Kitobni o'qish: «Связанные»

Пролог

Маленький, хрупкий ребёнок сидел в своём шалаше — в этом небольшом домике, который в иные дни был крепостью, а сегодня стал последней линией обороны. Он забился в самый дальний угол, плотно зажмурил глаза и закрыл уши ладонями так сильно, что в висках застучала собственная кровь. Но даже сквозь эту глухую тишину пробивались звуки, от которых всё внутри сжималось в тугой узел: звон разбитой посуды, тяжёлый грохот, будто что-то рушилось, удары по двери — резкие, злые, отдававшиеся дрожью в полу.

Крики доносились откуда-то издалека, из-за стены, но ребёнку казалось, что они звучат прямо над ухом. Каждый новый вопль встряхивал его, как порыв ледяного ветра, срывающий последние остатки покоя. Он пытался спрятаться в свой мир — в тот, где мама тихо напевает колыбельную, где папа смеётся над какой-нибудь глупостью, где по вечерам все вместе смотрят мультики и пахнет тёплым молоком. Но этот мир рассыпался за стеной, и вместо него вползала чужая, страшная реальность.

И вдруг всё оборвалось. Резко, пугающе, до звенящей тишины. Она накрыла дом, как тяжёлое одеяло, и была даже страшнее криков — потому что в ней слышалось что-то окончательное, непоправимое.

Спустя всего несколько десятков секунд из нижнего этажа вместо ярости начал доноситься плач — болезненный, надрывный, переходящий в хриплые всхлипы. Ребёнок разобрал сквозь стену лишь обрывки: «Нет… нет… прости меня…» Эти слова пугали не меньше криков, потому что в них была не злость, а такая боль, от которой хотелось одновременно спрятаться и броситься на помощь.

Дверь в комнату резко распахнулась, и плач стал ближе, чётче, реальнее. В проёме мелькнули шаги, всхлипы, тяжёлое дыхание. А потом перед глазами ребёнка, прямо на стенке шалаша, вырос большой тёмный силуэт. Это был мужчина. Он стоял, опустив плечи, и вытирал лицо ладонью, будто пытался стереть с себя всё, что только что произошло, и никак не мог справиться.

На мгновение страх отступил, вытесненный другим чувством — жалостью. Силуэт был таким знакомым, таким родным, что внутри у ребёнка шевельнулось желание выйти, подойти, обнять, сказать: «Всё хорошо, я здесь». Хотелось успокоить того, кто всегда казался самым сильным.

Но страх был сильнее. Он сковывал, пригибал к полу, не давал сделать ни шага.

— Прости меня, прости, пожалуйста… я не хотел… я не смог… — прозвучали слова, чуть дрожащие, хриплые, будто сказанные сквозь ком в горле. Мужчина постоял ещё немного, глядя в сторону шалаша — или, может быть, просто в пустоту, — а потом развернулся и медленно вышел из комнаты.

Ребёнок сжался ещё сильнее, зарылся под одеяло, которым всё это время прикрывался. Ткань была до жути тёплой и мягкой, она пахла домом и сном, и, не выдержав напряжения, он незаметно для себя провалился в забытье.

Проснулся он уже на чужих руках. Вокруг было непривычно светло и холодно, пахло не домом, а чем-то чужим, резким. Его нёс полицейский — спокойный, сосредоточенный, будто делал это тысячу раз. Ребёнок не сопротивлялся: он всё ещё не до конца понимал, что происходит, и ему казалось, что это просто странный сон, который вот-вот рассеется, и он снова окажется в своём шалаше, где всё тихо и безопасно.

Пока полицейский нёс его к выходу, ребёнок чуть повернул голову и увидел знакомые лица. Соседка стояла у подъезда в одной домашней одежде: её лицо было бледным, глаза широко раскрыты, а губы беззвучно шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но не могла найти слов. Рядом суетились люди в форме, а к машине скорой помощи двое мужчин несли два чёрных мешка. Их движения были ровными, деловыми, и от этого становилось особенно жутко — будто всё уже решено, всё уже случилось, и ничего нельзя вернуть.

Мир качнулся, потемнел по краям, и ребёнку снова показалось, что он просто проваливается обратно в сон. Только теперь это был не уютный сон в шалаше, а тяжёлый, глухой провал, в котором не было ни света, ни голоса, ни надежды, что кто-то скажет: «Всё будет хорошо».

Глава 1

Дождь шёл уже третий час подряд, размывая огни Буффало до тусклых жёлтых пятен, будто кто-то смазал их мокрой кистью по тёмному холсту ночи. Роуи не замечала ни капель, стекавших по открытым плечам, ни того, как ветер треплет волосы, превращая их в спутанную влажную вуаль. Она вообще почти ничего не замечала — только дорогу перед собой, узкую ленту асфальта, и собственные слёзы, которые никак не заканчивались, смешиваясь с дождём и теряя смысл даже в собственной горечи.

Серебристый кабриолет летел по окраине города, будто пытался обогнать саму ночь, вырваться из её цепких объятий. Музыка в колонках орала что-то про разбитые сердца, про боль, которая не лечится временем, — но Роуи её не слышала. В голове стучало только одно: «Всё не так. Всё пошло не так». Она сжимала руль до побелевших костяшек, а мысли путались, как нитки в старом клубке, где каждый узел затягивался всё туже, не давая распутаться ни одному воспоминанию, ни одной причине, по которой она мчалась сквозь ливень.

Она не поняла, в какой момент дорога ушла из-под колёс. Просто в один миг асфальт сменился скользкой обочиной, машина дёрнулась, заскользила, будто кто-то выбил землю из-под неё. Ещё секунда — и вместо дороги перед глазами была только тёмная, тяжёлая вода, накрывшая капот, потом лобовое стекло, потом весь мир.

Когда сознание вернулось, вокруг был не мрак, а слишком яркий, стерильный свет, безжалостно обнажавший каждую деталь, каждую трещину в реальности. Пахло спиртом, железом и чем-то химическим, от чего хотелось зажмуриться и снова провалиться в темноту, где не было ни боли, ни вопросов, ни этого давящего ощущения пустоты внутри.

Роуи попыталась пошевелиться, но тело казалось чужим, тяжёлым, будто её набили мокрым песком, который тянул ко дну даже здесь, в безопасности. Где-то рядом тихо гудели приборы, кто-то в коридоре говорил ровным, спокойным голосом, будто обыденность могла смягчить ужас случившегося.

— Она приходит в себя, — прозвучало откуда-то сбоку.

Она повернула голову — и увидела его. Незнакомый парень сидел на стуле у кровати, ссутулившись, будто провёл здесь всю жизнь и теперь не знал, как выпрямиться, как вернуться в обычный мир. Мокрая куртка лежала скомканной на полу, а тёмные волосы, ещё влажные после спасения Роуи, беспорядочно падали на лоб — он то и дело откидывал их резким движением, будто они мешали ему думать, мешали удержать в голове мысль: «Она жива. Она жива». На щеках темнела щетина, придавая лицу усталое, почти измученное выражение, а в глазах читалась такая напряжённая сосредоточенность, будто он боялся пропустить хоть малейшее движение Роуи — словно её дыхание было единственным доказательством, что всё это не сон и не кошмар.

Он был одет просто, по-будничному: светлая футболка с чуть закатанными рукавами, тёмные джинсы и белые кроссовки — поношенные, но аккуратно зашнурованные. В этой опрятной, но не слишком аккуратной одежде он выглядел не как герой из кино, а как обычный парень, который просто не смог пройти мимо чужой беды, даже если это стоило ему сна, покоя и, возможно, частички собственной души.

— Привет, — тихо сказал он, подавшись вперёд.

Роуи хотела спросить: «Кто ты?», «Где я?», «Что случилось?», но из горла вырвалось только хриплое:

— Где…

Он тут же наклонился ближе, будто боялся пропустить хоть слово, словно каждый звук, сорвавшийся с её губ, был драгоценным осколком, который нужно бережно собрать.

— Ты в больнице. Ты в порядке. Ну, насколько это вообще возможно.

Когда он наклонился, Роуи заметила, как сильно у него дрожат пальцы — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но она всё равно это увидела. И вдруг поняла: он тоже до сих пор не отошёл от случившегося, его трясло изнутри, хотя снаружи он старался казаться спокойным, почти невозмутимым.

— Ты попала в аварию. Машина ушла под воду. Я… я вытащил тебя. Меня зовут Верн. Вернон Халл.

Имя «Верн» скользнуло мимо сознания, не зацепившись, не оставив даже слабого эха узнавания. Она смотрела на него и не чувствовала ничего — ни узнаваемости, ни страха, ни даже простого любопытства. Он был просто лицом в слишком ярком свете, чужим силуэтом, который почему-то оказался рядом в самый тёмный момент.

Врач пришёл минут через десять. Высокий, с усталыми глазами и голосом, который явно привык сообщать плохие новости так, чтобы они звучали как хорошие, будто интонация могла сгладить острые края беды.

— У вас ретроградная амнезия, — сказал он, глядя не на Роуи, а куда-то между ней и Верноном, будто так было проще, будто слова, не направленные прямо в глаза, ранили чуть меньше. — Вы не помните события, предшествующие травме. Возможно, не помните и себя. Это последствие удара и стресса.

— То есть… я не помню, кто я? — прошептала Роуи, и в этом вопросе прозвучала не просто растерянность, а тихая паника, будто она стояла на краю обрыва и не знала, есть ли под ногами земля.

— Не обязательно навсегда, — спокойно ответил врач. — Иногда память возвращается импульсами: запах, звук, чьё-то слово могут запустить цепочку воспоминаний. Это не гарантия, но и не приговор.

Верн сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки, будто пытался удержать внутри себя всю ту беспомощность, которая рвалась наружу.

— А что можно сделать? — спросил он, и в его голосе слышалась не просто забота, а отчаянное желание найти рычаг, который мог бы повернуть время вспять, вернуть Роуи то, что у неё украли удар и вода.

— Дать время. И не давить. Пусть мозг сам найдёт путь назад, — промолвил врач в ответ.

Роуи пролежала в больнице почти до следующего вечера. Врачи тщательно осмотрели её, ожидая обнаружить серьёзные повреждения, но, к всеобщему удивлению, на теле почти не оказалось ни травм, ни даже заметных следов аварии. Лишь лёгкая бледность да едва уловимая дрожь в пальцах выдавали пережитое. После повторного осмотра и оценки состояния медики сошлись во мнении: держать её дольше нет смысла. Формальности уладили быстро, и вскоре Роуи получила разрешение отправиться домой.

Больничная койка, капельницы, белые стены — всё это закончилось слишком быстро, будто авария была не настоящей, а дурным сном, который вот-вот развеется. Но когда Роуи встала на ноги и сделала первые шаги по коридору, мир качнулся, как палуба корабля, и она поняла: это было по-настоящему. Вода, холод, тьма — всё это случилось, и теперь ей предстояло жить с этой памятью, даже если она не могла её вспомнить.

У дверей её ждал Верн — уже в сухой куртке, с бумажным стаканчиком кофе в руке и таким видом, будто он готов был стоять здесь ещё неделю, если понадобится, лишь бы она не осталась одна в этом новом, пугающе пустом мире.

— Я тут… кое-что разузнал о тебе, — начал Верн, и в его голосе слышалась неуверенность, будто он сам не знал, стоит ли вообще говорить об этом сейчас, не станет ли эта информация ещё одним ударом по её хрупкой реальности. Он нервно поправил куртку и продолжил, подбирая слова так осторожно, словно каждое могло её ранить, оставить шрам поверх тех, что уже были невидимы, но ощутимы:

— У тебя в кармане лежала карточка из паспорта — так я узнал имя: Роуи Вали. И ещё ключи от ворот, видимо. Я попросил знакомых пробить по базе… не потому что хотел лезть в чужую жизнь, просто… хотел понять, кому я помогаю, понимаешь?

Он сделал паузу, будто давая ей время переварить даже эту скупую информацию, позволить ей улечься в сознании, не вызывая бури.

— В базе было немного. Ты работаешь оператором на почте. И… ещё там было про семью. Про то, что родители и все близкие у тебя погибли. И что у тебя есть дом — он достался тебе от бабушки. Больше ничего. Документы из машины достать пока нельзя: её ещё не вытащили из воды, так что всё, что там было, всё ещё под водой.

Роуи слушала, и каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду — без всплеска, но с долгой, расходящейся рябью, которая колебала само её ощущение себя. «Роуи Вали». Имя по-прежнему звучало как чужое, будто его придумали для кого-то другого, а ей просто вручили по ошибке.

— И я подумал, — продолжил Верн, открывая перед ней дверь машины, стараясь говорить спокойнее, чтобы не напугать её ещё больше, не спугнуть ту хрупкую нить доверия, которая едва начала завязываться между ними, — что тебе пока не стоит быть одной. Давай я отвезу тебя домой? А завтра… завтра я помогу забрать вещи, всё, что смогут достать из машины.

Она хотела сказать «нет», хотела настоять на своей самостоятельности, доказать хотя бы себе, что она всё ещё способна принимать решения, держать руль своей жизни. Но язык не повернулся. Вместо этого она просто кивнула и села в машину, чувствуя, как холод, въевшийся в кожу, медленно уступает место теплу салона, но не теплу внутри.

Дом оказался не в городе, а за его пределами — на тихой, почти безлюдной улице, где фонари горели через один, а тени от деревьев ложились на асфальт, как чёрные трещины, будто сама дорога была надломлена.

— Ну… смешно и глупо, наверное, спрашивать «чем занимаешься, как дела?», да? — неловко усмехнулся Верн, будто пытался стряхнуть с себя тяжесть последних суток и хоть немного разрядить воздух, ставший вдруг слишком плотным, почти непригодным для дыхания.

Роуи даже не улыбнулась. Она смотрела в окно, где мелькавшие тени сливались в сплошное тёмное полотно, и была где-то очень далеко — не в машине, не рядом с ним, а в той пустоте, где раньше жили воспоминания, а теперь зияла тишина, глухая и непроницаемая.

Верн заметил это, и его улыбка медленно сползла с лица. Он слегка поник, подумав, что такой юмор сейчас совсем не к месту, что он вообще не умеет подбирать слова для тех, кто даже не знает самих себя, для тех, чья реальность рассыпалась на осколки и теперь её нужно было осторожно, по одному, собирать, не порезавшись. Повисла тишина — не уютная, а колючая, будто между ними выросла невидимая стена, сотканная из непонимания и чужой боли.

— Эй? — тихо позвал Верн, стараясь не напугать, но отчаянно желая вернуть её хоть на секунду в эту машину, в этот вечер, к нему, чтобы она почувствовала: она не одна в этой темноте. — Ты со мной?

Звук его голоса будто выдернул Роуи из водоворота мыслей. Она моргнула, словно только сейчас осознала, где находится, почувствовала запах кожи в салоне, услышала тихий гул мотора, увидела профиль Верна, напряжённый и внимательный.

— А? Что? — переспросила она, чуть вздрогнув, будто вынырнула из глубины, где воздух был тяжёлым и густым.

— Всё ли хорошо? — мягко спросил Верн, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочесть хоть намёк на то, что с ней происходит, уловить малейшее движение души, скрытой за усталыми глазами.

— Да… всё хорошо. Просто задумалась, — ответила Роуи, но голос прозвучал так, будто она сама не до конца верила в эти слова, будто пыталась убедить не его, а себя.

— М-м… понятно. Ну, ладно. Раз говорить особо не хочется, тогда я просто поболтаю. Чтобы не так тихо было, — Верн на секунду прикусил губу, будто сам сомневался, стоит ли, но потом, решившись, продолжил: — Знаешь, в детстве я вечно бегал от охранников по парку. Залезал прямо в фонтаны, куда люди кидали монетки на удачу. Вылавливал их, а потом со смехом уносился прочь, пока охрана бежала с криками. А потом шёл и покупал себе самое большое мороженое и ел его с таким видом, будто это не просто мороженое, а трофей какой-то.

Он говорил, слегка жестикулируя, будто снова видел тот парк, те фонтаны, тех охранников, — и в его голосе проскальзывала та самая детская радость, которую редко удаётся сохранить во взрослом мире, где всё становится серьёзнее, тяжелее и чаще ломается.

Роуи вдруг тихо хихикнула — совсем чуть-чуть, но этот звук был как первый луч солнца после долгой бури, как крошечная искра, которая могла разгореться в пламя. Верн тут же поймал этот момент, улыбнулся шире и чуть расслабился: лёд тронулся, она хотя бы на минуту перестала тонуть в своих мыслях, вынырнула на поверхность, где был воздух и живой человек рядом.

— Почти приехали, — тихо сказал Верн, когда машина свернула на узкую подъездную дорожку, которая петляла между деревьями, будто не хотела сразу открывать вид на дом, берегла его, как секрет.

И тут Роуи увидела его. Силуэт. Высокий, неподвижный, стоящий прямо посреди дороги. На секунду ей показалось, что он смотрит прямо на неё, пронзая взглядом насквозь, видя то, что она сама забыла.

— Стой! — крикнула она, вцепившись в ручку двери так сильно, что пальцы побелели от напряжения. — Там человек!

Верн резко ударил по тормозам. Машина дёрнулась и замерла, будто сама испугалась этого крика. На долю секунды оба застыли, в испуге глядя вперёд, будто пытались разглядеть человека, которого едва не сбили.

Парень выскочил наружу, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в сумерки, которые уже не хотели отдавать свои тайны. Потом подошёл к тому месту, где она видела фигуру, всматривался в темноту, будто мог разглядеть в ней правду.

— Тут никого нет, — крикнул он, вернувшись. — Никого. Наверное, тебе показалось. Из-за света, из-за усталости, из-за того, что мозг ещё не до конца понял, где реальность, а где тень.

Роуи сидела, вжавшись в сиденье, и пыталась унять дрожь, которая поднималась откуда-то из глубины, из самой середины груди, и расходилась по телу ледяными волнами. «Показалось. Конечно, показалось», — повторяла она про себя, как заклинание, которое должно было отогнать страх, вернуть мир в привычные границы.

Верн сел обратно, посмотрел на неё внимательно, но без осуждения, без намёка на то, что она сошла с ума.

— Всё в порядке, — мягко сказал он. — Это нормально. После такого… мозг ещё не до конца понял, что опасность миновала. Он всё ещё ищет угрозу, даже там, где её нет.

Слова прозвучали тихо, но в них было столько спокойной уверенности, что напряжение понемногу стало отпускать.

Он довёз её до ворот в дом, помог выйти, постоял, будто хотел что-то сказать, но слова не находились, они рассыпались в воздухе, не складываясь во фразы. В итоге он просто достал из кармана телефон, записал свой номер и протянул бумажку.

— Держи. Если что-то понадобится — звони. Завтра я заеду, помогу со всем, что нужно.

Она взяла листок, сжала его в ладони. Бумага была тёплой от его руки, и это тепло на секунду согрело не только пальцы, но и ту пустоту внутри, которая казалась вечной.

Роуи стояла, не отрывая взгляда от удаляющихся огоньков машины, пока они не растворились в сгущавшихся сумерках, будто ночь поглотила их, как поглощала всё, что светилось, всё, что пыталось сопротивляться темноте. Полумрак обступил её со всех сторон, сглаживая очертания предметов и превращая знакомый (а может, и вовсе чужой) двор в зыбкое, почти нереальное пространство, где тени были гуще, чем обычно, и двигались чуть заметнее, будто жили своей жизнью.

Она медленно опустила глаза, пальцы дрогнули, нащупывая в ладони холодные, угловатые очертания ключей. Секунда — и она поднесла их к замку, будто боялась, что в темноте не попадёт в скважину, что даже эта простая, привычная вещь станет предательски чужой. Металл глухо звякнул, скользнул по скважине, и вслед за этим раздался противный, скрежещущий звук — будто дом нехотя, через силу соглашался впустить её, будто знал что-то, чего не знала она.

Роуи с усилием провела ключом влево, чувствуя, как сопротивление механизма отдаётся в пальцах мелкой дрожью, как будто замок сопротивлялся, не хотел открываться, не хотел впускать ту, что не помнила его стен. Наконец щёлкнуло: засов поддался, калитка дрогнула и, скрипнув петлями, приоткрылась, словно неохотно пропуская хозяйку — или ту, кто лишь притворялась ею, кто носила это имя, но не чувствовала его своим.

«Домик бабушки» оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Если вообще представляла. Это был не уютный домик, а настоящий старый дом — массивный, потемневший от времени, с высокими окнами, похожими на пустые глаза, и верандой, обвитой плющом, который цеплялся за дерево, как будто боялся упасть. Сад вокруг выглядел заброшенным, но не диким: будто кто-то когда-то очень любил эти клумбы и дорожки, вкладывал в них душу, просто давно перестал за ними ухаживать, и теперь природа медленно забирала своё. Чуть в стороне виднелся гостевой домик — маленький, аккуратный, с покосившейся вывеской, которую уже не разобрать, будто время стёрло с неё все слова, оставив только намёк на прошлое.

Внутри дом оказался на удивление современным. Кухня блестела новой техникой, в гостиной стоял удобный диван и большой телевизор, а на стенах висели картины в простых рамах — абстрактные пятна цвета, которые не рассказывали историй, а лишь намекали на них. Всё выглядело так, будто кто-то старался сохранить дух старого дома, но при этом не хотел жить в музее, не хотел, чтобы прошлое давило на плечи.

Роуи бродила по комнатам, касаясь пальцами мебели, будто надеялась почувствовать через текстуру дерева или ткани хоть искру узнаваемости. Но дом был для неё чужим. И от этого становилось особенно горько: ведь это место должно было быть её опорой, её убежищем, местом, где стены помнят её шаги, а окна встречают после тяжёлого дня. А вместо этого оно смотрело на неё холодными окнами, будто не узнавало хозяйку, будто ждало кого-то другого.

В конце концов она добралась до ванной, включила душ и долго стояла под горячими струями, будто надеялась, что вода смоет не только усталость, не только запах больницы и реки, но и эту давящую пустоту внутри, где прежде жили воспоминания, а теперь была только тишина, тяжёлая и гулкая, как в пустой комнате.

Пар клубился вокруг, оседая на кафеле мутной дымкой, а Роуи всё стояла, подставив лицо под потоки, пока жар не начал понемногу отступать, уступая место прохладе, вода стала остывать, словно сама реальность напоминала: пора возвращаться.

Когда она вышла, завернувшись в большое махровое полотенце, в доме повисла тишина — такая плотная и глубокая, что любой звук, даже самый тихий, казался здесь непрошеным вторжением, почти оскорблением этой звенящей пустоты. Дом будто затаил дыхание, прислушиваясь к ней, и от этого становилось ещё тревожнее.

И вдруг она услышала свист. Тихий, едва уловимый, он нарастал постепенно, будто кто-то где-то выводил мелодию: сначала робко, а потом всё увереннее. Роуи замерла, и в этой внезапной неподвижности время будто растянулось, сделавшись тягучим, как густой сироп. Она прислушалась, пытаясь уловить ритм, отделить его от стука собственного сердца. Свист становился громче, настойчивее, и холод пополз по спине, сковывая движения, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Она пошла на звук, ступая почти бесшумно, будто боялась спугнуть или, наоборот, привлечь то, что его издавало. Коридор встретил её полумраком, тени лежали на полу неровными лоскутами. Кухня показалась неожиданно чужой, будто Роуи никогда раньше не переступала её порога. Ещё один поворот — и источник звука предстал перед ней.

На плите стоял чайник. Старый, эмалированный, с чёрной ручкой, покрытой мелкими царапинами, будто его не раз роняли и снова возвращали на место. И он свистел — тонко, пронзительно, по-домашнему привычно и в то же время до странности неуместно в этой гнетущей тишине.

Роуи выдохнула, и смех, застрявший где-то в горле, вышел рваным, нервным звуком, в котором смешались облегчение и стыд. «Чайник. Просто чайник», — повторила она про себя, будто эти слова могли вернуть мир на привычные рельсы. Она сняла его с плиты, выключила конфорку и постояла, прижавшись лбом к холодному металлу дверцы холодильника. Холод пробирался сквозь кожу, отрезвляя, возвращая ощущение реальности — такой простой, грубой, осязаемой.

После она вернулась в ванную, подошла к раковине, открыла холодную воду и плеснула себе в лицо. Капли стекали по щекам, падали на полотенце, оставляя тёмные пятна. Она подняла голову, посмотрела в зеркало — и увидела в отражении мужчину. Он стоял прямо за её спиной, высокий, с тёмными волосами, в джинсовой куртке. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, будто он пытался что-то прочесть в её лице.

Крик сорвался с губ раньше, чем она успела подумать, раньше, чем разум успел вмешаться и сказать: «Это невозможно». Она резко обернулась — но за спиной никого не было. Только пустая комната, шкафчик с полотенцами и открытая дверь в коридор, через которую тянуло сквозняком. Воздух шевелил край полотенца, и это было единственным движением в застывшем пространстве.

«Показалось… — снова прошептала она, обхватывая себя руками, будто пыталась удержать рассыпающуюся на части реальность. — Просто показалось». Но голос прозвучал неуверенно, будто сама она уже не верила в эти слова. В груди всё ещё колотилось сердце, а в ушах стоял отголосок свиста, который теперь казался ей не таким уж безобидным — он будто тянулся за ней, цеплялся за края мыслей, не давая выдохнуть.

Роуи медленно побрела по коридору, ноги будто налились свинцом, и вскоре оказалась в спальне. На комоде лежала пачка сигарет — почти полная, марка незнакомая, будто чужая привычка, случайно затесавшаяся в её жизнь. Роуи взяла одну, покрутила в пальцах, разглядывая фильтр так, словно на нём могли проступить ответы. Она пыталась нащупать в груди хоть отголосок старой привычки, какой-нибудь намёк на то, что раньше эти тонкие бумажные цилиндры были для неё чем-то большим, чем просто предметом. Но память молчала, глухо и упрямо, как запертая дверь.

В итоге она вышла на террасу, села на деревянную лавочку, чьи доски давно потеряли лак и теперь были шершавыми на ощупь. Дрожащими руками прикурила, и первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться — резко, надрывно, до слёз, выступивших на глазах. Она выдохнула дым, посмотрела на сигарету, будто видела её впервые, и вдруг поняла с пугающей ясностью: нет, она никогда бы не стала этого делать. Никогда бы не смогла превратить эту горечь в ритуал, в способ дышать.

Не докурив и половины, она затушила сигарету о край урны и бросила туда окурок, словно избавляясь от чужой роли, которую на неё надели. Рядом, на спинке лавочки, висела большая мужская джинсовка — грубая, поношенная, с потёртыми локтями и едва уловимым запахом дождя и чего-то терпкого, будто в ней долго бродили по сырым улицам. Роуи провела пальцами по жёсткой ткани, ощущая каждую нитку, каждый шов, и попыталась сложить из этих деталей пазл: жила ли она не одна? Или кто-то просто забыл её здесь, как забытую вещь, которую рано или поздно заберут?

Она посидела ещё немного, глядя в темноту сада, где тени деревьев сплетались в причудливые узоры, похожие на запутанные узлы, которые невозможно развязать. Мысли кружились, как листья на ветру, и ни одна не хотела складываться в предложение, ни одна не могла стать опорой. Сад казался одновременно бескрайним и тесным, будто сжимался вокруг неё, не давая сделать глубокий вдох.

Наконец она встала, плотнее закуталась в полотенце, словно оно могло защитить её от этой тишины, и закрыла за собой дверь. Дом тихо поскрипывал вокруг неё, будто тоже не знал, что делать с новой хозяйкой, и осторожно примерялся к её шагам. И в этой тишине, которая раньше казалась Роуи покоем, теперь слышалось что-то тревожное — словно дом шептал ей: «Ты не помнишь самого главного».

Роуи медленно прошла по коридору, чувствуя, как пол чуть пружинит под ногами, будто доски помнили другие шаги — более уверенные, привычные, свои. В спальне воздух был густым, почти осязаемым, и она на мгновение замерла у порога, прислушиваясь не к звукам, а к отсутствию звуков — к той особенной тишине, которая бывает только в домах, где кто-то жил долго и внезапно перестал.

Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую штору и выглянула наружу. Сад внизу растворялся в темноте, и лишь редкие пятна света от фонарей выхватывали из мрака отдельные детали: изогнутую ветку, край дорожки, тень скамейки. Всё выглядело так, будто мир за стеклом был декорацией, тщательно выстроенной, но не до конца убедительной.

Роуи легла на кровать, сбросив полотенце и натянув футболку, которую нашла на стуле. Она пахла лавандой и пылью — запахом, который не принадлежал ей, но почему-то казался странно успокаивающим. Она свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и уставилась в окно, где в слабом свете уличного фонаря плясали тени, похожие на бесформенных призраков.

Сон не шёл. Он будто обходил её стороной, зная, что в её голове слишком много вопросов, чтобы позволить себе забыть хоть один. Она закрыла глаза, пытаясь заставить себя не думать, не вспоминать, не искать ответы там, где их не было. Но тишина продолжала давить, становясь почти физической тяжестью, оседающей на груди.

И вдруг где-то в глубине дома что-то щёлкнуло. Тихий, сухой звук, похожий на поворот дверной ручки или скрип старой петли. Роуи резко приподнялась на локте, вглядываясь в темноту, пытаясь выхватить из неё хоть намёк на движение. Сердце снова забилось где-то у самого горла, мешая дышать.

«Это дом, — прошептала она себе, стараясь говорить твёрдо, но голос всё равно дрогнул. — Старые дома всегда издают звуки. Это просто балки, это просто ветер».

Но слова не помогали. Они рассыпались в темноте, не оставляя после себя ничего, кроме эха её собственного страха.

Она села, обхватив плечи руками, и посмотрела на дверь спальни. Та стояла чуть приоткрытой, ровно настолько, чтобы казаться не случайностью, а чьим-то намеренным жестом. Роуи не помнила, оставляла ли она её такой. Или кто-то другой прошёл по коридору и оставил эту тонкую щель — как приглашение… или как ловушку.

Собрав всю волю в кулак, она встала и подошла к двери. Пальцы скользнули по прохладному дереву, и на секунду ей показалось, что оно чуть дрожит, отзываясь на её прикосновение. Она толкнула дверь, закрывая её плотнее, и щёлкнула замком — звук прозвучал неожиданно громко, как выстрел в этой звенящей тишине.

Вернувшись к кровати, она натянула одеяло до самого подбородка, будто оно могло стать щитом между ней и тем, что пряталось в тенях. И только тогда, когда она снова легла, в комнате будто что-то изменилось: воздух стал чуть легче, а тишина — не такой враждебной.

Перед тем как окончательно сдаться усталости, Роуи достала из кармана джинсов, небрежно лежавших на краю кровати, бумажку с номером Верна. Пальцы пробежались по неровным цифрам, выведенным его почерком — немного косым, торопливым, будто он боялся, что его прервут. Она сжала листок в ладони, чувствуя, как тонкая бумага мнётся, и прошептала в темноту:

— Если станет совсем невыносимо… я позвоню.

И наконец усталость накрыла её тяжёлой, мягкой волной, утягивая в сон, где не было ни вопросов, ни теней. Где она могла хоть на несколько часов перестать быть той, кто ничего не помнит.

Глава 2

Маленькая девочка сидела в кругу своих воображаемых гостей и чинно устраивала чаепитие вместе со своей лучшей подругой — пластиковой куколкой Бетти. Вокруг стоял привычный детский гомон: кто-то визжал от восторга, кто-то спорил из-за мяча, кто-то заливисто смеялся. Но Роуи была целиком поглощена своим ритуалом: она расставляла крошечные чашечки, шептала вежливые приглашения и время от времени поправляла на Бети бантик — тот самый, что придавал кукле вид настоящей леди.

И вдруг Роуи заметила, что бантика нет. Он исчез, будто растворился в этом шумном, солнечном дворе. Девочка забегала глазами по траве, по скамейкам, по кучам разбросанных игрушек — и наконец увидела его: одинокий лоскуток ленты лежал у ножки старой деревянной скамейки, словно поджидал, когда его заметят.

Сделав всего пару торопливых шагов в сторону потерянной вещицы, Роуи замерла от резкого, глухого звука удара. Детский гомон оборвался мгновенно, как будто кто-то повернул выключатель. Обернувшись, девочка увидела, как в её любимую куклу со всей силы врезался мяч — и Бетти лишилась руки. Конечность отлетела куда-то в сторону, а сама кукла застыла в нелепой, сломанной позе.

Роуи стояла, будто вкопанная, не в силах пошевелиться. Бетти была не просто игрушкой — она была молчаливой спутницей всех её дней, свидетельницей всех секретов, единственным существом, которое всегда понимало без слов. И теперь эта связь, такая хрупкая и такая важная, рассыпалась от одного случайного удара.

Глаза девочки тут же наполнились слезами, но прежде чем первая слезинка успела скатиться по щеке, к ней уже подбежал мальчик — тот самый, кто запустил злополучный мяч.

— Ой, прости, прости! Я не хотел в неё попадать, это случайно вышло! — торопливо выпалил он, а потом, увидев, как у Роуи дрожат губы и блестят от слёз глаза, метнулся к кукле, схватил её и оторванную руку и вложил всё это в трясущиеся ладошки девочки. — Я честно, честно не хотел её ломать! Тут есть Тру — он всё чинит. Он точно сможет всё исправить, пошли!

И, не дожидаясь ответа, мальчик чуть ли не бегом повёл Роуи к тому, кто, как ему казалось, мог вернуть мир на место.

Они ворвались к Тру, словно спасаясь от бури.

— Ты же вроде всё чинишь, помоги! У Роуи кукла сломалась! — выкрикнул мальчик, переводя дыхание.

Роуи стояла рядом, опустив глаза, и тихо, почти шёпотом, добавила:

— Пожалуйста…

Тру не смог отказать. Он возился с куклой минут двадцать, скрепляя детали так, как умел: кое-где подматывал нитку, кое-где прижимал пластмассу, стараясь вернуть Бетти прежний облик. Когда он протянул куклу обратно, Роуи посмотрела на него так, будто он только что остановил бурю, разогнав тучи одним движением руки. В её взгляде было столько благодарности, что внутри у Тру что-то шевельнулось — не просто жалость, а тёплое, почти взрослое желание защитить, уберечь, сделать так, чтобы ей снова не было страшно.

Девочка всё-таки расплакалась — но теперь уже от счастья. Слезы лились тихо, без всхлипов, словно смывая недавний испуг. Она прижала Бети к себе, проверяя, на месте ли рука, и, убедившись, что всё в порядке, бросилась обратно к месту своего чаепития, готовая снова расставить чашечки и продолжить игру.

Но, вернувшись на свой «остров» посреди двора, Роуи вдруг почувствовала, что вокруг стало слишком тихо. Не просто тише, чем раньше, — а неестественно, пугающе беззвучно. Она обернулась, оглядывая двор, и с внезапной ясностью осознала: она осталась одна. Все дети будто испарились, скамейки опустели, даже ветер перестал шелестеть в листве. Радость от спасённой куклы начала таять, уступая место тревоге, холодной и колючей, как осенний сквозняк.

Роуи была тихой девочкой — такой тихой, что даже в шумной компании её почти не замечали. И сейчас она не осмелилась громко крикнуть: «Есть кто-нибудь?» Слова застряли в горле, а вместо них из груди поднимался липкий, необъяснимый страх.

Вдруг у забора, там, где тени ложились особенно густо, она заметила тёмную фигуру. Чёрную, неподвижную, будто вырезанную из самой темноты. Фигура просто стояла и смотрела на неё. Роуи опешила: она даже не была уверена, человек ли это, реален ли он вообще — или это просто игра теней, обман зрения. Всё, что она могла делать, — это смотреть в ответ, не в силах отвести взгляд.

А потом справа раздался резкий свист — тот самый звук, который издают летящие на огромной скорости предметы. Роуи повернула голову — и в тот же миг перед её глазами мелькнул мяч. Он пронёсся буквально в сантиметре от её лица, едва не задев переносицу, и с глухим стуком ударился о стену дома.

Резко открыв глаза, девушка осознала, что только что видела сон — а может, и вовсе не сон, а обрывки воспоминаний из детства, перепутанные, искажённые временем. Сердце колотилось где-то у самого горла, ладони были влажными, а в ушах ещё стоял тот самый свист и тишина пустого двора. Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе ощущение реальности, и провела рукой по лицу, словно стирая с него остатки чужого мира.

Спустя время после привычной утренней рутины Роуи всё никак не могла отделаться от липкого послевкусия сна. Воспоминания о нём цеплялись за сознание, словно колючки, и в какой-то момент девушка твёрдо решила: нужно вернуть себе память — хотя бы по крупицам. Она не станет сидеть сложа руки, дожидаясь, пока прошлое само постучится в дверь.

Верн должен был заехать за ней, чтобы отвезти в участок — забрать вещи из машины. Времени было достаточно, и Роуи придумала для себя странную, но необходимую миссию: устроить экскурсию по дому, в котором, судя по всему, она жила уже давно. Она медленно обходила комнату за комнатой, вглядываясь в детали, надеясь, что какая-нибудь мелочь — затёртый угол стола, забытая записка, пятно на обоях — пробудит хоть одно забытое воспоминание. Но дом хранил молчание: всё выглядело обыденно, безлико, будто специально стёрто из её памяти.

И только одна комната выбивалась из этой картины безразличия. Заглянув в неё, Роуи сразу поняла: это не гостевая спальня. Здесь царил творческий беспорядок — не небрежность, а живая, наполненная смыслом суета. Шкаф стоял приоткрытым, из него небрежно выглядывали вещи. На столе мерцал экран ноутбука, будто от него только что отошли. На кровати лежал телефон, рядом — пара фигурок, а на полках теснилась небольшая библиотека, книги в которой стояли не по алфавиту, а по какому-то личному, одному хозяину понятному принципу. Комната дышала чьим-то присутствием — она была «живой» и словно ждала возвращения своего обитателя.

Роуи подошла к кровати и взяла телефон. В груди шевельнулась слабая надежда: вдруг получится разблокировать? Но экран предательски вспыхнул требованием пароля. Возможно, она знала его когда-то, но теперь эта строчка букв и цифр растворилась в пустоте её памяти.

На заставке была фотография — она и ещё один парень. На снимке он выглядел непринуждённо, но в этой расслабленности чувствовалась внутренняя собранность. У него были светлые, чуть растрёпанные волосы — будто он то и дело проводил по ним рукой, когда о чём-то напряжённо думал. В его образе сквозила лёгкая небрежность, которая, однако, казалась не следствием безразличия, а осознанным выбором: красная куртка с белой окантовкой поверх тёмной футболки, лаконичный ремень с неброской фурнитурой, свободные тёмные брюки. В этой простоте не было нарочитости — он словно не стремился произвести впечатление, и именно это делало его образ запоминающимся. В его позе читалась спокойная уверенность, а в чуть опущенном взгляде — та самая мягкость, которую Роуи, должно быть, когда-то очень ценила. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось быстрее.

Логика подсказывала очевидное: это комната его, значит, они жили вместе. Но насколько близки они были? Сожитель, друг, парень… или, может быть, муж? У неё не осталось родственников, и эта мысль делала его фигуру ещё более значимой — и одновременно пугающей. А главное — где он сейчас? Почему оставил телефон дома, будто собирался вернуться через минуту, но так и не вернулся?

Роуи хотела попробовать включить ноутбук, надеясь, что там найдётся хоть какой-то ключ к разгадке, но, едва поднявшись с кровати, услышала резкий звонок в дверь.

«Видимо, это Вернон», — подумала она, откладывая попытки проникнуть в чужую жизнь. Спускаясь по лестнице, она чувствовала странное облегчение и одновременно досаду: будто её поймали за чем-то запретным, хотя она всего лишь искала себя.

Подойдя к двери, Роуи распахнула её — и тут же прикрыла лицо тыльной стороной ладони, ослеплённая ярким утренним солнцем.

— Привет, — проговорила она, щурясь.

Верн замер на пороге, будто на секунду потеряв дар речи. Перед ним стояла утренняя Роуи: волосы кое-как собраны в небрежный пучок, на ней — только футболка, которая, словно назло, чуть задралась, когда девушка подняла руку к лицу. Он неловко отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону, на скамейку у крыльца, и пробормотал:

— Ой, привет… Кажется, я немного не вовремя. Ты ещё не готова ехать.

Роуи, уже привыкнув к свету, опустила руку и на мгновение застыла, не понимая, о чём он говорит. Почему он не смотрит на неё, а пялится на пустую скамейку?

— А что? — спросила она с лёгким недоумением.

— Ну… я вижу, ты ещё в домашнем, — произнёс он, смущённо потирая затылок и всё ещё избегая прямого взгляда.

Только тогда до Роуи дошло. Она опустила глаза на себя и тут же вспыхнула, осознав, в каком виде встретила гостя.

— Ой, прости, проходи! Я сейчас соберусь и спущусь, — затараторила она, разворачиваясь и почти бегом устремляясь вверх по лестнице.

Верн шагнул в прихожую, невольно проследив взглядом за тем, как Роуи исчезает на втором этаже. И тут же одёрнул себя: «Чёрт, куда ты пялишься?» — пронеслось у него в голове, и он тихо, сквозь зубы, пробормотал эти слова, будто пытаясь вытолкнуть из себя неловкость.

Пока Роуи металась по спальне, перебирая вещи так, словно выбирала наряд для героини в видеоигре — ведь каждая из них казалась ей чужой, незнакомой, — Верн прошёл на кухню. Он старался смотреть куда угодно, только не туда, где ещё витал лёгкий след её утреннего присутствия. Его взгляд скользил по полкам, по чашке на столе, по солнечным зайчикам на стене — по всему, что могло отвлечь от мыслей, которые сейчас были совсем не кстати.

Спустя какое-то время Роуи снова появилась внизу. В этот раз она выглядела собранной — но не холодной, а именно той самой Роуи, которая умела превращать обыденность в что-то особенное. На девушке струилась светлая рубашка — строгая в своей простоте, с лаконичным воротником и короткими рукавами, по краям которых тянулась тонкая чёрная окантовка. Короткая чёрная юбка очерчивала силуэт с деликатной точностью, подчёркивая его лёгкость, будто она была создана для движения. Белые гольфы и аккуратные туфли добавляли образу отголосок юности, но не той робкой, застенчивой, а дерзкой и свободной — такой, что рождается из уверенности в себе, из знания своей силы.

Длинные светлые волосы спадали на плечи живой волной, ловя и преломляя солнечные лучи, будто сами по себе источали мягкий свет. В этой кажущейся небрежности не было ни случайности, ни спешки — лишь отточенная естественность, присущая тем, кто не гонится за вниманием, но неизменно его притягивает.

Верн перевёл взгляд с полок на неё — и на мгновение замер. В этом образе было что-то новое: не утренняя уязвимость, а внутренняя сила, будто она наконец нашла точку опоры. И он не смог удержаться:

— Выглядишь… не хуже, чем в футболке, — вырвалось у него, прежде чем он успел прикусить язык. «Боже, что я несу?» — тут же пронеслось в его голове.

Роуи на секунду замерла, а потом улыбнулась — тихо, искренне, без тени насмешки. В этой улыбке было столько тепла, что его неловкость растаяла, как лёд под солнцем.

— Спасибо, — сказала она, слегка склонив голову.

— Тогда поехали, — кивнул Верн, стараясь скрыть смущение, и первым шагнул к выходу, давая ей пройти вперёд.

Солнце по-прежнему заливало крыльцо, но теперь свет казался не ослепляющим, а тёплым, почти дружелюбным. И впервые за последнее время Роуи почувствовала: пусть она многого не помнит, но прямо сейчас она здесь, рядом с кем-то, кто не даёт ей потеряться.

Они ехали по большей части в тишине, нарушаемой лишь случайными треками, которые пробивались сквозь лёгкие помехи радио. Но в отличие от вчерашней поездки, сейчас между ними не висела та колючая недоговорённость. Напряжение будто растворилось, и даже молчание стало не тягостным, а почти уютным.

Когда добрались до участка и покончили с ворохом бюрократических формальностей, Роуи провели в помещение, больше напоминавшее ангар: высокие потолки, бетонный пол, резкий запах сырости и металла. В центре стоял её кабриолет — серебристый, с помятым боком, будто кто-то с силой сжал его в объятиях и не захотел отпускать. Рядом, на длинном металлическом столе, лежали вещи, которые удалось извлечь из машины. Учитывая, что автомобиль побывал в воде, список был удручающе коротким.

Роуи медленно обошла кабриолет, вглядываясь в каждую царапину, в каждый изгиб кузова, надеясь, что холодный металл вернёт ей хоть крупицу утраченного. Но в голове стояла глухая тишина. Ни проблеска воспоминаний, ни отголоска того дня. Куда она ехала? Зачем? Что заставило её нажать на газ или, наоборот, забыть про тормоза? Ответов не было.

Вернувшись к столу, она скользнула взглядом по кучке мокрых, слипшихся вещей: ключи зажигания, кошелёк с размокшими купюрами, какие-то безделушки. Ничего, что могло бы стать ключом к её прошлому. Единственное, что по-настоящему притягивало взгляд, — её телефон. Роуи взяла его, пальцы дрогнули в слабой надежде, но экран остался чёрным. Даже если бы он включился, вряд ли это что-то изменило бы: ночь на дне озера не прошла бесследно.

В этот момент из прохода появился офицер и жестом подозвал Роуи обратно в кабинет.

Зайдя внутрь, она сразу заметила Вернона — он сидел на стуле, слегка наклонившись вперёд, и в его позе читалось напряжённое ожидание. Напротив него расположился шериф — суровый мужчина с тяжёлым взглядом, в котором безошибочно угадывался человек, привыкший задавать неудобные вопросы и ждать на них честные ответы.

Не успела Роуи даже присесть, как шериф без предисловий спросил:

— Роуи Вали, хочу уточнить: были ли у вас действующие водительские права на момент аварии?

Она застыла, слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу. Но прежде чем она успела хоть что-то пробормотать, вперёд шагнул Вернон.

— У моей клиентки ретроградная амнезия после аварии, — спокойно, почти буднично произнёс он. — На этот вопрос она сейчас ответить не сможет.

Шериф чуть приподнял бровь, переводя взгляд с девушки на Вернона.

— А вы, собственно, кем являетесь миссис Вали?

— Я её адвокат, — ровно ответил Вернон, не дрогнув ни единым мускулом на лице. — Вернон Халл.

Внутри у него всё сжалось. Он прекрасно понимал: стоит шерифу сделать один короткий запрос, и выяснится, что «адвокат» ещё не сдал экзамены, не получил лицензию и по всем правилам не имеет права представлять кого-либо в суде. Но сейчас на кону стояло не его профессиональное будущее, а спокойствие Роуи. И он был готов рискнуть.

— Хорошо, — шериф откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу, будто взвешивая каждое слово. — По нашим базам данных не зафиксировано даже попытки получения водительских прав миссис Вали. Соответственно, по закону мы обязаны либо направить её на процедуру оформления, либо выписать штраф.

Роуи снова застыла, словно выключенная из реальности. Вернон мягко, но твёрдо перехватил инициативу:

— Учитывая тяжесть полученных моей клиенткой травм и подтверждённый врачами диагноз, прошу проявить снисходительность. Ограничимся штрафом и конфискацией транспортного средства.

Он говорил спокойно, почти холодно, будто за этими фразами не пряталась паника. Годы учёбы не прошли даром: он знал, что в таких разговорах главное — уверенность и настойчивость. Ни один мускул на его лице не выдал, что он балансирует на краю пропасти.

— Хм. Ладно, не буду с вами спорить, — протянул шериф, слегка прищурившись, будто пытаясь разглядеть, что скрывается за этой безупречной выдержкой. — Раз миссис и правда не помнит даже, как разговаривать… Ей будет выписан штраф, а транспортное средство подлежит конфискации.

Последняя фраза прозвучала с едва уловимой издёвкой, и Роуи почувствовала, как щёки заливает жар. Она действительно сидела, молча наблюдая за тем, как двое мужчин решают её судьбу, и не могла выдавить из себя ни слова.

— Спасибо. Мы можем быть свободны? — так же спокойно уточнил Вернон.

— Да, можете. Только заберите бумажный штраф и распишитесь в протоколе. Подпись должна быть от самой миссис Вали, — добавил офицер, глядя на Роуи с каким-то странным недоверием.

Дрожащей рукой она быстро поставила подпись, даже не вчитавшись в строки документа. В этом жесте не было осознанности — скорее, рефлекс, будто тело само знало, как выводить эти буквы, даже если разум забыл.

Выйдя на улицу и сев обратно в машину, Роуи тут же повернулась к Вернону, и слова полились из неё, как вода из прорванной плотины:

— Прости меня, боже… Я честно не знала, что у меня нет прав. И вообще… я не хотела втягивать тебя во всё это.

— Всё нормально, всё хорошо, — перебил он, мягко, но решительно пресекая поток извинений. — Не переживай. Это просто штраф. Я его оплачу. Главное, что не завели уголовное дело и не отправили под суд. А то я бы уже точно не смог быть твоим адвокатом.

Он выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и только теперь в его голосе проскользнула усталость.

— Не смог бы быть адвокатом? — переспросила Роуи, нахмурившись.

— Ну, я пока только учусь на него. Лицензии у меня ещё нет. Так что, если бы шериф оказался более въедливым, мы бы сильно просели.

С этими словами он включил зажигание, и мотор отозвался ровным, успокаивающим урчанием.

— Ещё раз прости, что заставляю тебя проходить через всё это, — тихо, почти шёпотом произнесла Роуи, уставившись в колени. Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, лишь бы не чувствовать этого гнетущего стыда.

— Роуи, не переживай, — мягко сказал Вернон, бросив на неё короткий взгляд. — Я верю, что ты правда не помнила про права. Врачи это подтвердили.

И, подмигнув, чтобы хоть немного разрядить атмосферу, он снова сосредоточился на дороге.

Но Роуи не оценила эту попытку пошутить. Стыд всё ещё сжимал её изнутри, тяжёлый и липкий, не давая сделать глубокий вдох.

Машина плавно катила вперёд, увозя Роуи в неизвестность — и не только географическую. За окном тянулся привычный городской пейзаж Буффало: серые фасады домов, кое-где расцвеченные яркими вывесками, перекрёстки, где светофоры отсчитывали секунды с почти упрямой настойчивостью. Ветер, который в Буффало никогда не утихает по-настоящему, трепал листву клёнов и швырял в лобовое стекло редкие капли недавнего дождя. А в голове у девушки крутился один и тот же мучительный механизм: тысячи вопросов, на которые не находилось ни одного ответа.

Как она вообще села за руль, если у неё никогда не было прав? Откуда взялась эта машина — неужели она её угнала? А если угнала, то зачем? И что теперь будет — её посадят, и даже Вернон, при всей его решимости, уже ничем не поможет… Эти мысли накатывали волнами, каждая следующая сильнее предыдущей, и тревога расползалась по телу, заставляя пальцы невольно сжиматься в кулаки, а ногу нервно подрагивать.

Внезапно Роуи ощутила, как по лицу скользнул прохладный поток воздуха: стекло рядом с ней медленно опускалось. Она резко повернулась к Вернону.

— Я подумал, тебе лучше подышать свежим воздухом, — спокойно пояснил он, не отрывая взгляда от дороги. — А то от тревоги твоя нога устроила в машине настоящую дискотеку.

Роуи тут же опустила глаза на свои колени, будто надеясь спрятать там своё смятение. Она и правда слишком явно выдавала себя. Сделав глубокий вдох, она попыталась натянуть на лицо маску спокойствия — пусть хотя бы внешне будет казаться, что она держит себя в руках.

— Ты всё ещё переживаешь из-за штрафа? — негромко спросил Вернон, будто стараясь не спугнуть её хрупкое равновесие.

— Это тоже… Но я просто не знаю, как это всё объяснить, — пробормотала Роуи, подбирая слова, которые звучали бы не как оправдания, а как попытка разобраться. Она чувствовала, что скрывать что-то от Вернона несправедливо. Он уже и так её выручал не раз, и прятать от него свои страхи казалось предательством. — Если у меня не было прав… как я вообще могла сесть за руль? Откуда у меня эта машина? А вдруг я её угнала…

В голове пронеслась горькая мысль: «Какой же дурой я, наверное, была. Или воровкой». От этой картины самой себя становилось тошно.

— Нет, — коротко и твёрдо ответил Вернон, поворачивая на перекрёстке. В этом единственном слове не было ни раздражения, ни снисхождения — только спокойная уверенность, которая странным образом начала гасить пожар паники внутри Роуи. — Машина досталась тебе вместе с домом — от бабушки. А вот зачем ты за неё села… этого я и сам не знаю.

На мгновение в салоне повисла тишина — та самая, в которой умещаются целые миры. И в этом молчании Роуи вдруг почувствовала, как с плеч сваливается тяжеленный груз.

«Слава богу, я не угонщица», — пронеслось у неё в голове, и от этого простого, но такого важного осознания на глаза чуть не навернулись слёзы облегчения. Значит, она не настолько плохой человек. И хотя вопросов оставалось ещё множество, хотя память по-прежнему хранила упрямое молчание, по крайней мере, одна страшная версия рассыпалась в прах.

Она снова посмотрела на Вернона. Он вёл машину с той же невозмутимой собранностью: одной рукой легко держал руль, вторую небрежно облокотил на опущенное стекло. Ветер, тот самый упрямый буффальский ветер, играл с прядями его волос, слегка взъерошивая их, но это ничуть не портило образа — напротив, придавало ему какой-то живой, почти мальчишеской непосредственности.

И тут Роуи вдруг остро осознала: этот парень знает её всего вторые сутки, а уже столько для неё сделал — и продолжает делать, не жалуясь, не отворачиваясь, будто её беды и тревоги — его собственные. От этой мысли в груди шевельнулось странное чувство: тёплая, неловкая благодарность, смешанная с тяжёлым стыдом за то, что она снова и снова становится для него обузой. Ей хотелось сказать хоть что-то — простые слова «спасибо» казались слишком мелкими, чтобы вместить всё, что она чувствовала.

— Ты не голодна? — спросил Вернон, мягко выдергивая её из водоворота мыслей.

— А… Ну да, не против поесть, — немного растерянно отозвалась Роуи.

— Хорошо. Тогда заедем в одну неплохую кафешку возле центрального кинотеатра. Довольно популярное место. Думаю, когда приедем, что-нибудь да вспомнишь, — добавил он в конце, едва заметно усмехнувшись.

Роуи слабо улыбнулась в знак согласия и снова повернулась к окну.

Теперь она смотрела на город не как на что-то чужое и враждебное, а будто пыталась разглядеть в нём хоть крошечный отголосок себя прежней: в витрине антикварной лавки, в вывеске старой аптеки, в силуэте моста, который нависал над дорогой, словно стальная дуга, соединяющая прошлое и настоящее.

Как только они подъехали к зданию кафе, Роуи скользнула взглядом по яркой вывеске: *The Reel Bite — «Перекус у экрана»*. Неоновые буквы слегка мигали, будто пытались привлечь к себе внимание, выделиться на фоне наступающих сумерек. Но в голове у Роуи по-прежнему было пусто — ни отголоска узнавания, ни даже слабого намёка на то, что она когда-то бывала здесь. Это молчание внутри отзывалось тупой, ноющей обидой: будто она потеряла что-то очень важное, но даже не могла вспомнить, что именно.

Они вошли внутрь. Пахло жареным луком, свежесваренным кофе и чем-то ещё, почти неуловимым — так пахнет любое место, где люди проводят много времени: смесью сотен чужих историй. И почти сразу со стороны кассы развернулась девушка.

У неё были длинные, гладкие тёмные волосы, свободно струящиеся по плечам; в этой непринуждённости чувствовалось что-то почти нарочитое — будто она специально не стала их убирать, словно распущенные волосы были для неё маленьким актом свободы.

На ней была простая, но выразительная вещь: свободная блуза приглушённого оттенка с открытыми плечами — в ней читался тот самый расслабленный стиль, который выбирают, когда хотят выглядеть естественно, не прикладывая усилий. Тёмные брюки добавляли образу собранности. В её взгляде читалась глубокая усталость — от груза, который она носила с собой задолго до того, как переступила порог кафе. Эта усталость мгновенно смешалась с тревогой, накопившейся внутри, и прорвалась наружу резким, громким окриком — так кричат, когда слишком долго сдерживали страх и больше не могут держать его в себе.

— Ты с ума сошла?! Ты где шляешься?! Почему на звонки не отвечаешь?! И это кто рядом с тобой?! — выкрикнула она на всю закусочную, и голос её дрожал не столько от злости, сколько от страха, который она пыталась спрятать за грубостью.

Роуи застыла, не сразу сообразив, что вся эта буря направлена на неё. Мир на секунду будто сжался до одной точки — до этой девушки, до её крика, до этого кафе, которое должно было быть знакомым, но оставалось чужим. Она чуть не отступила назад, но в тот же миг перед ней возникла рука Вернона — твёрдая, уверенная, будто ставящая невидимую преграду между Роуи и этим шквалом эмоций.

— Не ори на неё, — резко, но без истерики оборвал он незнакомку. — Ты вообще кто ей такая, чтобы так разговаривать?

— Я кто?! — девушка почти фыркнула, её глаза расширились от возмущения. — Это ты кто такой?! Роуи, ты где такого нашла?!

Имя, сорвавшееся с чужих губ, ударило по сознанию Роуи, словно электрический разряд. Это её имя, это к ней обращаются, и эта вспышка чужой злости отчего-то делала происходящее ещё более реальным и болезненным.

— Это Вернон, — проговорила Роуи почти через силу, будто каждое слово приходилось выталкивать наружу.

— Какой к чёрту Вернон?! — не унималась девушка, голос её дрожал от смеси гнева и тревоги. — Ты где пропадала?! Тебя ни дома, ни на работе сегодня не было, а Тру не выходит на связь и на вечернюю смену не вышел! Вы вдвоём где пропали?!

— Можешь с ней полегче… — начал было Вернон, стараясь сгладить острые углы.

Но его перебили, не дав договорить:

— Я не с тобой сейчас разговариваю, помолчи!

— У неё амнезия, — отрезал Вернон, и в этом коротком заявлении прозвучала такая твёрдость, что даже шум кафе будто слегка стих.

— Что?.. — голос девушки дрогнул, резкость мгновенно сменилась растерянностью.

— Не расслышала? Амнезия. Она ничего не помнит. И тебя, по всей видимости, тоже, — пояснил Вернон, переводя взгляд на Роуи, будто проверяя, держится ли она.

— Это правда, Ру? — уже тише, почти шёпотом спросила незнакомка, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

— Да… Прости, но я совсем ничего не помню. И тебя, к сожалению, тоже не могу вспомнить, — произнесла Роуи, и в этих словах сквозила такая горькая вина, что ей самой стало тяжело дышать.

— Это невозможно… — прошептала девушка, покачивая головой, будто пыталась стряхнуть с себя услышанное, сделать так, чтобы оно оказалось неправдой.

— Как видишь, всё реально и возможно, — спокойно, но жёстко ответил Вернон и убрал руку, которая до этого словно защищала Роуи. Теперь это был не щит, а знак: он отступает, позволяя им поговорить, если Роуи этого хочет.

— Как так вышло? А как Тру? Он в курсе? Ты ему уже сказала? Ты его-то помнишь? — в голосе девушки снова прорезалась тревога, на этот раз не злая, а отчаянная.

— Нет… Прости, я совсем не понимаю, о ком ты говоришь, — тихо промолвила Роуи, чувствуя, как стыд и беспомощность снова подступают к горлу.

Девушка замерла, будто эти слова лишили её последней опоры. Она приоткрыла рот, словно хотела сказать что-то ещё, но не нашла слов. Потом медленно опустила плечи, и вся её воинственность будто вытекла из неё, оставив только усталость и растерянность.

— Жесть… Забыть лучшую подругу и друга, с которым прожила всю жизнь… — проговорила она с ноткой глубокого разочарования, и в этой фразе прозвучало не осуждение, а боль от того, что мир вдруг стал чужим не только для Роуи, но и для неё самой.

Она сделала шаг вперёд, уже не агрессивно, а осторожно, будто боялась спугнуть Роуи, как пугливое животное.

— Ру… Ты хоть что-нибудь помнишь? Хоть что-то? — спросила она уже совсем другим голосом — тихим, почти умоляющим.

Роуи покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Практически ничего. Прости…

Девушка на секунду закрыла глаза, будто собираясь с силами. Без объяснения обняла свою подругу, хоть она её и не помнит вовсе. Роуи не стала возражать, но и в ответ не обнимала, так как всё ещё была в растерянности от происходящего.

Они прошли к дальнему столику, подальше от любопытных взглядов посетителей. Роуи села, сжимая руки в кулак, и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, она не совсем одна в этом чужом мире.

Глава 3

Трио устроилось за крайним столиком в закусочной: Роуи и Вернон сели рядом, а подруга — напротив, всё ещё будто не в силах поверить в происходящее.

— Боже, я всё ещё не могу это уложить в голове… Я думала, ты просто загуляла с Тру и потому не выходила на связь. Как так вышло?

Роуи впервые за долгое время заговорила сама, не дожидаясь, пока Верн подхватит фразу и скажет за неё. Ей отчаянно хотелось вернуть ту невидимую нить, что когда-то связывала её с этой девушкой пусть теперь та и казалась почти незнакомкой. В глазах подруги читалась искренняя, острая тревога — и от этого слова давались чуть легче.

— Я… попала в аварию, — тихо начала Роуи, подбирая каждое слово, будто оно могло рассыпаться, если произнести его слишком быстро. — Я не помню, куда ехала и зачем. Верн буквально вытащил меня из машины. Спас. А врачи сказали, что я потеряла память. Возможно, временно… Надеюсь, это правда временно.

Последние слова она прошептала почти про себя, но подруга услышала. И в этом шёпоте было столько хрупкой надежды, что у неё дрогнуло сердце.

К концу своего сбивчивого рассказа Роуи будто переключилась: неуверенность в голосе сменилась напряжённой собранностью, словно она пыталась силой воли сложить из обрывков хоть какой-то осмысленный пазл.

Подруга не стала ждать, пока девушка закончит. Она резко, но бережно накрыла её ладонь своей и сказала твёрдо, с той самой прежней уверенностью, которую Роуи когда-то знала как что-то само собой разумеющееся:

— Ру, не переживай. Мы пройдём это вместе. Я помогу. Расскажу всё, что знаю о тебе. Ты не одна.

В этот момент их перебила официантка:

— Уже выбрали, что будете заказывать?

— Да. Мне, пожалуйста, ваши панкейки и лимонад, — впервые за весь разговор Верн оторвался от своих мыслей и выглянул из-за меню, будто сам удивился, что решился что-то выбрать.

— Хорошо, — кивнула официантка и перевела взгляд на девушек.

— Ой, спасибо, я не голодна, — быстро проговорила подруга, но её глаза тут же метнулись к Роуи — будто она боялась, что та снова ускользнёт в эту пугающую тишину между словами.

Официантка смотрела теперь только на Роуи. Та раскрыла меню, но вместо строк с блюдами видела перед собой лишь цветные пятна. Картинки были красивыми, но абсолютно чужими. Она скользила взглядом по строчкам, не в силах понять, хочется ли ей чего-нибудь — или, что ещё хуже, не помнит ли она своего любимого блюда.

Подруга заметила этот растерянный, блуждающий взгляд — и, не дожидаясь, пока Роуи запутается в словах ещё сильнее, спокойно сказала вместо неё:

— Девушке — шарлотку, пожалуйста. И стакан простой воды. Чтобы не перебивать вкус пирога.

Она произнесла это с лёгкой улыбкой, снова глядя на Роуи, — так, будто в этой маленькой бытовой заботе можно было спрятать весь страх, который сейчас висел между ними.

— Хорошо, записала, — официантка повторила заказ, коротко кивнула и ушла передавать его на кухню.

Но Роуи, едва услышав про «простую воду», будто перестала видеть закусочную. Звуки приглушились, запахи растворились, и она вдруг оказалась не здесь, а в каком-то зыбком, полустёртом воспоминании — будто кто-то дёрнул за ниточку, и прошлое потянулось следом.

Было около полудня. Роуи задержалась у зеркала в уборной, чуть подправила помаду, пригладила светлые локоны — те самые упрямые кудри, что то и дело выбивались из причёски, придавая ей этот небрежный, почти растрёпанный вид, который она в себе терпеть не могла. В отражении она на секунду замерла: белая футболка с лёгкими потёртостями, бледно-зелёный топ под ней, взгляд чуть усталый, но уже не такой потерянный. Будто, приводя в порядок мелочи, она понемногу собирала и себя.

Выйдя, она сразу заметила Тру: он сидел за тем же столиком и, склонившись, складывал из бумажной салфетки очередного журавлика. Пальцы двигались быстро, почти нервно, будто он пытался унять волнение в этом монотонном, знакомом с детства движении. Эта его привычка всегда умиляла Роуи — как будто в мире, где всё могло пойти наперекосяк, он всё ещё верил, что из простой бумаги можно сделать что-то хорошее.

Она тихо опустилась на стул напротив и, не удержавшись, улыбнулась:

— Такими темпами ты соберёшь целое семейство журавлей.

Тру поднял глаза, и в его взгляде Роуи сразу прочла ту самую натянутую нервозность, которую он так старался скрыть. Журавлик в его пальцах чуть дрогнул.

— Не смешно, — буркнул он, но в голосе не было злости — только напряжение.

— Да ничего страшного не будет, — мягко сказала Роуи, стараясь звучать как можно спокойнее. — Подумаешь, девушка пригласила встретиться. Я же здесь. Если что, помогу. Или, если надо будет, резко вспомню про свои "срочный дела" дома и оставлю вас наедине.

Она подмигнула, пытаясь разрядить обстановку. Тру лишь демонстративно закатил глаза и перевёл взгляд в окно, будто там было что-то невероятно интересное.

— И зачем ей вообще понадобилось видеться со мной вне работы? — пробормотал он чуть возмущённо.

— А зачем согласился? Ловелас ты мой, — поддразнила Роуи,

Парень в ответ даже не посмотрел на подругу

Роуи тут же смягчила тон:

— Шучу. Ты нормальный парень. Тем более она сама предложила. Главное, не включай того самого «нетакусю», который молчит всю прогулку. Она ведь с тобой гулять идёт, а не со мной.

Тру хотел было что-то возразить, но не успел: над дверью звякнул колокольчик. Роуи обернулась и увидела невысокую девушку с лёгкой улыбкой на лице. Та сразу заметила знакомый затылок Тру и, чуть ускорив шаг, направилась к их столику.

— Это она? — быстро прошептал Тру, и в его голосе прозвучала почти паника.

— Похоже на то, — тихо ответила Роуи, сдерживая улыбку. — И, кстати, у тебя неплохой вкус.

Тру только успел скривиться, а девушка уже подошла к столику.

— Привет, — сказала она радостно, чуть наклонив голову.

— Привет, — неуверенно отозвался Тру. — Это Роуи, моя подруга. Я тебе о ней говорил. Ты вроде не была против, если она посидит с нами.

Девушка повернулась к Роуи и протянула руку:

— Элизабет Фэрроу. Можно просто Бетти.

— Роуи Вали. Можно просто Ру, — ответила Роуи, пожимая её руку.

В голове девушка подметила что девушку зовут также как её любимую куклу из детства.

— Можно я присяду? — спросила Бетти, глядя на Тру.

— А, да, конечно, — он поспешно подвинулся ближе к окну, освобождая место.

— Ну, рассказывайте, что тут интересного происходит? — спросила Бетти, усаживаясь.

Роуи тут же отметила её акцент — не совсем привычный для Буффало, да и вообще для этих мест. В нём слышалось что-то мягкое, чуть округлённое, нездешнее.

— Да без тебя тут ничего интересного и не происходило, — улыбнулась Роуи. — Только Тру для тебя целую стаю журавликов собирает.

— Да я… — начал было Тру, слегка запнувшись, но быстро понял, что спорить бесполезно: напор Роуи было не остановить.

— Ух ты, ты занимаешься оригами? — Бетти взяла одного журавлика в руки, покрутила, разглядывая аккуратные сгибы.

— Ну, в детстве много чего умел, — пожал плечами Тру, будто это было чем-то незначительным.

— Да он вообще парень на все руки, — перебила Роуи, не давая ему уйти от темы. — Мы с ним так и познакомились: мне тогда куклу сломали, а он единственный, кто смог её «вернуть к жизни».

С гордостью в голосе сказала девушка

— Тру много о тебе рассказывал, — вставила Бетти, переводя взгляд с одного на другого. — Сначала я думала, вы брат с сестрой — так похожи. Так и не скажешь, что просто судьба свела.

— Нам это часто говорят, — усмехнулась Роуи.

— Прости за бестактность, но твой акцент… Ты не из Буффало? — не удержалась Роуи.

— А, заметно, да? — Бетти слегка рассмеялась.

— Я из Англии. Сначала жила в Нью-Йорке, но он оказался слишком большим, слишком шумным. Перебралась сюда. А с этим красавчиком познакомилась на работе, в баре.

Она дружески ткнула Тру в плечо, и тот смущённо поёжился.

— Ого, прямо из Англии! А почему решила переехать? Если не секрет.

— Вообще-то по учёбе. Хотела поступить именно здесь… — Бетти на секунду замолчала, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Если подружимся, расскажу побольше.

Их разговор прервала официантка:

— Уже выбрали, что будете заказывать?

Роуи первой подняла руку:

— Мне, пожалуйста, шарлотку и стакан простой воды.

Остальные тоже быстро сделали заказ, и официантка, записав, ушла.

— Шарлотка с простой водой? — с любопытством посмотрела на неё Бетти. — Интересное сочетание.

— Да я просто обожаю шарлотку, — улыбнулась Роуи. — А вода не перебивает вкус. Так вкуснее.

И в тот самый момент, когда она договорила, что-то неуловимо изменилось. Роуи едва успела моргнуть — а за окном вдруг сгустился густой, непроглядный туман, будто кто-то накинул на мир влажную серую вуаль. И в ту же секунду Тру и Бетти словно растворились в воздухе: их стулья остались на месте, но сами они исчезли. Перед Роуи не было ни друзей, ни оживлённого разговора, ни даже запаха свежей выпечки — только тишина и этот странный, вязкий туман, плотно обступивший закусочную снаружи.

Роуи в панике обернулась, резко вскочила из-за стола — и застыла, не в силах поверить в то, что видела. Закусочная, ещё минуту назад наполненная приглушённым гулом голосов и запахом тёплого теста, теперь казалась вымершей. Ни Тру, ни Бетти — ни следа. Только одинокие стулья, будто застывшие в нелепой мизансцене, и тишина, тяжёлая, вязкая, как этот туман за окном.

— Что за бред… — прошептала Роуи вслух, голос прозвучал непривычно громко в опустевшем зале. — Тру? Бетти?

Она звала их, вслушиваясь в эхо собственных слов, но ответом была только тишина. Подойдя ближе к выходу, она снова заметила его — тёмный силуэт у крыльца, тот самый, что мелькал в её снах и в отражении зеркала. Тот же парень в джинсовке, будто застывший во времени. На этот раз страх не сковал её целиком: что-то внутри требовало ответов. Не раздумывая, она шагнула на крыльцо, в сырую пелену тумана, и крикнула в сторону силуэта:

— Кто ты? Что тебе надо?

Фигура не шелохнулась. Роуи так и не решилась подойти ближе, но и стоять столбом было невыносимо. Она уже хотела развернуться и вернуться в закусочную, когда в один миг всё изменилось: силуэт оказался прямо перед ней. Его руки схватили её за горло — резко, безжалостно. Она не успела даже вскрикнуть. Хватка была железной, пальцы впивались в шею с такой силой, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Глаза залило слезами, мир расплылся в мутную серую пелену. Она пыталась отбиваться, толкать нападавшего в грудь, но каждый удар, будто разбивая тьму, вызывал странный эффект: в местах, куда попадали её кулаки, из фигуры начинала сочиться кровь, густая и тёмная, словно чернила. Но, несмотря на это, он оставался непоколебимым, подавляя её одной лишь грубой силой. Через считаные минуты силы покинули Роуи, пелена слёз сменилась абсолютной темнотой, а тишину разорвало знакомое, назойливое пищание медицинских аппаратов.

Она снова очнулась на больничной койке. На этот раз рядом были знакомые лица: Вернон и Бетти. Та самая Бетти из закусочной — те же глаза, тот же чуть заметный английский акцент, который Роуи теперь отчётливо вспомнила. В голове вспыхивали обрывки: момент знакомства, Тру, который чинил её куклу, Тру, который привёл Бетти в их компанию. Всё это складывалось в мозаику, но в ней по-прежнему не хватало главного — самого Тру. Где он? Почему исчез? Возможно, в ту ночь она ехала именно к нему. А если он в опасности? И самое мучительное — она не помнила даже его фамилии. Как найти человека, с которым прожила, кажется, всю жизнь, но теперь не могла вспомнить ни одной детали этой жизни?

— Эй, ты как? — с тревогой в голосе спросила Бетти.

Вернон стоял чуть позади, давая Бетти возможность первой заговорить с Роуи.

— Опять больница? — с горькой иронией произнесла Роуи. — Сколько можно.

В палату вошёл тот же врач, что и в первый раз, когда она узнала, что её память — чистый лист.

— Учитывая полученные травмы, у пациентки могут случаться обмороки. Для её же безопасности я рекомендую больничный на четырнадцать дней и стационарное наблюдение, — спокойно, но твёрдо проговорил он.

От этих слов Роуи передёрнуло. Мысль о том, чтобы снова остаться в этих стерильных стенах, казалась невыносимой.

— Нет, пожалуйста, только не стационар, — она попыталась сесть, голос звучал отчаянно. — Я уже чувствую себя лучше.

Резкое движение отозвалось головокружением — мир на секунду поплыл, и её качнуло. Бетти тут же схватила её за руку, удерживая, а Вернон шагнул ближе, в его взгляде читалась напряжённая готовность подхватить, если понадобится.

— Есть альтернативный вариант, — продолжил врач, чуть смягчив тон. — Если у пациентки будет постоянный присмотр, мы можем отпустить её домой. Нужен человек, который будет рядом всё время восстановления.

Его взгляд скользнул по Бетти и Вернону.

— Я могу… — начала Бетти, но Вернон опередил её:

— Я готов. Я буду с ней, прослежу за лечением.

Роуи на мгновение замерла, будто заново привыкая к звуку его голоса. Она и правда успела забыть, как он звучит.

— Почему ты? — возмутилась Бетти, в её голосе смешались обида и тревога. — Ты знаешь её всего пару дней. Я должна быть рядом.

— У тебя работа, учёба, — спокойно, без упрёка, но с холодной логикой ответил Вернон. — Есть ли у тебя машина, чтобы возить её на приёмы? Средства, чтобы обеспечить ей всё необходимое?

Роуи не пыталась вмешаться. Ей хотелось только одного — вырваться из этих стен.

Спор был недолгим: доводы Вернона оказались убедительнее. После оформления всех бумаг он усадил обеих девушек в машину.

— Ру, ну ты как? — осторожно спросила Бетти с заднего сиденья.

— Я… не понимаю, что это было. Сон, видение, обрывок воспоминаний… Сама ещё не разобралась. Но я вспомнила тебя, Бетти, — тихо добавила Роуи, будто произнося её имя, она закрепляла этот кусочек памяти.

— Слава богу, хоть что-то хорошее, — голос Бетти дрогнул от облегчения. — Ты упала в обморок. Спасибо, что Вернон был рядом — он так быстро среагировал. Я так боялась…

Она протянула руку вперёд и легонько погладила Роуи по плечу.

Всю дорогу Вернон молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, будто весь его мир сейчас заключался в том, чтобы безопасно доставить их домой.

Когда они доехали до дома Бетти, та повернулась к Роуи:

— Завтра приеду к тебе с ночёвкой. Расскажу всё, что помню, — каждую мелочь, каждую историю. Всё, что поможет тебе снова собрать себя по кусочкам.

Она протянула листок с номером телефона.

— Держи. И не переживай насчёт телефона — я куплю. Считай это подарком на наше второе знакомство.

Роуи взяла бумажку, пальцы чуть дрожали.

— Спасибо, Бетти. Огромное спасибо. Будем на связи. До завтра.

— Пока-пока, — улыбнулась Бетти, открывая дверь.

— Пока, — коротко бросил Вернон.

Бетти на секунду задержалась, бросив на него холодный взгляд — в нём читалось и недоверие, и обида, и какая-то упрямая гордость. Но она не хотела устраивать сцену перед Роуи, которой и так было тяжело.

— Пока, — коротко ответила она и вышла, направившись к своему дому.

Вернон молча развернул машину, и они вдвоём поехали к дому Роуи. В салоне повисла тишина — не напряжённая, а скорее осторожная, будто оба боялись нарушить хрупкое равновесие, которое только начало устанавливаться между ними.

Когда стемнело, город за окном машины превратился в россыпь дрожащих огней — жёлтых, белых, редких красных, мелькавших в ритме поворотов и светофоров. Роуи смотрела на них, будто пыталась выцепить в этом мерцании хоть какой-то знак, подсказку, что всё будет хорошо. Она не решалась заговорить с Верноном, лишь время от времени бросала на него короткие взгляды. Он, как и днём, был предельно сосредоточен на дороге: руки уверенно лежали на руле, взгляд не отрывался от трассы, будто весь мир сузился до этой полосы асфальта и жёлтой разделительной линии.

В голове у Роуи роились мысли о Тру. Если он был для неё самым близким человеком — почти единственным, кто по-настоящему её знал, — то почему сейчас его нигде нет? Почему его вещи остались дома, а сам он словно растворился в воздухе? В глубине души она всё ещё лелеяла глупую, но упрямую надежду: вот они подъедут, она войдёт в дом — и на пороге снова окажется он. С этим своим вечно хмурым видом, с растрёпанными светлыми волосами, будто только что проснулся или весь день провёл, бегая по делам. Она так хотела снова увидеть эту привычную, до боли знакомую небрежность, услышать его ворчливый голос, который всегда звучал так, будто он устал от всего мира, но ради неё готов был сделать исключение.

Но вместе с этими воспоминаниями в груди разрасталось странное, колючее чувство несоответствия. В обрывках прошлого Роуи видела себя совсем другой — яркой, целеустремлённой, весёлой, той, кто всегда оказывалась в центре внимания, кто умел заразить всех вокруг своей энергией. Эта девушка казалась ей сейчас почти чужой. Нынешняя Роуи была замкнутой, растерянной, не знающей, куда шагнуть дальше. Она с трудом верила, что до аварии могла быть именно такой — полной жизни, уверенной, смелой. И главный вопрос, который не давал ей покоя, звучал всё громче: сможет ли она когда-нибудь снова стать той прежней Роуи? Или теперь ей предстоит строить совершенно новую версию себя — Роуи, которой придётся заново искать свой смысл, свою значимость, заново учиться доверять людям и находить тех, кто останется рядом.

Время от времени её взгляд снова и снова возвращался к Вернону. В приглушённом свете уличных фонарей его профиль казался особенно чётким: тёмные волосы, чуть небрежно спадающие на лоб, спокойное, собранное выражение лица, лёгкая тень усталости в линии скул. Он выглядел как человек, который привык держать всё под контролем, даже если внутри всё кипит. В какой-то момент в голове Роуи мелькнула мысль: он словно идеальный проводник по этому новому, незнакомому миру. Ему не нужно было знать её историю, чтобы оставаться рядом, не нужно было ждать откровений, чтобы просто быть опорой. И в груди у неё что-то дрогнуло — тихо, едва уловимо, как первый луч рассвета, пробивающийся сквозь плотные шторы.

Вернон, почувствовав на себе её взгляд, чуть повернул голову, не отрывая глаз от дороги:

— Что-то не так?

Роуи вздрогнула, будто её поймали за чем-то личным, и поспешно покачала головой:

— Нет, всё хорошо. Просто… я всё думаю о Тру. Сегодня мне и сон приснился, и в закусочной он был, и везде он рядом, будто не даёт мне потеряться. А сейчас его нет. Вообще нигде. И это странно. Я думала, если со мной случится что-то подобное, он будет первым, кто окажется рядом. А его нет. И я не понимаю, где он, что с ним, и эта неизвестность пугает меня больше всего.

Она говорила спокойно, почти без эмоций — просто выкладывала вслух то, что копилось внутри, словно, произнося эти слова, надеялась придать им хоть какой-то смысл.

Вернон молча слушал, не перебивая, не пытаясь сразу дать ответы. Когда она закончила, он на секунду задержал взгляд на дороге, будто подбирая слова, и наконец произнёс:

— Может, он и не так сильно тобой дорожил.

Роуи резко повернула к нему голову, в глазах мелькнуло удивление, почти обида.

— Нет, я, конечно, могу ошибаться, — тут же добавил Вернон, будто почувствовав, как остро прозвучали его слова. — Но это действительно странно. Ты вспоминаешь его как человека номер один в своей жизни, а сейчас его даже дома нет. Я не знаю, что между вами было или что произошло в тот вечер, но, возможно, ещё до аварии вы уже были на дистанции? Может, между вами что-то случилось, и вы просто не успели это исправить.

Он говорил ровно, без осуждения, просто рассуждал вслух, параллельно плавно вписываясь в очередной поворот. Машина уверенно катила вперёд, приближаясь к знакомому району, к дому Роуи.

Роуи не ответила. Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, но в них была своя жестокая логика. Что могло произойти между двумя людьми, которые, казалось, прожили бок о бок всю жизнь, чтобы вдруг оказаться на расстоянии, которое ни один звонок не способен преодолеть? В голове снова вспыхнул обрывок: знакомые ворота, подъезд, крыльцо. И в тот же миг она увидела их в реальности — они приехали. Машина мягко притормозила у обочины, фары погасли, и на несколько секунд в салоне повисла тишина, густая и тяжёлая, словно воздух стал плотнее.

Они заехали на территорию дома и припарковались рядом с гаражами. Ворота слегка поскрипывали, будто напоминая о чём-то давно ушедшем. Роуи невольно покосилась на гараж: раньше в нём стоял тот самый кабриолет — тот, что в одночасье лишил её привычной жизни, стёр из неё целую главу. Оба, уставшие после долгого дня, молча вошли в дом.

— Голодна? — спросил Вернон, снимая куртку. Голос его прозвучал чуть тише обычного, будто он боялся нарушить хрупкую тишину, повисшую в прихожей.

— Да не особо… А ты? — отозвалась Роуи, проходя вперёд и включая свет. Лампы загорались одна за другой, разгоняя сумрак, и дом будто просыпался, раскрываясь перед ними.

— Я бы не отказался, если честно, — немного неловко произнёс Вернон. Он редко бывал в гостях — если вообще бывал в сознательном возрасте, — и просьба о еде казалась ему почти наглостью. Но, к собственному удивлению, он не чувствовал дискомфорта. Скорее, это была приятная неловкость: будто он ступал по слишком личному пространству Роуи, касался чего-то сокровенного. И эта мысль, как ни странно, ему даже нравилась.

— Хорошо, я пойду переоденусь и спущусь. Всё, что найдёшь на кухне, — твоё, — бросила девушка, уже исчезая на лестнице, ведущей на второй этаж.

Вернон молча прошёл на кухню и щёлкнул выключателем. Свет залил помещение, и кухня предстала перед ним во всей своей безупречности: идеально чистая, удивительно красивая, местами даже поблескивающая, будто её установили только вчера. Это выглядело неожиданно на фоне дома, который снаружи напоминал старинный особняк — чуть угрюмый, замкнутый, будто прячущий свои тайны за толстыми стенами.

Вернон заглянул в холодильник, потом в шкафчики, и в итоге решил приготовить классический сэндвич «гриль-чиз». Пока он искал нужные ингредиенты, Роуи уже спустилась вниз. На ней был простой пижамный костюм — мягкий, уютный, совсем не похожий на ту одежду, которую она носила раньше.

Зайдя в дверной проём кухни, она увидела Вернона: в обычных свободных джинсах и классической белой футболке, он внимательно изучал содержимое полок. Заметив Роуи, парень улыбнулся и скользнул по ней взглядом.

— Проходи, садись, — кивнул он.

— Может, чем-то помочь? — спросила девушка, усаживаясь за стол.

— Да не надо… Хотя, — продолжил Вернон, всё ещё роясь в шкафчиках, — не подскажешь, где у тебя соус?..

Он не договорил, провёл рукой по лицу и с лёгкой неловкостью развернулся к Роуи.

Девушка, заметив его замешательство, не удержалась и тихо рассмеялась:

— Да-да, я тоже не помню.

Вернон улыбнулся в ответ:

— Прости, забываю…

Услышав это «забываю», Роуи вдруг рассмеялась уже в голос — то ли от накопившегося стресса, то ли от того, насколько нелепой и в то же время уютной была эта ситуация. Вернон тут же подхватил её настроение, и вскоре они уже смеялись в унисон, и этот смех, лёгкий и искренний, будто смывал с них усталость дня.

— Ладно, ладно, сиди, я сам разберусь, — проговорил Вернон, всё ещё вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Ну хорошо, — отозвалась Роуи и, не удержавшись, стащила со столешницы огурец прямо из-под руки Вернона. Она взяла его, как микрофон, и, подойдя к парню, изобразила ведущую вечерних новостей:

— Итак, мистер Вернон Халл, что вы можете рассказать о своей жизни?

Её голос звучал игриво, а в глазах плясали озорные искорки. Атмосфера на кухне стала совсем другой — лёгкой, непринуждённой, будто между ними рухнула невидимая стена.

— Смотря какая часть меня вас интересует, миссис Вали, — ответил Вернон, не отрываясь от нарезки продуктов.

— Ну даже не знаю… Расскажи, например, про родителей.

Роуи чуть ли не поднесла огурец к его губам, словно это был настоящий микрофон, требующий немедленного ответа.

— Родители… Мама у меня — безупречная женщина. Всю жизнь старалась дать мне только лучшее, всегда была на моей стороне, всегда помогала чем могла. Я её очень люблю.

— Хорошо. А насчёт папы?

— Отца, в общем-то, и не было. Родного я даже не знаю, да и не расспрашивал маму об этом. Отчим… Ну, он как незнакомец в моей жизни. Главное, что маме с ним хорошо. А меня он не трогает, да и я его тоже.

— Понятно, — тихо сказала Роуи, и её игривость на мгновение угасла, уступив место чему-то более глубокому, почти бережному. — А насчёт личной жизни? Что расскажешь? У такого хорошего мальчика наверняка есть какая-то любимица.

Она снова попыталась вернуть шутливый тон, но в вопросе прозвучало и искреннее любопытство.

Вернон слегка усмехнулся:

— А у такого хорошего мальчика и не было толком отношений. Либо я сам их отвергал, потому что понимал, что не смогу построить с этой девушкой свою жизнь, либо меня бросали. Пока ничего глобального так и не встретил. А что, претендуешь? — он развернулся и посмотрел Роуи прямо в глаза.

От этого прямого взгляда девушка на секунду растерялась. Вся её игривость куда-то испарилась, и она вдруг почувствовала себя слишком открытой, слишком уязвимой.

Но Вернон не дал неловкости затянуться. Он легко выхватил у неё из рук огурец, откусил и, чуть прищурившись, проговорил:

— Кажется, миссис, вы проглотили язык. Да и микрофон ваш не особо вкусный. Не хватает соли.

Роуи снова рассмеялась, и напряжение растаяло, как утренний туман под первыми лучами солнца.

— Расскажи что-нибудь ещё о себе, — сказала она, возвращаясь за стол и зевнув. Усталость потихоньку брала своё.

— Рассказывать я могу долго, — усмехнулся Вернон.

И действительно, после этих слов он начал делиться историями — одну за другой. Рассказывал, как в школе бегал за учителем и уговаривал исправить оценку, как мечтал стать учителем, а теперь, чтобы хоть немного приблизиться к этой мечте, занимается репетиторством.

Роуи сидела и слушала, наблюдая за тем, как Вернон, стоя к ней спиной, что-то готовил, одновременно увлечённо рассказывая о своей жизни. Его голос постепенно становился всё мягче, ровнее, и в какой-то момент начал звучать как тихая колыбельная.

И на середине очередной истории Роуи просто уснула за столом, так и не дослушав до конца рассказ Вернона.

Глава 4

Утро обрушилось на Роуи с той безжалостной внезапностью, когда реальность будто нарочно спешит напомнить: ты не можешь прятаться от дня вечно. Открыв глаза, она на мгновение застыла, не сразу сообразив, где находится. Комната была её — и в то же время чужой. В памяти упрямо держался другой финал вечера: она должна была уснуть на кухне, под ровный, убаюкивающий голос Вернона, пока он делился историями из своей жизни. От этой мысли в груди шевельнулось неловкое, колючее чувство вины — словно она бесцеремонно оборвала его откровенность, просто закрыв глаза.

Подойдя к зеркалу, Роуи машинально провела ладонью по волосам, пытаясь собрать себя в кучу. И вдруг осознала: этой ночью не было ни вязкого тумана, ни зловещего силуэта, ни ледяного ощущения чужих пальцев на горле. Впервые за долгое время её не преследовали обрывки прошлого — или, что ещё вероятнее, она их просто не запомнила. Странным образом эта тишина в снах даже слегка разочаровала. Пусть видения были пугающими, но в них таился намёк на разгадку, на ниточку, за которую можно потянуть, чтобы вернуть себя. А теперь перед ней снова была только пустота.

Из коридора донёсся приглушённый звук воды в ванной. Роуи замерла на пороге, прислушиваясь, а потом, повинуясь внезапному любопытству, сделала несколько шагов вперёд. Из приоткрытой двери виднелась мужская фигура — Вернон, только что вышедший из душа. Его спина, ещё влажная, блестела в тусклом свете, полотенце небрежно держалось на бёдрах. На секунду время будто замедлилось.

Роуи скользнула взглядом ниже, по рельефным линиям его плеч и спины, по твёрдым очертаниям мышц, будто высеченных из камня. Пройдя взглядом ниже по накачанному телу, девушка дошла до полотенца на поясе. По сути, она потеряла память и никогда раньше не видела парней в таком виде — и теперь каждая деталь казалась одновременно чужой и странно притягательной. Она поймала себя на том, что откровенно пялится, рассматривает хоть и красивого, но полуобнажённого Вернона, и от этой мысли щёки вспыхнули жаром. Какая-то часть её, любопытная и бесстрашная, хотела увидеть и переднюю часть этого тела, заглянуть чуть дальше дозволенного, но стыд быстро взял верх. Чтобы не дай бог не встретиться с ним взглядом, она резко отступила, бесшумно прикрыв за собой дверь, и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Просто подожду, пока он оденется, — пронеслось в голове. — Потом спокойно выйду».

Её спальня, казалось, не спешила раскрывать свои секреты. В отличие от комнаты Тру, которая дышала жизнью и личными мелочами, эта выглядела почти обезличенной — будто её обставили по каталогу, а не собирали годами. Кровать, туалетный столик с зеркалом, шкафы, набитые одеждой до отказа. «Видимо, прежняя Роуи любила производить впечатление», — подумала она с лёгкой иронией.

Пока она перебирала флаконы и коробочки на туалетном столике, в коридоре раздался скрип ступеней — Вернон спускался вниз. Роуи на секунду замерла, прислушиваясь к шагам, а потом, убедившись, что путь свободен, метнулась в ванную. Под тёплыми струями душа мысли кружились, как листья на ветру. Планов на день не было — разве что вечером должна приехать Бетти, чтобы рассказать о ней всё, до последней мелочи. И от этой перспективы одновременно становилось и легче, и страшнее: услышать чужую версию своей жизни — всё равно что примерить на себя чужую кожу.

Когда Роуи вернулась в комнату, перед ней будто встала задача собрать себя заново — по деталям, по штрихам. Сев за туалетный столик, она принялась за макияж, слой за слоем возвращая тот образ, который когда-то был её бронёй. Лёгкая небрежность в укладке, выразительный акцент на глазах, чуть подчёркнутые губы — всё это складывалось в знакомый, но уже почти забытый силуэт уверенности. Из шкафа она вытащила короткую клетчатую юбку, добавила к ней белую рубашку, чёрный галстук и кожаную куртку — образ, в котором можно было не прятаться, а бросаться навстречу дню. В зеркале отразилась девушка, которая выглядела так, будто знает, чего хочет. Роуи всмотрелась в своё отражение, пытаясь уловить хоть искру узнаваемости. В этой уверенной, собранной версии себя было что-то от прежней Роуи — но пока это была лишь маска, тонкая оболочка, за которой всё ещё пряталась растерянная девушка, ищущая дорогу домой.

Спустившись на кухню, она застала Вернона у холодильника. Роуи застыла на пороге, и в груди что-то неприятно ёкнуло: на Верноне была та самая полосатая пижама в сине-белую полоску . На секунду реальность будто треснула по шву, и два мира наложились друг на друга. А потом в нос резко ударил густой, терпкий запах свежесваренного кофе — настоящий, тёплый, живой. В момент ей показалось, что время не просто замедлилось — оно треснуло, и сквозь эту трещину хлынуло прошлое.

«Боже, боже, я опаздываю!» — мысль ударила, как разряд тока. Роуи заметалась по комнате, шаря глазами по поверхностям, бормоча себе под нос: «Да где эти чёртовы ключи… Тру, ну давай, вставай!»

Она рванула к дивану и сдёрнула с парня одеяло. Под ним оказался Тру — в тех же самых штанах, что сейчас были на Верноне. Без футболки, с чуть очерченным рельефом мышц, он выглядел до обидного расслабленным.

«Да что ты там бубнишь? Это у тебя сегодня собеседование, не у меня. Отстань…» — пробурчал он, не открывая глаз, и слепо потянулся за одеялом, которое Роуи унесла с собой в вихре паники.

«Если я не пройду это собеседование, нам не на что будет платить за квартиру!» — голос сорвался на хриплый крик, в нём звенела не злость, а отчаяние.

И тут она увидела их — ключи, скромно лежали на полке за кроватью. Роуи выдохнула, будто с груди сняли бетонную плиту. Не теряя ни секунды, она метнулась к кровати, оперлась рукой прямо на кровать — и, перегнувшись через Тру, потянулась к полке.

«Ты чего делаешь?! Ай, больно!» — Тру дёрнулся, когда её локоть врезался ему в пресс.

«Тихо, не дёргайся!» — она стиснула зубы, вытянула руку до предела и наконец сомкнула пальцы на связке ключей. Оттолкнувшись, выпрямилась и тут же развернулась к зеркалу — поправить выбившуюся прядь, одернуть пиджак, убедиться, что выглядит хотя бы сносно.

Снова повернулась к Тру. Он всё ещё лежал, потирая живот, сонный и слегка обиженный.

«Ну как я сегодня? Красивая?» — спросила она, быстро крутанувшись на месте, будто от его ответа зависело всё.

Тру приоткрыл один глаз, посмотрел на неё так, будто видел не спешащую на собеседование девушку, а что-то бесконечно знакомое и родное, и хрипло пробормотал:

«Как всегда ослепительно. У меня даже глаза до конца не открываются…»

«Вот и отлично!» — она уже снова металась по комнате, проверяя, не забыла ли что-то важное.

«Всё, я побежала! Пожелай мне удачи. И на кухне твой кофе — не забудь выпить!»

«Давай, удачи там…» — сонно протянул он, уже тянувшись к телефону.

«Ключи я забрала. Будь дома, пока-пока!» — и она вылетела за дверь.

Они жили невысоко, и Роуи решила не ждать лифта — просто сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чтобы не опоздать ещё сильнее. Это было уже не первое собеседование за неделю, и каждый раз всё заканчивалось одинаково: вежливые улыбки, уклончивые фразы и тихий, но отчётливый подтекст: «Девушка из общего дома, без семьи, без опоры… нам это не подходит». Каждое собеседование было на счету. Тру в одиночку, работая в баре, едва сводил концы с концами, и Роуи отчаянно надеялась, что хоть в этот раз ей дадут шанс.

Вылетев на первый этаж, она резко остановилась, будто налетела на невидимую стену. Вокруг была странная, звенящая тишина. Ни прохожих, ни машин, ни привычного городского гула — только пустота. «Нет смысла стоять, пойду пешком», — решила она, но, обернувшись, снова увидела его — тот самый силуэт, уже почти родной, но от этого не менее пугающий.

Нервы натянулись до предела. После последней встречи с ним в памяти не осталось ничего, кроме липкого, холодного страха. Силуэт снова возник справа. Роуи, не раздумывая, толкнула его плечом — и он, к её удивлению, не сопротивлялся. Но через несколько шагов он опять оказался рядом. Ещё толчок. Ещё шаг. И снова он — справа. Это напоминало какую-то безумную, зловещую игру, будто она попала во временную петлю, из которой не было выхода.

Очередной толчок, и вдруг силуэт заговорил — грубым, скрипучим голосом, совсем не похожим на человеческий:

«Связаны».

Роуи не обратила внимания и пошла дальше. Но он снова возник рядом, и снова, и снова. Каждый раз, когда она отталкивала его, он лишь повторял: «Связаны, мы связаны, связаны…»

К очередному разу она уже не могла выносить это монотонное, навязчивое бормотание. Остановившись, Роуи резко развернулась и подошла вплотную к силуэту — к этой тёмной фигуре, от которой всё ещё тянуло сыростью и дымом, будто он только что выбрался из пожара.

«Что значит „связаны“? Как мы связаны? Кто ты такой?!» — она почти кричала ему в лицо, если у него вообще было лицо.

В ответ силуэт резко вцепился в её плечи и начал трясти, выкрикивая: «Это всё ты, ты виновата, это всё ты, Роуи, ты, Роуи!»

Она пыталась вырваться, но хватка была железной, а слова били, как удары. И вдруг, после нескольких судорожных морганий, перед ней вместо силуэта оказался Вернон. Он держал её за плечи и настойчиво повторял: «Роуи, эй, ты здесь? Роуи!»

Она будто вынырнула из тёмной воды. Кухня, тот же проём, тот же Вернон в полосатой пижаме — всё было на своих местах. Запах кофе по-прежнему витал в воздухе, но теперь он казался не спасением, а частью этого странного, искажённого мира.

Роуи ещё несколько секунд стояла неподвижно, пытаясь собрать себя по кусочкам. Потом медленно подняла руку и жестом показала: «Не надо меня трясти. Я здесь. Я с тобой».

Она опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. Вернон подошёл, поставил перед ней стакан воды и, присев на корточки, заглянул ей в глаза.

«На, выпей. Что случилось? Опять голова закружилась?»

«Типа того…» — коротко ответила она и обхватила стакан дрожащими пальцами, будто он был единственным, что удерживало её в реальности.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Вернон, и в его голосе Роуи расслышала не просто вежливое любопытство, а настоящий, чуть испуганный трепет, будто он боялся, что она снова ускользнёт куда-то, где ему её не достать.

— Да всё хорошо, всё хорошо… Без обморока сегодня, — ответила она, стараясь вложить в эти слова ту самую небрежную уверенность, какой, как ей казалось, обладала прежняя Роуи. Ей хотелось звучать как раньше — легко, с едва уловимой насмешливой ноткой, будто ничего по-настоящему страшного не происходит. Но голос всё равно вышел чуть надтреснутым, чужим.

Она невольно заметила, как Вернон, всё ещё сидя перед ней на корточках, машинально, почти неосознанно поглаживал её колено — то ли пытаясь её успокоить, то ли сам цепляясь за этот простой, человеческий контакт, чтобы унять собственную тревогу. Этот жест был таким тихим, таким негромким проявлением заботы, что в груди у Роуи что-то дрогнуло.

Сделав последний глоток воды, она снова подняла взгляд на Вернона — и тут же её взгляд снова споткнулся о пижаму. Полосатая ткань будто жгла глаза, снова и снова возвращая её к тому, что только что пронеслось перед внутренним взором.

— Откуда у тебя эта пижама? — спросила она, стараясь говорить спокойно, без упрёка, но в то же время настойчиво, будто от этого простого вопроса зависело, удержится ли она на краю пропасти, куда её снова и снова тянуло прошлое.

Вернон выпрямился, встал в полный рост, и теперь смотрел на неё сверху вниз. На мгновение он словно сжался, будто его отчитывали за проступок, которого он и не совершал.

— Это? Ну… — он запнулся, подбирая слова, и в этом замешательстве было что-то до боли трогательное. — У меня не было запасной одежды. Моя ещё не высохла, вот я и взял то, что нашлось.

После пары неловких секунд молчания он добавил, уже почти шёпотом, как мальчишка, который нечаянно набедокурил и теперь искренне стыдится перед матерью:

— Могу снять, если тебе неприятно… Или если нельзя…

— Нет, всё нормально, оставь, — тихо, почти пробурчала Роуи, окончательно приходя в себя. — Просто… видимо, Тру часто в ней ходил. Меня просто снова накрыло очередным воспоминанием.

Она не стала говорить ему про тёмный силуэт, про то, как он шептал и кричал ей в лицо, про слово «связаны», которое звенело в ушах, будто застрявшая пластинка. Это пока было слишком личным, слишком пугающим, чтобы делиться этим даже с тем, кто сейчас так старательно пытался её удержать в реальности.

— Ну, сейчас ты как? — Вернон склонил голову, и Роуи подняла глаза, встретившись с его взглядом. В его карих, почти чёрных глазах читалась не только тревога за неё, но и лёгкий стыд — за чужую пижаму, за свою неловкость, за то, что он здесь, рядом, и пока не знает, как правильно себя вести.

— Хорошо… Всё уже хорошо, — выдохнула она, и на этот раз в её словах было больше правды, чем в первой попытке казаться сильной.

Он кивнул, будто принимая её ответ, и, развернувшись, вернулся к своим незавершённым делам — снова занялся кофе, налил молока, будто эти простые, механические действия могли вернуть в мир хоть каплю порядка.

А Роуи осталась сидеть, позволяя мыслям медленно улечься. Она перебирала в голове обрывки того, что только что видела: утро, Тру, их тесная квартира, паника из-за собеседования, тяжесть ответственности, которая давила на плечи. И среди этих осколков вдруг всплыл новый, настойчивый вопрос: как давно она вообще живёт в этом доме? Где она сейчас работает?

И тут её словно ударило током.

— Чёрт, работа! Верн, отвези меня на работу… Или меня, наверное, уже уволили за такое отсутствие, — в её голосе теперь звучала не паника, а горькая досада, будто она вдруг осознала, что реальность, которую она пыталась удержать, ускользает сквозь пальцы.

— У тебя больничный на две недели, — спокойно ответил он, не поворачиваясь, продолжая возиться с кружками и кофеваркой.

— Всё нормально, Роуи. О работе можешь в ближайшее время забыть.

Эти слова упали в тишину кухни, тяжёлые и в то же время странно освобождающие. Роуи наконец выдохнула и опустилась обратно на стул. В голове всё ещё крутились обрывки воспоминаний, и среди них, как острый осколок, торчал один вопрос, который она не могла больше игнорировать: где сейчас Тру?

Роуи всё смотрела на Вернона, и чем дольше взгляд задерживался на нём в этой чужой пижаме, тем настойчивее в голове всплывал образ Тру — такой живой, будто он стоял прямо здесь, в двух шагах, и вот-вот скажет что-нибудь своё, привычное, с этой его усмешкой, от которой все тревоги на секунду становились неважными. Чтобы стряхнуть с себя это наваждение, она обвела взглядом кухню, цепляясь за любые детали, способные вернуть её в «сейчас».

И вдруг взгляд зацепился за клочок бумаги на столе — на нём неровным почерком был выведен номер Бетти. Роуи взяла ближе бумажку, провела по ней пальцем, будто так можно было вытянуть из неё хоть крупицу смысла. В груди шевельнулось что-то похожее на надежду — небольшая, осторожная, но всё же надежда.

«Нет смысла сидеть тут и смотреть в одну точку», — подумала она. Лучше пойти к Бетти на работу. Может, повезёт, и в разговоре случайно всплывёт что-то про местонахождение Тру: они ведь вместе работали. Эта мысль была хрупкой, но давала хоть какое-то направление, а Роуи сейчас отчаянно нуждалась в направлении.

Она повернулась к Вернону:

— Можно твой телефон? В голове пронеслось: "Своего я так и не получила"… Хочу позвонить Бетти.

Он молча протянул ей смартфон. Пока шли гудки, Роуи теребила край рукава, будто это могло как-то помочь собраться с мыслями. Короткий, немного скомканный разговор с Бетти закончился тем, что та подтвердила: ночная смена вот-вот закончится. И да, она будет рада увидеть Роуи.

Роуи вернула телефон и, стараясь звучать спокойно, почти буднично, попросила:

— Можешь отвезти меня к бару? Если тебе не сложно…

— Без проблем, — просто ответил он, будто подвозить девушку, у которой реальность то и дело рассыпается на куски, было самой обычной частью его утра.

Путь до бара оказался недолгим. К удивлению Роуи, он располагался гораздо ближе к её дому, чем она ожидала, — не в центре, а в тихом районе, где старые кирпичные здания соседствовали с уютными кофейнями и редкими вывесками, которые зажигались только ближе к вечеру. Этот факт почему-то принёс странное, почти нелепое облегчение: будто мир, который казался таким огромным и чужим, вдруг подступил чуть ближе, стал чуть понятнее.

Машина плавно притормозила у входа.

— Ну всё, давай. Позвони, когда нужно будет вас забрать, — сказал Вернон, глядя прямо перед собой, на тёмные стёкла бара, за которыми угадывалось приглушённое движение.

— Хорошо, спасибо большое, что подвёз, — ответила Роуи, потянув на себя ручку двери. В салон ворвался прохладный осенний воздух — резкий, свежий, с лёгкой горчинкой опавшей листвы.

Она уже выходила, но вдруг остановилась, снова обернулась к окну, будто вспомнила что-то важное. Перепроверила в голове, не забыла ли что-нибудь, и, поймав взгляд Вернона, произнесла уже совсем другим тоном — мягким, тёплым, без прежней натянутости:

— Правда, спасибо за всё. Ты мой спаситель, Верн.

Подмигнув, она тут же развернулась и быстрым, чуть пружинистым шагом направилась к дверям бара — так, словно за этими дверями её ждала не просто подруга, а кусочек прежней жизни, который можно было снова собрать по частям.

Вернон не успел ничего ответить. Дверь машины закрылась, и в салоне остался только лёгкий, едва уловимый аромат свежего цитруса — тот самый, что всегда витал вокруг Роуи. Он повис в воздухе, тонкий и упрямый, и отчего-то отпечатался в памяти так отчётливо, будто был не запахом, а обещанием: я вернусь.

Роуи выдохнула, на пару секунд закрыла глаза, а когда открыла их снова, перед ней уже была дверь. Она распахнула её и шагнула внутрь — и мир будто на секунду замер. В нос ударил тот самый терпкий запах, который она столько раз ловила от Тру: смесь одеколона, чуть горьковатого табака и чего-то неуловимо своего, будто впитавшегося в ткань его джинсовки. Он был таким родным, что на мгновение ей показалось, будто она не в настоящем, а снова провалилась в одно из своих воспоминаний — только на этот раз оно не пугало, а грело изнутри, как чашка чая в промозглый день.

Время клонилось к утру, и на улице, несмотря на робкие попытки весны расправить плечи, ещё держался прохладный, чуть колючий воздух. Но здесь, в баре, было по-своему уютно: лёгкий джаз тихо лился из колонок — не напористый, не кричащий, а такой, будто это последние силы акустики после бурной ночи.

Роуи сегодня будто нарочно выбрала образ, в котором можно было не просто ждать друга, а будто бы случайно оказаться в центре внимания. На ней был чёрный кроп-топ, подчёркивающий хрупкость плеч, и светло-голубые джинсы с широкими штанинами — они мягко струились при каждом шаге, добавляя силуэту лёгкую небрежность. Поверх она накинула чёрную куртку, рукава которой свободно свисали, будто она только что сняла её с чьего-то плеча. На ногах — простые светлые кеды, в которых было удобно и стоять, и метаться по залу, если вдруг станет невыносимо ждать. В этом была вся прежняя Роуи: даже в ожидании она хотела быть заметной.

За стойкой стоял он — её родной блондин, тот самый, чьи движения она знала до мелочей. Он расставлял бутылки, оставшиеся после ночной суеты, и делал это с той самой сосредоточенностью, которая всегда казалась Роуи до смешного трогательной: будто каждая бутылка должна стоять строго на своём месте, иначе весь мир пойдёт наперекосяк.

— Не подскажешь, где берут таких красавчиков? — хихикнула Роуи, усаживаясь напротив его спины, и в этом её тоне было столько привычной игривости, что даже воздух будто стал чуть легче.

Тру обернулся — сначала с лёгким удивлением, будто не ожидал увидеть её здесь, посреди этого полусонного утра. Но стоило ему уловить знакомый цитрусовый шлейф её духов, заметить эти зелёные глаза, в которых всегда плясали искорки, как напряжение тут же сползло с его лица.

— А, это ты… Привет. Сейчас Бетти придёт, и пойдём домой, — проговорил он, снова возвращаясь к расстановке бутылок, будто эти простые действия могли удержать день в нужном ритме.

— Ты уже с ней сблизился? — не унималась Роуи, сохраняя свой привычный игривый тон, будто от этой лёгкости зависело, не рухнет ли всё вокруг.

— Мы просто общаемся, дружим, — ответил он, не оборачиваясь, и в этом его «просто» было столько осторожности, что Роуи на секунду запнулась.

Игривое настроение, которое она так старательно держала, будто вылетело в форточку. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на этот привычный силуэт и хочет не просто дружбы, не просто разговоров и шуток. В груди шевельнулось что-то большее — то, что она годами прятала в самой дальней комнате своего разума: желание посмотреть в его зелёные глаза и понять, что этот человек — её, на всю оставшуюся жизнь. Она начала чувствовать это ещё в общем доме, когда они делили одну кухню и одни тревоги на двоих. Со временем она научилась прятать эти чувства, оборачивать их в шутки и дружеские подначки, но где-то глубоко внутри надежда всё ещё жила — тихая, упрямая, почти стыдливая.

— Привет, прости, что задержалась! О, Ру, привет! — в бар влетела Бетти, словно маленький вихрь, и, едва успев заметить Роуи, подбежала и крепко её обняла. А потом, не дожидаясь ответа, метнулась вглубь помещения переодеваться на смену.

Тру и Роуи одновременно пробормотали «привет», будто и не заметили, как Бетти пронеслась мимо них, оставив после себя только лёгкий запах кофе и спешки.

Резкое появление Бетти на мгновение выдернуло Роуи из её мыслей, но, когда она снова перевела взгляд на Тру, всё внутри будто подпрыгнуло: он уже стоял прямо перед ней, опираясь руками по обе стороны стойки, и смотрел на неё сверху вниз с лёгкой, чуть кривой улыбкой. От этой внезапной близости у Роуи на секунду перехватило дыхание.

В этот момент ей хотелось большего, чем просто этот взгляд, — хотелось, чтобы он сделал шаг вперёд, чтобы сказал что-то, что разорвало бы эту вечную неопределённость. Но она тут же одёрнула себя: Тру никогда не давал ей чёткого «нет», но и «да» тоже не было. Они просто шли рядом, не пересекая невидимую черту.

— Ну всё, жди, куколка, — спокойно проговорил он, отталкиваясь от стойки и направляясь вслед за Бетти, чтобы тоже переодеться.

«Куколка». Это прозвище, прилипшее к ней ещё с детства, когда они познакомились из-за сломанной куклы, а потом Тру чинил одну за другой, будто это был его личный способ сказать «я рядом». Каждый раз, слыша это слово, Роуи чувствовала, как внутри что-то теплеет, но тут же прятала эту теплоту, убеждая себя, что это просто дружба, крепкая и надёжная.

Джаз в колонках сменялся друг за другом. Время шло, а ни Тру, ни Бетти не появлялись в зале. Роуи начала понемногу нервничать: тишина, которая раньше казалась уютной, теперь давила, будто становилась всё гуще. Она встала, пару раз чуть ли не выкрикнула их имена, но в ответ — только эхо и приглушённый гул бара.

Оглядев зал, Роуи вдруг поняла: она снова одна. Не просто в помещении, а по-настоящему одна — с этой своей надеждой, с этими спрятанными чувствами, с этим терпким запахом, который всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, что было и, возможно, никогда не станет чем-то большим.

Глава 5

Поняв, что от пустого помещения не дождёшься ни слова, ни намёка, Роуи направилась к той самой двери, в которую минутой раньше исчезли Тру и Бетти. Она толкнула её с предельной осторожностью, будто за порогом могло таиться что-то хрупкое, готовое рассыпаться от резкого движения. В груди трепетала надежда — вот сейчас мелькнёт знакомый силуэт, раздастся привычная усмешка Тру, Бетти закатит глаза на какую-нибудь шутку. Но вместо этого перед ней открылся обычный коридор, уходящий в полумрак и уставленный множеством дверей.

Роуи по очереди приоткрыла пару из них: за одной оказался склад, за другой — кухня бара, пропахшая жареным маслом и специями. Ни Тру, ни Бетти нигде не было. Постепенно растерянность начала уступать место упрямой уверенности: она обойдёт каждый закуток, каждую каморку, но найдёт их. Девушка зашагала по коридору, зовя друзей — сначала тихо, потом всё громче:

— Тру?! Бетти?! Вы здесь?!

Но в ответ — лишь ровный, чуть навязчивый джаз, лившийся из колонок, будто он один и жил в этом опустевшем пространстве.

И вдруг из-за очередной двери донёсся всхлип — тихий, сдавленный, будто кто-то пытался сдержать слёзы и не смог. Роуи замерла на долю секунды, а потом, отбросив всякую осторожность, рванулась вперёд. Распахнув дверь, она увидела Бетти: та сидела спиной к входу и рыдала, вздрагивая всем телом.

На миг Роуи почувствовала странное, почти нелепое облегчение: раз она нашла Бетти, значит, и Тру где-то неподалёку. Но уже в следующую секунду реальность ударила по сознанию с холодной ясностью: её лучшая подруга сотрясалась от рыданий, и это было по-настоящему страшно. Собравшись с духом, Роуи подошла к Бетти и тихо, стараясь не напугать, спросила:

— Бетти, что случилось?

Та не ответила. Только шмыгнула носом и зарыдала ещё громче, будто звук голоса Роуи прорвал последнюю плотину.

Тогда Роуи опустилась на пол позади подруги, осторожно обняла её за плечи и повторила, вкладывая в слова всю свою теплоту и тревогу:

— Бетти, я здесь. Что случилось? Где Тру?

Но Бетти словно не видела и не чувствовала её — будто была заперта в своём собственном, тёмном мире.

Не в силах больше выносить эти беспомощные всхлипы, Роуи мягко, но твёрдо развернула подругу к себе — и тут же отшатнулась, невольно вскрикнув.

Бетти была залита кровью. Алое покрывалолось по её лицу, рукам, форме — везде, куда ни посмотри. Картина была настолько чудовищной, что сознание на мгновение отказалось её принимать.

А потом Бетти заговорила — не сказала, а закричала, захлёбываясь слезами и паникой:

— Зачем? Зачем? Зачем?!

Роуи застыла, скованная ужасом. В её самых жутких кошмарах не было ничего подобного.

Чуть придя в себя, она попыталась прорваться сквозь этот крик к смыслу:

— Бетти, что ты имеешь в виду? Что случилось? Где Тру?!

Она так и осталась сидеть на полу, в паре метров от подруги, не решаясь приблизиться снова.

Внезапно Бетти вскочила на четвереньки и, тыча в Роуи дрожащим пальцем, поползла к ней, не переставая выкрикивать одно и то же:

— Зачем?!

Инстинкт самосохранения толкнул Роуи назад — она начала отползать, пока затылком не упёрлась в дверь. Дальше идти было некуда. А Бетти всё приближалась, её глаза были полны безумия и боли, а из груди рвались эти страшные, бессмысленные вопросы.

Когда подруга оказалась почти вплотную, Роуи вжалась в дверь, пытаясь стать меньше, незаметнее, слиться с ней. И в тот самый миг, когда ей показалось, что спасения нет, опора за спиной исчезла: дверь распахнулась, и Роуи начала падать назад.

Но она не успела ощутить удара. Лишь резко втянула воздух — и вдруг увидела перед собой ту самую, чуть приоткрытую дверь бара. Очередное видение, в котором, казалось, прошли часы, схлопнулось в одну короткую секунду. Это было не больше чем затормозившее мгновение перед тем, как она собиралась войти.

Выдохнув, будто сбросив с плеч тяжёлый груз, Роуи решительно толкнула дверь вперёд и шагнула в уже знакомое помещение.

Заходя в бар во второй раз за день, Роуи ощущала себя так, будто ступает по тонкому льду: каждый шаг отдавался глухим эхом внутри, а в груди трепетала слепая, почти отчаянная надежда — вот сейчас из полумрака выступит знакомый силуэт Тру, усмехнётся, скажет что-нибудь своё, буднично-едкое, и весь этот нарастающий кошмар рассыплется на мелкие, ничего не значащие детали.

Но реальность оказалась куда жёстче. В центре зала, у стойки, Бетти спорила с каким-то мужчиной — и спор этот шёл на повышенных тонах. Незнакомец выглядел внушительно и угрожающе: строгий деловой костюм сидел на нём как броня, а лицо застыло в холодной, злой маске. Он говорил резко, рублеными фразами, и от его голоса по залу будто тянуло сквозняком.

Едва заметив Роуи за спиной Бетти, мужчина тут же оборвал разговор и, не скрывая раздражения, двинулся прямо на неё, так что даже приглушённый джаз на фоне вдруг показался нелепым контрапунктом к этой вспышке агрессии.

— Роуи, где твой дружок гуляет? Уже четвёртый день не появляется, на звонки не отвечает! Передай ему: если сегодня не будет — уволю!

Роуи не успела и слова вставить, как Бетти метнулась к ней, стараясь заслонить подругу от этого напора.

— Сэм, она не знает, не надо к ней лезть, — проговорила девушка уже тише, но в её голосе звенела твёрдость.

— Не надо его прикрывать! Ты мне уже четыре дня уши морочишь, что он заболел. Сейчас выясню, как он «болеет», у его подружки! — Сэм чуть ли не оттолкнул Бетти и снова уставился на Роуи, требуя ответа одним только взглядом.

Роуи застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В их компании всегда считалось, что они знают друг о друге всё — вплоть до того, кто где оставил ключи. А теперь она вдруг оказалась единственной, кто не имел ни малейшего понятия, где Тру, что с ним и почему он пропал. Это незнание жгло изнутри, как открытая рана.

Но затем в ней будто щёлкнул какой-то внутренний замок. Роуи расправила плечи, натянула на лицо ту самую привычную полуулыбку, которую когда-то оттачивала годами, — улыбку девушки, которая всегда держит ситуацию под контролем, даже если внутри всё дрожит.

— Сэм, сколько не виделись? Как дела? Как бизнес? — проговорила она с нарочитой игривостью, словно они встретились не посреди скандала, а на светском приёме.

За спиной у Сэма Бетти отчаянно жестикулировала, будто подавая сигналы: «Я сказала, что Тру болеет, не вздумай ничего испортить!»

— Ты мне зубы не заговаривай! Где Францис?! — рявкнул Сэм, возвращая всё внимание к сути.

«Францис?» — мысль ударила, как разряд тока. Кто такой Францис? В голове у Роуи всё смешалось, но, поймав умоляющий взгляд Бетти, она тут же взяла себя в руки.

— Францис… Он дома. Под тот ливень недавно попал, вот уже четвёртый день лежит — температура, кашель, еле дышит.

Сэм смотрел недоверчиво, прищурившись, будто пытался разглядеть в её словах ложь. Он перевёл взгляд на Бетти, и та тут же подхватила легенду, не давая ему ни секунды на сомнения.

— Ну, я же тебе говорила: болеет. Скоро выйдет. Пусть пока Мари его подменит, да, Ру? Он уже лучше себя чувствует, правда? — в голосе Бетти звучала эта особая интонация, когда человек почти умоляет поверить, даже если слова звучат нелепо.

— Да-да, Сэм, не переживай. Я ему всё передам — твои… э-э… тёплые пожелания. Может, от этого он быстрее выздоровеет, — добавила Роуи, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти небрежно.

Директор ещё несколько секунд переводил взгляд с одной девушки на другую, будто взвешивал, можно ли им верить. Потом плечи его слегка опустились, и он, сдаваясь перед их общим напором, пробормотал:

— Ладно. Роуи, передай ему всё, что я о нём думаю. Даже не предупредил… Боже, какая безответственность!

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл прочь, в сторону своего кабинета.

— И тебе до завтра! — крикнула ему вслед Бетти, уже не скрывая облегчения.

Как только Сэм скрылся за дверью, Бетти бросилась к Роуи и крепко её обняла. Роуи уткнулась в плечо подруги и на мгновение просто позволила себе выдохнуть. В этом объятии смешались запахи: цветочный шлейф парфюма, терпкий дух алкоголя, въевшийся в одежду за долгие смены за стойкой, — и этот коктейль был до боли знаком, почти родным. Точно такой же запах она постоянно чувствовала от Тру, и сейчас он вдруг напомнил, что она не одна.

— Молодец, убийственно сыграла. Прямо как в старые добрые времена! Ладно, жди тут, я сейчас переоденусь и вернусь. Пойдём в торговый центр, купим тебе телефон, наконец-то. Я же обещала, — проговорила Бетти, отстраняясь, и в её глазах читалось то самое упрямое желание вернуть хоть что-то нормальное в этот вывернутый наизнанку день.

Не дав Роуи даже вставить слово, она снова метнулась к той самой двери, за которой только что исчез Сэм и куда сама Роуи недавно проваливалась в пугающее видение.

Роуи осталась стоять посреди зала, чувствуя себя немного оглушённой. Она смотрела вслед подруге, и в груди одновременно шевелились благодарность и тревога: Бетти прикрыла её, повела за собой, дала направление, но сколько ещё таких «дырок» в её памяти придётся латать чужими словами?

Спустя пару минут Бетти вылетела обратно уже в обычной одежде — джинсы, свитер, кроссовки, — и, подскочив к Роуи, неожиданно схватила её за руку.

— Ну всё, пошли гулять! Мне столько всего тебе нужно рассказать, — проговорила она, и в этом порыве было столько жизни, столько желания просто двигаться вперёд, что Роуи не смогла не улыбнуться в ответ.

Девушки вышли из бара, и Бетти, не отпуская Роуи, уверенно повела её в сторону торгового центра — будто боялась, что, стоит лишь на миг ослабить хватку, подруга растворится в городской суете, как утренний туман.

В голове у Роуи всё ещё гудело от новых сведений, словно кто-то встряхнул коробку с осколками воспоминаний, и теперь они никак не хотели складываться в цельную картину. «Францис? Это и правда его настоящее имя? Почему ни одно из моих воспоминаний не подсказало мне этого?» — мысль крутилась, как заевшая пластинка, не давая сосредоточиться ни на чём другом.

— Ну что тебе рассказать-то сначала? — выдернула её из водоворота мыслей Бетти, будто сама нуждалась в том, чтобы заполнить тишину чем-то простым и привычным.

Роуи не стала ходить вокруг да около. Слова сорвались с языка сами, холодные и прямые, как лезвие:

— Францис — это настоящее имя Тру?

Бетти слегка опешила, будто не ожидала, что разговор сразу упрётся в самую суть.

— Тру — это его фамилия. Францис Тру. Он мало об этом рассказывал, но, насколько я помню, фамилия досталась ему от приёмных родителей.

— Приёмных родителей? Но разве он не рос со мной в одном доме?

— Рос. Его забрали, а потом… вернули. Он так и не назвал причину. И ты, кстати, тоже ничего не рассказывала, — Бетти шутливо ткнула подругу в плечо, пытаясь сгладить неловкость.

— Я? — Роуи развернулась к ней, слегка озадаченная.

— Ну да! Я ведь хотела быть с Тру чуть больше, чем просто друзьями, и через тебя пыталась с ним сблизиться. Выходило, конечно, так себе, но хотя бы до свидания дошли, — спокойно проговорила Бетти, словно делилась заурядным фактом из жизни, а не переворачивала мир Роуи с ног на голову.

— Что?.. — слово прозвучало как выдох, как последний воздух из лёгких.

Эта новость ударила сильнее, чем Роуи ожидала. Ещё пару мгновений назад она жила в своих обрывках воспоминаний, где Тру чётко и спокойно говорил, что между ними — только дружба, ничего больше. А теперь выясняется, что он ходил на свидания, и не с ней. В груди шевельнулось что-то острое — не столько разочарование, сколько шок от осознания: возможно, именно эта невысказанная ревность, эти не взаимные чувства и стали той трещиной, что со временем расколола их связь. Неужели из-за этого многолетняя дружба, совместная жизнь, всё, что казалось нерушимым, рассыпалось, оставив её одну перед стеной из чужих имён и забытых историй?

Пока Роуи пыталась выстроить в голове цепочку событий, Бетти продолжала что-то рассказывать, но слова доносились до неё будто сквозь вату. И вдруг перед глазами щёлкнуло, как затвор камеры.

— Ау, Ру! Зелёный! Пошли давай! — Бетти дёрнула её за руку, возвращая в реальность.

— А, да, да, конечно… Пошли, — Роуи тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение.

Она так и не решилась спросить напрямую, было ли между Бетти и Тру что-то большее, чем дружба. Мысль о том, что он, обычно такой отстранённый, согласился на свидание, заставляла сердце сжиматься от странной, колючей догадки: а вдруг всё было серьёзнее, чем она могла себе представить?

— А где сейчас Тру? — вопрос вырвался сам собой, неосознанно, как будто её язык жил отдельно от разума.

— Мне и самой интересно. Он ушёл с последней смены и будто сквозь землю провалился. На звонки не отвечает. Я думала, он с тобой где-то тусуется. А раз ты здесь, в таком состоянии и без него… Видимо, за эти два дня, что я вас обоих не видела, вы сильно поссорились, — в голосе Бетти прозвучала нотка разочарования, почти горечи.

Роуи ловила себя на мысли, что в каждом слове подруги сквозит какая-то недоговорённость, будто Бетти старательно обходит острые углы, подбирает безопасные формулировки. Но, устав от бесконечных подозрений, она решила не накручивать себя ещё больше. Сегодня ей просто хотелось дышать, жить моментом, а не копаться в прошлом, которое всё равно ускользало сквозь пальцы, как песок.

— Так куда сначала пойдём? — спросила Бетти, когда они вошли в торговый центр, и в её голосе снова зазвучала та самая привычная энергия, которая всегда умела вытягивать Роуи из любой ямы.

— Не знаю. Давай заглянем везде, но понемногу, — ответила Роуи, стараясь улыбнуться как можно естественнее.

Следующие несколько часов слились в калейдоскоп витрин, примерочных и коротких «ну как мне?», «да, тебе идёт!». Они бегали по магазинам, примеряли вещи, смеялись над нелепыми сочетаниями и в итоге всё же нашли то, что заставило их обеим довольно кивнуть. А главное — у Роуи наконец-то появился свой телефон. Новый смартфон, новый номер. Она тут же внесла в контакты номера Вернона и Бетти, будто закрепляя эту хрупкую связь с настоящим, с теми, кто остался рядом.

Уставшие, но довольные, девушки поднялись на фудкорт и, устроившись за столиком, набросились на еду, как после долгого похода.

— Слушай, у тебя же нет дел на вечер? — прожевав кусочек картошки, спросила Бетти, глядя на подругу с хитрым прищуром.

— Нет, а что?

— Давай в клуб съездим! Ты, наверное, и забыла, как любила по вечерам там пропадать.

Роуи не успела возразить, а Бетти уже неслась дальше, увлечённая собственной идеей:

— Накупим лучших шмоток — и как королевы поедем отжигать!

Роуи всё ещё не могла до конца поверить, что та версия её самой, которая существовала до аварии, была настолько безрассудной и свободной. Но планов на вечер у неё действительно не было, а аргументов против — и подавно. Поэтому она просто кивнула, соглашаясь, и в этом кивке было что-то освобождающее: пусть хоть на одну ночь она перестанет быть девушкой, которая пытается собрать себя по кусочкам, и станет той, кто просто живёт.

Они забежали ещё в пару магазинов, выискивая идеальный образ для ночных приключений. И вот, в очередной примерочной, Роуи надела то, что они выбрали вместе. Подойдя к зеркалу, она замерла.

Перед ней стояла девушка, в которой она с трудом узнавала себя. Короткое чёрное платье с выразительным белым бантом на груди сидело идеально, подчёркивая силуэт и добавляя образу дерзкой элегантности. На шее — ажурный чокер, тонкий и изящный, словно намёк на что-то запретное. Светлые волосы, уложенные лёгкими волнами, обрамляли лицо, делая взгляд чуть более загадочным.

«Неужели это я?» — пронеслось в голове. Роуи провела пальцами по ткани, будто проверяя, настоящая ли она. Она не могла поверить, что сейчас так легко, почти без раздумий соглашается на такие поступки, будто прежняя она жила где-то совсем рядом, только руку протяни.

Из зала магазина донеслась мелодия — ритмичная, заводная, с тяжёлым битом, который будто стучал прямо в висках. И в тот момент, когда звук ворвался в сознание, в голове у Роуи что-то щёлкнуло. Мир вокруг дрогнул, как старая плёнка, и её унесло в очередное путешествие по разуму — в прошлое, где она, возможно, уже стояла перед зеркалом, чувствуя тот же трепет, ту же смесь страха и восторга перед ночью, которая обещала быть бесконечной.

Выскочив из примерочной под ту же ритмичную мелодию, что лилась из колонок магазина, Роуи тут же метнулась к большому зеркалу, стоявшему в центральном коридоре. Она крутилась перед ним, ловя каждый ракурс, и, не услышав ни слова в ответ, резко обернулась, в глазах вспыхнуло лёгкое возмущение.

Её «напарник» по выбору наряда — Тру — сидел на низком пуфе, уткнувшись в телефон, в ушах — наушники, взгляд прикован к экрану, будто вокруг не было ни магазинов, ни музыки, ни Роуи.

Она подошла, нарочно провела ладонью перед его лицом, закрывая обзор.

— Ты совсем обнаглел? — в голосе сквозил шутливый упрёк, но в нём таилась и настоящая обида: ей так хотелось услышать хоть одно слово поддержки, одобрения, чего-то, что вернёт ей уверенность.

Тру не сразу оторвался от экрана. Снял один наушник, лениво приподнял бровь.

— Ты так долго одевалась, я уже пол ленты успел пересмотреть, — отодвинул телефон и будто бы искренне не понимал, в чём проблема.

— Ну я давно не ходила в клуб с Бетти. Мне нужно выглядеть идеально, — пробубнила Роуи, отходя на пару шагов, и снова повернулась к зеркалу, будто ища в отражении подтверждение своим стараниям.

— Ну как я тебе? Хорошо? Красиво? — голос прозвучал чуть тише, почти неуверенно.

Тру наконец отложил телефон. Поднялся, подошёл ближе и окинул её взглядом — не спеша, с той самой внимательностью, которая всегда заставляла Роуи одновременно злиться и смущаться. Он смотрел так, будто оценивал не платье, а саму суть её образа, выискивая что-то своё, личное.

Пару секунд висела тишина, и наконец он произнёс:

— Почему ты всегда в чёрном? Мне кажется, тебе белый не хуже идёт.

В его словах не было насмешки — скорее искреннее недоумение, будто он годами пытался разгадать эту её привычку прятаться за тёмными оттенками.

— Чёрный не пачкается, — Роуи закатила глаза, пытаясь скрыть, что её немного задели эти слова.

— Ну хорошо, мне нравится, — спокойно согласился Тру, не став спорить. И, выдержав ещё одну короткую паузу, добавил: — Но белый мне нравится больше.

Роуи фыркнула, снова закатила глаза, но в груди что-то дрогнуло — то ли от его упрямства, то ли от того, что он вообще об этом думал.

— Да ну тебя, — пробормотала она и, не дожидаясь ответа, скрылась за шторкой примерочной.

Снова оказавшись перед маленьким зеркалом, Роуи ещё раз оглядела себя. Платье сидело безупречно, а силуэт подчёркивал каждую линию. «Точно беру», — твёрдо решила она. Но тут же в голове скользнула непрошеная мысль: «А может, и белое тоже примерить? Просто посмотреть…»

Она не поняла, откуда взялась эта идея, но она зацепилась за сознание, как крючок. Потянулась к застёжке, чтобы снять платье, но никак не могла дотянуться до замочка на спине. После пары тщетных попыток, когда пальцы уже начинали ныть от напряжения, Роуи неосознанно выглянула из-за шторки и щёлкнула пальцами, привлекая внимание Тру.

Он тут же поднял голову.

— Что?

— Расстегни мне платье, — коротко бросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, будто это самое обычное дело.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Тру поднялся и шагнул к примерочной. Отодвинул шторку и зашёл, не говоря ни слова, развернул Роуи лицом к зеркалу.

Она ощутила его терпкий аромат — духи с горьковатыми нотами, смешанные с едва уловимым запахом табака. В отражении было видно, как он сосредоточенно смотрит на застёжку, не поднимая взгляда на её лицо. Его пальцы коснулись спины, и Роуи вдруг почувствовала его дыхание где-то у самой шеи. Сердце забилось быстрее, и она поймала себя на мысли, что немного смущена.

Тру аккуратно провёл застёжкой вниз, и платье, потеряв опору, начало медленно сползать. Роуи резко обхватила ткань на груди, удерживая её, чтобы не остаться в одном белье.

Тру заметил этот жест, чуть усмехнулся и, наконец, поднял взгляд на её отражение. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти родное.

— Нервничаешь? Да я что, я там не видел? — спокойно проговорил он, и в этих словах не было ни грубости, ни насмешки — только привычная, почти семейная небрежность, которая одновременно и раздражала, и успокаивала.

Роуи не успела ни ответить, ни придумать колкую фразу — резкий звук отодвигаемой в сторону шторки вернул её в реальность.

— Ну ты чего там?.. Ого, Ру, да ты прям вау! — Бетти стояла за спиной, и в её голосе звучало неподдельное восхищение. Она даже не пыталась подобрать слова — просто смотрела на подругу, широко распахнув глаза.

Роуи снова взглянула на себя в зеркало. Чёрное платье с бантом, лёгкие волны в волосах, ажурный чокер — образ был безупречен. Но после всех этих мгновений — с Тру, с его словами про белый цвет, с этим неловким, но таким привычным прикосновением — в груди шевельнулось что-то новое.

Без лишних объяснений, глядя прямо на себя в отражении, Роуи твёрдо произнесла:

— Я хочу белое платье.

Быстро обойдя магазин в поисках чего-то светлого, лёгкого, способного перечеркнуть привычную тягу к чёрному, Роуи приметила платье почти сразу — будто оно само притянуло её взгляд среди десятков других вещей. Вернувшись в примерочную, она переоделась, и, когда снова вышла к общему зеркалу, отражение показало ей совсем другую девушку.

Платье было кремово-белым, с изящной драпировкой, пересекавшей силуэт тонкими лентами, и лёгким рюшем у декольте — в нём Роуи выглядела одновременно хрупкой и дерзкой, словно балансировала на грани между невинностью и вызовом. Лёгкие волны в волосах ложились иначе, подчёркивая линию шеи, а в глазах, казалось, появился новый блеск — не столько предвкушения, сколько внутренней собранности, будто она наконец решилась на что-то важное.

Бетти подошла ближе, окинула подругу долгим, оценивающим взглядом — и вдруг расплылась в широкой улыбке.

— Ру, это нечто! Тебе любое платье к лицу, но в этом ты просто сногсшибательна. Мы точно разорвём весь клуб, — в её голосе звучало искреннее восхищение, и в нём не было ни капли зависти — только радость за подругу.

Роуи улыбнулась в ответ, но мысли её витали где-то далеко от предвкушения клубной ночи и взглядов незнакомцев. Вместо привычной мечты о том, чтобы привлечь внимание всех вокруг, в голове настойчиво крутилась другая мысль: «Будь тут Тру — он бы оценил этот образ по достоинству».

Она тут же одёрнула себя, пытаясь отогнать эту мысль, но та возвращалась снова и снова, упрямая и тихая. В глубине души Роуи хотела понравиться не толпе, не случайному парню у барной стойки, а одному конкретному человеку — тому, кто годами видел в ней не только эффектную внешность, но и все её нелепые привычки, страхи и слабости. И сейчас, в этом платье, она вдруг почувствовала себя не столько готовой покорять клуб, сколько отчаянно желающей, чтобы Тру просто посмотрел на неё и сказал: «Да, вот это тебе идёт».

— Ну что, берём? — Бетти слегка подтолкнула её локтем, возвращая в реальность.

Роуи ещё раз взглянула на себя в зеркало, будто пытаясь запомнить этот миг — этот новый, непривычный образ, в котором смешались и её прошлое, и то, кем она пыталась стать сейчас.

— Берём, — тихо, но твёрдо ответила она, и в этом слове прозвучало что-то большее, чем простое согласие на покупку платья.

Глава 6

Девушки купили наряды и, не заезжая домой, тут же переоделись прямо в примерочных — будто хотели поскорее примерить на себя не только новую одежду, но и новое настроение. Потом вызвали такси и поехали туда, где им предстояло провести эту ночь.

В салоне машины повисла тишина — не напряжённая, а какая-то осторожная, будто обе боялись спугнуть хрупкое ощущение близости. Время от времени кто-то из них вставлял короткую фразу, чтобы не дать тишине стать слишком тяжёлой.

— А ты же не из Буффало? — неожиданно спросила Роуи, будто выловила из памяти эту деталь и теперь проверяла: а правда ли это, или ей снова что-то причудилось.

Бетти чуть улыбнулась — так, словно эту историю она и правда рассказывала уже в сотый раз, и каждый раз слова ложились на язык одинаково, будто были заранее выучены наизусть.

— Хоть что-то ты про меня помнишь… Да, я из Англии. Сначала Нью-Йорк, потом сюда, к вам.

Роуи наклонила голову, будто пыталась разглядеть за привычными словами что-то большее.

— А почему решила переехать из Англии?

Бетти на мгновение замерла. В её глазах мелькнуло что-то быстрое и острое — словно Роуи нечаянно задела старую, до сих пор ноющую рану. Она помнила: прежняя Роуи знала всё до мельчайших подробностей. Она была единственным человеком, кому Бетти когда-либо позволила заглянуть чуть глубже той гладкой, удобной версии своей жизни, которую она показывала остальным.

Для Элизабет Америка была шансом начать всё заново. Детство её прошло в уютном пригороде Лондона, где всё было слишком правильным: аккуратный сад, в котором отец каждую субботу подстригал газон с маниакальной тщательностью, и мама, знавшая расписание дочери лучше, чем своё собственное. Гулять — только с проверенными ребятами, чьи родители считались «приличными людьми». Домой — до заката. А пока не сделаны уроки, даже не думай о том, чтобы выйти во двор.

Элизабет не бунтовала. Она была умной, послушной, удобной дочерью. И в этой удобности пряталась тихая, колючая тоска по чему-то настоящему — по искре, которая могла бы вспыхнуть и обжечь, но зато доказать: она жива, она чувствует, она существует не только в чужих планах.

Поэтому, как только появилась возможность сбежать из этой правильной жизни, Бетти тут же улетела в США. Сначала в Нью-Йорк. Едва ступив на американскую землю, она словно сбросила с себя старую кожу. Первые дни в городе стали попыткой прожить ту самую «неправильную» жизнь, о которой она когда-то мечтала: клубы, тусовки, незнакомые компании, ночи без сна и разговоры ни о чём с людьми, чьи имена она забывала уже на следующее утро.

Но одна ночь всё изменила. Знакомые решили, что пьяная Бетти станет лёгкой добычей. Сама Элизабет почти не помнила ту ночь — только боль во всём теле наутро и ухмылки парней вокруг давали понять, что её использовали. Этот опыт она никому никогда не рассказывала. После случившегося она старалась ещё сильнее уходить в беспамятство, прятаться в шуме и хаосе, но обрывки той злополучной ночи всё равно время от времени выплывали в сознании, как тёмные, тяжёлые камни со дна.

Иногда это был запах — резкий, густой, пропитанный дешёвым алкоголем и чем-то сладковатым, будто в воздухе застыл сам дух той вечеринки. Он настигал Бетти внезапно: в душной толпе на танцполе, в тесном проходе между столиками, даже в случайном дуновении ветра. И тогда мир на долю секунды сдвигался, теряя чёткие очертания.

А потом приходили ощущения — холодные, цепкие, от которых по коже пробегал ледяной озноб. Она снова чувствовала, как чьи-то пальцы впиваются в её плечи, грубо дёргая назад, в темноту на простынь. Хватка была такой сильной, что, казалось, кости вот-вот треснут. Она пыталась вырваться, но тело не слушалось, будто налилось свинцом, а пространство вокруг сжималось, выдавливая из лёгких воздух.

И звук — тот самый гогот, низкий, раскатистый, почти звериный, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Он звучал не как смех, а как приговор, как подтверждение её беспомощности. В нём не было веселья — только торжество силы, равнодушное и жестокое. Этот звук преследовал её даже в тишине: он прятался в шуме дождя, в гуле проезжающих машин, в случайном хохоте прохожих.

Бывали и совсем мелкие, почти нелепые детали, которые ранили сильнее всего: шершавая ткань простыни, за которую она успела ухватиться, прежде чем её дёрнули прочь; холодный пол под коленями; чей-то браслет, царапнувший кожу, когда её пытались удержать. Эти мелочи всплывали не как цельная картина, а как осколки разбитого зеркала — острые, неровные, каждый из которых резал по-своему.

Чаще всего эти обрывки приходили не ночью, когда можно было списать всё на кошмар, а днём, в самые обычные моменты: когда она наливала себе кофе, застёгивала пуговицу, смотрела в окно. И тогда на несколько мгновений прошлое накрывало её с головой, стирая границы между «тогда» и «сейчас».

Особенно остро возвращалось ощущение, как с неё стягивали одежду — резкими, нетерпеливыми рывками, будто она была не человеком, а вещью, которую можно мять и дёргать без всякой жалости. Ткань цеплялась за кожу, пуговицы щёлкали и отлетали, и каждый такой звук врезался в память, как удар. Ей казалось, что она слышит, как рвётся не только ткань, но и что-то внутри неё — тонкая, едва заметная нить, которая связывала её с прежней жизнью, с ощущением безопасности и контроля.

Боль приходила не сразу, а будто с опозданием, накатывая волнами. Сначала был только холод — от пола, от воздуха, от чужих прикосновений, которые ощущались как что-то чужеродное, враждебное. Потом — резкая, колючая боль в местах, где пальцы впивались в кожу, оставляя невидимые, но отчётливо ощутимые следы. Она чувствовала, как тело становится не её: оно больше не подчинялось, не отвечало на попытки собраться, сжаться, исчезнуть. Оно было полем битвы, где она проигрывала, даже не успев начать сопротивляться.

В какой-то момент сознание словно отделилось от тела: Бетти будто смотрела на всё со стороны, из дальнего угла комнаты, где было темно и тихо. Эта отстранённость стала её единственным спасением — она позволяла не чувствовать всего сразу, не захлебнуться в боли и ужасе. Но потом эта защита рушилась, и реальность возвращалась с новой силой: холод, тяжесть, чужие руки, запах, гогот — всё обрушивалось разом, и от этого становилось ещё страшнее, потому что она снова оказывалась там, в той комнате, в той ночи, без шанса всё переиграть.

Эти вспышки длились секунды, но казались вечностью. А потом так же внезапно отступали, оставляя после себя только звенящую пустоту и ощущение, будто она снова чудом вынырнула из тёмной воды — но знала, что эта вода никуда не делась. Она просто ждёт своего часа.

Она поняла: Нью-Йорк всегда будет напоминать ей об этом. Поэтому и решила переехать в город поменьше, туда, где она не «удобная» и не «неправильная», а просто никакая — обычная, незаметная, такая, как все.

Эту историю Роуи когда-то знала до последней детали. Но теперь… теперь она смотрела на Бетти с лёгкой, виноватой растерянностью, будто извинялась за то, что вынуждена спрашивать заново.

— Бетти, всё хорошо? — Роуи осторожно взяла подругу за руку, и этот простой жест прозвучал громче любых слов.

Бетти моргнула, будто сбрасывая с себя тяжёлые воспоминания, и натянуто улыбнулась.

— А, да... Просто думала, как тебе по новой о себе рассказывать. Ну, переехала из-за учёбы. Родители хотели, чтобы я училась в Нью-Йорке, а я в итоге бросила и решила остаться в маленьком городке.

Слова прозвучали ровно, почти механически — словно она повторяла их под диктовку. По сути, она не соврала: всё это правда, просто не вся. Просто та часть, которую было безопасно произносить вслух.

Роуи хотела было спросить ещё что-то, но в последний момент сдержалась.

Тем временем такси плавно притормозило у клуба. Яркие огни вывески разрезали сумерки, музыка пробивалась даже сквозь закрытые окна — глухой, ритмичный бас, от которого слегка вибрировал воздух.

Девушки переглянулись. В этом взгляде было всё: и лёгкая тревога, и азарт, и молчаливое обещание друг другу: сегодня они не будут думать о прошлом. Сегодня они просто будут жить.

Они вышли из машины, и город тут же обнял их шумом, светом и движением — словно хотел унести прочь все невысказанные слова, все старые раны и дать хотя бы несколько часов, когда можно просто быть.

Роуи чувствовала, как по спине ползёт тонкая, колючая волна нервозности. Может, прошлая её версия и обожала такие места — клубы, шум, толпу, где легко затеряться и притвориться кем-то другим. Но для нынешней Роуи всё это было в новинку, и каждый яркий импульс света, каждый раскат баса отдавались внутри как тревожный сигнал.

Элизабет заметила, как подруга замирает у самых дверей, будто перед прыжком в ледяную воду, и тихо, почти на ухо, сказала:

— Не переживай. Мы просто потанцевать пришли, просто повеселиться. Ничего такого.

Слова должны были успокоить, и Роуи даже заставила себя улыбнуться в ответ, но тревога всё равно осталась где-то на фоне — тихая, настойчивая, как далёкий гул грозы.

Когда они шагнули внутрь, на них обрушился неоновый свет — резкий, ломаный, будто разрезавший пространство на острые фрагменты. Диджей щёлкал треками, как кто-то щёлкает пальцами, подгоняя толпу. Вокруг двигались люди: кто-то самозабвенно танцевал, кто-то хохотал, запрокинув голову, будто смех был единственным способом не сойти с ума от этого шума. Роуи скользнула взглядом по залу и невольно задержалась на парочке, устроившейся на угловом диване: они жались друг к другу так отчаянно, будто хотели раствориться один в другом.

— Хочешь повторить? — подмигнув, уже пританцовывая, бросила Бетти.

Роуи хихикнула, и в этом смехе было больше облегчения, чем веселья.

— Нет, спасибо. Боюсь, что может понравиться, — ответила она, и подруга рассмеялась, мгновенно поняв эту странную, горьковатую шутку.

Бетти взяла её за руку — крепко, уверенно — и повела в сторону барной стойки, прокладывая путь сквозь толпу, как сквозь бурную реку.

Роуи слегка пошатнулась: она слишком давно не носила каблуков, а уж шпильки и вовсе казались ей орудием пытки. Каждый шаг требовал сосредоточенности, а тут ещё со всех сторон толкались, задевали локтями, проскальзывали мимо, будто её и не существовало. Пробираясь сквозь эту живую стену, Роуи вдруг почувствовала, как внутри поднимается лёгкая паника. Она невольно схватилась за подол платья и потянула его вниз, словно из этого короткого куска ткани можно было соорудить хоть какую-то броню.

У стойки Бетти заговорила быстро, уверенно, сыпля названиями коктейлей, которые для Роуи слились в один неразборчивый гул. Бармен кивнул, будто понимал этот язык с полуслова, и через пару секунд перед ними стояли две рюмки с чем-то прозрачным и обманчиво невинным.

— Ну что, за второе знакомство, Роуи Вали! — Бетти подняла свою рюмку и, не дожидаясь ответа, одним движением опрокинула содержимое в себя.

Роуи на секунду замерла, глядя на эту маленькую стопку, будто в ней пряталась вся неизвестность мира. Потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву — или просто не желая выглядеть смешной, — повторила за подругой.

Алкоголь ударил резко: сначала горечью, острой и беспощадной, будто кто-то провёл по языку наждачной бумагой. А потом, спустя мгновение, пришло послевкусие — сладкое, тёплое, обманчиво ласковое. И в этот момент Роуи будто наконец-то почувствовала вкус происходящего. Не просто вкус напитка, а вкус самой ночи: её шум, её свет, её безумную свободу.

Следующие пару часов слились в калейдоскоп: барная стойка, танцпол, снова стойка, снова танцы. Роуи решила выжать из этой ночи всё, будто пыталась впитать в себя столько жизни, чтобы хватило на все те дни, когда она чувствовала себя пустой. К ним пару раз подходили парни, пытались завести разговор, предлагали познакомиться, но девушки в унисон, почти не сговариваясь, отвечали, что они уже заняты — друг другом. И смеялись, громко и искренне, будто этот смех был их щитом. Спустя ещё какое-то время в клубе Роуи стало невыносимо душно. Казалось, жара накатывала волнами, пробиваясь даже сквозь лёгкую ткань короткого платья. В тесном пространстве, где воздух был густ от запаха парфюма, пота и алкоголя, каждый вдох давался всё труднее. Уговорив Бетти, девушки выбрались на улицу — в осеннюю прохладу, которая ударила по разгорячённой коже, как глоток ледяной воды.

— Как же хорошо… — выдохнула Роуи, и эта простая фраза прозвучала как молитва.

Она стояла, слегка покачиваясь, и жадно глотала воздух, будто пыталась напиться им досыта. Над городом уже растекались первые, едва заметные полосы рассвета — неяркие, бледно-серые, как след от карандаша на бумаге. Время будто замедлилось, и в этом зыбком промежутке между ночью и утром весь мир казался чуть менее опасным.

В паре метров от неё, Бетти курила и тихо разговаривала с кем-то по телефону. Роуи даже не пыталась вслушаться в слова подруги — ей не хотелось ничего разбирать, ничего понимать. Сейчас ей было нужно только это: холодный воздух, почти утреннее небо и тишина, которая, пусть и ненадолго, заглушала шум внутри головы.

Когда Бетти докурила, она подошла и привычно перекинула руку через плечо подруги. От этого простого, дружеского жеста Роуи слегка повело: шпильки и алкоголь напоминали о себе с каждым движением.

— Ну как тебе? — спросила Бетти максимально расслабленно, будто весь этот вечер был не больше чем лёгкой прогулкой.

— Мне хорошо… Это хорошо… — Роуи подбирала слова, словно они были тяжёлыми и неповоротливыми.

И это было правдой. Сейчас её разум был занят только тем, чтобы разглядывать окрестности, вбирать в себя прохладу и не думать ни о Тру, ни о своём прошлом. Эта пустота, которая в трезвом состоянии пугала её до дрожи, сейчас казалась настоящим подарком судьбы — тихим, хрупким, но таким нужным.

Внезапно перед ними резко остановился чёрный японский седан. Звук тормозов прозвучал неестественно громко в этой зыбкой, рассветной тишине. И, к невероятному удивлению Роуи, из машины вышел Тру.

На секунду она перестала дышать. Неужели это он? Настоящий, живой, наконец-то вернулся и приехал за ней. Всё внутри подпрыгнуло от радости, от облегчения, от желания броситься ему на шею.

А потом, словно по волшебству, Бетти куда-то исчезла. Роуи вдруг осталась одна — чуть переступая с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие на неудобных каблуках и одновременно поправить платье, чтобы выглядеть хоть чуточку лучше перед ним.

Тем временем Тру открыл дверь машины и что-то убирал внутри. Роуи, не в силах больше ждать, протянула к нему руки и, растягивая слова, проговорила пьяным голосом:

— Тру-у-у… Ну как я тебе? Я в белом, всё как ты любишь. Я красивая?

Она преодолела те несколько метров, что их разделяли, и остановилась прямо перед полусогнутым парнем.

— Ну, Тру, чего молчишь, как всегда? Скажи хоть что-нибудь! — в её голосе уже сквозила обида, острая и нетерпеливая.

Он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. Роуи тут же впилась взглядом в его глаза.

— А давно у тебя карие глаза? — спросила она с неожиданным любопытством, будто эта деталь могла объяснить всё остальное.

Тру чуть отступил и легонько коснулся её лопатки — будто приглашал сесть в машину. Но Роуи не хотела садиться. Вместо этого она резко шагнула вперёд и со всей силой, которая у неё ещё оставалась, обняла его, почти сжимая до хруста. Прижавшись лицом к его футболке, она забормотала:

— Я так скучала… Так скучала. Не бросай меня больше.

Она чувствовала, как он пытается аккуратно её отстранить, но в ответ только простонала и ещё крепче вцепилась в него, будто боялась, что если ослабит хватку, он снова исчезнет.

— Не надо меня отодвигать. Я тебя люблю! — выкрикнула она с какой-то пьяной агрессией. — Я тебя люблю больше жизни! А ты ходишь на свидания с этой Бетти… Почему она? Чем она лучше меня? Я что, тебе не нравлюсь?

Слова лились из неё, сбивчивые, горькие, обнажающие всё, что копилось где-то глубоко внутри. И вдруг Роуи заметила ещё одну странность: от Тру не пахло, как в её воспоминаниях — горьким алкоголем вперемешку с табаком. От него пахло свежим бельём, хлопком, чем-то простым и чистым. Этот запах неожиданно бодрил, пробивался сквозь алкогольную дымку и заставлял её чувствовать себя чуть более настоящей.

Наконец, ослабив хватку, Роуи подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Но стоило ей чуть отпустить его, как несколькими быстрыми, чёткими движениями Тру усадил её на заднее сиденье. Она попыталась удержать его, потянула за собой, и в итоге оказалась лёжа на сиденье, а он навис над ней. Роуи всё ещё цеплялась за него, обхватив руками, и теперь уже игриво, но с ноткой отчаяния, проговорила:

— Не отпущу. Давай поговорим. Ну почему ты молчишь?

В её голосе слышались и стон, и разочарование, и мольба.

Но Тру был сильнее. Ещё пара движений — и он уже закрыл дверь, сел за руль и молча тронулся с места.

Какое-то время Роуи просто лежала, глядя в потолок машины. Постепенно алкоголь начал отступать, уступая место тяжёлой, тягучей волне похмелья. Наконец, она приподнялась, протёрла глаза и спросила:

— М… Куда мы едем?

Но парень по-прежнему молчал, только уверенно вёл машину.

Когда Роуи смогла нормально сфокусировать взгляд, её накрыло волной воспоминаний. Они мчались по той же трассе, что и в день аварии. Вокруг был тот же мрак, хотя, когда они выходили из клуба, уже занимался рассвет. Сердце подпрыгнуло к горлу, а в груди всё сжалось от ледяного предчувствия.

— Куда мы едем?! — на этот раз она спросила жёстко, требовательно, и голос её уже не дрожал.

И тут она поняла: машина пуста. Она была одна на заднем сиденье. Паника ударила резко, как разряд тока, мгновенно смывая остатки опьянения. Роуи рванулась к водительскому месту, но стоило ей приподняться, как дымчатые полосы ремней будто сами собой притянули её обратно, прижимая к сиденью. Они давили всё сильнее, обжигая кожу, и вскоре она почувствовала, как ткань врезается в тело, оставляя порезы. По рукам и ногам побежали тонкие струйки крови. Роуи могла лишь оскалиться от боли — этот оскал вышел не злобным, а отчаянным, почти звериным, будто так она пыталась удержать в себе крик. Все попытки вырваться из безжалостной хватки оказались тщетными: ремни вжимались в тело, словно живые, цепкие щупальца, и чем сильнее она дёргалась, тем глубже врезались в кожу жёсткие полосы. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли

Машина продолжала набирать скорость. В голове у Роуи царил полный хаос: она не понимала, что происходит, реальность смешивалась с воспоминаниями, сон с явью.

Резко, будто сама дорога предала их, машина сорвалась с трассы. Колёса на мгновение зависли в пустоте, а затем с оглушительным скрежетом пробило ограждение — металл взвыл, как раненое животное, и рассыпался на искрящиеся обломки.

Автомобиль рухнул вниз — и в ту же секунду с глухим, тяжёлым ударом врезался в воду. Удар был таким сильным, что салон содрогнулся до последней детали, а время будто раскололось на осколки: один миг — воздух, следующий — вода.

Машина не задержалась на поверхности. Тяжёлая, покорёженная, она сразу пошла ко дну, увлекая за собой темноту, тишину и всё, что ещё оставалось от этой ночи. Вода сомкнулась над ней быстро и безжалостно, стирая границы между небом и землёй, между реальностью и кошмаром. Вода уже начала просачиваться внутрь, заполняя салон, а на лобовом стекле чёрными буквами чётко проступило слово: «Связаны».

— Что значит «связаны»? Кто ты? Что тебе нужно?! — прокричала она в пустоту, уже полностью приходя в себя и осознавая, что это либо воспоминание, либо сон — но настолько реальный, что боль и холод ощущались до мурашек.

Ещё мгновение — и стёкла начали покрываться тонкими паутинками трещин. Они множились, расползались, и вот уже стекло не выдержало напора воды и лопнуло. На Роуи обрушилась ледяная вода, осколки впились в кожу сквозь ткань платья. Она даже не успела вскрикнуть, как машина полностью ушла под воду.

Ещё одно моргание — и вокруг наступила полная темнота. Роуи больше не чувствовала ни боли, ни холода. Только безмолвный, бесконечный мрак перед глазами.

Глава 7 (Вернон)

— Правда, спасибо за всё. Ты мой спаситель, Верн.

Подмигнув, она тут же развернулась и быстрым, чуть пружинистым шагом направилась к дверям бара — так, словно за этими дверями её ждала не просто подруга, а кусочек прежней жизни, который можно было снова собрать по частям.

Верн не успел ничего ответить. Он лишь молча улыбнулся, поднял стекло машины и плавно тронулся с места, направляясь в сторону дома. Фраза «Ты мой спаситель» звучала в его адрес не впервые, и каждый раз она действовала на него одинаково: сначала по венам разливалось тёплое, сладкое чувство нужности, будто он и правда сделал что-то по-настоящему важное. А следом, почти сразу, приходило отрезвление — лёгкое, но неизбежное разочарование от того, как быстро такие слова растворяются в будничной суете, теряя свою силу.

После утреннего казуса с пижамой Верн решил заехать к себе домой и собрать вещи: следующие почти две недели он планировал провести у Роуи. Ему не хотелось пользоваться вещами её пропавшего друга — от них веяло чужими воспоминаниями, тяжёлыми и неуместными, будто он примерял на себя чужую судьбу.

Всю дорогу до своего района Верн был предельно сосредоточен на дороге. Он всегда так делал: вцеплялся взглядом в разметку, в зеркала, в мелькающие за окном дома, будто эта концентрация могла удержать его от падения в собственные мысли. Он боялся оставаться наедине с собой. Боялся тишины, которая в такие моменты начинала звучать слишком громко, вытаскивая на поверхность всё то, что он старательно прятал.

О нём в их маленьком пригороде говорили: «Хороший парень, из приличной семьи». Слова эти звучали как аккуратная, удобная характеристика, под которую легко подвести итог чьей-то жизни. Но детство Вернона не было ни сказочным, ни особенно счастливым — просто в нём хватало тепла, чтобы не ожесточиться.

Его мама была доброй, немного мечтательной женщиной, годами лелеявшей образ большой, шумной семьи, где все друг за друга горой. Она хотела, чтобы дом звенел от смеха, чтобы по выходным все собирались за одним столом, чтобы даже ссоры были громкими, но обязательно заканчивались объятиями. Только жизнь не спешила соответствовать этой мечте.

Родного отца Вернон почти не помнил: тот ушёл ещё до того, как мальчик начал различать лица и голоса. Потом в их доме появился отчим — спокойный, работящий мужчина, который делал всё, что должен был делать взрослый: кормил, одевал, напоминал про уроки. Но между ним и Верноном так и не возникло той самой близости, когда можно просто сесть рядом и молчать, зная, что тебя понимают без слов. Отчим не лез в душу — и, возможно, это было даже к лучшему.

Мама любила сына, но её любовь была занята бесконечной борьбой за ту самую идиллию, которую она так хотела создать. Ей приходилось тянуть быт, подрабатывать, держать дом на плаву, и на долгие разговоры, на тихие «расскажи, как ты», на простое «я здесь» у неё просто не оставалось сил.

Поэтому Верн рос во многом сам. В детстве это означало: «поешь, когда найдёшь», «одевайся потеплее», «не мешай, у мамы сейчас сложный день». В подростковом возрасте — «мы на смене, будь дома к десяти», «если что, звони на рабочий». Он не обижался. Просто привык. И научился быть самостоятельным раньше, чем многие его сверстники: сам собирал рюкзак, сам решал, что делать, если в холодильнике пусто, сам разбирался, когда в школе кто-то пытался на него давить.

При этом он не стал жёстче, не закрылся, не отгородился от людей. Остался тем же Верноном — спокойным, внимательным, умеющим слушать. Он сам выстраивал свои ценности, сам определял приоритеты, сам учился отличать хорошее от удобного, искреннее от показного.

По жизни Верн был верным другом, приятным собеседником, харизматичным парнем, которому любая роль давалась с удивительной лёгкостью. Он мог найти подход к любому человеку, подстроиться под любую ситуацию, и эта психологическая гибкость порой даже пугала его самого. Казалось, он способен стать тем, кого от него ждут: надёжным, весёлым, понимающим. И он искренне получал от этого удовольствие — от улыбок, от смеха, от чужой благодарности, от ощущения, что он нужен.

Но за этой способностью быть удобным для всех прятался самый глубокий его страх: остаться одному. Верн не видел смысла в тишине вокруг себя. Для него чужие голоса, чужой смех, чужие истории были не просто фоном — они были воздухом, которым он дышал. Он цеплялся за любое приглашение, соглашался на любые планы, даже если они не казались ему особенно привлекательными. Ради того, чтобы не оставаться наедине с собой, он с готовностью шёл куда угодно.

И при этом у него не было по-настоящему близкого человека, с кем можно было бы не играть роль «хорошего парня», а просто быть. Не блистать, не поддерживать, не спасать — а просто сидеть рядом и молчать, зная, что тебя понимают. По крайней мере он остался в прошлом.

Подъехав к своему району и припарковав машину, Верн задержался на мгновение, глядя в зеркало заднего вида. В отражении он увидел слишком серьёзное, в каком-то смысле тяжёлое лицо — будто на него наложили маску из усталости и чужих ожиданий. Неосознанно он пару раз улыбнулся собственному отражению, словно пытался искусственно стряхнуть эту тяжесть, вылепить из себя того самого «хорошего парня», который со всем справляется. Улыбка вышла натянутой, ломкой, будто треснула по краям.

Выйдя из машины уже с более приветливым лицом, он едва успел сделать шаг, как услышал знакомый голос:

— О, Верн, мальчик мой, как дела?

От неожиданности он на долю секунды замер, потом резко развернулся и увидел миссис Картер — она стояла у подъезда с хозяйственной сумкой в руке и смотрела на него с той самой улыбкой, в которой всегда было чуть больше любопытства, чем просто доброты.

— Миссис Картер! Здравствуйте! — выпалил Верн и тут же, сам того не замечая, потёр затылок — привычный жест, выдававший его нервозность.

— Давно тебя не видела дома! Как ты уже вымахал! Я и не успеваю за тобой: уже такой взрослый, на машине... А как мама? Не приезжала?

Верн слушал её монолог, удерживая на лице эту самую наигранную улыбку — ту, что он отработал до автоматизма. Ему уже не впервой было отыгрывать такие разговоры: кивать, улыбаться, говорить ровно столько, чтобы не пришлось объяснять лишнего.

— Всё хорошо, миссис Картер. Мама так и не приезжала...Работа, всё такое.

— Ну, понятно, понятно. Как всегда, — чуть перебивая, сказала пожилая женщина, словно эта фраза давно стала для неё привычной концовкой любой истории про чужие семьи.

Она чуть наклонила голову, будто собиралась сказать что-то ещё, и вдруг понизила голос, будто делилась не новостью, а тайной:

— Слыхал новости про квартиру Эшей?

От фамилии «Эш» Вернона будто качнуло где-то внутри, в самой глубине памяти, там, где прятались вещи, которые он изо всех сил старался не трогать. Мир на секунду стал слишком резким: асфальт под ногами — слишком твёрдым, воздух — слишком холодным, голос миссис Картер — слишком громким.

— Н-нет... — пробормотал он, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Да уже купили их квартиру. Какая-то новая семья, там совсем маленький ребёночек. Эх, а такие люди были, жалко что решили уехать из города и дочку их жалко, такая хорошенькая была...

Она цокнула языком, покачала головой, будто сама жизнь была для неё чередой неизбежных перемен, к которым оставалось только привыкать.

— Да. Ну ладно, миссис Картер, мне пора. Дела зовут. Я пойду. Хорошего дня! — Верн проговорил это уже на ходу, разворачиваясь в сторону дома, стараясь, чтобы голос звучал ровно, чтобы ни один звук не выдал, как внутри у него всё рушится.

— Пока, Верн. Маме передавай привет!

— Хорошо, — бросил он, уже не оборачиваясь.

На лестничной площадке, поднимаясь на свой этаж, он машинально опустил взгляд на свои руки — и только тут заметил, с какой невероятной скоростью они начали трястись. Это было не лёгкое подрагивание, а настоящая дрожь, будто по венам вместо крови бежала ледяная вода.

«Нет, нет, только не опять…» — мысль скользнула в голове, острая и паническая, как лезвие.

Он попытался буквально взять себя в руки: сжал кулаки, стиснул пальцы так, что ногти впились в ладони. Но это не помогало. Каждая следующая ступень становилась всё сложнее, будто лестница вытягивалась, становилась круче, а воздух вокруг — гуще, тяжелее, его становилось всё труднее втянуть в лёгкие.

На последнем пролёте, перед самым своим этажом, ноги вдруг перестали его слушаться. Колени подогнулись, и он сполз по стене на пол, не пытаясь этого скрыть или остановить. И вот уже тот самый весёлый, надёжный, «спасатель» Верн сидел на полу лестничной клетки, а по щекам у него катились слёзы — он даже не пытался их вытереть или спрятать, потому что сил не осталось ни на что.

Грудь сдавило так, будто на неё положили бетонную плиту. Он пытался сделать вдох, но воздух не шёл — он натыкался на невидимую преграду где-то в горле, и от этого становилось только страшнее. Сердце колотилось где-то у самого горла, отбивая рваный, безумный ритм, а перед глазами плясали тёмные пятна, словно кто-то постепенно выключал свет.

В этом состоянии, когда реальность распадалась на отдельные, слишком яркие детали — холод бетонного пола под ладонями, шершавую поверхность стены, запах старой краски и сырости, — он снова увидел её. Рэйчел Эш.

Единственный человек, который видел в Верноне не «удобного парня», не спасателя, не того, кто всегда со всем справится, а просто человека. Единственная, кто была всегда рядом. Единственная, с кем он мог быть просто собой, без ролей и масок. Рядом с ней его внутренний шум будто становился тише, раздражение оседало, и можно было просто сидеть и молчать, зная, что тебя понимают.

Но в один утренний летний день — на том самом повороте, где позже машина Роуи сорвалась с трассы и ушла под воду, — Рэйчел решила уйти сама. Буквально месяц назад. Верн возвращался с учёбы, когда ему позвонили. Несколько коротких фраз, от которых земля ушла из-под ног: Рэйчел больше нет. Она спрыгнула в воду, и никто не успел её остановить. Он даже не успел ей сказать, насколько сильно её любит.

И вот теперь он снова сидел на полу, в полутёмном подъезде, и единственное, что у него получалось выговорить, было дрожащим шёпотом, будто эти слова могли удержать его на краю:

— Нет, я не могу… Нет, я не смогу без тебя… Нет, Рэй, я не могу…

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с беспомощностью и виной, которая не отпускала ни на минуту. Он прижимался спиной к стене, будто она могла его удержать, и повторял эти обрывки фраз, как заклинание, которое должно было вернуть время назад, туда, где Рэйчел ещё была здесь, где он мог бы просто подойти к ней и сказать: «Останься. Пожалуйста, останься».