Kitobni o'qish: «Йогин Шри Кришнапрем»

Dilip Kumar Roy

YOGI SRI KRISHNAPREM

© Hari Krishna Mandir Trust

© ООО ИД «Ганга», перевод, оформление, 2024

* * *

Посвящается

Д-ру Сатьендре Натху Сену,

ректору университета Калькутты.

С самыми теплыми пожеланиями,

Дилип Кумар Рой,

14 ноября 1975 г.

Дилип Кумар Рой со своей маленькой ученицей Джхарной

Предисловие

Мистика может по-настоящему понять только другой мистик. Эта книга посвящена прекрасному философу и написана одним из крупнейших поэтов-мистиков Индии. Это история дружбы длиною в жизнь, дружбы двух преданных искателей Духа – которая превращает взаимную симпатию в чувство единства с Божественным.

Автор этой книги, Шри Дилип Кумар Рой, от природы одарен любовью – любовью к красоте, людям, к великому, к Богу. Эта глубокая любовь, свободно струящаяся из центра его существа, и породила его многогранную личность – романиста, эссеиста, драматурга, гуманиста, поэта и певца, опьяненного Богом. Когда в октябре 1938 г. я встретил его в ашраме Шри Ауробиндо в Пондичерри, он стал для меня самым добросердечным гурубхаем¹. Очарование его личности уступало лишь обаянию Матери и Шри Ауробиндо. Я никогда не забуду тех волшебных вечеров, когда он изливал сердце в завораживающих душу песнях преданности. Он заражал многочисленных слушателей магией божественной любви, ибо сам был погружён в любовь к Божественному.

Под чутким руководством Шри Ауробиндо любящее сердце Дилипа Кумара всё больше обращалось к Божественному, становясь всё более чистым и пылким. Он открывал в себе более глубокие источники творческой силы. Хотя он уже написал около шестидесяти книг на бенгальском и двадцати на английском – восхитительных и познавательных, – его творческий импульс не утратил своей первозданной силы. Он открыл новое измерение в своем творчестве, когда основал независимый ашрам в Пуне, который назвали Хари-Кришна Мандиром, – ставший средоточием света, любви и радости для тысяч людей.

Бхакта² Шри Кришнапрем сыграл очень важную роль в жизни Шри Дилипа Кумара, помогая ему полноценно раскрыть его бхакти³. Если Шри Ауробиндо разжег в душе Дилипа пламя, Кришнапрем не позволил порывам непостоянного ветра задуть это пламя. Шри Ауробиндо показал ему идеал и путь. Кришнапрем дал ему поддержку и вдохновение родственной души. Дилип и Кришнапрем поддерживали друг друга на пути к общей цели – Дилип своими песнями преданности, а Кришнапрем проявлениями веры и интуитивного видения.

В самом деле, в личности Шри Кришнапрема ярко воплотилось то, что Нарада Бхакти Сутра называет парабхакти, высшей любовью. Его любовь к Кришне освещалась глубоким философским пониманием. В этой книге Дилип Кумар собрал самые ценные высказывания и важнейшие письма Кришнапрема. Они излучают свет и радость просветленной души, вспыхивают драгоценными искрами духовного озарения. Обнародовав их, Дилип Кумар внес большой вклад в литературу возвышенного мистицизма.

Наш автор собрал и упорядочил высказывания Кришнапрема с редкой интуицией, искусностью и художественным чутьём. Читатель вряд ли сможет упустить главное послание профессора, а затем йогина, «который с британским упорством посвятил себя йоге». Жемчужины его мудрости, искусно расставленные на фоне интересных историй из жизни, излучают неотразимое очарование.

Кришнапрем проницательно отделяет веру от интеллектуального убеждения. Для него вера – свет, который более развитая личность посылает личностям менее развитым. Это твердая убежденность в Вечном. И такое убеждение способно поддерживать пламя духовного стремления во тьме сомнений и отчаяния, порожденного противоречащими учениями, идеями и изменчивыми внешними событиями. Поэтому он пишет:

«У меня есть целая коллекция сомнений. Я выращиваю их как горчицу и кресс-салат. А когда они созревают, я просто съедаю их». Он определяет истинную веру как «чистое, бездымное пламя, которое горит в тайниках сердца», позволяя увидеть проблески Бесконечности.

Обсуждая философские и духовные вопросы, Кришнапрем умеет сразу замечать саму суть проблемы. Он всегда говорит, опираясь на собственный духовный опыт. Для него бхакти – не просто эмоциональный восторг, но самоотдача Кришне, которую, естественно, такой восторг сопровождает. Это «принесение в жертву смертного (ahuti) чистому пламени бессмертного». Такое самопожертвование должно быть, соглашается он со Шри Ауробиндо, полным и безусловным. Мы должны решиться «поставить на карту всё незначительное ради единственного, что важно». Нужно всецело заменить свое «я» волей Кришны.

Когда человек целиком отдает себя Кришне, он возвышается над спорами ведантистов и вайшнавов. «Я ищу единства с Высшим», – говорит ведантист. «Высшее – сладость, я не хочу единства с ней, я хочу наслаждаться ей», – говорит вайшнав. Кришнапрем говорит: «Важно не то, чего хочу или не хочу я. Важно только то, чего хочет Кришна». Это парабхакти⁴.

Кришнапрем всегда носил с собой образ Кришны, своего вечного спутника и Ишты⁵. Для него бхакти – не преданность Божественному в абстрактной форме, или как вневременной Сущности. Это конкретная любовь к живому проявлению Бога. Виграха⁶ Кришны – не просто символ, но проявленная реальность Высшего. Не абсурдно ли это? Возможно. Но категория абсурда, как отмечает датский философ Сёрен Кьеркегор, играет важнейшую роль в глубочайших религиозных переживаниях человека. В глазах любящего образ неотделим от реальности. Священный образ, отмечает Рамануджа, – это арчаватара, особое проявление высшей тайны, то есть Кришны. Такая же тайна придавала смысл беседам Шри Рамакришны с живым образом Матери Кали, которая всегда направляла его.

Высшая любовь едина с высшей мудростью. Кришнапрем, имея великую любовь к Кришне, обладал качеством, которое Шри Ауробиндо называл «пашьянти буддхи», видящим разумом. С одной стороны, он был наделен необычайной «всесторонностью и широтой» взгляда, с другой – йогической способностью отстраняться от поверхностных современных течений мысли и открывать «свежий и неизменный источник знания». Благодаря бхакти Кришнапрем смог найти «Свет Кришны». Свет Кришны нельзя увидеть, это свет, который видит. Это не объект восприятия, ибо все объекты конечны и обусловлены. Это то, что в Кена-упанишаде называется «Умом ума». Это творческий источник всякого знания, предпосылка всякого восприятия и мышления. Его свет превосходит любую речь и мысль, любые интеллектуальные построения. Если мы правильно поймем, что такое Свет Кришны, то сможем примирить на первый взгляд противоречивые позиции – буддийскую и ведантийскую. Если ведантист говорит о Я (Атмане), то буддист – о не-я (анатмане). В Свете Кришны нам может открыться более глубокая интуиция: а именно, что эти два учения, несмотря на их радикальные расхождения, просто по-разному выражают одну и ту же высшую истину, превосходящую любые учения. Подобно тому, как разными пальцами мы указываем на одну луну, разные учения указывают на реальность единого, чистого Сознания, которое не может стать объектом, самосветящегося и самораскрывающегося. Идея такого необъективируемого Сознания отрицает популярную концепцию самости как самодостаточной и независимой сущности. В этом состоит истина буддийского учения о не-самости. Но это необъективируемое Сознание, в сущности, составляет корень и сущность всякой индивидуальной самости, истинное Я всех «я». В этом состоит истина ведантийского учения об Атмане.

Благодаря абсолютному отречению и чистой преданности всё существо Кришнапрема воспылало любовью к Богу. А потому Индия стала его истинной духовной родиной. Отдав свое сердце Индии, он тем самым подтвердил свою непреходящую веру в превосходство духовных ценностей. Он признавал, что исторически Индия играет роль площадки для игр Бога – Лилабхуми. Он быстро осознал, что Индия – единственная страна, где простой народ еще с глубоким уважением относится к людям, отрекшимся от мира, достигшим духовного просветления, а не к людям, наделенным властью, занимающим высокие посты или богатым. Индия – единственная страна, которой на протяжении веков удается сохранять среду, необходимую для процветания святых и мудрецов – этих «стражей ее тысячелетней мудрости и посланников Божественной Любви».

Читать эту книгу – истинное удовольствие, и она на многое проливает свет. Мистические переживания и чудеса, о которых здесь говорится, по-настоящему трогают. Многочисленные письма Кришнапрема освещают такие извечные вопросы, как личный и безличный аспекты Духа, карма и свобода, майя, внешний мир, жизнь и философия, религия и социальный прогресс, смирение, юмор, исцеляющая сила смеха, джапа⁷, мантра и т. д. Для Кришнапрема существует лишь один истинный духовный путь, и он неопределим. Этот путь ведет к расцвету индивидуальности за пределами эго в Свете и Любви Кришны. Поэтому он говорит: «Истинный путь лежит по небу, и поэтому у него нет ни ориентиров, ни описаний. Все описанные пути – лишь следы на земле, оставленные тенью ушедшего в небо».

Мы многим обязаны Шри Дилипу Кумару, который так восхитительно, с глубоким чувством и пониманием, представил публике разнообразный опыт и мудрость этой личности, которая, по точному наблюдению Раманы Махарши, была «редкостным сочетанием джняни⁸ и бхакты».

Содружество культурного объединения,

Сан-Франциско,

Май 1966,

Харидас Чаудхури

Введение

Шри Дилип Кумар Рой всегда крайне охотно делится с другими драгоценностями своего духовного опыта – как в песнях преданности, так и – в более долговечной форме – в своих многочисленных книгах на бенгальском и английском, которые беспрестанно выходят из-под его искусного пера. Хотя он ученик Шри Ауробиндо и много лет жил в ашраме Пондичерри, он часто, будучи в замешательстве, обращался к своему товарищу на духовном пути – Кришнапрему, выходцу из Англии, который приехал стучаться в двери Индии и очень скоро обнаружил, что они открыты для него. Мои собственные краткие воспоминания о Шри Кришнапреме (далее), в лучшем случае, дают представление о его внешнем образе. Шри Дилип Кумар пытался найти конкретные ответы на многие свои глубокие внутренние конфликты и сомнения, и теперь, в книге Йогин Шри Кришнапрем, он решил обнародовать личные письма, которые получил в ответ (предусмотрительно им сохраненные), наряду с воспоминаниями, в убеждении, что они помогут расчистить дорогу другим, которые сталкиваются с подобными препятствиями.

Шри Кришнапрем не искал учеников и в первое время негативно воспринимал попытки проникнуть в интимное пространство его личной садханы⁹. Он часто отчитывал Шри Дилипа Кумара за то, что тот привлекает к нему нежелательное внимание публики, но всегда прощал его, поскольку по-настоящему любил. Теперь, когда он, наконец, обрел нерушимое уединение в том, что называют смертью, конечно, у него больше нет «исключительных прав» на свои слова. Они продолжают светить, как маяки на этом Пути, ведущем к Цели, и читатели могут лишь поблагодарить Дилипа Кумара Роя, который упорно делает преходящее непреходящим, правда, не в духе трудолюбивого археолога – собирателя древних артефактов, но в духе глубокой благодарности добросердечного преданного.

Шри Кришнапрем

Я не ставлю перед собой цели полноценно и точно осветить все грани личности Кришнапрема и показать ее значение – это было бы невозможно, – но приведу некоторые мои любимые воспоминания, связанные с ним, и попробую рассказать, что помню. Он умер в больнице Наинитала, 14 ноября 1965 г. Но горюем не он, а мы. Перед смертью, как утверждает Шри Мадхава Ашиш, его любимый ученик и товарищ на протяжении двадцати лет, он сказал: «Мой корабль отплывает». Он пустился в плавание, точно понимая, куда держит путь. Ведь он сам однажды сказал мне: «Пока мы живем прошлым или будущим, мы только бегаем взад и вперед по берегу с этой стороны». Если мы хотим достичь цели, Вечности, нужно направить лодку в открытое море и доплыть до другого берега. Конечно, он говорил иносказательно. Речь всегда идет о внутреннем путешествии, и Вечность нужно искать внутри себя.

В нашей (моей с мужем) дружбе с ним всегда было нечто особенное. Мы не считали, что принадлежим ко внутреннему кругу его близких учеников или преданных последователей, но очень любили его, и эта любовь с каждым годом росла, а он был так открыт, что сердечно принимал и нас. Впервые мы встретились с ним более тридцати лет назад. Мы, как часто бывало, отправились на Рамнам¹⁰ в маленькую хижину Рамакришны, расположенную на крутом склоне горы вблизи от нашего дома в Алморе. Я изумилась, увидев среди монахов, сидевших на полу, светлокожего, голубоглазого новичка. Судя по внешности, он явно был иностранцем, похоже, англичанином, но его одежда геруа и глубокая погруженность, с которой он присоединился к песнопениям во славу Бога, делала его неотличимым от индийца. После Рамнама мы узнали от одного из монахов, что имя этого незнакомца – Шри Кришнапрем, и что в 1928 г. он принял санньясу от бенгальской святой, Шри Яшоды Маи. Будучи женой ректора одного индийского университета, она отреклась от мирской жизни и в конце концов удалилась в Гималаи, где основала вайшнавский храм и ашрам в Миртоле, в восемнадцати милях от Алморы.

Вскоре после этой встречи Шри Кришнапрем неожиданно наведался к нам. Нас сразу расположила к себе его прямота, полная непосредственность проявлений, отсутствие даже намеков на притворство, а главное – глубокое уважение и любовь к Индии, индийской религиозной мысли и чувствам. Он также обладал чарующей способностью превращать общение в равноправную беседу. Он никогда не говорил назидательным тоном, не читал мораль. Он ненадолго задержался, разглядывая названия книг, стоявших на полках нашей маленькой гостиной. «Кажется, я мог бы поладить с владельцами этих книг», – заметил он, повернувшись к нам с мимолетной, располагающей улыбкой. Тогда мы еще не знали, что, прежде чем стать санньясином, он несколько лет был молодым профессором Рональдом Никсоном, блестящим выпускником Кембриджа, и преподавал английскую литературу в университетах Лакнау и Бенареса. Кроме того, он стал серьезно изучать санскрит и пали и свободно говорил на бенгали и хинди.

Однако у этой дружеской связи были и другие основания. Казалось бы, странное совпадение (а может, не совпадение?): однажды учитель учителя моего мужа, Свами Вивекананда, будучи еще безвестным странствующим санньясином, выбрал маленькую дочь любезного хозяина дома в Газипуре символом для поклонения в Кумари-пудже, следуя бенгальскому обычаю. И эта малолетняя дочь брахмана затем стала Шри Яшодой Маи, гуру Шри Кришнапрема.

Нам посчастливилось познакомиться с самой Шри Яшодой Маи только спустя год или немного позже. Узнав, что она остановилась в хижине-даке¹¹ Алморы, мы отправились выразить ей почтение, и по нашей просьбе она пообещала, что, когда в дальнейшем будет проезжать через город по дороге на равнины или обратно, остановится у нас. После этой встречи мы с нетерпением ждали, когда сможем посетить ашрам Уттара Бриндабан в Миртоле, и, наконец, в один июньский день этот визит состоялся.

Тогда в Миртолу еще нельзя было добраться по современной автотрассе и приходилось идти восемнадцать миль по пыльной вьючной дороге пешком или ехать верхом на лошади, или в данди, который несли на плечах четверо мужчин. Мы решили ехать на лошадях, но последние полторы мили оказались для них слишком крутыми, и остаток пути мы преодолели пешком, по безлюдной лесной тропе, на которой изредка мелькали горы, покрытые сосновым лесом, или глубокие долины, утопающие в синих тенях. Затем, совершенно внезапно, мы вдруг оказались в зачарованном саду, усыпанном цветами, и перед нами, на фоне зеленой завесы деревьев возвышался купол храма. Мы как будто оказались на краю света – в безмятежном уголке, где слышна только тишина. Но хозяева ашрама быстро вышли нам навстречу. Сняв обувь в саду, мы прошли по цементному переходу к храму и почтили приветствиями святилище Радхи и Кришны, которые возвышались рядом на мраморном алтаре, усыпанном свежими цветами.

Этот храм был и остается сердцем ашрама. Сначала под внимательным надзором Шри Яшоды Маи, затем, когда ее не стало, под руководством Шри Кришнапрема, а затем под руководством Шри Мадхавы Ашиша, в нем регулярно проводятся традиционные вайшнавские ритуалы. В определенные часы проводится даршан¹², трижды в день – арати¹³, которая сопровождается звуками гонгов, цимбал и покачиванием светильников. В полдень дуют в шанкх (раковину) и совершают подношение пищи, бхог. На ночь резные двери храма затворяются. В первое время обязанности служителя храма исполнял пуджари¹⁴, но в конце концов их взял на себя сам Кришнапрем. Он взял на себя также и более скромную обязанность. Пищу для подношений нужно готовить, соблюдая ритуальную чистоту. Сначала для этого нанимали повара-брахмана, но однажды он ушел, и готовить стал Кришнапрем. Участвуя в прасаде¹⁵, все находили его еду такой вкусной, что решили больше не нанимать специального храмового повара.

Храм, как я уже сказала, был сердцем ашрама, ибо он был символическим центром любви преданных к Господу. Сам ашрам был пристройкой, возведенной вокруг храма. Маленькие комнаты по бокам от храма и на нижнем этаже служили аскетичным жилищем для людей, обитавших там. Немного вдалеке находилось здание библиотеки, которое очень легко можно было превратить в гостевой дом, а рядом находилась школа, где Шри Яшода Маи обучала маленьких оборванцев из окрестных деревень. Три огромные каменные плиты в солнечном уголке сада, превращенные в скамьи, служили местом встречи во время отдыха, а неподалеку было крытое убежище для садху, совершающих паломничество к святым местам Гималаев. По правилам им разрешено оставаться здесь три дня, в течение которых им приносят бесплатную еду из ашрама.

Затем в ашраме появилась тщательно скрытая от посторонних глаз лечебница, расположенная выше в горах на открытом воздухе. Здесь Харидас каждое утро на протяжении многих лет ухаживал за болеющими жителями деревни – фактически до последних дней своей жизни. Харидас, старый друг Кришнапрема из Кембриджа, который поехал за ним в Индию, со временем отказался от своей великолепной, крайне успешной карьеры врача в Лакнау, принял санньясу от Кришнапрема и навсегда поселился в Миртоле. В дальнейшем к этой группе друзей присоединился и Мадхава Ашиш. Он тоже приехал из Англии во время Второй мировой, чтобы служить бортовым механиком на аэродроме в Бенгалии. Когда кончилась война, он решил скоротать небольшой отпуск в Гималаях, где от кого-то услышал о Кришнапреме, пришел к нему и так и остался в ашраме.

А в нижнем саду до сих пор стоит крошечный, увитый розами домик Моти Рани. Моти Рани была дочерью Шри Яшоды Маи, но только после смерти матери она обрезала свои длинные волосы, облачилась в одежду цвета охры и стала санньясини, приняв дикшу¹⁶ от Шри Кришнапрема, которого знала с пяти лет как старшего брата. Моти Рани всегда оставалась свободной душой, которая не желала подчиняться правилам, даже правилам ашрама. Энергичная и всегда оживленная, она и сейчас, кажется, порой присутствует в своем домике и порхает по дорожкам Уттара Бриндабана, окаймленным цветами – ее тень живет здесь вместе с тенями других наших любимых друзей.

Через какое-то время наш дом стал как бы естественным перевалочным пунктом между Алморой и Миртолой. Шри Яшода Маи дважды приезжала на данди, Шри Кришнапрем и Ашиш часто приходили к нам босые, с посохом в руках, и каждый их шаг был длиною в ярд, что вполне отвечало их высокому росту. Харидас, тонкий и легкий, казалось, почти не касался земли. Наша семья совсем не была ортодоксальной, они прощали нам проступки и принимали нас такими, какие мы есть. Мы, со своей стороны, делали всё возможное, чтобы отвечать их строгим вайшнавским требованиям. Конечно, у нас в кастрюлях нередко варились запрещенные блюда, поэтому мы даже специально покупали для них на базаре новые продукты. Поскольку, приезжая, они не могли есть с нами, на вымытом полу веранды мы оставляли всё необходимое – блестящие новые кастрюли, раскаленные угли, большую бутыль с водой, сухие ингредиенты и разную масалу, свежие овощи, латунный тхали. Шри Яшода Маи и Кришнапрем поочередно готовили пищу, а помогал им какой-нибудь сопровождающий, житель ашрама.

Однажды мой муж-ученый не удержался и стал в шутку, хотя и с любовью, поддразнивать Гопала – так мы стали тогда называть Шри Кришнапрема. «Если бы моя овдовевшая бабушка стала соблюдать все эти ритуалы, – заявил он, – я бы мог это понять. Но у вас совсем другая история жизни. Когда учились в Кембридже, вы, должно быть, частенько ели говядину! Как вам удается соблюдать такие ортодоксальные ограничения?»

Гопала это совсем не рассердило. Он рассмеялся и ответил так, что сразу завоевал наше уважение (мой муж больше никогда не шутил по этому поводу): «Во-первых, я уверен, что в нашу эпоху безразличия ко всем общественным и индивидуальным ограничениям любая самодисциплина, внешняя или внутренняя, приносит большую пользу. Кроме того, получается, что такой путь проложили мои предшественники, достигшие цели. Разве я могу, едва ступив на этот путь, сказать: „Я буду делать это, но не другое, принимаю только эту практику?“ Я принимаю всё». И он в самом деле так жил.

Когда он бывал у нас в гостях, наши беседы никогда не были формальными, напыщенными, не превращались в споры; мы затрагивали удивительно широкий спектр тем. Он умел поразительно четко и планомерно обобщать сказанное и приходить к убедительным выводам. Буддизм и теософия (ранние увлечения, которые привели его в Индию) продолжали занимать определенное место в его размышлениях. Гнозис Плотина и греческих неоплатоников, символы, мифы, сны и их психологический смысл, суфийские мистики, возможно, Уайтхед или Пьер Тейяр де Шарден были для него источником поразительных сравнений и параллелей. Он также говорил о Шанкаре и философии адвайты, опираясь на свой личный опыт исследования оригинальных санскритских текстов. Мне запомнился его комментарий: «Сдается мне, Сат-Чит-Ананду сложно любить! Адвайтисты, похоже, довольно сухие люди». Будучи бхактой, он, конечно, соотносил всё с Господом Кришной – Тхакуром; так он называл Его.

Спокойную и глубокомысленную атмосферу Миртолы не разрешалось нарушать ни газетам, ни радио, поэтому во время своих периодических неизбежных поездок на равнины Кришнапрем казался человеком, прилетевшим с другой планеты. Он отказывался связываться с проблемами этого мира. Да и зачем, если он сознательно отошел от мира? У него была одна цель – «попасть в мишень Бессмертного стрелой „я“, отточив ее медитацией, и соединиться с Ним». Он с чувством отмечал, что мы – последнее звено, связывающее его с миром.

Однако он не мог не замечать заголовков какой-нибудь из трех ежедневных газет, которые лежали на столе. «Как я вижу, – замечал он, – новости такие же, что и в прошлом году. Снова где-то воюют. Повышают налоги. Люди погибли в очередной авиакатастрофе. Но что по-настоящему изменилось?»

«Вы пропустили одну крайне важную новость», – ответила я. – Вы ведь не слышали, что умерла королева Виктория!»

Когда в девять часов мы включали радио, чтобы послушать выпуск новостей из Дели, он незаметно вставал, брал с полки томик английской поэзии, откидывался на спинку дивана, скрестив ноги, и тут же погружался в чтение. «Вы вообще слышите радио?» – спросила я как-то вечером; мне в самом деле было интересно. «Да, – ответил он со своей далекой планеты, – как неразборчивый фоновый шум».

Впрочем, иногда в разговорах за чаем мы волей-неволей касались какой-нибудь насущной злободневной проблемы. В таких обсуждениях он надолго не задерживался в плоскости сухих фактов. Касты? Да, несомненно, касты в их прежней форме потеряли смысл и должны исчезнуть. Но в конечном счете не поплатимся ли мы утратой духовных ценностей за нынешнее увлечение реформами, индустриализацией и статистикой, где людей сводят к голым цифрам? Разве Индия, если будет сохранять свои корни, не сможет стать чем-то большим, чем второсортная копия Запада? «Но, конечно, – заключал он (вновь возвращаясь к прежней теме), – за ниточки дергает сам Тхакур. Мы движемся так, как Он захочет. Мы танцуем, когда хочется Ему».

Когда китайцы просочились в NEFA¹⁷, я, как обычно, стала говорить, что меня беспокоит возможность того, что китайцы могут реально захватить Индию, а с их приходом распространится коммунизм. Он на мгновение задумался. Затем, вспомнив один эпизод из «Махабхараты», спросил: «Помните, как во время битвы на Курукшетре Ашваттхама едва не убил Арджуну? Он уже запустил свое оружие – Брахмастру, которую ничто не могло остановить или сбить с пути, пока она не достигнет цели. Тогда Кришна надавил стопой, и колесница погрузилась в землю на пару футов, а роковая стрела пролетела у них над головой, не причинив никакого вреда. Я уверен, что в критические моменты Кришна всегда так поступает. Индия спасется. Индия никогда не потеряет свою душу».

«Превосходно, – неуважительно перебил его мой муж, – но вы забываете, что когда Господь создавал вселенную, не было школ и колледжей, не было даже меня, чтобы дать Ему совет. Как же Он поймет, что в самом деле полезно для мира? Когда людям не нужен дождь, Он посылает потоп, а когда гибнут посевы, с неба не упадет ни капли. Пусть уже возьмет академический отпуск, съездит в Кембридж или Гарвард и займется современными науками….Но нужно признать, – добавил он затем, как бы уступая, – что порой Он может быть очень мил – если захочет!»

Тогда уже, кажется, пришло время для вечерней медитации. Гопал и Ашиш обычно уходили к себе, а мы – к себе, в нашу маленькую комнату для медитации, чтобы все могли поклоняться Богу, молиться или медитировать так, как хочется. Однако иногда они присоединялись к нам, и тогда Гопал начинал петь бхаджаны – так красиво и трогательно, что мы не могли сдержать слез, а Ашиш аккомпанировал ему на барабане.

С годами мы стали замечать, что постепенно распорядок дня Кришнапрема мало-помалу меняется, хотя и несущественно; менялись поверхностные детали. Он уже давно отказался от обедов на веранде. Теперь они ели вместе с нами, но в таких случаях мы готовили что-нибудь вегетарианское. Он стер вайшнавский знак на лбу – желтый символ U с тонкой черной линией по центру, которая спускалась к переносице. Он перестал носить свою малу из бусин тулси, а если и носил, то прятал ее под новым видом одежды, которую он стал носить ради удобства – это был прямой отрез хлопковой ткани цвета геруа¹⁸, подшитой по бокам, но с отверстиями для рук и вырезом для головы посередине. Он обвязывал это одеяние по талии свернутым куском ткани, а зимой надевал сверху старый свитер. Это была не самая привлекательная одежда, но, впрочем, его не заботил внешний вид. Он перестал давать посвящения. Теперь этим должен был заниматься Ашиш. Едва ли он и раньше был самолюбив, но теперь самолюбие, казалось, совсем исчезло. Однажды после ужина, когда он уже прополоскал рот холодной водой, ему запоздало принесли кувшин теплой воды. «Я уже прополоскал рот», – сказал он. «Но вот же теплая вода!» – настаивал мой муж. «Хорошо», – любезно ответил он и покорно снова прополоскал рот.

Во время первых визитов они подарили нам серебряную чашу Моти Рани и латунную подставку для благовоний Харидаса. Теперь они стали привозить из Миртолы и другие вещи. Они подарили нам латунного младенца Кришну и каменного Кришну с флейтой. Затем они привезли нам небольшую фигурку буддийского монаха, вырезанную в Бирме, и чашу для подаяний. Затем у нас появилась тяжелая коробка с книгами, и выяснилось, что еще несколько таких коробок направляются в ашрам Рамакришны и местный колледж. Еще раньше в другое место отправили пчелиные ульи. Как выяснилось, они просто наводят порядок – выбрасывают, отдают лишние вещи, избавляются от них, в общем, упрощают быт в Миртоле.

Только год назад мы узнали, что у Кришнапрема проблемы со здоровьем. Он сказал, что не хочет, чтобы его беспокоили врачи. Его лечил Тхакур. Тем не менее, поскольку другие на этом настояли, он согласился поехать в Наинитал и лечиться у своего старого друга-врача. Прошло четыре месяца. Почти не было улучшений. «Вы общаетесь с Тхакуром», – взмолился кто-то. – Почему бы Вам не попросить Его продлить Вам жизнь?» «Дело в том, что Он уже продлевает мне жизнь. Уже сейчас», – ответил он.

В октябре он приехал снова, и они с Ашишем вернулись в Миртолу только через несколько дней; впервые остались у нас так надолго. За столом он почти не мог есть, но произошло нечто странное: он отказался от прежних ограничений. Его больше не беспокоило, что едят другие. Он говорил, что теперь, после сорока пяти лет, он сам готов есть что угодно! Единожды или дважды он не мог встать с постели, и его голос и лицо выдавали страдание, но мы не слышали от него жалоб. Он говорил только: «Есть две нити, за которые может дергать Тхакур: вверх и вниз. Сегодня Он дергает вниз».

Когда ему снова становилось лучше, они с Ашишем часами сидели на солнце в саду, иногда немного читали, разговаривали, отдыхали, созерцали огромные заснеженные вершины, цветы и птиц. «Хорошо. Всё хорошо», – очень ласково говорил он. Он был похож на спелый плод, и я понимала, что такие плоды долго не держатся на ветке. Они уехали в Миртолу, но через месяц его привезли снова, на этот раз в больницу. Мы не удивились, когда на следующий день рано утром нам сообщили по телефону, что его отважный и величавый корабль отчалил. Больше сотни жителей местных деревень вышли навстречу катафалку; они по очереди с любовью просили, чтобы им позволили пронести его тело последние мили до тихого места кремации в Дандешваре. Это было необычайно трогательное шествие – не столько смерть, сколько триумф. Кришнапрем прожил среди этих людей тридцать пять лет, и его почитали во всех окрестных деревнях Миртолы.

Есть старинная поговорка: когда цветет лотос, не нужно приглашать пчел. Они прилетают сами. Кришнапрем не искал учеников, не позволял никому себя рекламировать. Однажды на улице к нему подошел какой-то человек и, явно узнав его, демонстративно спросил, где теперь «профессор Никсон». Кришнапрем просто отвернулся, бросив ему небрежно: «О, он давно умер». Он также не позволял другим делать его главным лицом в ашраме. Нигде в ашраме не было видно его фотографий. Лишь один портрет его Гуру, Шри Яшоды Маи, до сих пор висит в маленькой комнате, где она некогда жила. Однако мы видели, что с годами поток паломников в Миртолу, мужчин и женщин из разных стран и со всех уголков Индии, только растет.

Но не всем нравился Шри Кришнапрем. В прошлом, до того, как Индия стала независимой, он, безусловно, был настоящей занозой для местных британских чиновников. Большинство из них, проявляя упрямую недальновидность – не понимая, что он отчасти компенсировал некоторые из их многочисленных грехов, вызванных действием и бездействием, – считали, что он предал их, поскольку открыто, вопиющим образом связывал себя с Индией и индийцами, и особенно с индуизмом. Жена одного бывшего заместителя комиссара района так объясняла его эксцентричность: во время Первой мировой он был военным летчиком. (И это правда). Но однажды его самолет потерпел крушение, и он получил очень серьезную травму головы. Конечно, с тех пор он так и не оправился!

Теперь его имя знают многие. Две его книги, «Йога Бхагавад-гиты» и «Йога Катха-упанишады», а также статьи в «Арийском пути» привлекли внимание проницательных людей, которые искали наставлений на духовном пути. Постоянно появлялись люди из Англии, Франции, Голландии, Канады, Соединенных Штатов, Южной Америки. Некоторые приезжали в Индию, разочаровавшись в тенденциях жизни, которые, казалось, набирали обороты на Западе – в насилии, вульгарности, материализме, отсутствии каких-либо целей, кроме заработка и удовольствий. Они приезжали в поисках чего-то – но не знали, чего именно. Прослышав о Кришнапреме, они добрались до Миртолы, и некоторые из них уже тогда или немного позже стали постоянно жить при ашраме. Если кому-то приходилось возвращаться к работе, чтобы заработать на жизнь, они приезжали снова из года в год, чтобы ненадолго – на возможное для них время – возобновить общение и зарядиться вдохновением. Другие, более эгоистичные люди, хотели просто распутать сложный клубок своих личных отношений. Нередко люди также проникались романтической идеей о жизни в «ашраме в глубине Гималаев», главным образом, чтобы избежать досадных обязанностей у себя дома.

Шри Кришнапрем в саду своего Ашрама

К счастью, неподходящие люди всегда быстро отсеивались. В конце концов, сон на полу, завтрак, состоящий из стакана холодной воды и кусочка фура, один прием твердой пищи в день, полдневный прасад не выглядят так уж романтично. Правда, одно время наверху, на застекленной веранде в дальней части святилища проводились послеобеденные чаепития, и это время было особенно приятным. Хлеб, который пек сам Кришнапрем, с медом из ульев в саду или вареньем из местных абрикосов, был соблазнительным лакомством. Позднее от чаепитий пришлось отказаться, поскольку он решил, что если в ашраме подают чай, то все рабочие, которые ухаживают за коровами и возделывают поля ашрама, тоже должны участвовать в чаепитии, а это составило бы существенную статью расходов в скудном бюджете. Однако, пожалуй, красноречивее всего продемонстрировал суровый аскетизм жизни в ашраме Харидас. Однажды утром он пришел завтракать в дом и, просияв, воскликнул: «Как же я люблю роскошь!». Роскошь? Прислужник просто принес ему ведро горячей воды для утренней ванны.

Одно дело – западные почитатели и поклонники Шри Кришнапрема, но еще необычнее было большое число индийцев, которые приходили к Шри Кришнапрему, оставаясь его верными последователями. В Индии есть известные ашрамы, где можно увидеть, как иностранцы сидят у ног индийских гуру, но я не знаю никого, кроме Кришнапрема, кто, будучи «иностранцем», смог бы заинтерсовать стольких индийцев. Среди этих людей – правительственные чиновники, успешные бизнесмены, юристы, махараджи, преподаватели, полицейские и военные, многие обычные люди, а также многочисленные женщины. Ему выпала честь стать человеком, который сумел разрушить национальные и кастовые барьеры. Впитав духовные учения великих риши и святых, которые тысячелетиями передавались в этой стране, и прожив праведную жизнь, он вновь пробудил и укрепил в индийцах уважение к своему духовному наследию. Их глубоко тронуло, что ради Индии он решил отречься от Запада, но его почитают, уважают и любят потому, что он посвятил жизнь древнему идеалу – поиску единства с Вечным и Нетленным. Они зажгли свои факелы от его огня.

Гертруда Эмерсон Сен

Вводное слово

Во Второй части этой книги я неоднократно упоминаю о том, что всегда любил записывать беседы с людьми, которыми восхищаюсь. В главе о Миртоле я проследил истоки этого импульса, который впоследствии дал начало таким книгам, как «Тиртханкар», «Среди великих», «Кумбха», «Смритичаран», «Нетаджи – человек» и другим воспоминаниям. Разумеется, я с удовольствием поддался этому импульсу, потому что жить в восхитительном прошлом возможно, только если умеешь посредством ярких воспоминаний воскрешать образы прошлого, которого больше нет, вдыхая в них жизнь. Я уверенно утверждаю, что у меня исключительная память, ибо это не та способность, которой обычно хвастаются – тем более что, как известно, весьма посредственные люди обладали таким даром, притом в удивительной степени. Это не возвышенная личностная способность, вроде творческого воображения или философского мышления, не говоря уже о способности к любви или естественному сочувствию.

Тем не менее я должен благодарить Создателя за то, что Он наделил меня такой поразительной памятью, не только потому, что я всегда наслаждаюсь воспоминаниями о прошлом, но также – и главным образом – потому, что эта способность придает красоту моим литературным, поэтическим и музыкальным произведениям (которые я создаю). Иначе говоря, я постоянно убеждаюсь, что всякий раз, когда, ощущая любовь, я жадно впитываю какой-то опыт, затем он усваивается в моем сердце и расцветает, становясь вдохновением. Возможно, отчасти по этой причине я всегда очень счастлив, когда удается сохранить «драгоценные изречения» великих людей, провидцев, мудрецов и святых. Одним из моих кумиров был Кришнапрем.

Большой удачей стало и то, что мне удалось разговорить некоторых из величайших писателей и мыслителей нашей эпохи. Я всегда буду благодарен им за реальную помощь в поисках Истины; они воодушевляли меня своими открытиями и проливали свет на проблемы, являющиеся загадкой для разума. Среди этих наставников особое место в моей жизни занимает Кришнапрем, поскольку из всех моих близких друзей только он шел по тому же пути, что и я, по пути, который начинается с Кришны и заканчивается Им. Конечно, у двух людей не может быть одинаковых путей и проблем; и все-таки, по большому счету, чувство общности и товарищество, связывающее двух паломников духа высшей связью, основанной на душевной симпатии и любви, рождая одну из самых теплых привязанностей, реально возможно – и нас связывала такая общность, хотя внешне мы, очевидно, двигались в разном темпе.

В своем жизненном поиске я многим обязан родственным душам. Во всех уголках света я встречал друзей, и меня согревал благотворный свет их любви. Порой то было лишь краткое рукопожатие, полное глубокого понимания, которое волновало, но больше не повторялось! Человек идет по жизни, как по пустыне, собирая то здесь, то там прекраснейшие жемчужины. Он бережно хранит их, словно «визиты ангелов, краткие и яркие»; ибо хотя эти жемчужины недолговечны, нечто не погибает – ритм красоты, который поддерживает нас на непростых путях жизни, изрезанных противоположностями – смехом и слезами, волнениями и вздохами, восторгом и сердечной болью. В самом деле, ничто не напрасно – tout se tient. Тем не менее есть разные радости, как и разные дары. Нечасто встретишь таких друзей, как Субхаш Чандра Бозе или Шри Кришнапрем, глаза которых сияют звездным светом. Встретить такую душу – счастье, удостоиться ее улыбки – блаженство, насладиться ее близостью – благословение, опьяняющее Божественной благодатью. Редкие странники на этой земле искренне стремятся к таким высотам, еще меньше званых и совсем мало избранных. Кришнапрем принадлежал к последней категории, к Плеяде тех, кто способен мыслить отрешенно, царственно отвергать меньшую любовь и любить бескорыстно – или, говоря его словами, просто «отдавать и еще раз отдавать – в радости, в печали, в моменты смеха и слез, в конфликтах и мире – вот единственное благо, к которому мы должны стремиться: к способности целиком отдавать себя»¹⁹.

Дилип Кумар и Шри Кришнапрем, Пондичерри, 1942 г.

Быть любимым такими людьми – истинное благословение: любовь такого Гуру, как Шри Ауробиндо, такого друга, как Субхаш, такого собрата-пилигрима, как Кришнапрем, дочери-ученицы, как Индира. Встречая такие души, даже не спрашиваешь, заслужил ли ты такую встречу: но просто, преклонив колени, принимаешь этот дар как божественное благословение. 1 января 1965 г. я отправил Кришнапрему несколько снимков, среди которых было одно фото, где я держал на руках маленькую племянницу близкого друга – под прекрасным цветущим деревом кадамба, в нашем доме-храме. Я отправил их с радостью, не зная, как серьезно он тогда болел – он ни разу не намекнул на это в своих длинных письмах. Получив фотографии, он сразу ответил, с любовью интересуясь, как дела у Индиры (тогда она тоже болела), и просто и трогательно благословил меня: «Спасибо, Дилип, за эти фотографии… На той, где ты держишь на руках маленькую девочку, ты очарователен, как и прежде. Оставайся таким всегда». (7.01.1965)

Когда я читаю эти строки, где он благословляет меня, я чувствую его всепроникающую любовь – даже теперь, когда он уже не с нами, когда погас его животворящий свет – ангельский свет, который помог мне пережить некоторые глубочайшие кризисы, свет мистический, сама память о котором и сегодня питает мои стремления; я вдохновляюсь его невероятной сосредоточенностью на одном, выражением которой всегда была его личность. Но, как я уже говорил, читая сегодня эти строки, я неизменно ощущаю его близость. Знание о том, что он был здесь и вел за собой ввысь многих искателей, не давало мне отчаяться в этом печальном мире. Представляя, как он взлетает всё выше на сияющих крыльях чистого разума, я вдохновлялся вырастить собственные крылья мечты. Но теперь, увы, при мысли о том, что его нет рядом, что он не ответит любовью на наш ищущий взгляд (многие ли могут похвастаться, что умели так любить?), я с ностальгической тоской вспоминаю те дни, когда он был здесь, давая надежду стольким искателям в их полуночном отчаянии. Ничего не поделаешь: я тоскую по свету его любви. И все же остается трепет, не признающий его ухода, Голос, не умолкающий даже перед лицом суровой реальности, глубокая вера в то, что в нашем пыльном, громком и мрачном мире такая любовь не может просто исчезнуть – он любил меня так, что ничего не ждал от меня и желал мне долгой жизни, хотя сам, должно быть, знал, что скоро наступит его последний закат. Это не просто моя личная вера, я говорю от имени сотен людей, которых он любил, и для которых его любовь была благословением.

А теперь я хотел бы выразить благодарности:

• Нашему любимому президенту и царю-философу д-ру Сарвепалли Радхакришнану за разрешение опубликовать его речь в память о Шри Кришнапреме.

• Моему дорогому другу и гурубхаи, доктору Харидасу Чаудхури, за его выразительное Предисловие к моим воспоминаниям.

• Миссис Гертруде Эмерсон Сен (внучке поэта-философа Ральфа Уолдо Эмерсона) за ее любезное Введение и разные полезные предложения.

• Моей дочери и ученице Индире Деви за ее бескорыстную помощь.

• Моему дорогому другу и товарищу в духовном поиске, Мохантаджи, за его бесценные правки и внимательную корректуру.

• Шри Мадхаве Ашишу за разрешение включить в книгу его письма и опубликовать несколько фотографий, которые он любезно прислал.

• М-ру Дональду Айхерту – ученику Кришнапрема – за перевод речи в память о Кришнапреме д-ра Габриэля Монода Герцена – лекции, прочитанной им на французском после кончины Шри Кришнапрема.

• Нашему глубокоуважаемому другу, Его Святейшеству Шри Гурудаялу Муллику и нашему дорогому другу и ученику Шри Хирананду Карамчанду за вычитку рукописи.

• Д-ру Карану Сингху, Шри Расиклалу Десаи, д-ру Говиндагопалу Мукерджи, Эканте (Ричарду Миллеру), Прашанте (Дону Таксаю), Рамакришне Малья, Махендре Растоги, Аруну Нанде, мадам Софии Вадиа, Шри Умапрасаду Мукерджи, Дивану Н. Л. Нанде и другим друзьям, которые помогали нам, как могли, не говоря уже об их теплой симпатии, которая всегда поддерживает меня в моих тяжелых трудах.

Хари Кришна Мандир,

Д. К. Р.,

Пуна-16,

Джанмаштами, сентябрь 1966 г.

Часть I

Шри Кришнапрем

 
Родившись в веке разума, мы мерой
Ума находки сердца измеряем.
Откроет разум – мы наивно верим –
К сокровищам души глухую дверь.
 
 
Мы ищем, ищем, но, скорее, блуждаем
И забываем смысл рожденья духа –
Он в шуме погребен – и шум тот призывает
К господству мелких истин, что умрут.
 
 
Ты распознал этот недуг смертельный
Легко, поскольку верен лишь любви.
Отрекшись от разумного веселья –
С его разладом жутким, чуждым сердцу.
 
 
Ты Разума избранник, и твой дом –
Просторы звезд – к ним ум забыл дорогу.
Твое лицо сияет – как залог
Той силы веры, что приводит к Богу.
 

Шри Кришнапрем и Шри Ауробиндо

В повседневных разговорах мы часто называем кого-нибудь великим человеком. Нелегко разобраться, что стоит за этим определением. Но это чувство – или, лучше сказать, убеждение – так же загадочно, как впечатление от прекрасного. Шри Кришнапрем – яркий тому пример. Его воздействие на душу говорило само за себя. Конечно, он воздействовал только на людей, способных ощущать духовные ценности. У политиков и материалистов такая личность может не вызвать симпатии. Поэтому они могут запомнить Кришнапрема просто как сильного человека – конечно, умного, но слишком мечтательного, которого поэтому нельзя воспринимать всерьёз. Но моя скромная книга, посвященная его памяти, теперь, когда он ушел, не заинтересует таких любителей оценивать: ведь они, увы, слишком сильно держатся за свой рассудок, чтобы поверить в реальность духовного – тех ценностей, которые легко отбросить, скептически пожав плечами. Однако, к счастью для нас, в людях зарождается вера, а затем она возрастает, они становятся всё чувствительнее к мистическому вдохновению и духовному сознанию. Именно для таких читателей я пишу – или, скорее, пишут все верующие, – ибо твердо уверен, что скептик останется закрытым для света мистической мудрости, ради которой великие души, вроде Кришнапрема, ставят на кон всё и побеждают. Дело в том, что Фома неверующий не просто избегает света, который ему необходим, чтобы поверить, но и фактически кичится той пустотой, которую предпочитает изобилию духовной жизни. У каждого свой Эдем, любил говорить Шри Ауробиндо, когда невежды отказывались от высот духа ради своей любимой мрачной бездны.

Шри Ауробиндо

Что до меня, то мне больше всего помогла мистическая мудрость двух людей, с которыми я сильно сблизился, поскольку они сразу внушили мне любовь и восхищение: это Шри Ауробиндо и Шри Кришнапрем. Здесь я, конечно же, не упоминаю о великих святых и мудрецах прошлого, светочах, которые покорили меня задолго до знакомства с двумя этими великими личностями. Говоря о них, я лишь хочу подчеркнуть чувство радости, которое наполняет нас, когда мы находим истинный контакт с духовными фигурами, которыми восторгаемся.

Я всё больше убеждался, что это так, по мере того как росла моя любовь к ним, ведь каждый из них, в свою очередь, как бы подкреплял мою любовь к другому. Но это еще далеко не всё; нужно добавить, что когда Кришнапрем склонился перед Шри Ауробиндо, это не только подбодрило, но и поддержало меня. К счастью, я сыграл важную роль, снова и снова вовлекая их в прямой контакт через письма мне, которые, по большому счёту, соединяли их с тех пор, как я волею судеб возвел между ними мост, чтобы приблизить их друг к другу, хотя Кришнапрем, конечно, не мог принять Шри Ауробиндо как своего Гуру. На самом деле однажды, много лет назад, он написал мне из Алморы в ответ на моё приглашение, что, хотя он глубоко уважает Шри Ауробиндо, ему не хочется приезжать в Пондичерри, ибо собственный Гуру уже дает ему необходимое вдохновение. Этот ответ немного задел меня, и я пошел с этим письмом к Матери²⁰. К моему удивлению, она не только поддержала Кришнапрема, но и похвалила, сказав: «Так и должен в идеале поступать искатель, который уже нашел Гуру: хранить ему верность, отказываясь обращаться за наставлениями к любому другому Учителю». А Шри Ауробиндо написал мне, когда Кришнапрем стал утверждать, что все истинные Гуру – один и тот же Гуру:

♦ «Все истинные Гуру – тот же самый единственный Гуру, Учитель, все они – единственное Божественное. Это основополагающая и универсальная Истина, которая оправдывает утверждение Кришнапрема. Но существует и истина различий; Божественное пребывает в разных людях с разным сознанием, выражающих разные учения и влияния, так что Оно может разной дорогой вести к духовной цели разных учеников с их особыми потребностями, характером и судьбой: это оправдывает действия Кришнапрема. Если все Гуру – это то же самое Божественное, это не значит, что ученик поступает правильно, покидая собственного Гуру и находя другого. По индийской традиции, ученик должен быть верен своему Гуру. Кришнапрем способен на такую верность: он всю жизнь и даже после смерти Гуру ощущает с ней духовную связь; поэтому у него не возникает мысли обращаться к кому-то еще. Да, „всё – это то же Самое“ – духовная истина, но ее нельзя применять на практике без разбора: нельзя относиться ко всем людям одинаково, поскольку все они – единственный Брахман: если мы начнем так поступать, в практической жизни воцарится ужасный хаос. Ты и сам всегда в глубине души наделяешь принцип верности большим значением; так же поступает и Кришнапрем, поэтому ты должен с легкостью понять его точку зрения. Трудности возникают из-за негибкой логики ума, но в духовных вопросах такая логика часто начинает путаться: единственные наши проводники – интуиция, вера и гибкий духовный разум».

Через несколько лет Кришнапрем посетил наш Ашрам в Пондичерри и тепло откликнулся на духовный контакт со Шри Ауробиндо и его благословения. Тогда мы наблюдали один очень характерный, незабываемый жест – жест безыскусной искренности, полный его неповторимого очарования. Это было в ноябре 1948 г. Я отвел его к Матери и представил ей. Он сказал, что пришел к ней за благословениями, чтобы он смог беззаветно предаться своему Гуру и Кришне. Мать смотрела ему в глаза с минуту, а затем сказала:

«Но ты уже предался Ему».

«Не до конца», – ответил он.

Потом Мать говорила нам, что его слова произвели на нее глубокое впечатление: а ведь он произнес всего несколько слов!

Затем он отправился в поездку по Южной Индии и посетил знаменитый храм Шрирангам, где испытал чдуесный опыт, по сути, опыт откровения. Тем временем я попросил Гурудева вкратце написать мне, какое впечатление произвел на него Кришнапрем, когда пришел выразить ему свое почтение во время даршана. Он ответил:

♦ «Не знаю, как вкратце написать о том, о чем ты просишь, и как это сделать. Наверное, со своей стороны я могу лишь повторить его слова: „между нами возник контакт“. Но духовный контакт трудно передать с помощью понятий ума, обычно они не могут в полной мере его выразить. Если ты имеешь в виду некие впечатления о нем, его духовной личности или внешней индивидуальности, то и тогда выразить их словами непросто; эти аспекты, скорее, чувствуешь, чем понимаешь умом, и, наверное, нелегко сразу перевести их на язык интеллекта. Пожалуй, единственное, что я могу сказать, – что эти наблюдения подтвердили, углубили и оживили те впечатления, которые я уже составил о нем по его письмам тебе и по тому, что я в них ощутил, по тому душевному пониманию, которое возникло между нами на расстоянии, ибо сам контакт не зависит от расстояния. Тебе прекрасно известно, что я всегда очень ценил его проницательность в духовных вопросах, блеск и точность его мысли и видения и то, как он их выражает (кажется, однажды я писал о них как о pashyanti vak), его духовный опыт (то, что я о нем знаю), а также его склонность постоянно обретать новое, двигаться вперёд и многогранность. Более сокровенное восприятие духовной индивидуальности, обладающей этими качествами, не сводится к интеллектуальному впечатлению. Думаю, на данный момент я не могу больше ничего написать, и надеюсь, что этого будет достаточно».

Я победоносно показал это письмо многим друзьям, которые восхищались Кришнапремом, и разослал его копии многим другим людям, хотя и знал, что он никогда не одобрит такой публичности. Но, в свою очередь, поскольку я питаю равноценное, почти инстинктивное отвращение к вынужденному молчанию, вынужден был защищать свой raison d’être²¹. Поэтому в назидание ему я привел прекрасный образ, о котором говорит Шри Рамакришна: «Люди делятся на два типа: одни с радостью ходят в манговую рощу, но не говорят об этом никому; другие, вернувшись, приводят в этот несравненный фруктовый сад всех и каждого. Я отношусь ко второму типу людей, потому и говорю вам, что узнал вкус Бога и могу подтвердить, что он великолепен, и вы, если захотите, можете сами это проверить».

«Поэтому, – упрашивал я его, – я обязан рассказать тем, кто жаждет встретить настоящего преданного – но находит, увы, только фигляров, – что духовное золото (в двадцать четыре карата!) можно найти даже в нашу эпоху громкой политики и материализма, хотя и не в открытых витринах магазинов, которые бросаются в глаза всем и каждому».

* * *

Кажется, где-то в начале 1923 г. – когда я гостил в Лакнау у профессора Дхунати Мукерджи – нас пригласил на чаепитие знаменитый поэт и композитор Атул Прасад Сен. Я до сих пор помню сияющее лицо молодого англичанина (примерно моего возраста), который сидел на диване с трубкой во рту. Поэт сказал мне: «Это Рональд Никсон, Дилип, наш блестящий преподаватель – англичанин-индус или, если хотите, индус-англичанин».

Мы рассмеялись, а сам виновник бурного веселья хохотал громче всех. Я полюбил его с первого взгляда и, вернувшись домой, рассказал библиофилу Дхурджати, что мне вспомнились его любимые строки Марло: «Раз полюбил, то с первого же взгляда!»²²

Мы встречались в разных местах. Я выступал с песнями то там, то тут, а Никсон (так мы его тогда называли) любил мои песни, особенно гимны Кришне. Я приезжал в Лакнау один-два раза в год, и его присутствие наполняло меня абсолютным счастьем. Наше общение было восхитительным, беседы – познавательными, а индуистская вера вдохновляла. Я внимательно и восторженно слушал, как он говорит о Ведах, Гите, Тантре и т. д. – в частности, с ученым Шри Джагадишем Чаттерджи. Когда с нами не было «интеллектуалов», я задавал ему вопросы, на которые он отвечал с лучезарной ясностью и обаянием. Я часто записывал наши беседы. Однажды он сказал:

«Европа всегда помнит о том, Дилип, что люди нуждаются в хлебе: но она слишком легко забывает, что не хлебом единым жив человек. Но тебе, как индусу, не следует считать европейца своим Учителем, который укажет путь, ведь этот путь давным-давно указали тебе твои великие предки. Не забывай слова Кришны:

 
Manmana bhava madhaktuh madyaji nam namaskuru
Mamevaishyasi satyam te pratijane priyosi me».
 

Он сам переводит эти строки в своей «Йоге Бхагавад-гиты»: «Сосредоточь на Мне свой ум, отдай Мне свое сердце, всеми своими действиями служи Мне, держи своё «я» за ничто передо Мной. Тогда, поистине, обещаю тебе, ты придешь ко Мне, ибо ты дорог Мне».

В то время он очень восхищался Буддой, Кришной, мистиком Лоуренсом, тантрами, Гитой (много лет спустя он прочел Бхагавату²³) и Упанишадами. Однажды, когда мы заговорили о Шри Ауробиндо, он мимоходом заметил, что «Очерки о Гите» Шри Ауробиндо произвели на него огромное впечатление и что он еще не встречал лучшего толкования Триединого Пути Кришны. Именно это случайное замечание произвело полный переворот в моей жизни в течение последующих нескольких лет. Но тогда мой судьбоносный интерес к Шри Ауробиндо, этому Поэту-провидцу, еще не возник. А пока я путешествовал по Индии, «ища музыку в сердце шума», изучая новые стили нашей классической музыки, сочиняя путевые заметки и т. д., и то и дело писал Кришнапрему, рассказывая ему о своих волнующих музыковедческих открытиях.

Единственное его письмо тех времен, которое у меня сохранилось (к сожалению, остальные я потерял), – письмо из Лакнау от января 1927 г. Поскольку я целиком привожу его в III части, самым первым, здесь я процитирую заключительный абзац:

♦ «Для меня, Дилип, хотя я терпимо отношусь ко всем странам, существует лишь одна страна, и это, как ни странно, Индия, а не Англия. Я чувствую, что богатство традиций, составляющее народ, – слишком ценно, чтобы смешивать все традиции, от Лондона до Йокогамы, в одну кучу. Если мы ограничимся Европой (по меньшей мере, Западной), то увидим, что ситуация здесь несколько иная, ведь в Европе более или менее общие традиции; но можно ли так же филантропически смешивать Англию с Индией, не причинив при этом серьезного ущерба обеим странам? Когда традиции нации умирают, тогда нация мертва, даже если она еще остается великой Державой; она становится просто совокупностью индивидуумов, чья жизнь лишена смысла, но которые настойчиво преследуют свои презренные цели. История символична, и символ таит в себе некий ценный смысл, которого не дает топорная приверженность так называемым фактам. Существует лишь один исходный факт, и это – Вечный Бог. Всё, что помогает Его обнаружить, реально, а всё, что Его скрывает, – ложь, даже если все глупцы в мире утвердят её».

Затем его стал всё больше и больше притягивать Кришна, пока он не принял Его как своего Ишту (Господа) – думаю, это произошло примерно в середине двадцатых годов, когда он получил посвящение от своего Гуру, Яшоды Ма. Здесь я могу ошибиться в датах, но помню, однажды он сказал, что обратился сначала к Будде, потом к веданте и, наконец, – процитирую его слова – «оставил у стоп своего Гуру бремя всего, что ценит мир, ради тайного сокровища, невидимого для большинства». Так и произошло.

Он признался, что встретил Гуру, но поскольку сам он мало об этом говорил, я не стал его расспрашивать. Преподаватели свободно это обсуждали, тем более что многие богатые отцы, дочери которых созрели для брака, приглашали его в гости под всякими надуманными предлогами, которыми никого не обманешь. Они считали его эксцентричным человеком, но его одаренность и блестящие лекции привлекали многих студенток, и для госпожи Сплетни с ее домыслами наступил час триумфа. Помню, как мы расспрашивали о его «намерениях» и как он искренне отмахивался от нас со смехом, пока однажды не ошеломил нас, заявив во время чаепития, что устроился преподавать на английском в Индусский университет Варанаси. Тогда его образованные друзья, посовещавшись, решили, что это уже не смешно.

«Ты должен убедить его, Дилип, любой ценой, – делегация его друзей в глубокой тревоге обратилась ко мне. – Преподаватель в Индусском университете получает всего 300 рупий в месяц, тогда как здесь он уже зарабатывает 800 рупий, и со временем его зарплата вырастет до 1200 рупий или даже больше. Возможно, благодаря своей блестящей одаренности, он даже станет ректором, не говоря уже о том, как он популярен…»

«Вы не говорили мне, что решили бесповоротно распрощаться с Лакнау!» – пожаловался я ему однажды вечером, когда он, наконец, зашел ко мне.

«Кто вам сказал об этом?» – с полуулыбкой ответил он.

«Кто это мог быть, кроме ваших коллег – лекторов и преподавателей? И их очень оскорбляет то, что вы не сочли нужным хотя бы раз обсудить это с ними».

Он нежно похлопал меня по плечу. «Не обижайтесь, Дилип – сказал он. – Если честно, мне до смерти надоел Лакнау с его сплетнями, и мне совсем не хотелось давать этим болтунам повода для сплетен. Но с чего бы мне с ними советоваться? С какой целью? Зачем мне их советы? Для чего, по их мнению, я сюда приехал? Чтобы сделать карьеру и дослужиться до образцового педагога с завидным доходом и языком без костей, который читает лекции о бессмысленных вещах и высмеивает то, что имеет смысл? Их ужасает, что в Бенаресе мне будут платить всего триста рупий? Но мне и столько не нужно. Да и вообще, я что, когда-то интересовался благословенными земными благами и академическими почестями? Я приехал сюда в поисках чего-то, но это вовсе не благосостояние, карьера или роскошная докторская степень, которые так ценят карьеристы и охотники за славой».

Нападя на «мудрость мира сего», он нередко выходил из себя и начинал обличать благоразумие, эрудицию, честолюбивые замыслы и так далее. Тем вечером он завершил свою речь язвительным замечанием, которое я никогда не забуду:

«Они утверждают, эти безупречные проводники мудрости, – сказал он, раскрасневшись, – что, поскольку Создатель мира невидим и непознаваем, самое мудрое решение – хорошо устроиться в этом известном нам мире, реальность которого не вызывает сомнений. Но в мире, откуда вычли Создателя, говорю я, можно хорошо устроиться одним способом – и это проклятие».

Итак, он отказался от преподавания в Лакнау и отправился в Варанаси, чтобы жить под руководством своего Гуру, Яшоды Маи, которую он называл Ма, матерью. Когда впоследствии, в 1927 г., она затворилась в храме, он последовал за ней в ее убежище, чтобы полностью превратиться в настоящего нищего монаха, служителя Кришны. Я точно не знаю, как именно произошло его окончательное обращение, но отчетливо помню, что, когда я в 1928 г. в очередной раз посетил Лакнау, один его почитатель неприятно удивил меня (так, что в ту ночь я не смог заснуть), без обиняков сообщив, что Кришнапрем «пустился во все тяжкие и стал просить милостыню в Алморе!»

Эта новость так сильно взволновала меня, поскольку на психологическом уровне как бы пристыдила меня; ведь я чувствовал, что сам никогда на такое не пойду. И все-таки, конечно, люди часто так живут, особенно в Индии, где бесчисленные духовные искатели и странствующие монахи каждый день живут на подаяния. Конечно, я не мог не восхититься его мужеством и смелостью, но все же меня печалила мысль, что он в самом деле ежедневно собирает подаяния, чтобы прокормиться. Еще у меня не выходило из головы его юное, мечтательное лицо, сияние которого отражало его светлую душу. Подумать только: этот крепкий интеллектуал, который еще недавно на скорости гонял на мотоцикле по улицам Лакнау, а я сидел рядом, в коляске, сейчас должен буквально ходить от дома к дому, выпрашивая горстку риса, и, наверное, его прогоняют прочь некоторые раздраженные хозяева, считающие таких бродяг вредными паразитами! Кроме того, всё в Лакнау напоминало мне о нем: мои и его друзья, университетский городок, где мы вместе под руку гуляли, чаепития, которые мне теперь приходилось посещать без него, музыкальные вечера, где я теперь пел без его бесценного, внимательного присутствия, – словом, всё вокруг будто сурово упрекало меня, что я не решился, как он, прыгнуть в неизвестность, уповая, что Божественное сострадание не позволит ему разбиться. В конце концов, его отсутствие вызвало у меня такое сильное беспокойство, что не будет преувеличением сказать, что его достижение, к которому он пришел одним скачком, стало тем решающим и необходимым толчком, который помог мне сделать решительный шаг, отбросив всё, что не имеет смысла, ради того, что по-настоящему важно²⁴.

* * *

С ноября 1928 г. по март 1937 г. я жил в уединении в нашем Йога-Ашраме в Пондичерри. За это время он написал мне десятки писем. Некоторые из них я опубликовал без его явного на то согласия. Я, конечно, боялся, что он будет возражать, но, когда мои опасения оправдались, я попросил его подумать, не прав ли я хотя бы отчасти: я считал, что люди часто не знают о величайших людях, во-первых, из-за глубинной подмены ценностей, а, во-вторых, из-за недостатка понимания. Я рассказал ему об одном метком замечании Олдоса Хаксли из книги «В дороге»: «Трудно отличить подлинное от фальшивого, это доказано тем, что люди постоянно ошибались и продолжают ошибаться. А в каждый данный отрезок времени большинство людей, если даже не предпочитает притворство честности, все же одинаково восхищаются ими, поровну одаряя своим вниманием и то, и другое»²⁵. Я также сообщил ему слова, которые однажды сказала нам мимоходом Мать: что большинство людей, считающих Шри Ауробиндо великим, оценивают его, опираясь на сведения, которые не способны раскрыть нравственную суть его величия. «Поэтому, – добавила она, – нужно действительно понимать, в чем состоит сущность величия, особенно искателям Духа – хотя бы для того, чтобы избежать прискорбных интеллектуальных заблуждений». Я никогда не сомневался в величии Кришнапрема, хотя, безусловно, я стал еще больше его уважать, когда затем сам Шри Ауробиндо подтвердил, что он искренний, мужественный человек, обладающий «видящим разумом», как бы поставив на этом мощную печать, и не переставал снова и снова только хвалить его в своих письмах. Однажды он написал Чедвику: «Меня впечатлила способность Кришнапрема всецело отстраняться от текущих идей и общих тенденций и находить (для себя) свежий и неизменный источник знания; это восхитительно. Если бы он и дальше интересовался этими современными движениями, интересующими человечество, не думаю, что он стал бы успешнее Ромена Роллана или кого-нибудь в этом роде.

Но он стал смотреть на эти движения с точки зрения Йоги, а это высший взгляд, и меня поразила именно его удивительная открытость к этому взгляду.

Я объясняю его высокое развитие тем, что он легко и искренне принял роль бхакты и ученика. Для человека с современным сознанием, будь то европеец или образованный индиец, это редкое достижение; ибо современный ум склонен анализировать, сомневаться, инстинктивно стремиться к независимости, даже если хочет иного, и он медлит и колеблется, столкнувшись со светом и влиянием; он не бросается к нему простодушно и открыто, восклицая: „Я готов оставить всё, чем я был или казался, если это поможет приобщиться к тебе; приведи мое сознание к Истине, так, как ты хочешь, как хочет Божественное!“ Какая-то часть нас к этому готова, но есть и то, что препятствует нам, создает завесу невосприимчивости; я знаю по опыту, своему и чужому, каким долгим может быть этот путь, который для нас, искателей Истины, наверное, не бывает кратким и легким, но все же может обойтись и без подобных блужданий, остановок, возвращений и обходных путей. И тем больше я восхищаюсь тем, с какой легкостью Кришнапрем справился с этим грозным препятствием».

Но хотя я часто задавался вопросом, что он вызывает во мне – любовь или, скорее, восхищение, ни любовь, ни восхищение не могли убедить меня согласиться с его желанием; а он хотел, чтобы я не отдавал должное его величию лишь потому, что он сам не любит публичность. Поэтому я включил в свою книгу на бенгальском Абар Бхрамьяман («Снова в странствиях») длинную статью о нем где-то на пятидесяти страницах. В ней я коротко рассказываю о наших беседах в Алморе (где я был его гостем), а также привожу фрагменты его писем, а в конце статьи помещаю длинное стихотворение о его высокой духовности. Однако, чтобы он примирился с этой статьей, я специально умолчал о некоторых сверхъестественных событиях в его Ашраме; но, увы, это не убедило его принять статью, и я пожалел, что не рассказал в ней обо всем, ведь он ураганом обрушился на меня, совсем не понимая, как я мог так набедокурить, но сдержался только ради него²⁶. Увы, он снова проявил полную непреклонность.

♦ «Мой дорогой Дилип, – писал он, – большое спасибо за книгу Абар Бхрамьяман и прекрасную запись твоего гимна по Бхагавате. Но, Дилип, зачем ты написал обо мне? И к чему так много? Боюсь, это кончится плохо: мне будут писать письма, ко мне станут приходить люди, желая взглянуть на такую „диковинку“! Какой тебе от этого прок? Прежде всего, тебе не стоило намекать на „происшествия“: подобные вещи привлекают лишь умы глупцов. Предупреждаю, что буду отрицать это и скажу, что просто красиво выразился! О, Дилип, Дилип! Я хотел ругать тебя и дальше, еще на дюжине страниц! Но дело сделано, и это бесполезно, поэтому больше я ничего не скажу. Я просил тебя не писать о нас, но ты просто взял и напечатал мою просьбу, оставив всё как есть! Ты неисправим, и будь на твоем месте кто-то другой, я бы его возненавидел, но как можно ненавидеть тебя?»

Его заверение растрогало меня, и я решился привести его письмо полностью, поскольку, по его словам, «дело уже сделано», и ничего нельзя исправить. Похвалив меня за гимн по Бхагавате, он оказал мне поддержку, в которой я тогда очень нуждался. А произошло следующее. С детства я поклонялся Кришне, а позднее стал изучать в Ашраме Бхагавату на санскрите, что усилило эту старую преданность. Однако некоторые пылкие искатели не одобрили мое «мракобесие» и стали осуждать меня за то, что я отхожу от Шри Ауробиндо, который (по их мнению) был гораздо значительнее Кришны – с этим утверждением я не мог согласиться. Поэтому я стал писать Шри Ауробиндо и неоднократно просил его вынести свой вердикт относительно моей неизбывной тяги к этому «архаичному» Богу, как окрестили Его последователи Ауробиндо. К счастью для меня, он поддержал меня, о чем свидетельствуют следующие письма.

♦ 18. 06. 1943

«Мне казалось, я уже говорил, что твое обращение к Кришне – не препятствие. Во всяком случае, отвечая на твой вопрос, я это подтверждаю. Учитывая, какую большую, даже ключевую роль он сыграл в моей садхане, было бы странно, если бы я счел предосудительной ту роль, которую он играет в твоей. „Сектантство“ связано с догмой, ритуалом и т. д., а не духовным опытом; сосредоточение на Кришне – самоотдача Ишта-Дэве. Достигнув Кришны, ты достигнешь Божественного; если ты сможешь отдать себя Ему, то сможешь отдать себя и мне. В любом случае это не так уж важно. Мы приняли твою верность и преданность, твою работу и служение. Всё остальное необходимое приложится само. Нет ничего плохого в том, что ты отдаешь себя в трудах и служении; всё так и должно быть; не нужно из-за этого переживать. Отбрось робость. Проявляй стойкость посреди трудностей и имей веру в свою духовную судьбу».

♦ 16.09.1944

«Что до Кришны и преданности Ему, кажется, я уже не раз отвечал на этот вопрос: я совсем не возражаю против поклонения Кришне или такой формы преданности, как „вайшнавизм“, также и вайшнавская бхакти вполне совместима с моей Супраментальной йогой.

Все пути могут привести к Сверхразуму²⁷, так же как все пути могут вести к Божественному.

Конечно, я помогу тебе, помогаю и всегда буду помогать; мысль о том, что я могу отказать в помощи или прогнать тебя (из-за моего неистребимого стремления к Кришне – Д.), безосновательна. Если ты будешь упорно продвигаться вперед, то обязательно обретешь постоянную бхакти и достигнешь искомой духовной цели, но тебе нужно научиться целиком доверяться Кришне, который приведет тебя к ней, когда решит, что ты готов и время настало. Если Он хочет, чтобы ты сначала очистился от несовершенств и загрязнений, в конце концов, это можно понять. Ты с полным правом можешь надеяться на успех, ведь сейчас ты непрерывно сосредоточен на этом. Первый шаг на этом пути – видеть несовершенства и ясно их сознавать».

♦ 17.9.1944

«Конечно, Кришне приписывают разные причуды, непростые отношения, а также игривость (лилу!), которую те, с кем играют, не всегда сразу могут понять. Но его причуды разумны, за ними скрывается некий подход, и, когда он перестает играть, когда он хочет проявить великодушие, он становится так притягателен, обаятелен и очарователен, что это с лихвой возмещает все страдания. Конечно, мы можем только одобрить твое решение оставаться в уединении».

♦ 2.10.1944

«Что сказать о глупости? Это универсальный человеческий недостаток. Твое высказывание о Кришне было не столько глупым, сколько отчаянно нелогичным. Если бы Кришна был по природе холоден и отстранен (Господи, какое открытие – Кришна из всех людей!), как Его могли бы тронуть человеческая преданность и интерес – вскоре Кришна и преданные охладели бы, как Северный и Южный полюс, вечно обращенные друг к другу, но не способные видеть друг друга, потому что Земля круглая? Кроме того, если бы Кришна не искал человеческой бхакти и бхакта не стремился бы к Нему, кто мог бы Его достичь? Он всегда сидел бы в снегах Гималаев, как Шива!»

Но ситуация совсем накалились, когда – совсем сбив меня с толку – один верный приверженец Гурудева написал мне, мягко увещевая меня: я будто бы поступаю неправильно. Он советовал мне – несомненно, из самых дружеских побуждений – служить Шри Ауробиндо, а не Кришне. Вот какой довод он привел: если я приближусь к Шри Ауробиндо, то смогу легко прийти к Кришне на пути к Супраментальному, но если буду поклоняться Кришне, он сможет привести меня только к Надментальному²⁸ уровню, а не на более высокий Супраментальный уровень, потому что Кришна достиг только Надразума, но не Сверхразума, который принес на землю только Шри Ауробиндо.

Свое длинное письмо мой друг закончил зловещим предупреждением: хотя Кришна «включен» в Сверхразум, Он не способен вобрать Сверхразум! Я переслал это письмо Гурудеву, который ответил мне:

♦ «Этот вопрос о Кришне и Сверхразуме озадачивает и ставит меня в тупик. A, B, C, D, E, F и т. д. из Бомбея, Нагпура и Дели и P, Q, R и т. д., вплоть до X, Y, Z, из Калькутты и Пондичерри, все могут „ухватить“ и „включить“ его (Сверхразум – А. Н.) в себя, только бедный Кришна на это не способен? Он может быть только сам «включен» в это [в Сверхразум]! Какой суровый приговор Бхагавану Васудеве! На самом деле я говорил, что Кришна в Своем воплощении сделал Надразум доступным на уровне человеческих возможностей, потому что в этом была его задача в ту эпоху и тогда больше ничего нельзя было сделать; Он не принес людям Сверхразум, потому что это было невозможно или, по крайней мере, не требовалось на том этапе человеческой эволюции. Я не хотел сказать, что он не мог бы принести на землю Сверхразум, если бы пожелал этого. Ты слишком доверяешь разным людям, скажем, G, H или Q, и воспринимаешь их изобретательные замечания по мелочам или слишком авторитетные идеи как евангельские истины; из-за этого в твоем уме царит беспорядок. Я убежден, что Кришна хочет остаться с нами и никуда не денется, когда на землю придет Сверхразум; так почему же из-за него мы с Матерью должны прогонять тебя? Это будет крайне нелогично. Вот и всё».

Но больше всего я боялся обмануть его доверие, поэтому спросил Кришнапрема (которому я исправно посылал письма Гурудева о Кришне), можно ли считать предательским или неразумным стремление достичь Кришну через Гуру, как обычно делают вайшнавы, поскольку эта садхана очень хорошо подходит для моего темперамента. На это он ответил:

♦ «Кажется, я уже говорил об этом, но в любом случае повторю: когда твой Гуру позволяет и, более того, поощряет твою бхаву²⁹ по отношению к Кришне, не нужно беспокоиться о чужих словах и чувствах. Все эти разговоры „других“ о том, что ты чего-то не достигнешь, если выберешь этот путь, абсурдны. Нет ничего, чего нельзя было бы получить у стоп Кришны. Если бы твой Гуру тебя не поддержал, я еще подумал бы, говорить ли об этом, поскольку путь, не одобренный Гуру, никогда не приведет к успеху: как таковой он может быть прекрасен, но это парадхарма³⁰. Но в твоем случае об этом нет речи. Из его письма ясно, что он совершенно доволен тем, что ты делаешь. Возможно, я уже говорил об этом в своем письме, которое писал, когда меня покинула Ма, но не помню, о чем я тогда говорил, в таком случае извини, что повторяюсь.

Несомненно, подняться над умом можно самыми разными способами, потому что все настоящие пути ведут именно к этой цели. Я расскажу лишь о двух. Один из способов – отрицать ум посредством самого ума и так вынудить душу подняться над ним. Это путь Нагарджуны и, в меньшей степени, Шанкары. Это прямой путь, но, скорее, как прямой путь, проложенный на карте, он не учитывает естественных препятствий. Во всяком случае, он однозначно для тебя не анукула (благотворный). Подняться над умом можно и иначе – через любовь и самоотдачу. Созерцание Кришны выводит напрямую за пределы ума. Только на днях в разговоре со своим другом-ведантином, прекрасным санньясином, который сейчас гостит у нас, я понял, насколько превосходит ум созерцание Кришны. На его аргументы и вопросы о том, как возможно то или иное, я мог лишь отвечать, что, несомненно, оно реально. Всё, что связано с Кришной, не может быть понято умом, и я заметил, что не могу принять ни одного из рациональных способов примирения и компромиссов, которые предлагал его ум. Они просто неадекватны. Он тоже хотел подняться над умом, но только по-своему – в трезвом, философском духе. Но зачем? Кришна и «трезвость» несовместимы. Одно Его касание сводит с ума, и поэтому Его служители скачут, когда другие – по крайней мере, некоторые – могут только ходить, причем с достоинством, как почтенные люди.

Но, скажи мне, из-за чего разгорелся этот сыр-бор? Кто-то тебя не одобряет? Ну и пусть. Даже если эти люди – продвинутые садхаки, почему тебя это должно волновать? Тебя не должно беспокоить ничье одобрение или неодобрение, кроме Гуру и Кришны. „Но, – скажешь ты, – они же мои гурубхаи³¹“. Допустим. Но Гуру учат разных учеников разному. Не имеет значения, чему он мог научить других. Действуй так, как он учил тебя. – Искренне твой, Кришнапрем».

Я привожу его письма без угрызений совести и без страха попасть в ад (за разглашение тайны), во-первых, потому, что эти письма, мне кажется, помогут многим ищущим увидеть истинное величие Гурудева, а во-вторых, потому, что преданность Кришнапрема своему Гуру – это, безусловно, немеркнущий светоч для сотен людей, которые еще блуждают во мраке в нашу эпоху бесплодного скептицизма. Добавлю, что он помог мне и многим другим не только тем, что ободрял нас в часы отчаяния, но и тем, что освещал наш колеблющийся ум блеском того непреклонного пламени, которое разожгла в его сердце однонаправленная садхана и преданность Гуру. Но есть еще кое-что, о чем я просто не могу умолчать: а именно, Гурудев высоко оценивал взгляды Кришнапрема о духовных вопросах. Чтобы проиллюстрировать свои слова, приведу несколько писем Кришнапрема с комментариями к ним Гурудева. Они, без сомнения, заинтересуют всех истинных духовных искателей, которые, надеюсь, согласятся со мной, что совершенно неправильно прятать такие сокровища под спудом. Разве что, предварительно замечу, что, узнав, что я хочу опубликовать эти письма, он однажды нехотя дал разрешение и вяло благословил.

♦ «Мой дорогой Дилип, – писал он в январе 1934 г., – я получил твое трепетное письмо и приложение к нему. Что касается переработки или дополнения моих прошлых писем для второго издания Анами – я подумаю об этом. Ничего не обещаю. Знаешь, меня не трогают твои замечания о том, что обрывки моих писем (эти случайные экспромты неизвестного) имеют успех. Пусть люди читают Гиту или, если им интересно, как обсуждаются такие вопросы в письмах, «Дружеское послание» Нагарджуны, письма Платона или даже послания Святого Павла, чего им с лихвой хватит. Мне не подходит этот жанр – полуличные, но, в сущности, абсолютно публичные письма. Он слишком напоминает кинокамеру, перед которой нужно не только стоять спокойно и держаться с достоинством, но еще и жестикулировать, оживленно двигаться, ходить, говорить и вести себя непринужденно, зная, что эти дурацкие кадры без прикрас будут показывать на бесчисленных семейных экранах, пока однажды эта лента не достигнет Нирваны, ждущей все сотворенное. К сожалению, мои письма – в самом деле не образец. Впрочем, они отражают мои реальные чувства, и даже если я напишу новые письма, они не станут лучше. Так почему бы не оставить всё как есть?

С любовью, Кришнапрем».

Затем, когда я прислал ему несколько его писем, опубликованных в моей книге Анами, он написал:

♦ «Глядя на свои письма в твоей Анами, я невольно сожалею о том, что они сохранились, словно мухи в янтаре. Теперь они кажутся мне со всех сторон неудовлетворительными. Единственное их достоинство в том, что в них видно искреннее чувство, но в некоторых моментах, например, обсуждая отношение абстрактного к конкретному, я справился плохо. Отношение между абстрактным и конкретным слишком тонко, чтобы с ним можно было разделаться несколькими фразами, и, хотя мне было что сказать, я совершенно не смог выразить мысль. Мне кажется, я просто перевернул обычное, общепринятое представление о том, что «духовное» тождественно «абстрактному». Такая очевидная, почти в духе Б. Шоу перестановка ценностей слишком груба, чтобы отражать реальность, и хотя она уместна в письмах, для печати она слишком легковесна. Впрочем, такие однодневки и не выдержат груза печатного слова.

Продвигаясь по этому пути, всё больше ощущаешь ограниченность не только речи, но и мысли. Ум слишком тяжел, слишком груб. Он не откликается, или откликается несовершенно, на тонкие вибрации, которые как бы приходят к нему свыше. Высочайшую истину нужно представлять в символах. Немецкий философ Фихте говорил, что, родись он заново, первым делом изобрел бы новую систему символов, но, увы, не так-то это просто. Символы рождаются, а не создаются. Они приходят свыше, и их нельзя искусственно создать. В этом отношении у вас, поэтов, есть преимущество перед философами вроде меня, которые пытаются обращаться к тому, что нелепо называют „строгой мыслью“. На земле можно составлять только аллегории: настоящие символы даются свыше. Но, обретя их, человек может извлечь из них гораздо больше, чем из слов. Например, символ (или образ, если угодно) сидящего Будды открыл мне больше, чем усердное изучение буддийских текстов. На самом деле представления ума – которые ошибочно называют знаниями, – полученные из этих текстов, во многом заслоняли истинное знание, извлеченное из образов, и только когда я научился подниматься над словами и „мыслями“, истинное знание, изначально раскрываемое в „символе“, вновь засияло и в какой-то степени осветило мертвое концептуальное знание.

По-настоящему учиться – значит разучиваться…

Я рад новости о том, что Шри Ауробиндо счел мой обзор „Загадки мира“ достаточно хорошим. Я старался, по возможности, рассказать читателю, о чем эта книга, а не превращать обзор в „вешалку“ для своей виртуозности, показывая ее во всей красе, а-ля Маколей. Думаю, по крайней мере, рецензия должна намекнуть всем, кто интересуется такими темами, что эту книгу лучше не пропускать.

Ты поднимаешь некоторые интересные вопросы, связанные с „выражением“ и „молчанием“, но при этом ты, кажется, не совсем меня понял. Я настаивал, что поэтическая форма выражения иногда может работать в сферах, в которых философия задыхается. По крайней мере, для меня поэзия – необходимость, которой я никак не могу избежать. Но я действительно хотел подчеркнуть, что наша философская диалектика, логика и т. д. слишком грубы для высших уровней Реальности. Легко разделаться с вещами острыми философскими аргументами, но слишком часто мы просто разрезаем воздух. Даже ученые уже начинают понимать, что реальность от них ускользает. А каков смысл квадратного корня из минус единицы, играющего такую важную роль в современной физике? На мой взгляд, он решительно указывает, что существует глубинный сверхрациональный элемент, который проявляется в точке перехода, нулевой точке между видимостью и реальностью, или, если быть точнее, между видимостью на этом уровне и на уровне „вышестоящем“. Я делаю эту последнюю оговорку, поскольку не считаю, что абсолютная Реальность пребывает, так сказать, по соседству с этим миром – разве что в каком-то предельном смысле – но считаю, что между Реальностью и этим миром существует множество уровней „реального“ (или видимого). Для интеллекта квадратный корень из минус единицы не имеет смысла (по крайней мере, для моего интеллекта), но, безусловно, он должен иметь смысл, иначе его не применяли бы так успешно в современной физике.

Ты говоришь о „молчании“ Будды, которое противопоставляешь „выражению“. Но не обратись Будда к „выражению“, сегодня буддизм не исповедовали бы пятьсот миллионов (или сколько там) человек. На самом деле он многое выразил, и только о некоторых крайних вопросах умолчал, ибо их нельзя выразить словами – по крайней мере, с помощью логики. Символизм – это другое. Ты говоришь: „Представим, что Будда – бесформенная сущность под бесформенным деревом в бесформенной Гайе; разве нас волновало бы так его молчание?“

На самом деле Он таков в одном из аспектов. В этом состоит смысл учения о Дхармакайе и смысл „докетизма“, характерного для многих школ махаяны, а также христианских гностических школ. Но для большинства это Бесформенное остается лишь предметом слов и, следовательно, является ложью. Эта истина открывается только в опыте. Без опыта „бесформенное“ – пустая абстракция, холодная, как и все такие абстракции, и наполненная заблуждениями и нереальностью, которые пронизывают все наши чисто интеллектуальные представления. Нам приходится их использовать, но они приобретают смысл, лишь когда наполняются жизнью. На самом деле они не холодны и не абстрактны. Именно процесс их приобретения и использования нами делает их такими. Мы абстрагируемся с помощью процесса отрицания, а потом удивляемся, когда получаем нечто холодное и негативное. Весь наш процесс остается на чисто интеллектуальном уровне. Когда мы говорим, что Кришна – ниракара³², мы просто утверждаем, чем Он не является. Но наши позитивные утверждения тоже обманчивы. Когда мы говорим, что Он – анандамайя, мы тоже искажаем реальность, ведь большинство людей не знают, что такое ананда. Им ведомо только наслаждение. Они пытаются понять ананду как разновидность удовольствия, и отсюда возникает овеществление духовного, характерное для типичной мысли вайшнавов; подобным образом, неправильное использование отрицания порождает холодность многих ведантийских идей. Корень проблемы – в том, что мы ошибочно считаем интеллектуальные концепции реальностью. Когда человек видел хотя бы отблеск Реальности – назовем ее Кришной, Буддой или Брахмой, – он поймет, о чем идет речь. Он знает, что Он – ниракара, но не холодный, что Он – анандамайя, но не просто наслаждение. Не имея опыта и знания, мы всегда будем оставаться вне реальности, невзирая на все наши возвышенные представления. Ведантины презирают вайшнавов за их конкретность, а вайшнавы плюют на ведантинов, называя их идеи „холодными“. Одни говорят: „Не хочу“, а другие: „Хочу“. К черту их „желание“ и „нежелание“: всё это неважно. Эти „хочу“ и „не хочу“ только вредят. Важно то, чего желает Он, а не мы, а это совсем другое. Все эти идеи – просто одежда. Пока мы не достигнем Реальности и не наполним их содержанием, они будут лишь рождать бесконечные споры. Что имели в виду риши, когда говорили, что Он ниракара? Что имел в виду Будда, сказав, что Он – анатман? Что имели в виду вайшнавы, говоря, что Он – никхила-расамрита-мурти? Нужно искать ответ на этот вопрос в опыте, а не в одной диалектике. Когда свет опыта проникает внутрь и заполняет пустые представления, тогда и только тогда приходит осознание, подобное морю, и мы можем понять, почему используются вышеприведенные слова. Ascharyaval pashyati kashchidenam (как чудесно, что некоторые, редкие, видят Его). Тогда мы поймем, почему атма Упанишад не отлична от анатмы Будды, и разом отбросим пустые схоластические споры, которые длятся тысячелетиями. «Ох, но это же противоречие, – раздраженно жалуется интеллект, и на это можно ответить: „Пускай и так, но в любом случае придется с ним смириться!“

Я вовсе не стремлюсь пробудить в тебе презрение к интеллекту, которому учат большинство христиан и некоторые вайшнавы, но лишь хочу сказать, что интеллект как таковой – формирующий, оформляющий механизм. Он может действовать лишь тогда, когда есть материал для оформления, и этот материал поступает либо из низшего, чувственного, либо из высшего, духовного мира.

Впрочем, мне кажется, что так же глупо отбрасывать эмоции, погружаясь в холод абстрактного отрицания, как и одурманивать свой ум теплом чувственной (по своей сути) Голоки³³.

Эти мысли навеяны твоим сопоставлением эмоционального пения Чайтаньи Дэвы и безмолвной медитации Будды. Нет нужды говорить, что замечания в абзаце выше касаются не этих великих Учителей, а лишь некоторых их последователей.

Ты говоришь о некой „зыбкости при мысли о погружении в безвременность безмолвного Акшара-Брахмана“, но, конечно, дело только в нашем непонимании природы этого опыта и, как следствие, неверной его трактовке, основанной на мирском опыте. Именно здесь многие вайшнавы и ведантины допускают ошибку. Они яростно спорят из-за слов и выражений, вместо того чтобы направить все усилия на понимание смысла этих выражений. Как говорит один древний буддийский автор, „здесь мы путаем луну с пальцем, который на нее указывает“.

В конце концов, книги – всего лишь слова, но они делятся на две категории: с помощью одних слов можно выразить мирской опыт, с помощью других – трансцендентный опыт. (Пожалуй, есть промежуточная категория – просто слова!) Когда мы обоснованно полагаем, что с помощью слов мы выражаем трансцендентный опыт, огромное значение приобретает их толкование. Держаться за сами слова и критиковать их потому, что они отличаются от слов в других книгах – неправильный путь. Правильно будет всеми силами пытаться понять смысл этих слов: выяснить, почему именно автор выбрал их, чтобы выразить свое видение, и, в той мере, в какой у нас это получится, мы начнем лучше понимать Того, „от Кого слова и ум в замешательстве отступают“ (Yato vacho nivartante aprapya manasa saha).

Итак, как видишь, в своем прошлом письме я не отрицал выражения, а лишь сетовал на его неадекватность. В конечном итоге, весь этот космос – не что иное, как выражение – Выражение Бога, и в той мере, в какой Он, kavih puranah, способен проявляться в нас, мы сами естественно становимся центрами выражения. До тех пор наши произведения – поэтические, философские, художественные – всего лишь детская игра, похороны без мертвеца и брак без невесты.

Говоря о поэзии, я вспомнил о стихотворении, которое ты мне прислал („Преображение сознания“). Мне оно очень понравилось, и, возможно, это лучший из твоих переводов».

На это Гурудев заметил:

♦ «Дилип,

Письма Кришнапрема, как обычно, интересны и достойны восхищения как по сути, так и по форме, и, кроме того, теперь он мыслит значительно объемнее и шире. Замечание о том, что интеллект искажает Бесформенное (поскольку негативно выражает то, что невыразимо близко человеку и позитивно), удачно и очень метко. Тот, кто пережил ананду Брахмана, может лишь улыбнуться, если его обвинят в холодности; ананда – это абсолютный неизменный экстаз, огромный накал безмолвного и неотделимого восторга, невообразимого для тех, кто не испытывал его. Вечная Реальность вовсе не холодна, не суха и не пуста; с тем же успехом можно назвать холодным свет летнего солнца, сухим – океан или пустой – абсолютную полноту. Даже когда человек только вступает в эту Реальность, отбрасывая форму и всё прочее, она является как чудесная полнота – это поистине Пурнам³⁴ – неважно, как вы ее достигаете – через утверждение или отрицание. Очевидно, здесь нет и речи о пустоте или сухости! В ней всё, и гораздо больше того, что вы способны представить как ВСЁ. Поэтому приходится возражать, когда интеллект вмешивается как всезнающий (субджанта) судья; держись он в своих границах, с ним не пришлось бы спорить. Но он создает построения из слов и идей, не имеющие отношения к Истине, в своём невежестве говорит чепуху и превращает свои построения в стену, отгораживающую от Истины, превосходящей его возможности и масштабы».

И Кришнапрем продолжал развиваться – не только его мышление становилось «объемнее и шире», он сам всё больше любил людей, что в итоге привлекало к нему всех, кто общался с ним. Я бы с удовольствием привел множество примеров того, как развивалась его способность с легкостью воспринимать чужую точку зрения. Но поскольку я должен быть кратким, в завершение я приведу другое письмо, в котором он отвечает на некоторые мои вопросы, заданные в 1934 г. Среди прочего я написал, что, хотя избранный им путь сильно отличается от нашего, на мой взгляд, чем дальше мы будем продвигаться в своих духовных исканиях, тем больше будут сходиться наши пути, конечно, с достижением определенного уровня (я подчеркнул последнюю фразу). Он ответил так:

♦ «Ты совершенно прав. С достижением определенного уровня на разных путях возникает один и тот же опыт. Во-первых, это несомненный факт, в чем ты убедишься, изучив подлинный мистический опыт всех народов. Именно интеллектуальные толкования порождают видимые различия. Во-вторых, это правда, поскольку в реальности есть только один путь (опять же, с достижением некоторого уровня), хотя понятия, на самом деле описывающие более низкий уровень, легко могут варьироваться. Есть два извечных пути: путь Света и путь Тьмы, как сказано в Гите. Один и только один – это „путь Света“, но его можно описывать совершенно по-разному. Существует лишь одна Большая магистраль – хотя по ней можно ехать и на велосипеде, и на мотоцикле. Из-за разницы в скоростях ее описывают по-разному, но путь от этого не меняется, и даже „лошадиные силы“, которыми гордится мотоциклист, вообще-то, нуждаются в той же медленной человеческой силе, и мотоциклист однажды услышит неумолимый призыв Бога: „А ну-ка выкладывай!“; и ему придется дать отчет, как он использовал дополнительные лошадиные силы, которые, возможно, принимал как должное.

Однако твои идеи относительно сомнений кажутся мне довольно смутными. На интеллектуальном уровне сомнения вполне уместны и неизбежны. Метод „тыка“ (или его „научный“ эквивалент) вполне возможно и даже нужно использовать для исследования физического мира, но он совершенно не подойдет для решения интеллектуальных проблем. Точно так же сомнение – наиболее полезный интеллектуальный инструмент, но оно совершенно неприменимо к духовным проблемам. Не смешивай духовную истину с ее интеллектуальным выражением. В последнем можно и часто нужно сомневаться, ведь тем самым мы можем найти для нее более адекватное выражение. Ты спрашиваешь, как я „отбрасываю“ сомнения, но я этого не делаю. Я, по возможности, разрешаю их, и отбрасываю лишь тогда, когда вижу, что сейчас или при нынешнем масштабе понимания не могу их разрешить. Но я не позволяю им вторгаться туда, куда у них нет права проникать, а именно в духовную сферу. Здесь они не имеют значения. Я не сомневаюсь в своей пятой точке: я на ней сижу. Это не вульгарная метафора, а чистый факт. Духовная реальность поддерживает все остальные виды деятельности; без нее они не могли бы существовать. „И Я говорю тебе, что ты – Петр, и на этой скале Я построю Мою Церковь“³⁵. Попробуй разобраться, что это за „скала“. Многие путают с духовной реальностью прекрасную поэзию или глубокую философию. Но это лишь одеяния, которые можно и часто нужно менять. Я готов хоть десять раз на дню менять свои интеллектуальные определения, если получится находить более удачные. Так что не надо делать вид, что я апостол слепой веры, это не обо мне. Сейчас, как и всегда, я верен изречению Будды Atma-dipa atma-sharanam: свет истины – в нас самих, и бесполезно искать его в другом месте. Самое большее, что может сделать любой учитель – просто столкнуть тебя с края, если ты уже стоишь там. Ты можешь держаться за свои личные взгляды сколько угодно, при условии, что применяешь их в области, где они работают. Ты не сможешь держать золотую рыбку в птичьей клетке.

Если ты сам лишен искомого света, но убежден, что он есть у других, ни за что не отпускай их, пока не обретешь этот свет. Если у тебя есть свет, но тебе мешает твой ум, обращайся с ним, как с двигателем: чисти его, ремонтируй, меняй, но не убивайся из-за неисправностей механизма.

Но ты не избавишься от сомнений, пытаясь отбросить их. Они только усилятся. Сомнения нужно разрешить или, по меньшей мере, разобраться, почему сейчас этого сделать нельзя, и терпеливо ждать. Да, я убежден в истинности веры, но только не веры в интеллектуальную формулу, которая может быть неадекватной. Речь идет не о вере во внешнее явление (а даже интеллект – нечто внешнее, разве что в меньшей степени, чем тело), а о вере в реальность, которую я называю Кришной, и которую ты можешь звать как тебе угодно. Вера, однако, не требует отречения от интеллекта. Свободно используй свой интеллект в его собственной сфере. Во всяком случае, я поступаю именно так. С точки зрения низшей личности, вера – подчинение низшего высшему. На самом деле вера – свет, который высшее посылает низшему (насколько низшее это допускает!). В любом случае вера не означает „доверия всему, что тебе скажут“. В своем прошлом письме я писал, как следует поступать со словами (устными или написанными), которые, по твоему мнению, выражают духовный опыт. Конечно, тебя не просят учиться неразличающей вере. Трудно представить что-либо глупее. Нужно лишь доверять своему Учителю и своей способности различения, когда это поощряет Учитель. По возможности, всегда помнить о таком различении, даже когда нахлынувшая волна тамаса временно скрывает из виду важные ориентиры.

Ты говоришь о смирении, но я не знаю, можно ли назвать смирение истинным критерием духовности. Все духовные люди, которых я знаю, глубоко смиренны, поскольку знают о своем истинном положении. Но смирение – это не ужасное просительное потирание рук, столь модное среди некоторых вайшнавов. Истинное смирение – это отсутствие эгоизма. Оно появляется, когда мы осознаем, что человек – ничтожное явление в масштабах космоса: пусть его возможности и идеи сотрясают сами звезды, он не вечен. Однажды он возник и однажды исчезнет. В сущности, он – как лошадь для всадника, в этом и состоит его значение. Но если лошадь все время взбрыкивает в джунглях и не терпит седла, то ее владелец «избавляется от нее», как говорят студенты.

„Но, уволь, я же бессмертная душа!“ Разве это говорит лошадь? Если она отождествилась со своим Всадником, то ее утверждение верно, в противном случае, боюсь, самая холеная лошадь лишь груда мяса, зашитая в хлипкий кожаный мешок! И не только ее тело, но и ее непреодолимый лошадиный ум со всеми его сомнениями и тайным ржанием.

Если человек хорошо сознает это, истинное смирение придет само, но если такого понимания нет, то пусть „несчастные грешники“, naradham и прочая гниль отправляются прямо в унитаз, где им и место. „Несчастные грешники“ пусть галопом скачут в Ад, ведь они однажды всё равно там окажутся! Что до скептиков, то, будь я твоим Учителем, то уже давно бы наказал тебе „отделаться от них“ описанным способом. Будь проклят их благородный скептицизм, скептическое благородство и тому подобное:

 
Yada carmavad akasham veshtaishyanti manavah
Tada devam avijnaya duhkhasyanto bhavishyati³⁶.
 

Скептики еще не знают этого Дэва, так что пусть просто молчат. Несомненно, у них есть одно, другое и третье, но однажды они поймут, что всё это – одно, другое и третье – следует принести как подношение к стопам своего Божества. Нет, я не проявляю нетерпимости, но во всем есть такая вещь, как умеренность, или, по крайней мере, она должна быть.

Чтобы проиллюстрировать мои предыдущие замечания, могу сказать, что меня определенно занимают (хотя и не сильно беспокоят, скажем так) сомнения в существовании Бога-личности. (Так что, видишь, твоим друзьям, настроенным скептически, не стоит слишком кичиться своими сомнениями). Не нужно переживать. Эти сомнения касаются смысла и адекватности используемых понятий и связаны со следующими вопросами: нужно ли наливать новое вино в старые меха, называть старое по-новому, игнорировать ассоциации и т. д. Если я скажу, что верю в Бога-личность, многие глупцы решат, что я имею в виду существо вроде Господа Иеговы, восседающего на троне, а если скажу, что не верю в Него, другие заключат, что я верю в абстракцию – в стиле „Пространства, времени и божества“³⁷. Я просто хочу показать, как работает сомнение. Я храню целую коллекцию сомнений; выращиваю их, как горчицу и кресс-салат, и когда они созревают, съедаю их…

Большое спасибо за то, что прислал мне неопубликованное стихотворение Шри Ауробиндо, написанное александрийским стихом: „Я гулял у воды в мире света“. Оно восхитительно, особенно фрагмент, где он описывает видение Космического Неведения:

 
И начался
Набег ужасный – слились тучи, пламя,
На сине-белой, лунной тишине моих морей волшебных
Внезапный шквал ужасных отголосков
Той тьмы, что отблески бросает теневые –
Огромный, безымянный ужас, Сила
Неисчислимая, чьи ноги были смертью,
Бессмертием же были ее крылья.
И время – переменчивый рассудок,
И вечность – этой тьмы огромной сердце.
В ней все противоречия казались
Непримиримыми, сражались за победу –
Но, победив, покой не получали.
Там было всё: и даже то, что дарит
Покой предвечный, но неявно, тайно, –
И высшего ждало освобожденья.
Неведенья Космического видел
Я дух и ощущал, как его сила
Поля моего транса осаждает».
 

Я отправил это письмо Гурудеву, рассказав ему, как меня угнетают сомнения и опасения. Вот его комментарий:

♦ «Дилип,

В основном я согласен с утверждениями Кришнапрема, хотя есть пара моментов, которые я бы изложил несколько иначе. Твои рассуждения о вере и сомнении довольно экстравагантны, они сводятся к тому, что нужно либо сомневаться во всем, либо верить всему, что говорит человек, даже если это звучит абсурдно. Я много раз говорил тебе, что в Йоге есть не только место для различения, но и необходимость в нем на каждом шагу – иначе легко заблудиться в чаще недуховных феноменов, например, запутаться в том, что я называю „промежуточными“ феноменами. Я также говорил, что не прошу тебя верить всему, что утверждают другие, и что не обязательно верить во все эти чудеса, которые рассказывают о Биджойкришне и прочих. Я говорил, что это вопрос не веры, а интеллектуального убеждения; а вера – не интеллектуальное убеждение о внешних фактах, а интуитивное понимание внутренней сущности духовного. Кришнапрем говорит о том же, когда утверждает, что вера – свет, который высшая личность посылает низшей. Что до эпитета „слепой“ у Шри Рамакришны, то он означает, как я уже говорил, не невежественную доверчивость, а отсутствие интеллектуальных сомнений и непоколебимость перед лицом внешних фактов; например, человек верит в реальность Божественного, несмотря на видимость того, что здешним миром или, по крайней мере, обществом правят не божественные силы. Он верит в Учителя, даже если тот применяет методы, непонятные его интеллекту, и говорит о тех истинах, которых ученик еще не пережил (ведь если по знанию и опыту он не превосходит вас, почему вы выбрали его в качестве Учителя?). Он верит в Путь, ведущий к Цели, даже если Цель далека, а дорога скрыта за туманом и облаками, в нее то и дело бьет молния и т. д. Даже в мирских делах без веры не сделать ничего значительного, и вера еще больше нужна в духовной сфере. Но в основе этой веры – не невежественное легковерие, а сияющий внутренний свет, хотя и невидимый внешнему уму, внутреннее знание, еще не обретшее внешнюю форму.

Но я хочу сделать оговорку: я провожу различие между сомнением и различением. Если бы сомнение означало проницательность, стремление выяснить истину о тех или иных вопросах, оно было бы частью различения и вполне допустимо; но обычно под сомнением понимают утверждающее и упорное отрицание, которое вовсе не стремится исследовать, прояснять, проверять на практике, задаваться вопросами, а сходу утверждает: „Нет, я никогда не признаю, что это может быть так“. Такое сомнение, возможно, плодотворно в обычной жизни, оно может реально помочь нам избавиться от устоявшихся вещей, идей или некоторых внешних противоречий, чтобы подорвать слишком догматическую позицию, но я не думаю, что оно приносит какую-либо пользу даже в сфере интеллектуального вопрошания. Сомнение не может сделать здесь ничего такого, с чем гораздо лучше не справится беспристрастное различение. В духовных вопросах способность различения играет огромную роль, но отвергающее сомнение просто преграждает дорогу к Истине лозунгом: „Вход воспрещен“ или догмой: „Досюда, но не дальше“³⁸.

Что касается интеллекта, до некоторых пор без него не обойтись; но потом он становится неполноценным инструментом, который часто мешает нам и сбивает с толку. Именно об этом я говорил, когда писал: „Рассудок был помощником, а стал преградой“. Интеллект принес человеку большую пользу; он помог ему превзойти животный мир; в своих лучших проявлениях он впервые открыл человеку все великие области познания. Но ни на что большее он не способен; он не может дотянуться до Истины – лишь до некоторых ее отражений, форм, представлений. Я не помню, чтобы сам когда-то силой интеллекта достигал чего-то в духовной области; он только помогал мне выразить то, что я узнал и пережил, но даже там он лишь придавал пережитому конкретные формы, служившие другому Свету и Разуму, превосходящему интеллект. Когда интеллект пытался решить какую-либо духовную проблему, он всегда тормозил движение. Полагаю, иногда он может расшевелить ум, возделать или подготовить его – но знание приходит только тогда, когда человек получает другое, более высокое, чем интеллектуальное, открытие. Даже в самом уме есть области выше интеллекта, превосходящие его уровни активности. С их помощью понять духовное знание проще, чем с помощью рассудочного интеллекта».

Я приложил копию письма Гурудева к своему ответу Кришнапрему и написал:

♦ «Я очень благодарен тебе, Кришнапрем, за все твои письма, и они мне очень помогают. Ты верен себе, и я рад, что Гурудев снова так положительно отзывается о твоих взглядах. Но вот что: на днях М. написал мне, что ты настаивал в разговоре с ним, что истинная вера не может предшествовать личному опыту и многое из того, что превозносят как веру – в сущности, просто догма или нечто в этом роде. Ты правда всё это говорил?»

На что он ответил:

♦ «Что за слова о „вере и опыте“? Не помню, чтобы высказывался об этом. Вообще, если мне не изменяет память, единственное, что я сказал на эту тему, я привожу в письме, в котором, если не ошибаюсь, говорю, что вера – свет высшей Самости, проникающий в низшую самость, или что-то подобное.

Порывшись в памяти, я, кажется, припоминаю не самый содержательный разговор с М., но эти замечания, конечно, были сделаны по конкретному случаю и, вероятно, были направлены против ортодоксального религиозного требования, а именно против слепого принятия догматических убеждений. Такие убеждения или псевдо-убеждения (ибо они редко бывают подлинными, если это вообще возможно) совсем не похожи на то, что я называл верой в своем письме. Речь не об интеллектуальном согласии с некими тезисами, обработанными интеллектом, но еще неподтвержденными, а о душевной установке, опирающейся на смутное восприятие того, что на более высоких уровнях мы познаем более ясно. Во всяком случае, именно это я называл „истинной верой“, и был уверен, что твой Гурудев в какой-то мере согласится с этим. В любом случае, сейчас мое мнение таково; предполагаю, что ты или М. могли неправильно меня понять.

Конечно, наша Цель – не переживания, но опыт (по меньшей мере, в некотором смысле), ведь под опытом я понимаю живое знание, проявляющееся в нашем существе, и если опыта нет, значит, что-то идет не так или, по меньшей мере, движение не началось.

Конечно, на этом уровне вера предшествует опыту, но это происходит потому, что сама вера – Свет опыта, который уже присутствует на более высоких уровнях.

Знаешь ли ты, что бессмертно, а что смертно? И знаешь ли ты, кто ты – смертный или бессмертный?

Ответь на эти вопросы, и ты поймешь, что я понимаю под верой. К слову, ты также поймешь, что я понимаю под бхакти: ахути – принесение смертного в жертву в огне бессмертного. Я повторю:

 
Я сказал это громко – ясно сказал;
Подошел и в ухо ему прокричал.
 

Я совсем не противник эмоций. Было бы абсурдно их отрицать. Но я критически отношусь к современной практике погружения в эмоции ради них самих и связанного с ними удовольствия. С тем же успехом можно плескаться в горячей ванне.

Познай Кришну, люби Его и трудись ради Него. Тогда тебе не придется думать об удовольствиях. Недостатка в них у тебя точно не будет. Конечно, самоотдача приносит блаженство, но жертвуй собой не ради блаженства, а потому что Он – Кришна, и твое существо может реализовать себя, только соединившись с Его Существом.

Если говорить о бхакти, то это слово используют в разных смыслах. Некоторые понимают под бхакти эмоциональный восторг как таковой. (Не игнорируй два этих маленьких слова). В этом случае бхакти – не высочайшее состояние. Другие, в том числе я, понимают под бхакти отдачу себя Кришне, которую, конечно, сопровождает эмоциональный восторг, но на которую идут не ради восторга. В таком случае бхакти – высочайшее состояние, или, по меньшей мере, нечто подобное, ибо я не люблю, говоря о высоком, высшем, высочайшем, мыслить догматически. Здесь ты, полагаю, готов мне рукоплескать? Но посмотри, правильно ли ты меня понял. Чтобы сделать такое подношение огню, сначала нужно его найти, а Кришна – в свете, в свете, в свете!

Конечно, я не упомянул о деталях. Существует такая вещь, как предварительное подношение, или, например, потребность в подношении, а также многое другое, но это письмо, а не книга.

Светом пренебрегать опасно, ибо Он – в Свете, и наш свет должен соединиться со Светом. Не познав Света, ты будешь беспомощно брести по темному пути дакшинаяны³⁹, беспомощно кружась, будучи игрушкой кармы, но не управляя ею.

Каждому следует стремиться к такому знанию, чтобы, умирая, он мог воскликнуть вместе с посвященным-орфиком: „От Чистого иду к Чистому“. Я могу лишь сказать, что Свет, в котором обитает Кришна, – видящий, а не видимый свет, и голос Кришны – тот, что говорит, а не который слышат.

Что до конкретных представлений, образов, мифов и т. д, то я считаю, что символы, которые мы признаем как символы, порой не так опасны, как те, символизма которых мы не видим, и от символов нельзя уйти, как бы „абстрактно“ и по-философски ни мыслил человек, ведь любое слово символично».

Я отправил Гурудеву этот отрывок и написал в своем письме:

♦ «Я объяснил Кришнапрему, в чем М. его не понял и, кстати, как он хотел высмеять (по его выражению) „верующих“. Прошу, скажите мне, Учитель, его выражение „Свет Кришны“ означает знание? Заметьте также, что он пишет во втором абзаце о своих взглядах на подлинную веру и даже говорит: „Я был уверен, что твой Гурудев в какой-то мере с этим согласится“».

На это Гурудев ответил:

♦ «Я согласен с ним, и не в какой-то мере, а целиком». Дальше он добавил: «Завтра, дай-то Бог, я еще напишу о Кришнапреме. Хотя я мало что могу добавить – что можно сказать, в случае искреннего согласия, кроме „ура“ или „точно“?»

Он сдержал обещание. На следующий день я получил следующее письмо:

♦ «Не знаю, смогу ли я ответить на твой вопрос о том, что Кришнапрем понимает под Светом Кришны. Конечно, речь не о знании в обычном смысле слова. Возможно, он имеет в виду свет Божественного сознания, или исходящий от него свет, или же лучезарное бытие Кришны, где все вещи пребывают в своей высшей истине: она вмещает в себя всё – истину знания, истину бхакти, истину экстаза и ананды.

Свет также проявляет себя – в Упанишадах говорится о Джйотибрахме, Свете Брахмана. Очень часто садхака ощущает вокруг себя свет, льющийся на него, или поток света, наполняющий его внутренние центры или даже его существо и тело целиком, пронизывающий и озаряющий каждую частицу его существа, и этот свет взращивает духовное сознание, и человек открывается всем или многим его проработкам и осуществлениям. Кстати, сейчас у меня в руках отзыв на книгу Рамдаса „Видение“⁴⁰, где он описывает подобный опыт, который он испытал при повторении мантры Рамы, но, если я правильно понял, это произошло после долгой и неукоснительной духовной практики: „Мантра самопроизвольно прекратилась, и перед его внутренним взором возник небольшой сияющий круг. Его наполнил восторг. Это переживание продолжалось несколько дней, перед его глазами вспыхивал ослепительный, как молния, свет, который в конце концов наполнил его целиком и поглотил. Тогда невыразимый поток блаженства заполнил каждую частицу его физического существа“. Это не всегда происходит именно так – очень часто этот опыт приходит поэтапно или с большими интервалами, поскольку сначала необходимо провести работу с сознанием, подготовить его.

Также мы можем говорить о свете Кришны на уровне ума, свете Кришны на витальном уровне и т. д. Но это особый свет – на уровне ума он дает ясность, свободу от непонимания, ошибок и отклонений ума; на витальном уровне он устраняет все угрозы и приносит чистые божественные счастье и радость.

Но зачем себя ограничивать, выбирать что-то одно в ущерб другому? Неважно, как именно человек впервые соприкасается с Божественным – через бхакти, Свет, ананду, покой или как-то иначе, важно, чтобы это соприкосновение случилось, и хороши любые средства, которые к нему ведут. Если человек стремится к бхакти, то именно через бхакти он обретет бхакти, а полноценная бхакти – не что иное, как полная самоотдача, на что совершенно точно указывает Кришнапрем. Но тогда целью любой медитации, тапасьи, любых молитв или мантр должно быть именно это, и когда человек достаточно продвинулся на этом пути, его осеняет Божественная благодать, он достигает духовного знания, которое обогащается, пока не станет совершенным. Но когда именно это произойдет, решает лишь Божественная мудрость, и человек должен иметь силы, чтобы не сдаться до этого момента, ибо при наличии настоящей готовности это обязательно случится».

Так происходило довольно часто: иногда Кришнапрем или какой-нибудь гурубхай писали мне о чем-то, а Шри Ауробиндо давал свой комментарий. Затем я сообщал Кришнапрему о взглядах Гурудева, и тогда он, как правило, реагировал на вердикт Гурудева, на что Гурудев мог ответить что-нибудь, чтобы прояснить свои слова; так бильярдный шар ударяется о стенки поля, постоянно отскакивая. Могу привести типичный пример того, какая пространная дискуссия развернулась вокруг одного моего письма.

Со временем я стал замечать в себе любопытную склонность: когда кто-нибудь пытался очернить веру, моя вера решительно вставала на защиту того, что я считал священным; но стоило кому-нибудь открыто заявить, что вера – единственное, что ведет к истине, а разум не вхож в Святая святых, я считал, что мне бросают вызов, и разными рассуждениями пытался защитить разум. Так, однажды один гурубхай – которого я буду называть Верным, чтобы подчеркнуть его преданность братству – вторгся в мое святилище и восторженно заявил, что в последнее время он обрел непоколебимую веру в то, что атомная бомба – дар Бога и должна привести людей в чувство. Я не согласился с ним и в отчаянии написал нашему Арбитру:

♦ «Гурудев,

Меня восхищает мягкосердечность Верного, но хотел бы, чтобы его ум был не так податлив. Конечно, атомная бомба, как он утверждает, может за счет страха вернуть людям здравомыслие, но как, во имя здравомыслия, можно без колебаний стремиться к такому исходу? Верный утверждает, что его вера стоит на скале, но не объясняет, что за алмазный постамент подпирает эту благодатную скалу. Но, если серьезно, Учитель, скажите, есть ли в вашем сердце уголок для такой трогательной веры? Я могу назвать ее только инфантильной. И если он считает, что наша современная цивилизация спасется лишь потому, что в этом убеждает его прочная, оптимистичная вера, то я готов так же убежденно ему возразить, что цивилизация, которую можно спасти только через такую ребяческую веру, едва ли стоит спасения. Voila, qu’en dites-vous⁴¹, Учитель?»

На это Гурудев отвечал:

♦ «Я не чувствую, что могу разрубить этот Гордиев узел парой слов, и не должен принимать утверждения или решения Верного или других людей. Человеку требуется и вера, и разум, пока у него нет более глубокого понимания и обширного знания. Без веры человек, безусловно, вообще не сможет продвинуться вперед, а без разума, может статься, что он движется в темноте, пусть и опираясь на посох веры. Верный в своей вере опирается если не на разум, то на некие доводы; и рационалист, рационализатор или человек рассудительный должен во что-то верить – в то, что он считает достоверным и авторитетным, пусть даже в разум, как и верующий убежден в достаточности и авторитете веры. И все-таки и вера, и разум (что неизбежно) могут ошибаться, поскольку и то, и другое – орудия человеческого ума, которому свойственно ошибаться, и они ограничены, как этот ум. Каждый должен следовать тому свету, который у него есть, даже если есть темные места, на которых он спотыкается.

Однако это другая тема, чем вопрос о современной цивилизации. Нужно спасать не эту цивилизацию, а мир, и он будет спасен, хотя, возможно, не так легко или быстро, как некоторые хотят или представляют, и это произойдет иначе, чем нам хочется. Текущая ситуация непременно изменится, вопрос только в том, ждет ли нас разрушение или новое созидание, в основе которого лежит более великая Истина. В конце концов, мудрому человеку, если только он не пророк и не руководитель астрологического бюро Мадраса, часто приходится довольствоваться позицией Асквита⁴². Ни в оптимизме, ни в пессимизме нет истины: это лишь режимы работы ума или типы темперамента.

Давайте же, без излишнего оптимизма или пессимизма, ждать и наблюдать».

Я переслал эти строки Кришнапрему, который написал из Алморы:

♦ «Насчет „веры и оптимизма“ – что ж, тебе известно, кто бросается туда, куда боится ступить ангел⁴³. Но все-таки один дурак может, я полагаю, излить свою душу другому. Почему тебя беспокоит, что ты не принимаешь непоколебимую веру твоего друга Верного? Мне кажется, проблема не в его вере, а в конкретных интеллектуальных концепциях, в которых она выражена. Истинная вера чиста. Это не какое-то убеждение: она мало связана – если связана – с неким „положением дел“. Это чистое бездымное пламя, горящее в тайниках сердца, поддерживая душу и освещая ей путь. Мы не можем выразить истинный смысл этого Пламени с помощью ума, поэтому скрываем его под цветным абажуром и говорим, что верим во что-то, в те образы, которые наши умы нарисовали на абажуре. И это неважно: главное, в самом деле не считать, что эти нарисованные образы – содержание нашей Веры. Они – ее символы, ибо любая линия, свободно проведенная умом, неизбежно несет на себе печать его ошибок и неадекватности.

Именно это сподвигает рационалиста на такие проклятия. Он всегда активно разрушает образы, созданные человеческой верой, а затем с изумлением видит, что вера никуда не исчезла, лишь облачилась в новые образы: „Nainam chhindanti shastrani“.

Я заглянул внутрь себя в самый сумрачный день, и вот что увидел:

Я увидел глубокую подоплеку неудовлетворенного желания, яростно бушующего в море души. Я видел, как оно огромными волнами выходит на поверхность, как корабль ума с оборванными тросами несётся навстречу тёмному ветру. Я видел, как экипаж, чей страх обратился в панический гнев, встретившись с яростными волнами, хватал топоры и срубал ванты и мачты. Я видел, как они наносили удары по чудесному компасу, который сиял в центре корабля, но, уничтожив его картушку, они не смогли коснуться сияющей стрелки. В конце концов они пришли в неистовство и принялись кромсать саму обшивку корабля, а когда он затонул, рыдая и проклиная всё, барахтались в воде. А компас – его пламенная стрелка – безмятежно висел в темной пустоте над водами. И, заметив это, они подплыли к компасу и схватились за стрелку, и тогда я увидел, что там же снова возник корабль, с целыми балками и мачтами, а темная буря скрылась под поверхностью летнего моря. Но сердце экипажа наполнил стыд.

Не нужно беспокоиться по поводу оптимизма и пессимизма. Оптимизм – это склонность верить, что наши желания сбудутся, а пессимизм – склонность не верить в это. Ни то, ни другое не имеет отношения к делу. Не наши желания, а воля Кришны – вот что важно, и она осуществится, будь уверен: как и когда – известно только Ему, а не нам.

Наша прославленная цивилизация со всеми сокровищами искусства, литературы и науки может исчезнуть, как случилось с Атлантидой, но ничто не исчезнет, ибо существует Он, и всё пребывает в Нем. Христос говорил евреям, гордившимся своих происхождением от Авраама: „Говорю вам, что Бог может и из этих камней сотворить детей Аврааму“⁴⁴.

 
Pralaya-payodhi-jale dhritavanasi vedam
Vihita-pavitra-choiritramakhedam
Keshava! dhrita-mina-sharira!
Jaya Jagadisha Hare»⁴⁵.
 

Эти строки, которые я прилежно переслал Гурудеву, он комментировал так:

♦ «Если говорить о вере, вполне понятно, что имеет в виду Кришнапрем. Вера в духовном смысле – не интеллектуальное убеждение, которое может колебаться и меняться. Она может принимать такую форму в уме, но убеждение – не сама вера, а лишь ее внешняя форма. Как в случае нашего тела, внешняя форма может меняться, но дух неизменен; так происходит и здесь. Вера – это внутренняя уверенность, которая не зависит от рассуждений, от каких-то интеллектуальных идей, обстоятельств, от разных преходящих состояний ума, жизненной энергии или тела. Она может скрываться, исчезнуть из виду, может даже казаться, что вера погасла, но после мрачной бури она возникает вновь; мы видим, что она все еще горит в душе даже тогда, когда, казалось бы, она навсегда погасла. Ум может быть изменчивым морем сомнений, и все-таки в нем может скрываться вера, в этом случае она не позволит даже сомневающемуся уму сбиться с пути и заставит его, вопреки самому себе, идти к намеченной цели. Вера – это духовное утверждение духовного, божественного, идеала души, она хранит ему верность, даже когда он не обретен в жизни, а бесспорные факты или упорные обстоятельства как будто отрицают его. В жизни людей часто так бывает; в ином случае человек был бы игрушкой изменчивого ума или жертвой обстоятельств. Мне кажется, я не раз писал о том, о чем говорит Кришнапрем, хотя и другими словами.

Если ты поймешь и будешь держать это в уме, опыт Кришнапрема и открывшийся ему образ прояснится. Стрелка – это сила души, а компас с его сторонами света – указания на пути, которые она дает уму и жизни. Корабль – это структура психики, состоящая из идей, убеждений, духовных и психических переживаний, всё то здание внутренней жизни, которое несет человека вперед по волнам к цели. Когда налетает буря, буря сомнений, неудач, разочарований, неблагоприятных обстоятельств и т. д., экипаж – скажем, силы ума, витального и физического сознания – теряет веру, впадает в уныние, ужасается оттого, насколько расходятся его надежды и убеждения с реальностью, и в яростном неверии и отчаянии даже начинает отрицать и разрушать внутреннюю структуру собственного мышления и жизни, которая несла их на себе, разбивает даже компас, который был ему помощником и проводником, отвергает стрелку, великую постоянную его духа. Но когда экипаж начинает тонуть, на него действует эта сила, он инстинктивно ищет у нее защиты, а затем внезапно замечает, что буря улеглась, а весь этот хаос – иллюзия, которую он создал сам, и корабль появляется вновь – прочный, как и прежде. Большинство искателей неоднократно сталкиваются с таким опытом, особенно в начале и середине садханы. Всё, чего они достигли, как бы разрушается, после чего буря внезапно или постепенно утихает, и возвращается неизменная стрелка; бывает даже так, что корабль, бывший небольшим баркасом или, в лучшем случае, шхуной или фрегатом, превращается в вооруженный крейсер и, наконец, большой линкор, непотопляемый и несокрушимый. Это метафора, но ее смысл вполне прозрачен, и она описывает конкретный факт духовного опыта. Могу добавить, что эту внутреннюю веру, неподвижную стрелку духовного устремления, не обязательно сознавать; некоторые считают, что у них есть только убеждения, склонности, стремления души или витальные предпочтения, которые, как кажется, временно разрушаются или прекращаются, однако скрытая константа не исчезает, поддерживает их на пути и позволяет пережить бури. О ней можно сказать словами Гиты, что крупица такой веры способна избавить нас от страшных опасностей, переправить через любые трудности, sarva durgani».

В 1946 г. в Восточной Бенгалии тысячи индуистов были убиты, их жен изнасиловали, дома сожгли, а дочерей украли. Я был крайне подавлен этим событием, тем более что многие мои друзья снова и снова писали, что пострадавшие индуисты нуждаются в срочной помощи. «Вы разрешите мне присоединиться к людям, которые им помогают, Учитель?» – написал я ему после долгого рассказа о том, что происходит на невозделанной земле моего сердца: «Едва ли я что-то потеряю, мне кажется, что в последнее время я не очень успешен в вашей Йоге, и поэтому сейчас часто вспоминаю замечание Тагора 1938 г.: „Мы с тобой по темпераменту художники, Дилип, а не йогины“. Вы разрешите мне уехать?»

На это Гурудев ответил:

♦ «Получив представление о твоем нынешнем состоянии, которое я прекрасно понимаю, я дам тебе такой же совет, что и раньше: упрямо ожидай рассвета – он обязательно придет, если не поддаваться искушению и не сбегать в какую-нибудь внешнюю тьму, до которой свет зари дотягивается с большим трудом. Твои разъяснения вовсе не убеждают меня в правоте Тагора, который сказал, что твоя садхана расходится с моей Йогой, или в твоей правоте, когда ты говоришь, что не создан для такого пути. Напротив, такие моменты (в какой-то мере) почти неизбежны на решающем этапе, который обязательно проходит почти каждый; обычно он длится томительно долго, но вовсе не обязательно становится окончательным или определяющим. Как правило, если человек не сдается, этот период становится тем предрассветным мраком, который ожидает почти всех духовных искателей. Он нужен для того, чтобы погрузиться в чисто физическое сознание, не опирающееся на истинный свет ума или витальную радость жизни, ибо они обычно скрываются как бы за пеленой, хотя и не пропадают навсегда, как может показаться. В этот период очень ярко проявляются сомнение, отрицание, сухость, серость и тому подобное; часто они какое-то время всецело господствуют. Только после успешного прохождения этого этапа начинает проступать истинный свет – не ума, а духа. Этот духовный свет обязательно проявляется, а у некоторых людей на ранних этапах и довольно сильно, хотя это случается не всегда – ведь некоторым нужно время для очищения от препятствий на уровне ума, витального и физического сознания, а до тех пор они только иногда приобщаются к этому свету. Но даже в лучшем случае эти первые проявления духовного света смогут раскрыться, лишь когда человек встретится с тьмой физического сознания и преодолеет ее. Мы сталкиваемся с этим этапом не по своей ошибке; иногда он наступает, когда мы всей душой стремимся к развитию. На самом деле такое состояние не указывает на серьезные отклонения в нашей природе, но, конечно, это непростое испытание, и чтобы пройти его, нужна большая стойкость. Нелегко объяснить эти моменты, ибо обычному человеческому рассудку трудно понять и принять, что этот этап психологически неизбежен. Я попробую объяснить, но, возможно, на это уйдет несколько дней. А пока, поскольку ты спросил моего совета, я отправлю тебе этот краткий ответ».

Я отправил эти строки Кришнапрему, который написал в ответ:

♦ «Печально слышать, что тебе плохо, и еще печальнее то, что я понимаю природу проблем, о которых ты говоришь. Стисни зубы и крепись: тьма минует, если ты продолжишь ей противостоять. Помни, что я писал тебе о корабле и компасе. Не обращай внимания на происходящее: думай только о стопах Шри Кришны, всегда помни, что принадлежишь Ему, а не себе, и просто живи дальше – в свете или во тьме, в радости или в печали, как Он пожелает. Но сохраняй верность Ему. Раз твой Гурудев разрешает, отдохни немного, езжай в Ашрам Раманы, к Рамдасу или в другое место, но ни на секунду не допускай мысли о возвращении к прошлой жизни: ее больше нет, и мысли о ней могут тебе только принести проблемы. Такие моменты рано или поздно переживают, в сущности, все садхаки, и большинство неоднократно. Этот опыт может принимать разные формы, но он возникает по одной причине: это силы, управляющие нашей „низшей природой“, сопротивляются восходящему движению духа. Естественно, только когда мы действительно движемся вверх или готовы к такому движению, эти силы ощущают угрозу своему господству и отвечают бурей и мраком в тех или иных формах. Более того, им удается создать хаос, только давя на какую-то нашу слабость, душевную обиду или уныние из-за несбывшихся желаний. Как магу, чтобы показать свое волшебство, нужна какая-то вещь его жертвы – локон волос или предмет одежды, так и эти силы смогут создавать свою майю, только добравшись до какой-то нашей слабости. Не позволяй им распоясываться, когда возникают такие мысли, всегда думай о стопах Шри Кришны. Откажись считать их своими мыслями, пойми, что они приходят извне, и пусть свет Его стоп их рассеет и прогонит. Затем попробуй разобраться, что в тебе стало мишенью этих сил, – обычно это какое-то подавленное желание эго, которого нередко не осознает поверхностный ум.

В любом случае, крепись, даже не думай о том, чтобы повернуть назад. Как только ты так поступишь, эти силы, достигнув своей цели, оставят свою майю, и ты будешь горько раскаиваться.

Мы не можем вернуться назад, Дилип: то, что осталось позади, погибло, и чистая иллюзия – полагать, будто мы можем это вернуть. Ушедшего больше нет, и хотим мы этого или нет, в горе или в радости, мы должны двигаться вперед. Не пытайся оглядываться назад: от этого лишь закружится голова, а мы видим в прошлом лишь обманчивые фантомы.

Напротив, лучше смотреть в будущее, где нас ждет нечто иное, чем сейчас. Мы должны припасть к вечным стопам Кришны сейчас, в настоящем, а не надеяться, что достигнем этого в будущем – „если будем хорошо себя вести“, как нам говорят в детстве. Сейчас, сейчас, сейчас! Пусть прошлое уйдет, а будущее наступит само собой.

То, что эти чудовищные события в Бангалии тебя ранят, вполне естественно, но всё в руках Кришны. Тот, кто отдал себя Кришне, должен неотступно созерцать Его, даже если рушатся все три мира».

На это Гурудев дал финальный комментарий:

♦ «Письмо Кришнапрема восхитительно от начала и до конца, и каждое его слово с великой точностью и силой раскрывает истину. Очевидно, он прекрасно знаком как с психологическими, так и оккультными силами, проявляющимися в Йоге; все его слова подтверждает мой опыт, и я с ним согласен. Он совершенно точно изложил причины твоих нынешних трудностей, и никаких других объяснений не нужно – кроме того, что я писал в своем незаконченном письме о спуске во время садханы на уровень физического сознания, и это не противоречит его словам, а дополняет их. Он совершенно прав, когда говорит, что причина жестокости этих атак – в том, что ты серьезно относишься к садхане и, можно сказать, приближаешься к вратам Царства Света. Это всегда приводит эти силы в ярость, они прилагают все усилия и используют любую возможность – или даже создают поводы, – чтобы обратить садхаку в бегство, или, по возможности, вообще сбить его с пути своим влиянием, жестокими нападениями, а также тем, что используют разные происшествия (которых в таких условиях всегда множество), чтобы помешать ему добраться до Врат. В своих письмах я неоднократно ссылался на эти силы, но не пытался тебя убедить, поскольку видел, что, как и большинство людей, которым европейское образование привило излишнюю рациональность, ты не склонен доверять этим знаниям или хотя бы придавать им какую-то важность. Сегодня люди пытаются объяснить все посредством своего невежественного рассудка, поверхностного опыта и внешних событий. Они не видят скрытых сил и внутренних причин, которые прекрасно понимали носители традиционного индийского и йогического знания и которые они представляли в образах. Конечно, эти силы находят свою appui⁴⁶ в самом садхаке, в невежественных частях его сознания, которые принимают их предложения и влияния; в противном случае они не могли бы действовать или, по крайней мере, действовать успешно. В твоем случае главные points d’appui⁴⁷ – крайняя чувствительность низшего витального эго, а также физическое сознание со всеми его неизменными, устойчивыми мнениями, предрассудками, предубеждениями, привычными реакциями, личными предпочтениями, приверженностью старым идеям и ассоциациям, упрямыми сомнениями; такое сознание поддерживает эти силы – эту стену, которая препятствует и противостоит более мощному потоку света. Эту деятельность физического ума называют интеллектом и рассудком, хотя это просто механическое вращение в кругу привычек сознания, и такое вращение совсем не похоже на настоящий свободный разум, высший буддхи, способный достичь просветления, и еще дальше от высшего духовного света, а также проницательности и сметливости психического сознания, способного сразу понять, что истинно и правильно, и отличить это от неправильного и ложного. Когда ты чувствовал себя хорошо, особенно когда усиливалась бхакти, тебе часто была свойственна такая проницательность. Когда садхака спускается на уровень физического сознания из ментальной и высшей витальной сферы, где он впервые обратился к Божественному, эти противоречия становятся очень сильными и навязчивыми, а поскольку они заслоняют полезные состояния и переживания и человек почти забывает, что испытывал их, это состояние становится трудно преодолеть. Тогда остается – на чем настаивает Кришнапрем, и я вместе с ним, – только одно: крепиться. Если однажды человек решится отвергнуть внушения этих сил (и не отступит от своего решения), несмотря на всё их правдоподобие, это состояние может сразу или постепенно отступить, он преодолеет его, и оно пройдет. Отказываться от Йоги – не выход; у тебя не получится это сделать, о чем говорили тебе мы с Кришнапремом, и о чем говорит тебе ум в моменты ясности. Совсем другое дело – разговор о возможности уехать из Ашрама и отдохнуть от противоречий. Впрочем, не думаю, что посещение Ашрама Раманы принесет тебе большую пользу, разве что поможет восстановить равновесие ума; Рамана Махарши – великий Йогин, и его реализация сама по себе очень высока; но мне кажется, ты не сможешь настолько же успешно двигаться по этому пути, как, безусловно, можешь идти по пути бхакти, если не сойдешь с него, и тогда может возникнуть опасность, что, пытаясь усидеть на двух стульях, ты потеряешь собственный путь, а нового пути не найдешь.

Если говорить о Бенгалии, там, конечно, дела очень плохи; индуисты находятся в ужасном положении, и оно может стать еще хуже, вопреки временному ménage de convenance⁴⁸ в Дели. Но не нужно допускать слишком бурной реакции на эти события или отчаяния. В Бенгалии, кажется, не меньше 20 миллионов индуистов, и их нельзя уничтожить – даже Гитлеру с его научными методами массовых убийств не удалось истребить евреев, которые продолжают жить: что до индуистской культуры, то она не так мягка и слаба, чтобы ее было легко искоренить; она существует, по меньшей мере, пять тысячелетий и проживет еще долго, она скопила достаточно сил для выживания. Эти события не стали для меня неожиданностью. Находясь в Бенгалии, я предвидел это и предупреждал людей, что такой исход вероятен, почти неизбежен, что стоит готовиться к нему. Тогда все проигнорировали мои слова, хотя впоследствии, когда только начались проблемы, некоторые вспомнили о них и признали, что я был прав: только К. Р. Дас говорил, что у него плохие предчувствия, и, приехав в Пондичерри, он даже заметил, что хочет, чтобы британцы остались, пока эта опасная проблема не решится. Но происходящее не заставило меня опустить руки, потому что я знаю и сотни раз испытывал на себе, что за кромешным мраком для того, кто является божественным инструментом, простирается свет Божьей победы. Если я всем сердцем настойчиво желал, чтобы в мире что-то изменилось – я не говорю о личном, – рано или поздно это происходило, пускай не сразу, после поражения или даже катастрофы. В какой-то момент Гитлер уверенно побеждал и черное иго асуров⁴⁹, казалось, поработит весь мир; где же сейчас Гитлер с его властью? Берлин и Нюрнберг ознаменовали конец этой жуткой главы в истории человечества. Другие формы мрака грозились затмить и даже поглотить человечество, но и их ждет конец, как закончился этот кошмар».

♦ «Учитель, – продолжал я, – я кричу, как задыхающийся Гёте: „Больше света!“⁵⁰, ведь сегодня мне особенно его не хватает. Я много слышу о Божественной Благодати и до сих пор почти не видел ее! Но, конечно, Вы умело заставите меня умолкнуть, сказав, что в более радостном настроении я снова, в сотый раз, буду противоречить себе, и Вы правы. Но, увы, что делать беспомощному смертному, когда, даже будучи убежденным в том, что благоразумно иметь веру – слепую, одноглазую или предельно бдительную, – он замечает, что в его существе ее словно и не бывало? (Не была ли вера на самом деле печатью призыва Кришны – или, скажем, убедительным знаком отличия, свидетельством Его поддержки?) Меня крайне удивляет тот факт, что, несмотря на прискорбную нехватку веры, в моей душе словно неистощимая жила вайрагьи⁵¹! Увы, вайрагья, в отличие от бхакти или знания, по своей сути негативна, и мне не хватает веры, хотя Вы с Кришнапремом загоняете меня в угол, приведя неопровержимые аргументы в ее пользу. Однако в текущем состоянии я часто с сожалением ловлю себя на мысли, что верующим – как и его диаметральной противоположностью, скептиком – нужно родиться; нельзя научиться вере. Иначе почему моя вера упорно ускользает?»

На это письмо Гурудев снова терпеливо ответил – его терпение было так же неистощимо, как и моя склонность сомневаться в духовных истинах (и при этом парадоксальным образом принимать позицию вайрагьи, точку зрения, что без духовного света жизнь – унылое цепляние за фантомы):

♦ «В твоем случае вера присутствует, но не в уме, не на витальном уровне, а в психическом существе. Именно она вырвала тебя из мирской жизни и привела в Пондичерри; именно она заставляет тебя слышать желания души и отказывается возвращаться к тому, что ты отверг. Даже эти сомнения ума – просто попытка найти некое оправдание, которое позволило бы уму верить, вопреки его затруднениям. Стремление витального уровня к реализации и вайрагья – тени этой веры; она принимает такие формы, чтобы поддержать витальный уровень, вопреки давящему унынию и противоречиям. Иногда даже в уме и витале людей, обладающих сильнейшей интеллектуальной и витальной верой, знание души меркнет – но оно сохраняется за завесой. В твоей душе, вопреки трудностям, всегда присутствует знание или интуиция, приведшая тебя на этот путь. Я настаивал на твоей потребности в вере, потому что твоя верность этому пути вновь должна принять позитивную форму (в вайрагье она проявляется лишь негативно), чтобы Божественная сила свободно проявилась; но самого упорного стремления души (скрытого за внешне подавленной верой) достаточно, чтобы смогла снизойти Благодать».

* * *

Но жизнь не просто готовит для нас странную школу; нас еще и учат по странной программе. Я часто задавался вопросом, что было бы со мной, не встреть я Кришнапрема в Лакнау в 1923 г. Познакомился бы я так рано со Шри Ауробиндо? Пожалуй, это вполне можно представить, поскольку семена традиционной вайрагьи уже в раннем детстве упали в почву моей души. Но что случилось бы со мной во время духовных кризисов в те полные сомнений дни моего ученичества? Кто снова и снова поддерживал меня твердой рукой, помогая мне восстанавливать равновесие, когда я был на волоске от падения в бездну отчаяния? Я говорю это не для того, чтобы добавить сюда драмы – меня поймет любой, кто занимался Йогой, – и уж тем более не для того, чтобы выразить обычную благодарность; наверное, мои слова прозвучат убедительнее, если я признаюсь: мне часто казалось, что есть две причины, по которым Гурудев поддерживает мудрые увещевания Кришнапрема. Первая причина состояла в том, что, будучи, как я подчеркивал, крайне терпимым Учителем, стремившимся только „пробуждать“, а не „наставлять“ учеников, он поддерживал любой импульс, который помогал мне раскрыть мои духовные возможности. (Он открыто сказал мне об этом однажды в прекрасном письме, которое мог написать такой бесконечно понимающий и сострадательный человек: «Я и не думаю отрекаться от тебя, просить тебя искать другую школу, отказываться от тебя, советовать тебе бросить Йогу или конкретно мою Йогу. Я вовсе не настаиваю, что ты должен прийти к Божественному только через меня, или так и никак иначе. Я хочу, чтобы ты достиг своей цели, и буду рад, если это произойдет – неважно, каким образом и с чьей помощью. Но даже если ты изберешь другой путь, ты не станешь менее для меня значим, ни внутренне, ни физически, ни в другом отношении. Даже если ты уйдешь отшельником в Гималаи, пока практика не принесет плоды, как тебе, кажется, иногда хотелось, я по-прежнему буду ждать тебя здесь. Прошу, пойми это, а не думай, будто я могу отречься от тебя, обидеться, бросить тебя и тому подобное. Мои истинные мысли или чувства по отношению к тебе не имеют с этим ничего общего»). А во-вторых, он с самого начала понял, что увещевания Кришнапрема позволят мне легче принять его собственные мудрые советы. Я намеренно использую слово «принять», поскольку я очень часто не мог и не готов был открыто воспринимать выводы Гурудева, пока Кришнапрем громогласно не обрушивался на меня за мою нерешительность и колебания. Меня не перестает удивлять странность такого феномена – или, лучше сказать, высшего промысла, – ведь, конечно, я никогда не считал, что Кришнапрем может сравниться с Гурудевом по мистической мудрости или йогическим достижениям. И все же зачем-то мне нужны были разъяснения менее опытного йогина, чтобы по достоинству оценить ясность мысли более великого. Я знаю, что некоторые мои гурубхаи с недоверием относились к тому, что Кришнапрем на меня влияет. Это можно понять. Ведь они могли бы сказать (что, собственно, и произошло), что Шри Ауробиндо не одобрял внешнего влияния на своих учеников. Но почему же тогда он принял влияние Кришнапрема, хотя прекрасно знал, что тот никогда не признает его руководства и даже понимания ситуации, если они будут противоречить указаниям его Учителя? Мне приходит в голову только одно объяснение: он верил не только в духовную мудрость Кришнапрема, но и в чистоту его любви ко мне. Иначе говоря, он знал, что Кришнапрем не будет злоупотреблять своим влиянием, поскольку он любил того меня, который пришел к нему с безыскусным доверием, чтобы он привел меня к Тому, Кому он сам отдал душу, движимый таким же простым доверием.

Поэтому он однажды без обиняков сказал мне: «Если твой Гуру, Дилип, когда-нибудь решит, что тебе не стоит со мной общаться, пожалуйста, помни, что я не только не буду возражать, чтобы ты меня избегал, но и буду настаивать на этом». Не думаю, что такая любовь имеет что-то общее с тем, что мы привыкли превозносить, называя «любовью». Едва ли нужно говорить об уникальных чертах подобной любви, тем более что истинную ценность таких благ можно узнать только на опыте. Поэтому я упомяну еще об одном моменте – чтобы закончить на жизнеутверждающей ноте: о его чувстве юмора и любви к смеху. Я часто спрашиваю себя, смог бы я извлечь такую пользу из его наставлений или даже оценить «британское упорство, с которым он совершал свою садхану», как однажды сказал Гурудев, если бы не любил его простую веселость, которая высмеивала морализм и пафос, предпочитая смех и веселье, и призывал слишком серьезных [йогинов] «спасти нашу Йогу от вырождения в чрезмерно добросовестную скрупулёзность, превращающую жизнь многих „духовных“ людей в ад, не только добавляющую болезненный оттенок природной решимости, но и, что более серьёзно, иссушающую целительные родники смеха. В таких случаях катастрофа неминуема. Боги подарили человеку смех, и это был один из самых удачнейших даров. Животные не способны смеяться, да это им и не нужно, ведь они живут гармоничной, чисто инстинктивной жизнью. Только человеческое „я“ – источник неизбежных стрессов и напряжения, а потому, чтобы исцелить его, Боги наделили его этим высшим даром. Этот дар вновь и вновь спасает нас, когда без него нас ждал бы крах. Тому, кто не умеет смеяться, чьи религиозные чувства слишком серьезны для целительных волн смеха, стоит быть начеку: впереди – волнорезы»⁵².

Меня до глубины души восхищало его самое зрелое сочинение – шедевр «Йога Катха-упанишады», где звучит это предупреждение. Тем не менее однажды в какой-то момент я совсем обессилел; казалось, всё было против меня, и тогда, в полном отчаянии, я написал Кришнапрему, что наконец решил поставить точку и признать свое поражение. Поясняя свою мысль, я добавил, что принял решение уйти в полное затворничество, где буду жить в мрачном молчании, распрощавшись со смехом и веселой каруселью общественной жизни.

На это он без промедления ответил: «Но что это за ужасные новости о том, что ты отказался от смеха? Отказывайся от чего угодно: от споров, посетителей, чтения, письма, – но если ты откажешься от смеха, я, например, буду горевать. Я прочитал твое письмо Моти, и она тоже ужаснулась! Если ты сейчас же не отречешься от этой ужасной ереси, я никогда больше не осмелюсь с тобой встречаться. Это будет просто ужасно! Ты молча входишь в комнату, возможно, смахивая слезу с глаз, и торжественным тоном говоришь мне: «Брат! Что ж, помедитируем немного?» Ужасно! А потом мы тайком будем смотреть друг на друга из-под полуоткрытых век, чтобы понять, кто лучше медитирует! А потом: „Не поговорить ли нам вместе о святом, брат?“ Отвратительно! Я не верю, что ты можешь задумываться о чем-то настолько ужасном!»

Я переслал это письмо Гурудеву, чтобы узнать его мнение:

Приемлемо ли в Йоге чувство юмора настолько же, как в жизни? Он ответил мне следующим утром с абсолютной убежденностью: «Чувство юмора? Это сама соль существования. Без него мир потерял бы равновесие – в нем и так нет гармонии – и давно полетел бы в тартарары».

Несомненно, нелегко быть жизнерадостным в этой «юдоли слез», где на самом светлом смехе лежит тень боли. Лишь самые отважные среди нас могут сохранить жизнерадостность, своим мужеством превращая сердечное томление по тому, что могло быть, в живую веру – веру в то, что, если Его Благодать – в самом деле наш Кормчий, корабль жизни найдет свою гавань. К счастью, нашу унылую планету еще посещают благословенные души – излучающие свет, способные жить в свете собственной веры и делиться этим светом с другими. Именно в этом первозданном свете души Кришнапрем взлетел к небесам на крыльях любви и верности, с песней на устах, смеясь над смертью и повторяя, словно молитву:

 
Nabhinandeta maranam nabhinandeta jivanam
Kalam eva pratiksheta nidesham bhritako yatha⁵³.
 
 
Не мрачную смерть и не жизнь я пою, но жду
Словно время, покорный Его велениям.
Я склоняюсь перед Его волей,
Как слуги, исполняющие волю господ.
 

Часть II. Написанная после ухода Шри Кришнапрема 14 ноября 1965 г.

Пристанище

«Жизнь – словно вышедшая из берегов река, в безумном потоке которой барахтаются разные существа, мужчины, женщины, дети и животные, а также деревья и обломки, которые она несет вниз, к морю смерти. Мир выглядит постоянным, поскольку несется вместе с нами, но весь он стремится к концу, и ни одна вещь нам не поможет. Отец, мать, друзья, родственники – никто из них не спасет нас, ведь все несутся в том же мощном потоке. Только на берегу безопасно. А берег этой реки – Бог, неважно, как мы Его называем. И берег этот не так уж далек: в нашем сердце, в сокровенной глубине нашего существа, таится Бессмертное и Неизменное начало, сияющее как миллионы солнц. Никто не может и не сможет описать Его, но Он есть, и, как сказано в Гите, Его могут познать, увидеть и войти в Него те, кто жаждет этого.

То, о чем я говорю – не вымысел Поэтов, не мифы и легенды ушедших времен, не грезы беловолосых старцев. Это живая истина, что истиннее всех наук и самой истории. Именно познание этой истины породило все религии, и именно ее забвение привело их к деградации и вымиранию. Мы тоже можем познать и пережить ее, но не в раю, после смерти, а здесь и сейчас, в этой жизни. Поэтому, как говорится в Упанишадах: „Встань, пробудись и ищи Великих, Они укажут тебе путь, ведущий к Цели“⁵⁴».

– Поиск Истины, Шри Кришнапрем