Kitobni o'qish: «Развод. Когда умирает Любовь»
Глава 1
До катастрофы оставалось всего несколько минут.
И я ещё не знала, что обычный борщ станет последним блюдом моего счастливого брака.
Борщ ещё горячий.
Я только что сняла его с плиты, и по всей кухне плывёт тот самый запах — томлёная свёкла, чеснок, лавровый лист, — запах, ради которого я полтора часа стояла у плиты в июльскую жару, с прилипшей к спине футболкой, утирая лоб тыльной стороной ладони.
Окно открыто настежь, но толку от этого никакого: с улицы тянет раскалённым асфальтом и пылью, во дворе орут дети, где-то надрывается чья-то сигнализация.
Лето в городе — это когда даже воздух кажется уставшим.
Я улыбаюсь сама себе. Глупо, но улыбаюсь. Потому что Глеб сегодня хвалил мой борщ. Сказал «вкусно» — и доел до дна, до последней ложки, я сама видела.
А последнее время он почти ничего не ел дома, всё «перекусил на работе», «не голоден», «потом». И вот сегодня — доел. Мелочь.
А мне приятно.
Двенадцать лет вместе, а я всё ещё радуюсь, когда он хвалит мой борщ, как девчонка на первом свидании.
Телефон вибрирует на столешнице, подпрыгивая на гладкой плитке.
Глеб.
Голосовое.
Я вытираю руки о полотенце — оно тоже мокрое, всё сегодня мокрое — и беру телефон. На экране его имя и время: 14:37. Странно. Он на работе, у него сейчас совещание, он всегда выключает звук на совещаниях, никогда не пишет в это время.
Может, что-то случилось?
Может, отпустили пораньше и он спрашивает, что купить по дороге?
Я нажимаю на воспроизведение, прижимаю телефон к уху и одновременно тянусь за половником, чтобы помешать борщ.
И слышу его смех.
Не тот смех, который он дарит мне. Тот, домашний, я знаю наизусть — он усталый, сдержанный, будто Глеб делает мне одолжение.
А этот — живой, лёгкий, мальчишеский.
Так он смеялся, когда мы только познакомились.
Так он смеялся в те годы, которых я уже почти не помню.
— Малыш, — говорит он, и от этого слова у меня всё внутри обрывается, потому что меня он малышом не называет уже лет восемь, — я сегодня опять играл идеального мужа.
Половник останавливается в воздухе.
— Она приготовила борщ — я сказал «вкусно» и чуть не… блеванул.
Я не дышу.
Воздух застрял где-то в горле, плотный, горячий, как этот июльский день, и не идёт ни внутрь, ни наружу.
Борщ.
Мой борщ.
Тот самый, над которым я простояла полтора часа. Тот самый, который он доел до дна, глядя мне в глаза, и сказал «вкусно».
— Считаю дни, — продолжает голос в трубке, и он такой довольный, такой расслабленный, такой счастливый, что мне хочется выронить телефон и не слышать дальше. Но я не могу пошевелиться. — Через два месяца суд, заберу квартиру, и мы наконец будем вместе.
Квартиру.
Нашу квартиру.
Ту, в которую мы въехали восемь лет назад, где я отдирала старые обои, где мы спорили из-за цвета стен в спальне, где я представляла детскую — детскую, которой так и не случилось, потому что «давай попозже, малыш, давай встанем на ноги, давай когда я сменю работу».
— Главное, — и тут он понижает голос, словно делится секретом, словно это смешно, словно это самая забавная шутка на свете, — главное, чтобы эта корова ничего не заподозрила.
Корова.
Сообщение заканчивается. Короткий гудок. Тишина.
Я стою посреди кухни с половником в руке, и по нему стекает капля красного борща, падает на пол, расплывается маленьким пятном на светлой плитке.
Я смотрю на это пятно. Почему-то именно на него. Не на телефон, не на дымящуюся кастрюлю — на это глупое красное пятно у моих босых ног.
Корова.
Слово застревает в голове и крутится, крутится, как заевшая пластинка.
Эта корова.
Эта…
Будто я вещь. Будто я мебель, которую надо вынести вместе с квартирой. Будто двенадцати лет — двенадцати лет — просто не было.
Половник выскальзывает из пальцев и со звоном падает в кастрюлю. Брызги обжигают руку, но я почти не чувствую.
Я не чувствую вообще ничего, кроме гула в ушах и того, как медленно, тяжело начинает биться сердце — будто кто-то изнутри бьёт кулаком в грудную клетку, требуя выпустить.
Малыш.
Через два месяца суд.
Мы наконец будем вместе.
Глава 2
Я опускаюсь на табурет — ноги просто перестают держать, складываются сами собой. Телефон всё ещё в руке, экран погас, но я знаю: стоит мне снова нажать, и я услышу это опять.
Этот смех.
Этот лёгкий, счастливый, чужой смех.
Он записывал это не мне. Он промахнулся. Хотел отправить ей — этой, своей, «малыш» — а попал мне. Пальцем не туда ткнул. Случайность.
Двенадцать лет, и всё рухнуло из-за одного неверного нажатия большого пальца.
Меня начинает мелко трясти. Не от слёз — слёз почему-то нет, в глазах сухо и горячо, как в этой проклятой кухне.
Меня трясёт от того, что внутри всё рассыпается, и я физически чувствую, как куски того, что было моей жизнью, осыпаются вниз, в какую-то чёрную яму, которой раньше не было.
Я открываю сообщение. Слушаю ещё раз. Зачем — не знаю.
Может, чтобы убедиться, что мне не послышалось.
Может, чтобы добить себя окончательно.
«…чуть не блеванул… эта корова ничего не заподозрила…»
Не послышалось.
Я смотрю на кастрюлю. Над ней всё ещё поднимается пар, тонкими завитками тает в горячем воздухе.
Полтора часа.
Я резала, чистила, пассеровала, пробовала, досаливала.
Я думала о нём всё это время. Думала: придёт уставший, голодный, я его накормлю, ему станет хорошо.
Я думала, как сделать ему хорошо.
А он сидел напротив, ел мой борщ и думал, как его тошнит. Думал, как считает дни до того, чтобы выкинуть меня из моей же жизни.
И сегодня вечером он придёт. Снова сядет за этот стол. Снова будет жевать, может, опять скажет «вкусно», поцелует меня в макушку, уткнётся в телефон — в её сообщения, наверное, в её фотографии, — а я буду стоять рядом и не знать.
Должна была не знать.
Корова.
Что-то горячее поднимается у меня в груди — не слёзы, нет. Что-то другое. Острое и тяжёлое, как лезвие.
Я сжимаю телефон так, что белеют костяшки.
Двенадцать лет.
Я отказалась от двух повышений, потому что «семья важнее, малыш, я хочу, чтобы у нас был дом, а не два карьериста, которые видятся по выходным».
Это были его слова.
Я бросила учёбу на втором высшем, потому что мы решили копить на эту квартиру.
Я не родила ребёнка, которого хотела всем существом, потому что он сказал «попозже».
Я подстраивала свою жизнь под его, складывала, ужимала, отрезала от себя кусок за куском — и складывала к его ногам, как подношение.
А он считает дни.
Я медленно встаю с табурета. Колени всё ещё дрожат, но я стою. Подхожу к кастрюле. Беру её обеими руками — горячую, тяжёлую, полную — и несу к раковине.
Запах ударяет в лицо, тот самый, родной, любимый, а теперь — тошнотворный.
Я выливаю борщ в раковину. Весь. До последней капли.
Красная густая жижа течёт в слив, забивает его, поднимается, и я смотрю, как тонет в этом красном мой полуторачасовой труд, моя любовь, моя дурацкая, слепая, преданная любовь.
Руки трясутся. Пустая кастрюля стукается о бортик мойки.
И вот тогда приходят слёзы. Резко, без предупреждения — горло сводит судорогой, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не завыть, потому что соседи, потому что окно открыто, потому что стыдно.
Стыдно реветь над раковиной с борщом, когда тебя предали так буднично, так насмешливо, между совещанием и обедом.
Я плачу, согнувшись над мойкой, и думаю только одно, по кругу, как заклинание: он не знает, что я слышала.
Пока не знает.
Я выпрямляюсь. Открываю кран на полную, смываю красные разводы, смотрю, как уходит вода. Умываю лицо ледяной струёй — глаза горят, щёки горят, всё горит.
Потом беру со стола телефон.
14:37. Сообщение от Глеба.
Я не удаляю его. Наоборот — мои пальцы двигаются сами, будто кто-то другой управляет ими, кто-то холодный и собранный, кто-то, кого я в себе ещё не знаю. Я нажимаю «сохранить». Потом пересылаю на свою почту. На вторую почту. Делаю скриншот экрана с временем и датой.
Руки больше не дрожат.
В коридоре поворачивается ключ в замке.
Я застываю. Бросаю взгляд на часы над плитой — 15:02. Он никогда не приходит так рано. Никогда. Сердце снова заходится в горло, и я едва успеваю сунуть телефон в задний карман шортов, повернуться к раковине спиной и схватить полотенце, как из коридора, на ходу скидывая ботинки, появляется он.
Глеб.
Загорелый, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с этой своей улыбкой, от которой я когда-то таяла.
Он бросает ключи в чашу на тумбе — звон, привычный, домашний — и смотрит на меня.
— Привет, малыш, — говорит. — Отпустили пораньше. Чем тут так вкусно пахнет?
Я медленно поворачиваюсь к нему. И улыбаюсь.
— Заходи. Скоро узнаешь. Я тебя так накормлю, что ты этот вкус запомнишь надолго.
Глава 3
Я кладу ему в тарелку макароны с котлетой — те, что разогрела наскоро, пока он мыл руки. Борща нет. Больше нет. Глеб садится за стол, и я смотрю, как он ест.
Как подносит вилку ко рту, как жуёт, как тянется за хлебом — те же самые движения, что я вижу двенадцать лет, родные до последней мелочи. И мне хочется выть от того, что эти движения мне больше не принадлежат.
Что человек, который сидит напротив, — чужой.
Что он сидел вот так же сегодня днём, ел мой борщ, говорил «вкусно» и думал, как его тошнит.
— Ты чего такая тихая? — спрашивает, не отрываясь от тарелки.
— Голова болит. Жара.
— А, — кивает и снова утыкается в еду.
Вот и весь интерес.
Двенадцать лет — и «а».
Раньше я бы расстроилась. Сейчас я даже благодарна: чем меньше он смотрит на меня, тем легче держать лицо. А держать его невыносимо тяжело.
Я чувствую, как улыбка примерзает к губам, как дрожь поднимается от живота к горлу, как хочется схватить эту тарелку и швырнуть ему в лицо вместе со всем, что я знаю.
«Малыш». «Корова». «Считаю дни».
Но я молчу.
Я наливаю ему чай. Я убираю со стола. Я двигаюсь по кухне, как сомнамбула, как актриса, которая играет роль идеальной жены, — и впервые в жизни понимаю, что чувствовал он сегодня днём.
Играть.
Притворяться.
Глотать тошноту и улыбаться.
Только он играл от сытости и наглости. А я — потому что у меня сейчас нет ничего, кроме этого спектакля. Пока он не знает, что я знаю, — у меня есть фора.
Маленькая, жалкая, но фора.
— Я в душ, — говорит Глеб, отодвигая стул. — Устал как собака.
Устал. Он сегодня играл идеального мужа, говорил с ней, смеялся в трубку, считал дни до того, как заберёт квартиру.
Конечно, устал.
Он проходит мимо, мимоходом проводит ладонью по моей пояснице — привычный, механический жест, от которого меня сегодня передёргивает так, что я едва успеваю замаскировать дрожь под движение к раковине.
Его рука. Та самая, которой он, наверное, обнимает её. Меня замутило по-настоящему — желчь подкатила к горлу, и я вцепилась в край мойки, пережидая.
Шумит вода в ванной.
Я стою посреди кухни и слушаю этот шум, и в голове у меня одна-единственная мысль, холодная и ясная, как лёд в стакане: его телефон остался в спальне.
Я никогда раньше не лазила в его телефон. Гордилась этим. Думала — у нас доверие, мы не из тех пар, что роются друг у друга в переписках.
Какая же я была дура.
Доверие. Двенадцать лет доверия, которое он спустил в унитаз между совещанием и обедом.
Телефон лежит на тумбочке экраном вниз. Я беру его — руки снова дрожат, и я злюсь на эту дрожь, заставляю пальцы слушаться.
Вода всё ещё шумит за стеной. У меня минут пять. Может, семь.
Пароль. Я набираю дату нашей свадьбы — не подходит. Усмехаюсь про себя: ну конечно. Набираю его день рождения — нет. День рождения его матери — нет.
Пальцы скользят по экрану, а сердце колотится где-то в горле, и я уже почти отчаялась, когда в голове всплывает: новая дата. Что-то новое появилось в его жизни недавно. Я набираю наугад — этот год, весна, март. 1503.
Экран разблокируется.
Меня обдаёт холодом.
Пятнадцатое марта.
Что случилось пятнадцатого марта? Я не знаю. Но он сделал это паролем.
Мессенджер. Сверху, в самом верху списка, — закреплённый чат. Без имени. Просто сердечко. Красное сердечко вместо имени, потому что имя, видимо, было слишком опасно писать.
Я открываю.
И в первую секунду не понимаю, что вижу. Фотографии. Их там десятки. Она в его рубашке — в той самой, в синюю клетку, которую я подарила ему на прошлый день рождения.
Она смеётся, запрокинув голову.
Она в постели — не в нашей, в какой-то чужой, незнакомой, со светлыми простынями.
Голосовые сообщения, длинные, по две-три минуты.
«Скучаю». «Когда уже». «Малыш, я не могу больше тебя делить».
Сердечки, поцелуи, обнажённая нежность, которой у нас с ним не было уже годы.
А потом я долистываю до фотографии, где она снята крупно. Лицо. Чёткое, при дневном свете, без фильтров.
И пол уходит у меня из-под ног.
Глава 4
Я знаю это лицо.
Я знаю эту родинку над верхней губой, чуть слева.
Знаю этот вздёрнутый нос, эти глаза цвета крепкого чая.
Я смотрела в это лицо тысячу раз — через стол, через прилавок, через зеркало в её салоне, когда она наклонялась надо мной с кисточкой и говорила:
«Ну что, Алин, сделаем тебя красоткой? Муж с ума сойдёт».
Карина.
Мой мастер.
Моя Карина, к которой я хожу четыре года.
Которая красит мне волосы, делает мне брови, которой я рассказывала всё — про усталость, про то, что Глеб отдалился, про то, что мне иногда так одиноко в этом браке.
Я сидела в её кресле и жаловалась ей на мужа. А она кивала, гладила меня по плечу, наливала мне кофе и говорила: «Мужики все одинаковые, Алин, не бери в голову».
И… ехала к нему.
Я платила ей. Я своими руками платила ей деньги — за то, чтобы быть красивой для мужа, который в это время был с ней.
Я приводила себя в порядок в её салоне, чтобы прийти домой к человеку, который пах ею. Я благодарила её. Я обнимала её на прощание. Я однажды привела к ней сестру и подругу — «девочки, она лучшая, я вас отведу».
Пятнадцатое марта.
Листаю чат вверх, вверх, к самому началу, и нахожу. Первое сообщение. «Спасибо за сегодня. Не думал, что так получится (смайлик)».
Пятнадцатое марта.
Четыре месяца назад.
День, который он сделал своим паролем. День, когда у них всё началось — прямо там, в её салоне, наверное, после закрытия, когда я думала, что он на работе допоздна.
Я сижу на краю нашей кровати с его телефоном в руках, и меня трясёт уже не от страха быть пойманной. Меня трясёт от чего-то огромного, чёрного, что поднимается изнутри и заливает меня всю, до кончиков пальцев.
Это даже не боль. Боль была днём, на кухне, над раковиной.
Это другое.
Это холодное, твёрдое, спокойное бешенство, от которого вдруг становится ясной голова.
Вода за стеной перестаёт шуметь.
Я слышу, как скрипит дверца душевой кабины. Как он берёт полотенце. Сейчас он выйдет.
Мои пальцы летают над экраном. Возвращаю мессенджер в исходный вид, закрываю, кладу телефон ровно так, как он лежал, — экраном вниз, под тем же углом.
Дверь ванной открывается.
Я успеваю встать и отойти к шкафу, делаю вид, что ищу ему свежую футболку. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь дом.
Глеб входит — в полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами, расслабленный, довольный жизнью человек.
— Ты чего тут? — спрашивает лениво.
— Футболку тебе достаю, — говорю, и голос звучит спокойно. Чудо, что он звучит спокойно. — Эту? — Я протягиваю ему синюю в клетку. Ту самую. С её фотографии.
Он берёт не глядя.
— Ага, давай.
Я смотрю, как он натягивает рубашку, в которой её снимали в чужой постели, и улыбаюсь. По-настоящему улыбаюсь — впервые за весь этот чёрный день.
Потому что я больше не корова, которая ничего не подозревает.
Я корова, которая знает всё.
И до суда, до которого он считает дни, осталось ровно два месяца.
Считай, малыш. Считай дни. Только теперь нас за этим столом считающих — двое.
Глава 5
Колокольчик над дверью салона звякает так же, как звякал всегда — звонко, приветливо, по-домашнему.
Этот звук я слышала сотни раз и каждый раз думала: вот, я пришла к своим, здесь меня ждут, здесь мне будет хорошо.
Сегодня от него по спине бежит холодок.
— Алинка! — Карина вскидывает голову от ресепшна, и лицо у неё расцветает той самой улыбкой — широкой, искренней, такой, что хочется обнять. — Ты ж не записывалась вроде? Соскучилась? Заходи, заходи, я тебя сейчас втисну.
Она огибает стойку и идёт ко мне, раскинув руки, и я понимаю, что сейчас будет — объятие. То самое, привычное, щека к щеке, лёгкий аромат её духов, в которых я теперь узнаю запах, иногда долетавший от рубашек Глеба.
Запах, который я списывала на новый кондиционер для белья.
Я делаю шаг ей навстречу и обнимаю её первой.
Обнимаю женщину, которая спит с моим мужем. Прижимаюсь щекой к её щеке, чувствую её тёплую кожу, её плечи под ладонями, и внутри у меня всё переворачивается, но руки не дрожат.
Сегодня не дрожат.
Я научилась за ночь — за эту длинную, чёрную, бессонную ночь рядом со спящим, сытым, довольным Глебом, который посапывал в подушку, пока я лежала с открытыми глазами и училась дышать ровно.
— Соскучилась, — говорю ей в ухо. — Голову хочу освежить. Корни уже кошмар.
— Ну ты глупости говоришь, какой кошмар. — Карина отстраняется, держит меня за плечи на вытянутых руках, разглядывает. И на одну секунду — всего на одну — мне кажется, что в её глазах мелькает что-то. Оценка. Проверка. А вдруг знает? Но это длится миг, и вот она снова сияет. — Хотя да, корни видно. Садись в кресло, у меня окно как раз. Кофе?
— Давай кофе.
Я иду к креслу — к тому самому, где сидела десятки раз, где плакалась ей в жилетку, где рассказывала ей про свою жизнь как лучшей подруге.
Кресло мягкое, знакомое, и я опускаюсь в него, и Карина накидывает мне на плечи пелерину, застёгивает на шее. Её пальцы касаются моей кожи у затылка — ловко, привычно.
Этими же пальцами она вчера, или позавчера, или каждый день гладит моего мужа.
Я смотрю на нас обеих в зеркало.
Она за моей спиной — стройная, в коротком топе, открывающем плоский живот, волосы убраны в небрежный высокий хвост, на запястье новый браслет.
Тонкий, золотой, дорогой.
Я никогда раньше его не видела. И что-то внутри меня тихо щёлкает: интересно, это он подарил?
А я — в кресле, бледная даже под загаром, с тенями под глазами, которые не скрыл консилер.
Корова.
Так он меня назвал.
Я смотрю на своё отражение глазами Глеба и впервые вижу то, что, наверное, видит он. Усталую женщину. Удобную. Привычную, как старый диван.
Нет. Я отвожу взгляд от своего отражения и смотрю на неё. Не смей. Не смей думать о себе его словами.
— Ну рассказывай, — Карина разделяет мои волосы на проборы, прихватывает зажимами, и её отражение в зеркале сосредоточенное, деловое. — Как жизнь? Как… Глеб?
И вот тут меня едва не подводит.
Имя.
Его имя в её устах — небрежное, лёгкое, как будто она спрашивает из вежливости. Хотя она знает про Глеба больше, чем я.
Знает, как он выглядит без рубашки.
Знает, что он говорит в постели.
Знает, что он считает дни.
Я держу лицо.
— Да нормально Глеб, — говорю и сама удивляюсь, как спокойно, почти скучающе это звучит. — Работа, работа. Поздно приходит. Я его последнее время толком и не вижу.
— Ой, мужики, — Карина закатывает глаза, размешивая краску в мисочке. — Все одинаковые. Работа, работа. Ты не накручивай себя, Алин. Главное, чтоб в семью нёс, а остальное — ерунда.
В семью.
Я смотрю на её отражение и улыбаюсь.
— Да я и не накручиваю. Я ему… доверяю.
Кисточка в её руке замирает на полсекунды. Совсем чуть-чуть. Если бы я не следила, не заметила бы.
Но я слежу.
Я теперь слежу за каждым её движением, как кошка за мышью, — только мышь пока не знает, что роли поменялись.
— И правильно, — говорит она, и кисть снова движется, ложится прохладной краской мне на корни. — Доверие — это вообще главное. Без доверия никуда.
Она это говорит.
Она.
Мне это говорит.
И я понимаю, что готова рассмеяться — страшным, нездоровым смехом, который застрял где-то под рёбрами.
Я сжимаю кулаки под пелериной, впиваюсь ногтями в ладони, и боль меня отрезвляет.
Глава 6
— А у тебя как? — спрашиваю я небрежно. — Личное-то наладилось?
Раньше она бы засмеялась и махнула рукой: «Да какое там личное, Алин, я тут в салоне живу».
Так она говорила всегда.
«Никого нет, времени нет, работа съедает».
А я ей сочувствовала. Я даже как-то предложила познакомить её с коллегой Глеба — холостым, нормальным мужиком.
Она тогда отказалась, посмеялась. Теперь я понимаю почему.
Но сегодня в зеркале её лицо чуть-чуть меняется. Чуть-чуть, на доли секунды, в уголках губ.
Что-то тёплое, что она тут же гасит.
— Да есть один, — говорит и сама, кажется, не ожидает от себя такой откровенности. Опускает глаза в мисочку с краской. — Так, на стадии. Не хочу сглазить.
— Ой, расскажи! — Я разворачиваюсь в кресле, изображаю живейший интерес, тот самый, с которым подруги обсуждают чужие романы. — Кто такой? Чем занимается? Симпатичный?
И вот тут она расцветает. По-настоящему. Помимо воли.
Я вижу, как её отпускает, как ей хочется поделиться — потому что ей, наверное, тоже не с кем, потому что роман-то тайный, потому что я для неё своя, безопасная, та, кому можно.
Корова, которая ничего не подозревает.
— Симпатичный, — она прикусывает губу, и щёки у неё розовеют. — Старше меня. Серьёзный такой, надёжный. Знаешь, вот не мальчик, а мужчина. Жалко только… — она осекается, накладывает краску чуть резче, чем надо. — Сложно у него. Семья. Разводится сейчас.
Воздух в салоне становится густым. Где-то фоном играет радио, шумит фен у соседнего мастера, кто-то смеётся в зоне маникюра.
А мы с ней — в коконе из моего молчания.
— Разводится? — повторяю я. — Ну так это же хорошо. Раз разводится — значит, к тебе серьёзно.
— Да в том и дело! — Карина оживляется, понижает голос, наклоняется к моему уху, заговорщически. — Серьёзно, Алин. Прям серьёзно. Говорит, осенью всё закроет — суд, раздел, и заживём. Квартиру обещал. Хорошая квартира, говорит, в центре почти. Только я его иногда жалею, знаешь. Тяжело ему. Жена там у него… — она морщит нос, — ну, ты понимаешь. Висит на нём. Не работает толком, сидит дома, никакого развития. Он говорит, как с потухшей лампочкой живёт. А разводиться по-человечески жалко — столько лет вместе.
Я смотрю на неё в зеркало.
Смотрю на эту женщину, которая красит мне волосы и рассказывает, какая я потухшая лампочка.
Которая жалеет моего мужа за то, что ему так тяжело со мной.
Которая ждёт мою квартиру — почти в центре, хорошую.
Которая через два месяца, осенью, собирается «зажить».
И что-то происходит со мной в этот момент. Бешенство, которое всю ночь было горячим, вдруг становится ледяным.
Спокойным.
Кристально ясным.
Я перестаю дрожать совсем. Я как будто отделяюсь от своего тела и смотрю на нас двоих сверху — на дуру в кресле и на дуру с кисточкой, и одна из них даже не подозревает, насколько просчиталась.
— Бедный, — говорю я мягко. — Вот ведь как бывает. А жена-то знает?
Карина фыркает.
— Да куда там. Глухая, слепая, ничего не видит. Он говорит, можно у неё под носом что угодно делать — не заметит. — Она вдруг спохватывается, машет кисточкой. — Ой, чего это я тебя своим грузом нагружаю. Сиди давай, двадцать минут краска, и пойдём мыть. Кофе остыл? Сделать новый?
— Сделай, — говорю. — И, Кариш…
— М?
Я смотрю на неё в зеркало. Прямо в её глаза цвета крепкого чая. И улыбаюсь — той самой улыбкой, что вчера примерзала к губам, а сегодня сидит на лице как влитая.
— Спасибо, что выслушивала меня всё это время. Серьёзно. Ты даже не представляешь, как много для меня сделала.
Что-то в её лице на миг застывает. Она не понимает. Она не может понять.
Но какая-то древняя, животная часть её чувствует — что-то не так, что-то изменилось, воздух стал другим.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, — и не находит слов.
— Да ладно тебе, — наконец произносит неуверенно. — Подруги ж.
— Подруги, — соглашаюсь я и отворачиваюсь к зеркалу.
Двадцать минут.
У меня двадцать минут под этой краской, чтобы досидеть, не выдав себя ничем.
Двадцать минут, чтобы смотреть на её отражение и запоминать. А потом я встану из этого кресла, расплачусь — последний раз в жизни оставлю ей свои деньги, — поцелую её в щёку и уйду.
И начну считать дни.
Осень близко, Кариночка.
Очень близко.
Только заживёте вы не так, как вам мечталось.
Глава 7
Лера открывает дверь в халате, с полотенцем на голове и стаканом вина в руке, хотя на часах ещё нет шести вечера.
— Ты с лица спала, — говорит она вместо «привет», окидывая меня одним цепким взглядом. — Заходи. Рассказывай. И не вздумай мне врать, что всё нормально, — у тебя «нормально» на лбу написано, а под ним мелким шрифтом «катастрофа».
Лера — моя подруга со школы. Единственная, кому я никогда ничего не объясняю дважды, потому что она понимает с полуслова, а чаще — вообще без слов. Юрист по разводам и разделам имущества, циничная до костей, трижды разведённая сама и считающая это не поражением, а «производственным опытом». Если кто и нужен мне сейчас — то она. Не сестра, которой я разревусь в плечо. Не мама, которая схватится за сердце. А вот эта — с холодными мозгами и стаканом вина.
Я захожу. Сажусь на её диван. И достаю телефон.
— Послушай. — Голос всё-таки подводит на втором слове. — Только сядь.
Я включаю запись. Ту самую, в 14:37. Смех Глеба заполняет комнату — лёгкий, мальчишеский, чужой. «Малыш… играл идеального мужа… чуть не блеванул… через два месяца суд, заберу квартиру… главное, чтобы эта корова ничего не заподозрила».
Лера слушает молча. Не охает, не хватается за рот, не вскакивает. Она ставит стакан на стол, медленно, аккуратно, и лицо у неё каменеет — то самое лицо, с которым она, наверное, сидит в зале суда напротив чужих мужей.
— Ещё раз, — говорит она, когда запись заканчивается. — С того места, где про квартиру.
Я переключаю. «Через два месяца суд, заберу квартиру, и мы наконец будем вместе».
— Стоп. — Лера поднимает ладонь. — Заберу. Он сказал «заберу квартиру». Не «разделим». Не «разъедемся». А «заберу». — Она смотрит на меня в упор. — Аля. Квартира на кого оформлена?
И вот тут у меня впервые за два дня по-настоящему холодеет внутри. Потому что я знаю ответ. И до этой секунды никогда не задумывалась, что он что-то значит.
— На него, — говорю я тихо. — Мы… когда покупали, восемь лет назад, оформили на Глеба. Потому что он первоначальный взнос вносил, у него были накопления до брака, и риелтор сказал, что так проще с ипотекой, что я созаёмщик и это неважно, кто собственник, всё равно совместно нажитое… Глеб сказал, какая разница, малыш, мы же семья.
— Какая разница, — медленно повторяет Лера, и в её голосе появляется что-то, от чего мне становится по-настоящему страшно. — Ну конечно. Какая разница. — Она встаёт, идёт к окну, оборачивается. — Ипотеку гасили с общего счёта?
— Да. То есть… — Я морщу лоб, пытаясь вспомнить. — Платил он. С его карты списывалось автоматом. Но деньги-то общие, я ж тоже работала первые годы, я зарплату в дом несла…
— В дом. В дом — это значит наличными отдавала ему? Или на свою карту, а с неё — на общие нужды?
— Я… — Осекаюсь. Память услужливо подсовывает картинки. Вот я отдаю Глебу деньги «на ипотеку», потому что «удобнее с одной карты, малыш, не путаться». Вот я перестаю работать — он настоял, «семья важнее», — и моих поступлений больше нет вообще. Вот восемь лет, в течение которых платежи по ипотеке идут с его карты, на которую капает его зарплата. — Лер. Скажи мне прямо. Что это значит.
Лера садится напротив. Берёт мои руки в свои — холодные, сухие, цепкие.
— Это значит, подруга, что он не вчера придумал «заберу квартиру». Это значит, что он, скорее всего, к этому готовился. — Она говорит спокойно, без жалости, и за это я ей благодарна, потому что жалости я сейчас не выдержу. — Слушай внимательно. По закону квартира, купленная в браке, — совместно нажитое имущество, и неважно, на кого оформлена. Пятьдесят на пятьдесят. Это база. Но.
— Но?
— Но есть нюансы, на которых тебя могут раздеть. Первый взнос он внёс из добрачных накоплений — значит, будет требовать выделить эту долю как личную. Если докажет — а он докажет, если у него остались выписки, — то делится не вся квартира, а только то, что выплачено в браке. Уже не пятьдесят на пятьдесят. Дальше. — Она загибает пальцы. — Платежи шли с его карты, с его зарплаты. Формально — он гасил ипотеку своими деньгами. Ты восемь лет не работаешь. Доказать, что ты вкладывалась, — твоя задача. А чем ты докажешь, если деньги «в дом» отдавала наличкой и без расписок?
Я молчу. В горле сухо.
— И третье. — Лера смотрит на меня очень внимательно. — Аля. У вас брачный договор есть?
— Нет, конечно. Какой… — Я хочу сказать «какой брачный договор, мы же любим друг друга», но слова застревают, потому что это звучит сейчас так же глупо, как «я ему доверяю».
— А ты уверена? — тихо спрашивает Лера. — Ты вообще когда-нибудь подписывала у нотариуса что-нибудь, чего до конца не читала? Доверенность? «Согласие супруга»? Что угодно?
И вот тут пол снова уходит у меня из-под ног — второй раз за два дня.
Потому что я вспоминаю.
Bepul matn qismi tugad.