего ожидали, они были сначала озадачены, а затем повергнуты в глубокое уныние.

Некоторые из находившихся возле него тут же встали и оставили его; поскольку теперь больше не хотели разделять ту же скамью с человеком, чья дружба ранее была предметом их вожделения. Тогда преторы и трибуны окружили его, чтобы не позволить ему бежать и вызвать какие-либо волнения, поскольку он, конечно, поступил бы так, если бы был встревожен вначале, услышав какое-либо общее обвинение.

Но так как по мере чтения он не придал сколько-нибудь большого значения последовательным упрекам, так как они были незначительны и разрозненны, и, главное, теша себя надеждой, что в лучшем случае никаких дальнейших обвинений, или, по крайней мере, ни одного, от которого нельзя было бы оправдаться, не содержится в письме, он упустил время и остался на своем месте.

Тем временем Регул вызвал его выйти вперед, но он не обратил на это внимания, и не из презрения – поскольку он был уже унижен – но из непривычки к тому, чтобы к нему обращались с приказами. Но когда консул, возвысив свой голос и вновь указывая на него, произнес во второй и в третий раз: «Сеян, выйди сюда!» – он просто спросил его: «Я? Ты зовешь меня?» Наконец, однако, он встал, и Лакон. который тогда вернулся, занял свое место подле него.

Когда, наконец, чтение письма было закончено, все единогласно осуждали его и угрожали ему, некоторые, потому что они были обижены, другие через опасения, некоторые, чтобы скрыть свою дружбу с ним, а все остальные – из радости от его крушения. Регул не испросил мнения всех сенаторов и никому не предложил смертной казни, боясь противодействия некоторой части и волнений вследствие этого; ведь Сеян имел многочисленных родственников и друзей. Он просто спросил одного единственного сенатора, не должен ли тот быть заключенным в тюрьму, и когда получил утвердительный ответ, вывел Сеяна из сената, и вместе с другими должностными лицами, а также Лаконом препроводил в тюрьму.

11. Вслед за этим можно было присутствовать при таком превосходном доказательстве людской непрочности, что оно могло бы навсегда предостеречь от надувания тщеславием. Ибо человека, которого утром они провожали в зал сената как высшее существо, они же теперь волокли в тюрьму, как не лучшего, чем худшие; на него, кого они ранее называли достойным многих венцов, они теперь наложили оковы; его, к кому они имели привычку обращаться как к господину, они теперь охраняли как беглого раба, обнажив ему голову, когда он хотел покрыть ее; его, кого они облачили в тогу с пурпурной каймой, они били по лицу; и его, которого они имели привычку обожествлять и приносить ему жертвы как богу, они теперь влекли на казнь.

Народ тоже нападал на него, выкрикивая многие упреки за жизни, которые он забрал, и многие насмешки из-за надежд, которые он лелеял. Они сбрасывали, разбивали и разрушали все его изображения, как если бы таким образом расправлялись с ним самим, и он, благодаря этому, стал свидетелем того, что было предназначено для него самого.

В тот момент, это верно, он был просто брошен в тюрьму; но чуть позже, в тот же самый день, сенат собрался в храме Согласия недалеко от тюрьмы, и когда они увидели отношение народа, и что рядом не было ни одного преторианца, осудили его на смерть [18]. По их приказу он был казнен, и его тело сброшено с Лестницы Стенаний, отдано на глумление толпы в течение целых трех дней, а потом выброшено в реку.

Его дети тоже были казнены в соответствии с постановлением, девочку (которую он обручил с сыном Клавдия), сначала изнасиловал государственный палач на основании того, что было бы незаконно казнить в тюрьме девственницу [19].

Его жена Апиката не была осуждена, это так, но узнав, что дети ее мертвы, и увидев их тела на Лестнице Стенаний, она забрала их, и написала показания о смерти Друза, направленные против Ливиллы, его жены, которая была причиной ссоры между нею и ее мужем, приведшей к их разводу; затем, отправив этот документ Тиберию, она покончила с собой. Случилось так, что Тиберий прочитал ее сообщение; и когда он получил доказательства его правдивости, он казнил Ливиллу и все прочих, там упомянутых [20]. Я, впрочем, слышал, что он пощадил Ливиллу из уважения к ее матери Антонии, и что Антония сама по собственной воле убила свою дочь, уморив голодом. Эти события, однако, произошли позже.

12. В описываемое время в городе происходили большие волнения; народ убивал, по мере того, как узнавал, всякого, кого считал обладавшим большим влиянием на Сеяна и совершавшим дерзости, чтобы понравиться ему. Солдаты, тоже возмущенные, потому что их подозревали в дружелюбии к Сеяну, и потому что ночную стражу предпочли им как более верную императору, принялись жечь и грабить, несмотря на то, что магистраты в полном составе охраняли весь город по приказу Тиберия.

Больше того, даже сенат не остался спокойным; но те из его членов, которые заискивали перед Сеяном, были очень обеспокоены из страха мести; и те, кто обвинял или свидетельствовал против других, были полны страха из-за преобладавшего подозрения, что их жертвы были погублены в интересах Сеяна, а не Тиберия.

Было, впрочем, очень незначительное количество смельчаков, остававшихся свободными от этих опасений и ожидавших, что Тиберий станет умереннее. Ибо, как обычно случается, они возлагали ответственность за свои прежние несчастья на человека, который погиб, и винили императора в немногих или ни в одном из них; по поводу большинства этих случаев они говорили, что он либо был не осведомлен о них, либо вынужден был поступать против своего желания.

Таковы были частные мнения разных групп; но на людях они проголосовали, как будто были избавлены от тирании, не придерживаться никакого траура по покойному и установить на Форуме статую Свободы; должно было быть проведено также празднество с участием всех магистратов и жрецов, событие, прежде никогда не случавшееся; и день, в который умер Сеян, должен был ежегодно отмечаться конными состязаниями и травлей диких зверей под руководством членов четырех жреческих коллегий и августалов, еще одно дело, которое прежде никогда не делалось.

Таким образом, чтобы отпраздновать падение человека, которого они сами привели к крушению, награждая чрезмерными и неслыханными почестями, они установили обряды, неизвестные даже в честь богов. Настолько, впрочем, было ясным понимание того, что именно эти почести лишили его рассудка, что они сразу же прямо запретили оказывать кому-либо чрезмерные почести и, подобным же образом, клясться чьим-либо именем, кроме имени императора.

Однако, хотя они приняли такие постановления, словно по некоему божественному наитию, они вскоре обратились к прислужничеству перед Макроном и Лаконом. Они предоставили им большие денежные суммы, и также присвоили Лакону ранг квестория, и Макрону – претория; они, кроме того, позволили им смотреть игры с сенаторских скамей и носить окаймленную пурпуром тогу на справляемых по обету праздниках.

Эти двое, однако, не приняли таких почестей, ибо пример, все еще столь свежий в их памяти, служил средством устрашения. И при этом Тиберий не принял ни одной из многочисленных почестей, утвержденных ему, главной из которых было предложение именовать его Отцом Отечества, во всяком случае, теперь, а также то, чтобы день его рождения отмечали конными состязаниями с десятью заездами и пиром сенаторов. Напротив, он вновь уведомил, что никто не должен вносить подобных предложений. Таковы были события, произошедшие в городе.

13. Тиберий какое-то время был в большом страхе, что Сеян займет город и придет против него на кораблях, и потому держал суда в готовности, чтобы бежать, если что-то подобное произойдет; он также приказал Макрону, как говорят некоторые, привести Друза перед сенатом и народом в случае какого-нибудь мятежа, и провозгласить его императором [21]. Когда же теперь он узнал, что Сеян мертв, он обрадовался, что было естественно, но не стал принимать посольства, посылавшиеся поздравить его, хотя многие сенаторы и многие из всадников и народа были посланы, как и прежде. В самом деле, он отказал даже консулу Регулу, всегда преданному его интересам, который прибыл по личному приказу императора, чтобы обеспечить безопасность его поездки в город.

14. Таким образом погиб Сеян, достигнув перед тем большей власти, чем любой из занимавших то же положение и прежде, и после него, за исключением Плавтиана [22]. Кроме того, его родственники, его спутники, и все остальные, кто оказывал ему услуги и предлагал предоставлять ему почести, были привлечены к суду. Большинство их было обвинено за действия, ранее делавшие их предметом зависти; и их сограждане осудили их за меры, которые сами же перед тем утвердили.

Многих людей, судимых по различным обвинениям и оправданных, снова обвинили и затем осудили на том основании, что они были спасены прежде по милости человека, ныне павшего. Соответственно, если никакое другое обвинение не могло бы быть выдвинуто против человека, лишь то обстоятельство, что он был другом Сеяна, было достаточным, чтобы подвергнуть его каре – как будто, воистину, сам Тиберий не любил его и таким образом не побуждал других проявлять такое рвение по его поводу.

Среди тех, кто делал доносы такого рода, были те самые люди, которые отличались в заискивании перед Сеяном; ведь, поскольку они точно знали тех, кто был в том же положении, что и они сами, им не составляло никакого труда разыскать таковых или обеспечить их осуждение. Так эти люди, надеясь спасти таким путем себя и, кроме того, получить деньги и почести, обвиняли других или свидетельствовали против них; ио, как оказалось, не оправдали ни одной из своих надежд.

15. Ведь, так как они сами подпадали под те же обвинения, по которым преследовали по суду других, они тоже погибли, отчасти именно по этой причине, а отчасти как предатели своих друзей. Из тех, против кого были выдвинуты обвинения, многие присутствовали, чтобы выслушать обвинения и защищаться, и некоторые при этом очень свободно выражали свои мысли; но большинство совершало самоубийство до суда.

Они делали это, главным образом, чтобы избежать оскорблений и поругания. Ибо всеми, против кого выдвигали всякое такое обвинение, сенаторами, как и всадниками, женщинами, как и мужчинами, набивали тюрьму, а после того, как они были осуждены, или платили там штраф, или сбрасывались с Капитолия трибунами или даже консулами, после чего их тела валялись на Форуме, а затем сбрасывались в реку [23].

Но их цель состояла частично и в том, чтобы их дети могли бы унаследовать их имущество, так как очень немногие состояния тех, кто добровольно умер до суда, были конфискованы. Тиберий таким образом приглашал людей стать своими собственными убийцами, с тем, чтобы он мог бы избежать славы того, кто убил их – будто не было гораздо ужаснее заставить человека умереть от своей собственной руки, чем отдать его палачу [24].

16. Большинство состояний тех, кто оказался не в состоянии умереть таким образом, было конфисковано, только немногое или даже вовсе ничего отдали их обвинителям; тогда Тиберий стал склонен держаться намного большей строгости в том, что касается денег. По этой причине он увеличил до одного процента определенный налог, который до того составлял только половину процента, и принимал всякое наследство, оставшееся ему; впрочем, почти каждый оставлял ему кое-что, даже те, кто накладывали на себя руки, ведь они также делали относительно Сеяна, пока тот был жив [25].

Кроме того, с той самой целью, которая побудила его не отбирать богатство добровольно погибших, Тиберий сделал так, чтобы все обвинения приносились в сенат, чтобы сам он мог быть свободен от упреков (как он вообразил), а сенат должен был бы принять всю вину за ошибки на себя. Из этого сенаторы ясно постигли теперь, когда погибали от рук друг друга, что их прежние беды были делом Тиберия настолько же, насколько делом Сеяна. Ибо случалось, что не только те, кто обвинял других, предавались суду и те, кто свидетельствовал против других, теперь встретили свидетельствующих против них, но также и те, кто осуждал других, были обвинены в свою очередь.

Так произошло, что Тиберий не пощадил никого, но использовал всех граждан без исключения друг против друга, и никто не мог полагаться на преданность какого-нибудь приятеля; но виновный и невинный, робкий и бесстрашный находились в одинаковом положении, когда оказывались лицом к лицу с расследованием обвинений, касавшихся действий Сеяна.

Ведь, хотя он и решил через продолжительное время объявить своего рода амнистию за эти преступления, для чего позволил всем желавшим справить поминки по Сеяну (запретив любое вмешательство в такие дела также в случае любого другого человека, хотя постановления по этому поводу часто принимались), он не следовал этому решению на самом деле, но через короткое время подверг карам очень многих за то, что они так почтили Сеяна, по разным несправедливым обвинениям, наиболее частым обвинением им было, что они изнасиловали и убили своих ближайших родственниц.

17. Когда дела приобрели тогда такой оборот, и не было человека, который мог бы отрицать, что не был бы рад порвать плоть императора зубами, забавное происшествие имело место в следующем году, когда Гней Домитий и Камилл Скрибониан стали консулами [26]. Давно уже прекратился обычай, чтобы члены сената приносили присягу на Новый год каждый за себя; вместо этого один из их числа, заранее определенный, приносил клятву за всех, а остальные выражали свое согласие. В том случае, однако, они поступили не так, но по собственному побуждению, без какого-либо принуждения, поклялись отдельно и каждый за себя, как будто это делало их более верными присяге.

Следует пояснить, что ранее многие годы император возражал против каких-либо присяг в поддержку его правительственных деяний, как я уже говорил. В это же самое время случилось еще одно происшествие, еще забавнее этого: они постановили, чтобы Тиберий выбрал из их числа стольких, скольких пожелает, и использовал двадцать из них, отобранных но жребию и вооруженных кинжалами, как охранников всякий раз, когда будет входить в зал сената. Однако, поскольку солдаты стояли на страже вне здания, и никакое частное лицо не могло пройти внутрь, их решение, что ему следует дать охрану, очевидно, не было направлено против кого-нибудь, кроме их самих, указывая таким образом, что они были его врагами.

18. Тиберий, конечно, похвалил их и изобразил благодарность за их добрую волю, но отклонил их предложение, как не имеющее примера [27]; ибо он не был настолько прост, чтобы вручить клинки тем самым людям, которых ненавидел, и которыми был ненавидим. Во всяком случае, вследствие этих самых мер он начал становиться все более подозрительным к ним (ибо всякое неискреннее действие, предпринимаемое кем-либо из лести, неизбежно подозревается) и, совершенно не принимая во внимание все их постановления, осыпал почестями и на словах, и в деньгах преторианцев, хоть и знал, что они были на стороне Сеяна, с тем, чтобы он мог бы рассчитывать на их особенное усердие против сенаторов.

Был и другой случай, что и говорить, когда он похвалил сенаторов; это было тогда, когда они постановили, чтобы оплата преторианцев осуществлялась из государственного казначейства. Так, самым успешным образом он продолжал обманывать одних своими словами, привлекая других своими делами. Например, когда Юний Галлион предложил, что преторианцам, закончившим срок своей службы, следует дать привилегию смотреть игры со всаднических мест, он не только сослал его, по тому лишь обвинению, что тот очевидно стремился побудить преторианцев быть более верными государству, чем императору, но, кроме того, когда узнал, что Галлион остановился на Лесбосе, лишил его безопасного и удобного существования там и заключил под присмотр магистратов, как когда-то сделал с Галлом [28].

И все же чтобы показать обеим сторонам свое отношение к каждой из них, он вскоре попросил сенат, чтобы Макрон и определенное число военных трибунов сопровождало бы его в зал сената, говоря, что такой охраны было бы достаточно. Он, конечно, не имел никакой потребности в этом, поскольку и в мыслях не собирался когда-либо войти в город снова; но желал показать свою ненависть к ним и свое расположение к воинам охраны. И сами сенаторы признали это положение; во всяком случае, они добавили к постановлению пункт, предусматривавший, что они должны обыскиваться при входе, чтобы удостовериться, что никто не скрывает кинжал под одеждой. Это решение они приняли в следующем году.

19. Во время, о котором идет речь, он пощадил, среди прочих, близких к Сеяну, Лукия Кесиана, претора, и Марка Терентия, всадника. Он пренебрег действиями первого, во время Флоралий устроившего, что все развлечения до сумерек устраивались плешивыми, чтобы подразнить императора, который был лысым, а ночью устроил освещение народу, покидавшему театр, факелами в руках тысячи мальчиков с бритыми макушками. Действительно, Тиберий был так далек от того, чтобы рассердиться на него, что сделал вид, будто не слышал об этом вовсе, хотя всех лысых людей впредь называли Кесианиями.

Что касается Терентия, его пощадили потому, что на суде из-за его дружбы с Сеяном, он не только не отрицал этого, но даже подтвердил, что он проявлял самое большое рвение в этом и оказывал ему услуги по причине, что вельможу так высоко ценил сам Тиберий; «Следовательно, – сказал он, – если император считал правильным иметь такого друга, я также не поступал неправильно; и если он, имеющий точное знание обо всем, допускал ошибку, разве удивительно, что и я разделил его заблуждение. Ибо, воистину, это наша обязанность – лелеять всякого, кого чтит он, не рассуждая самим чересчур о том, что они за люди, но, делая нашу приязнь к ним зависящей только от одной вещи – обстоятельства, что они нравятся императору» [29].

Сенат по этой причине оправдал его и, кроме того, вынес порицание его обвинителям; и Тиберий согласился с ним. Когда Писон, городской префект, умер, он удостоил его общественных похорон, отличие, которое он предоставлял также другим [30]. На его должность он выбрал Лукия Ламию, которого давно назначил в Сирию, но задерживал в Риме. Он делал то же самое в отношении многих других, не потому, что действительно имел какую-то нужду в них, но показывая таким образом окружающим, что отличает их. Тем временем Витрасий Поллион, наместник Египта, умер [31] и он поручил страну на какое-то время некоему Гиберу, императорскому вольноотпущеннику.

20. Что касается консулов, Домитий занимал должность в течение целого года (поскольку был мужем Агриппины, дочери Германика) [32], но остальные только пока нравились Тиберию. Некоторых он назначал на более длительные сроки, а некоторых на более короткие; некоторых он удалил до конца назначенного срока, а другим позволил занимать должность дольше их времени. Он мог даже назначить человека на весь год, и затем сместить его, поставив другого, а потом еще другого на его место; а иногда, избрав консулов третьей очереди, он затем делал их консулами перед второй парой.

Этот беспорядок с консулами происходил в течение всего его правления. Из кандидатов на другие должности он выбирал столько, сколько желал, и вносил их в сенат, некоторых со своей рекомендацией, и в таком случае они единодушно избирались, но в случае других, чей выбор обуславливался достоинствами соискателей, он происходил по взаимному соглашению или по жребию.

После этого кандидаты проходили перед народом или перед плебсом, смотря по тому, подлежали ли они избранию тем или другим, и надлежащим образом избирались; это делалось, чтобы соответствовать освященному веками обычаю, так же, как делается сегодня, чтобы создать впечатление действительных выборов. В случае, если когда-либо не хватало кандидатов, или в случае, если они оказывались вовлеченными в непримиримую борьбу, избиралось меньшее число.

Таким образом, в следующем году, когда Сервий Гальба (впоследствии ставший императором) и Лукий Корнелий имели звание консулов, было только пятнадцать преторов; и такое положение продолжалось много лет, так, что иногда избиралось шестнадцать, а иногда одним или двумя меньше.

21. Тиберий тогда приблизился к столице и находился в ее окрестностях; но он не вошел в стены, хотя был на расстоянии всего в четыре мили, и устроил браки оставшихся дочерей Германика и Юлии, дочери Друза [33]. Потому и город, в свою очередь, не справил никаких празднеств в в честь их свадеб, но все шло как обычно, даже заседания сената и рассмотрение судебных дел.

Впрочем, Тиберий придавал важное значение тому, чтобы сенат собирался настолько часто, насколько ему надлежало собираться, и настаивал, чтобы они сходились не позже и расходились не раньше назначенного времени. Он также послал консулам многие предписания от своего имени, и, кроме того, приказал, чтобы некоторые послания были прочитаны ими вслух. Он избрал тот же способ и в отношении некоторых других дел – как будто не мог сам написать непосредственно сенату!

Германик. Римский бюст I века н.э.

Бабушкой Германика по отцовской линии была Ливия Друзилла, мать Тиберия, а по материнской линии – Октавия Малая, сестра императора Августа. Германика считали в Риме исключительно достойным и честным человеком, к тому же, он прославился своими военными победами, что вызывало зависть Тиберия. Когда Германик внезапно умер, пошли слухи, что он был отравлен; его сын Калигула стал впоследствии императором после Тиберия, затем власть перешла к младшему брату Германика – Клавдию, которого сменил внук Германика – Нерон.

Он посылал к ним не только документы, данные ему доносчиками, но также и признания, которые Макрон получил от людей под пыткой, не оставляя им таким образом ничего, кроме как голосовать за осуждение. Приблизительно в это время, однако, некий Вибеллий Агриппа, всадник, проглотил яд из перстня и умер прямо в помещении сената [34]; а Нерва, который более не мог выносить общество императора, уморил себя голодом, главным образом потому, что Тиберий вновь подтвердил законы о сделках, принятые Кесарем, в отношении которых был уверен, что они могут привести к большой потере доверия и беспорядку в финансах, и хотя Тиберий неоднократно убеждал его что-нибудь поесть, он не отвечал [35].

После этого Тиберий изменил свои решения относительно ссуд и дал сто миллионов сестерциев общественному казначейству, с условием, что эти деньги должны быть выданы сенаторами без процентов всякому, обратившемуся за этим[36]; и далее он приказал, чтобы самые ненавистные из тех, кто доносил на других, были казнены в один день. И когда человек, который был центурионом, пожелал донести на кого-то, он запретил всадникам и сенаторам.

22. За направление, избранное в этих делах, Тиберия хвалили, и особенно потому, что он не стал принимать многочисленные почести, которые были утверждены ему из-за этого. Но распутные оргии, которые он бесстыдно продолжал с людьми самого высокого звания, как мужчинами, так и женщинами, принесли ему дурную славу [37].

Например, таково было дело его друга Секста Мария. Императорская милость сделала этого человека настолько богатым и могущественным, что однажды, когда он имел тяжбу с соседом, то пригласил того быть своим гостем в течение двух дней, в первый из которых сравнял с землей поместье того человека, а на следующий восстановил его больше и богаче; и затем, когда тот не мог предположить, кто бы сделал это, Марий признал, что был причиной и одного, и другого, добавив значительно: «Так вот, и во мщении, и в признательности у меня есть и умения, и возможности». Когда этот Марий, впоследствии, отослал свою дочь, поразительно красивую девушку, в убежище, чтобы не допустить ее растления Тиберием, он сам был обвинен в преступных сношениях с нею, и из-за этого погиб вместе с дочерью [38].

Все это навлекало позор на императора, а его причастность к смерти Друза и Агриппины создала ему славу жестокости [39]. Люди полагали, что все предыдущие преследования этих двоих происходили из-за Сеяна, и ожидали, что теперь их жизни будут пощажены; поэтому, когда они узнали, что они также были убиты, были очень опечалены, частично из-за самого события, а частично потому, что, желая не допустить погребения их останков в императорской усыпальнице, Тиберий приказал так тщательно спрятать их где-то под землей, чтобы их никогда не смогли бы отыскать. Вслед за Агриппиной была убита Мунатия Планкина; до этого времени, как кажется. Тиберий, хоть и ненавидел ее (не из-за Германика, а по другой причине), однако позволял ей жить, чтобы не дать Агриппине порадоваться ее смерти.

23. Помимо всего этого, он назначил Гая Калигулу квестором, хоть и не первого разряда, и пообещал выдвигать его на другие должности на пять лет раньше, чем было принято, несмотря на то, что просил сенат не делать молодого человека тщеславным многочисленными или преждевременными почестями, из опасения, он мог бы сбиться с пути тем или иным образом. Он имел также внука по имени Тиберий, но им он пренебрегал как из-за его возраста (тот был еще совсем ребенком [40]), так и из-за подозрения, что он не был сыном Друза.

Он потому склонялся к Гаю Калигуле как к преемнику своего единовластия, хоть и был уверен, что Тиберий недолго будет тогда жить, и будет убит самим Гаем. Ведь не было ни одной черты в нраве Гая, о которой он не был бы осведомлён; в самом деле, он как-то сказал ему, когда тот ссорился с Тиберием: «Ты убьешь его, а другие убьют тебя» [41].

Но так как он ни одного из них не чувствовал близким к себе, и хорошо знал, что Гай будет законченным негодяем, он был рад оставить ему верховную власть, чтобы, как говорят, его собственные преступления потерялись бы ввиду чудовищности преступлений Гая, и чтобы большая и самая благородная часть тех, кто остался из сената, погибли бы после его собственной смерти. Во всяком случае, он, как говорят, часто произносил старую пословицу:

Когда я мертв, огонь пожрет пусть землю.

Часто, также, он имел обыкновение называть счастливым Приама, потому что тот увлек и свою страну, и свой трон в собственном полном крушении. Свидетельство правдивости этих сведений о нем обнаруживается в событиях тех дней. Ведь такое множество сенаторов и других рассталось с жизнь, что в случае должностных лиц, избираемых по жребию, бывшие преторы получали наместничества в провинции на три года, а бывшие консулы – на шесть, вследствие нехватки людей, подходящих, чтобы сменить их. Нужно ли говорить о тех, кто был выбран им, и кому он с первого дня давал власть на многие годы?

Среди тех то, кто погиб в это время, был Галл [42]: потому что только тогда, и едва даже тогда, Тиберий примирился с ним, как сам он выразился. Таким образом, случилось, что, вопреки обычному порядку вещей, он сохранял некоторым жизнь в наказание, другим и даровал смерть как милость.

24. Было уже близко двадцатилетие правления Тиберия, но он не вступал в город, хотя и находился возле Альбана и Тускулума; однако, консулы Лукий Вителлий и Фабий Персик отпраздновали завершение второго десятилетия его власти (такое название дали вместо «двадцатилетие») [43], как если бы руководство государством было предоставлено ему снова, в подражание тому, что было некогда сделано для Августа. Но кара настигла их в то самое время, когда они справляли празднество; в течение этого времени ни один из обвиняемых не был оправдан, но все обвинены, большинство из них на основании писем Тиберия и показаний, полученных под пыткой Макроном, а остальные по подозрениям этих двоих о том, что они будто бы замышляли.

Действительно, ходили слухи, что истинная причина, но которой Тиберий не приезжал в Рим, состояла в том, чтобы избежать позора, присутствуя при оглашении приговоров. Среди разных людей, погибших то ли от рук палачей, то ли от своих собственных, был Помпоний Лабеон. Этот человек, который некогда управлял Мезией в течение восьми лет после своего преторства, был обвинен вместе с женой в том, что брал взятки, и добровольно погиб вместе с нею [44].

Мамерк Эмилий Скавр, с другой стороны, никогда не управлявший провинцией и не получавший взятки, был обвинен из-за трагедии, которую написал, и пал жертвой более жестокой судьбы, чем та, какую описал. Название его драмы было «Атрей», и, по примеру Эврипида, в ней советовали одному из подданных того монарха, как вынести безумие правящего государя. Тиберий, прослушав ее, заявил, что это написано про него, утверждая, что именно он был «Атреем» из-за своей кровожадности; и, заметив: «А его я сделаю Аяксом» – он заставил того совершить самоубийство [45]. Вышеупомянутое, однако, не было обвинением, которое на самом деле было выдвинуто против него, но вместо того он был обвинен в прелюбодеянии с Ливиллой; действительно, многие другие также были наказаны из-за нее, некоторые обоснованно, а некоторые вследствие наветов.

25. Когда дела в Риме находились в таком состоянии, подвластные земли тоже не были спокойны.

В то самое время молодой человек, утверждавший, что он Друз, появился в областях Греции и Ионии, города принимали его с радостью и поддерживали его притязания. Он мог бы достичь Сирии и обмануть легионы, но кто-то не признал его, задержан и доставил к Тиберию [46].

После этого Гай Галл и Марк Сервилий стали консулами [47]. Тиберий был в Антиуме, справляя празднество в честь брака Гая [48]; но даже по такому случаю не вошел в Рим из-за дела некоего Триона Фулькиния. Этот человек, бывший другом Сеяна, но сохранявший расположение Тиберия из-за своих услуг доносчика, был обвинен и предан суду; и, напуганный, он покончил с собой прежде, чем его можно было бы осудить, грубо обругав в своем завещании и императора, и Макрона.

Его сыновья, теперь, не смели обнародовать завещание, но Тиберий, узнав, что было там написано, приказал принести его в сенат 49]. Ибо на самом деле его маю задевали такие вещи, и он подчас намеренно предавал гласности обвинения по поводу его поступков, которые держались в тайне, как будто это были хвалебные речи.

Во всяком случае, он послал сенату все утверждения, которые Друз сделал во время своих страданий и бедствий. Помимо Триона, погибшего таким образом, также Поппей Сабин, до того управлявший обеими Мезиями и Македонией в течение почти всего времени правления Тиберия, счел тогда за наибольшее счастье покинуть этот мир прежде, чем какое-нибудь обвинение могло быть выдвинуто против него [50]. Его преемником стал Регул, назначенный тем же способом; Македония и, согласно некоторым, также Ахайя были определены ему без обращения к жребию.

26. Примерно в то же самое время Артабан Парфянин [51], но смерти Артаксия [52] отдал Армению своему сыну Арсаку; и когда никакого отмщения из-за этого со стороны Тиберия не произошло, он совершил набег на Каппадокию, и даже с парфянами стал обходиться надменно.

Вследствие этого некоторые восстали против него и отправили посольство к Тиберию, спрашивая для себя царя из тех, кто находился в Риме в качестве заложников. Он сначала послал им Фраата, сына Фраата, а потом, после ею смерти, случившейся по пути туда, Тиридата, который также был царского рода. Чтобы обеспечить ему овладение троном настолько легко, насколько возможно, император написал Митридату Иберийскому, чтобы тот вторгся в Армению, так, чтобы Артабан оставил собственную страну для помощи сыну. И именно так произошло: однако, Тиридат правил лишь короткое время, поскольку Артабан позвал на помощь скифов и легко изгнал его. В то время, как парфянские дела приобрели такое направление, Армения попала в руки Митридата, сына, кажется, Митридата иберийского и брата Фарасмана, ставшего после того царем иберов [53].

В консульство Секста Папиния и Квинта Плавта [54] Тибр затопил большую часть города так, что люди плавали на лодках; и намного больший район возле Цирка и Авентина был опустошен огнем. Пострадавшим от последнего бедствия Тиберий выдал сто миллионов сестерциев [55].

27. И если египетские дела вообще являются частью римских, стоит упомянуть, что в том году был замечен Феникс [56]. Все эти события, как думали, предвещали смерть Тиберия. Действительно, в это самое время умер Трасилл, и сам император скончался следующей весной, в консульство Гнея Прокула и Понтия Нигрина [57]. Случилось, что Макрон составил заговор против Домития [58] и многих других, и подготовил доносы и свидетельства против них, полученные под пыткой; и все же не все обвиняемые были казнены благодаря Трасиллу, очень умно обошедшемуся с Тиберием. Поскольку, хотя в своем собственном случае он очень точно объявил и день, и час, в который должен был умереть, он ложно предсказывал, что император должен жить на десять лет больше; с тем, чтобы Тиберий, полагая, что имеет достаточно долгое время, чтобы жить, никоим образом не проявил бы поспешности с казнью осужденных.

Именно таким образом и произошло. Ведь Тиберий, полагая, что сможет сделать то, что хочет, позже, по своей медлительности никоим образом не проявил спешки и не выказал никакого гнева, когда сенат, ввиду утверждений, сделанных обвиняемыми и опровергающих показания, полученные под пыткой, отложил вынесение приговора.

Впрочем, одна женщина ранила себя, приведенная в сенат и оттуда в тюрьму, где она умерла [59]; и Лукий Аррунтий, выделявшийся как своим почтенным возрастом, так и ученостью, покончил с собой, хотя Тиберий был тогда уже болен и как думали, вероятно не оправился бы [60]. Ведь Аррунтий знал о дурном нраве Гая Калигулы и пожелал расстаться с жизнью прежде, чем должен был бы приобрести какой-либо опыт этого; ибо заявил, «Я не могу в моей старости стать рабом нового хозяина, и подобного хозяина».

Остальные спаслись, некоторые даже после осуждения (ведь было бы незаконно казнить их до истечения десяти дней, предназначенных для помилования), а другие, потому что суд над ними был снова отложен, когда судьи узнали, что Тиберий очень плох.

28. Он умер в Мизене до того, как узнал что-либо о суде. Он довольно долгое время болел, но, рассчитывая пожить из-за пророчества Трасилла, не советовался со своими врачами и не изменял свой образ жизни; и так, постепенно подтачиваемый, ведь он был очень отягощен летами и подвержен болезням, которые не были опасны, он часто бывал почти при смерти, а затем снова выздоравливал.

Такие перемены поочередно заставляли Гая Калигулу и остальных то испытывать большое удовольствие, когда они думали, что он собирается умирать, то великие опасения, когда они полагали, что он будет жить. Гай, опасаясь поэтому, что его здоровье может восстановиться, отказал в просьбе дать ему что-нибудь поесть на основании того, что это могло бы повредить ему, и под предлогом, что он нуждается в тепле, набросал на него много толстой одежды и так задушил его, получив в некоторой мере помощь Макрона [61]. Ведь последний теперь, когда Тиберий был серьезно болен, заискивал перед молодым человеком, особенно потому, что он уже преуспел в том, чтобы заставить его влюбиться в свою собственную жену, Эннию Трасиллу [62]. Тиберий, подозревая это, как-то сказал: «Ты спешишь, право, повернуться от заходящего солнца к восходящему».

Таким образом Тиберий, обладавший очень многими достоинствами и очень многими пороками, так что, когда проявлялись одни, казалось, что другие не существуют, скончался таким образом в двадцать шестой день марта. Он прожил семьдесят семь лег, четыре месяца, и девять дней, из которых был императором двадцать два года, семь месяцев, и семь дней. Он получил общественные похороны и хвалебную речь, произнесенную Гаем Калигулой.