Kitobni o'qish: «Сборник рассказов. Книга 6»
Не время для Ангела
Ольга Петровна, четырежды бабушка и обладательница звания «Ветеран труда», вышла из булочной с таким выражением лица, будто только что лично разгромила фашистский штаб, а не выбрала буханку «Дарницкого» получше. Щёки пылали, в глазах сверкал огонь ревности. Причиной всему была та самая продавщица, Людочка. Молодая, румяная, с двумя ямочками и взглядом, который, по мнению Ольги Петровны, был насквозь пропитан коварством и похотью.
— Григорию Ивановичу булочку, Ольга Петровна? — сияя ямочками, спросила Людочка. — Наш постоянный покупатель! Он вчера говорил, что у меня самые свежие.
— У нас, Людмила, в доме всегда всё самое свежее, включая меня! — отрезала Ольга Петровна и, хлопнув дверью, удалилась, оставив за собой шлейф негодования и запах свежего хлеба.
Дорога домой была традиционным монологом.
— Кобелина доисторический! — шипела она, швыряя под ноги воображаемому Григорию Ивановичу опавшие листья. — Мачо на пенсии! Соблазнитель из прошлого века! И эта Людочка… смотрит, как будто он не на пенсии, а в самом расцвете сил! А медсестра из скорой, которая ему давление меряла? «Ой, Григорий Иванович, какой у Вас пульс бодрый!» Бодрый… Я ей покажу бодрый! И соседка Марья Сергеевна с её «А Ваш Гриша такой галантный, помог сумку донести…» Галантный! Сумку! Ясно всё!
Григорий Иванович, объект этих пламенных тирад, был мужчиной спокойным и мудрым. Пройдя через войну, работу на заводе и воспитание троих детей, он научился главному: кивать, поддакивать и тихо радоваться мелочам вроде удачно сваренного супа или возможности посидеть на балконе с газетой. Он давно привык, что его Оленька — это такой уникальный гибрид боевой подруги и оперативного дежурного по его личной жизни. Он даже находил в этом некую прелесть. По крайней мере, скучно ему никогда не было.
Войдя в квартиру, Ольга Петровна с ходу начала операцию «Выявление и обезвреживание».
— Гриша! Иди ужинать! — громко скомандовала она, снимая пальто.
Тишина.
— Григорий! Ты где? Опять у Марьи Сергеевны сумки носишь?
Снова тишина. Нехорошая тишина. В квартире пахло валерианкой и старым паркетом, но не было слышно привычного шуршания газеты или ворчания телевизора.
Сердце Ольги Петровны, привыкшее биться в ритме «ревность-ярость-забота», дрогнуло. Она прошла в гостиную, заглянула на кухню. Везде был идеальный порядок, но мужа не было. Оставалась спальня.
Она подошла к двери и замерла. Сквозь щель доносилось тихое, ровное дыхание.
«Спит, — с облегчением подумала она. — Старый уже, конечно, устал».
Она уже хотела тихо прикрыть дверь, чтобы разогреть ему ужин, как вдруг уловила ещё один звук. Лёгкий, едва слышный шелест, похожий на шорох крыльев мотылька.
Ольга Петровна медленно, как сыщик из старого детектива, приоткрыла дверь.
И обомлела.
Григорий Иванович лежал на кровати, укрытый своим старым байковым одеялом. Лицо его было бледным и необычно спокойным. А рядом, на краю кровати, сидела женщина. Незнакомая, очень красивая. И вся в чёрном. Длинное, струящееся платье, напоминающее ночное небо без звёзд. Тёмные, блестящие волосы. Лицо — совершенное, но холодное, будто высеченное из мрамора. Она сидела, склонившись над Григорием Ивановичем, и её тонкая, бледная рука лежала на его лбу.
В голове у Ольги Петровны что-то щёлкнуло. Все подозрения, все её «Кобелины доисторические» и «мачо на пенсии» — всё это оказалось правдой! И не с продавщицей, не с медсестрой, не с соседкой! С какой-то аристократкой в чёрном! Прямо в их спальне! Пока она, Ольга Петровна, героически выбирала ему хлеб!
Ярость, горячая, слепая и знакомая, поднялась из самого нутра. Все 70 лет, 50 из которых были совместными, взорвались в одном крике.
— Ах ты, старый развратник! Да как ты смеешь! Прямо в нашей спальне! Вон отсюда, хищница!
Незнакомка медленно подняла голову. Её глаза были тёмными и бездонными, в них не было ни смущения, ни страха, лишь лёгкое, почти научное любопытство. Но Ольга Петровна уже ничего не видела. Она окинула взглядом комнату в поисках оружия. Первое, что попалось под руку, был её же собственный тапочек. Не простой тапочек, а ортопедический, с массивной деревянной колодкой, её главное орудие в борьбе с натоптышами и, как выяснилось, с непрошеными любовницами.
— Вон, я сказала! — прогремела Ольга Петровна и, размахнувшись, запустила тапочком в незваную гостью.
Тапочек, описав в воздухе дугу, пролетел сквозь женщину в чёрном, будто сквозь дымку, и с глухим стуком угодил в шкаф. Но эффект был достигнут. 
Женщина в чёрном медленно поднялась. Её лицо выражало не столько обиду, сколько крайнее изумление, будто бухгалтера на серьёзном совещании вдруг облили водой из пистолета.
— Я… я пришла по своему делу, не мешай, — произнесла она голосом, похожим на звон хрустального колокольчика, но Ольга Петровна её уже не слушала.
— Знаю я ваши дела! А ну, марш отсюда, пока я тебя веником не выгнала! Я тебя к моему Грише на порог не пущу!
Она схватила со спинки стула свою домашнюю кофту и принялась размахивать ею, как пращой, пытаясь оттеснить незнакомку к выходу. Та, всё так же с выражением глубочайшего недоумения, отступала. Казалось, её не касались взмахи кофты, но сама ярость Ольги Петровны, её абсолютная, не подлежащая сомнению уверенность в том, что она выгоняет соперницу, создавала невидимый барьер.
Наконец, женщина в чёрном оказалась в дверном проёме. Она на мгновение задержалась, ещё раз посмотрела на Ольгу Петровну своими бездонными глазами, и… растворилась. Просто исчезла. Не ушла, не вышла — исчезла, как сон. В воздухе лишь на секунду повис лёгкий аромат озона и увядших гвоздик.
Ольга Петровна, тяжело дыша, опустила кофту. Победа. Враг повержен. Соперница ликвидирована. Она повернулась к кровати, готовая продолжить разбор полётов с мужем.
— Ну, Григорий Иванович, объяснись! Кто это была?
Но Григорий Иванович не объяснялся. Он лежал с закрытыми глазами. И вдруг он пошевелился. Медленно, с трудом приоткрыл веки.
— Оленька? — прошептал он хрипло. — Ты что это шумишь? Мне спать хочется. Что-то голова кружится…
Ольга Петровна подошла ближе. Глянула на него пристально. Лицо постепенно приобретало привычный цвет, дыхание стало глубже.
— Ничего, — отмахнулась она, но уже совсем другим тоном, с внезапно нахлынувшей тревогой. — Показалось. Полежи. Я тебе чаю с малиной принесу.
Она накрыла его одеялом побольше и вышла из комнаты, чувствуя странную опустошённость. Ярость ушла, а на её месте возникла какая-то непонятная тревога. Она подняла свой тапочек и вдруг заметила на нём странный налёт — будто тонкий-тонкий слой инея, который быстро таял у неё на ладони, а затем и вовсе исчез.
В тот вечер Григорию Ивановичу стало заметно лучше. Он даже съел тарелку куриного бульона и посмотрел новости, периодически косившись на жену, которая вела себя как-то непривычно тихо.
А ночью Ольге Петровне приснился странный сон. К ней подошла та самая женщина в чёрном.
— Вы весьма энергичная особа, — сказала она без упрёка, скорее с констатацией факта. — Я — Азраил. Ангел, обрывающий земное существование. Я приходила за душой Вашего супруга. Его время истекло.
Ольга Петровна даже во сне не растерялась.
— Какое ещё время! — фыркнула она. — Он мне на даче грядки ещё не вскопал! И внуки с ним в шахматы не наигрались! И… и я его ещё не… не до ревновала!
Ангел склонил голову набок.
— Ревность… интересное чувство. Оказывается, она может не только разрушать, но и спасти. Вы своей яростью создали такой мощный энергетический всплеск, что сбили все мои настройки. Ваш муж получил отсрочку. Небольшую. Используйте её с умом.
Утром Ольга Петровна проснулась с ясной головой. Она подошла к окну. Григорий Иванович, как ни в чём небывало, копался на балконе в своих цветах.
Она долго смотрела на него. На его сгорбленную спину, на седые виски, на привычные, любимые руки. И вдруг она поняла, что та холодная красавица в чёрном была не соперницей. Она была куда страшнее. И куда серьёзнее.
В тот день всё было иначе. Когда Григорий Иванович вернулся с прогулки, Ольга Петровна не спросила, не болтал ли он с Марьей Сергеевной. Она просто сказала:
— Гриша, иди, я тебе щи разогрела. Твои любимые, с кислой капустой.
Он удивлённо на неё посмотрел.
— А Людочка из булочной не передавала ничего? — по старой памяти поинтересовался он.
Ольга Петровна лишь махнула рукой.
— Какая Людочка! Садись, старый мачо, ешь, пока горячий.
И в её голосе не было ни капли ревности. Была только твёрдая, пронзительная решимость. Она отбила его. Не у какой-то там соседки. У самого Ангела Смерти. И теперь она твёрдо знала — просто так, по пустякам, она его никому не отдаст. Ни продавщицам, ни медсёстрам, ни даже ангелам. Потому что её Гриша — это её Гриша. И точка. А ангелам, если что, придётся иметь дело с ортопедическим тапочком.
Потусторонний приворот
Оксана всегда была из тех, кто верил в силу желания, даже если это желание граничило с безумием. Её любовь к Гарику была не просто чувством — это была всепоглощающая потребность, которая не признавала никаких преград, даже законов физики или морали.
Гарик, высокий, с глазами цвета грозового неба, был недосягаем. Он видел в Оксане милую, но немного навязчивую подругу, а её сердце сжигала страсть, которую он не мог понять.
— Он должен быть моим, — шептала она ночами, перелистывая пожелтевшие страницы старой книги, купленной на блошином рынке у подозрительной старухи.
Книга обещала нерушимые узы и вечную привязанность. Цена, указанная в тексте, была расплывчатой: «Жертва, равная желанию».
Оксана решила, что её желание стоило всего. Что бы ни потребовалось, она готова на всё.
Ритуал был назначен на ночь Летнего Солнцестояния, когда, как гласила книга, граница между мирами истончается. Она выбрала заброшенный дачный домик на окраине города, место, где никто не задаст лишних вопросов. Свечи, травы, кровь.
Своя, конечно, ведь это же для любви!
А, самое главное, личная вещь Гарика — старая кепка, которую он забыл у неё после совместных поездок за город.
Когда она начала читать заклинание на латыни, воздух в комнате загустел. Пламя свечей вытянулось неестественно высоко, приобретая синеватый оттенок. Оксана почувствовала прилив нечеловеческой энергии, будто все её жизненные силы устремились в горло, чтобы произнести слова заклинания.
Но что-то пошло не так. Возможно, она неправильно произнесла одно слово, или, сила, которую она призвала, была слишком древней и не подлежала контролю. Вместо того чтобы связать Гарика с ней невидимой нитью, ритуал высвободил нечто разрушительное.
Из центра круга, где лежала кепка, вырвался столб огня. Он был не горячим, а ледяным, обжигающим душу. Оксана успела лишь вскрикнуть, увидев, как её собственная плоть начинает таять, превращаясь в пепел. Последнее, что она увидела, были молящие глаза Гарика на фотографии, которую она держала в руке.
***
Гарик проснулся от резкого запаха гари и дыма, который, казалось, проник даже сквозь закрытые окна его квартиры. Он не мог понять, что это, но внутри забила тревога. А в голове лишь одно имя - Оксана… Он не виделся с ней несколько дней. Последний раз, когда она звонила, звучала странно возбужденной.
Он подошёл к открытому окну и вгляделся в ночной город. Пожарные машины уже мчались в сторону дачного поселка, который располагался в паре километров от его дома. Сердце пропустило удар.
К утру новость облетела небольшой городок: в старом дачном доме произошёл пожар, вызванный, по предварительной версии, неумелого обращения с огнём. Найдены были лишь обугленные останки, которые с трудом удалось идентифицировать как принадлежащие Оксане.
Гарик не верил в случайный пожар. Он чувствовал вину, хотя и не понимал, за что. Он не любил её так сильно, как она его, и теперь она мертва.
На похоронах он стоял отстранённо. Всё казалось нереальным, словно он смотрел фильм. Но когда он уходил с кладбища, огромный грузовик, перевозивший стройматериалы, резко потерял управление. Гарик шёл по тротуару, в десяти метрах от него. Он услышал визг тормозов, обернулся и увидел, как многотонная машина пролетела мимо него, сметая рекламный щит, и врезавшись в стену здания. Если бы он замешкался на секунду, его бы просто размазало.
— Как я увернулся? — прошептал он, дрожа.
***
После похорон жизнь Гарика превратилась в кошмар, пронизанный зловещими совпадениями. Это было не просто невезение; это было целенаправленное, злобное преследование Ангела Смерти.
Он переехал в новую квартиру, подальше от старых мест. На третий день он решил спуститься в магазин за кофе. Он шёл мимо новостройки, когда внезапно, прямо над ним, кто-то в пылу ссоры выкинул из окна телевизор. Он с грохотом пролетел вниз, едва не зацепив его голову. Люди закричали, но Гарик стоял в оцепенении.
Он начал замечать, что опасность всегда настигала его, когда он думал об Оксане. Стоило ему вспомнить её лицо, смех, как она старалась всегда быть рядом, как его жизнь оказывалась под угрозой.
Однажды он шёл по улице, где велись масштабные ремонтные работы. Строительные леса, высотой в пять этажей, стояли вдоль старого здания. Гарик шёл, уткнувшись в телефон, и тут же услышал жуткий скрежет. Он инстинктивно отпрянул назад, и в ту же секунду, на том самом месте, где он только что стоял, с грохотом обрушилась секция лесов. Металлические прутья вонзились в асфальт.
Гарик сейчас совершенно не думал об Оксане. Но сейчас, что-то магическим образом изменилось. Он начал тосковать о ней.
Сначала это было едва заметное щемящее чувство где-то в районе солнечного сплетения, лёгкое, как дуновение ветра. Он списывал это на усталость, на напряженный график работы, на что угодно, лишь бы не признаваться себе в истинной причине. Ведь Оксана… Оксана была просто знакомой, забавной и искренней, но не более.
Потом тоска начала приобретать более отчётливые формы. Он стал замечать, что ловит себя на мысли о ней, когда смотрит на закат или слушает любимую музыку. Её смех эхом отдавался в его голове, а её шутки вдруг показались ему невероятно остроумными. Он начал вспоминать детали их разговоров, её жесты и выражение лица.
Оксана стала его наваждением, его музой, его… любовью?
После мысли, что он хочет присоединиться к ней, он понял:
«Она тянет меня за собой», — в ужасе прошептал парень.
Это было похоже на приворот, но приворот не сработал в том смысле, в каком его хотела Оксана. Его душа, по какой-то причине, оказалась связана с её не упокоенным духом. Девушка сгорела, но её нереализованная, яростная любовь осталась привязана к нему, и теперь она искала их воссоединения — в потустороннем мире.
***
Гарик забаррикадировался дома. Он перестал выходить, заказывая продукты с доставкой и работая удаленно. Он жил в постоянном напряжении, ожидая, когда следующий предмет упадёт или проводка замкнёт.
Он пытался найти ответы. Он листал интернет, ища информацию о неудачных приворотах, о гибели людей в огне. Он наткнулся на форумы, где обсуждались подобные мистические инциденты. Там говорилось: если ритуал был прерван или проведён неправильно, душа колдующего может остаться в ловушке между мирами, притягивая к себе объект своей страсти за собой.
«Чтобы разорвать связь, нужно упокоить её душу», — гласил один из постов. — «Но, если она не хочет уходить, она потянет тебя за собой».
Гарик решил, что ему нужно вернуться туда, где всё началось, — в сгоревший домик. Это было страшно, но оставаться здесь, в ожидании неизбежного, было ещё хуже.
Он приехал на место трагедии поздней ночью. Дом представлял собой груду чёрных, обугленных развалин. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом золы и чего-то сладковато-гнилостного, как увядшие цветы.
Он вошёл в то место, где когда-то была комната с ритуалом. Воздух здесь был неестественно холодным.
— Оксана! — крикнул он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо.
Тишина. Затем слабый, еле слышный шёпот, который, казалось, исходил из самого воздуха:
— Гарик… ты пришёл…
Он увидел её. Полупрозрачный силуэт, сотканный из дыма и теней. Он был виден только периферийным зрением, но, когда он смотрел прямо, он исчезал.
— Я не могу быть с тобой, Оксана. Ты мертва. Я жив, — сказал Гарик, стараясь говорить твёрдо, чтобы не выдать ужас, пронизывающий до костей.
Силуэт вспыхнул, и вокруг него закружился мелкий пепел.
— Ты не понимаешь! Мы должны быть вместе! Я отдала всё, чтобы быть с тобой! Ты не можешь меня бросить!
Внезапно, обгоревшая балка, висевшая над ним, начала раскачиваться. Это был не ветер, это была её ярость.
— Я не бросал тебя! Ты сама сделала это с собой! Твоя любовь меня убивает!
Гарик упал на колени, закрывая голову руками. Он чувствовал, как его энергия утекает, как его тянет к ней. Это было похоже на погружение в вязкую смолу.
В отчаянии, Гарик искать вещь с помощью которого девушка хотела привязать его к себе. Она должна была быть где-то здесь, среди обломков. Если она была центром ритуала, то она могла разорвать связь с Оксаной.
Он начал лихорадочно рыться в золе, игнорируя жгучее ощущение холода и шёпот, который теперь превратился в завывание.
Наконец, его пальцы нащупали что-то похожее на кепку. Он вытащил её. Она была почти полностью уничтожена, но по центру оставалось что-то вроде черного, затвердевшего угля — место, где концентрировалась магия.
Призрак Оксаны завис прямо над ним. Он был почти материален, и Гарик увидел её лицо — не то милое, которое он знал, а выражение боли и безумия.
— Не трогай это! Это моё! — прошипел фантом, и в этот момент Гарик почувствовал физическую боль — будто его сердце сжали тисками.
Он понял, что, если он уничтожит этот остаток, он освободит себя. Но он также уничтожит последнюю частичку Оксаны, ту, что привязана к этому миру.
— Прости меня, Оксана, — прошептал он.
Гарик поднял обугленную кепку и, глядя прямо в призрачные глаза Оксаны, произнёс:
— Я не могу любить тебя так, как ты хочешь. Но я прощаю тебя за то, что ты сделала. Я отпускаю тебя. Иди с миром.
Он прочитал заклинание из интернета и поджёг кепку.
Как только слова сорвались с его губ, призрак Оксаны замер. Ярость в ее глазах сменилась удивлением, а затем — глубокой, всепоглощающей печалью. Силуэт начал распадаться не в дым, а в светлые, тёплые искры, похожие на светлячков. Эти искры медленно поднимались вверх, пробиваясь сквозь дыры в крыше, устремляясь в ночное небо.
Холод исчез. Воздух стал свежим, пахнущим мокрой землей после дождя.
Гарик остался один среди руин. Он чувствовал себя опустошенным, но впервые за долгое время — свободным. Он выбрался из руин и пошёл прочь, не оглядываясь.
На следующий день он проснулся в своей квартире. Он не боялся, что на него упадет шкаф или прорвёт трубу. Парень впервые за много недель посмотрел в окно и увидел обычное, серое, но безопасное утро.
Он знал, что настоящая любовь не требует жертв и не подчиняется принуждению. Она либо есть, либо её нет.
Гарик жил дальше. Иногда, в тихие моменты, он вспоминал Оксану — ту, что любила слишком сильно. И каждый раз, когда он вспоминал её, он чувствовал не страх, а лёгкую, светлую печаль. Она нашла свой покой, и, наконец, он нашёл свой.
Нужна наследница!
Старая Мара, чьи колени скрипели громче, чем телега с капустой на ухабистой дороге, сидела на своем любимом пне у кромки Чёрного Леса и горько вздыхала. Вздыхала она так, что у ближайших ворон начиналась миграция, а у леших пропадал аппетит.
Маре было, по самым скромным подсчетам, сто тридцать семь лет. Вроде бы и срок приличный, пора бы ей, как говорила её покойная тётушка Варвара, «с почётом уйти на пенсию, то есть, в небытие». Но была одна досадная, чертовски досадная загвоздка.
Дар. Магический, могучий, доставшийся ей от прапрапрабабки, которая, по слухам, однажды превратила Змея Горыныча в трехголовую ящерицу. Дар этот нужно было передать. Иначе – полный коллапс, с последующим взрывом и разрывом временного континуума, который, по расчётам Мары (она всегда была хороша в точных науках, особенно в алхимии и предсказании плохих урожаев), мог бы стереть с лица земли половину их деревни, Заозёрка. А Мара хоть и ведьма была, но к соседям относилась с некоторой долей снисходительной терпимости.
Проблема была в том, что Дар передавался строго по женской линии. Через кровь.
А у Мары был сын. Единственный. Звали его Еремей.
Еремей был, как бы это помягче сказать, большой ветреный гуляка. Он был широк в плечах, черноволос, с большими глазами цвета лесного озера, и обладал талантом очаровывать любую девицу, будь то дочь мельника или даже заблудившаяся городская студентка-ботаник.
Проблема была в том, что Еремей не был женат. Никогда. Он предпочитал «свободные отношения» и «краткосрочные обязательства», как он выражался, смутно цитируя какие-то модные журналы, которые ему приносили с рынка.
— Еремей! — орала Мара, вылетая из избушки на куриных ногах, которая в последние годы стала больше походить на старую, покосившуюся избушку на гусеничном ходу. — Ты опять ушёл?
— Мама! Я по делу! — кричал Еремей в ответ, уже перепрыгивая через плетень. — По важному! Изучаю… э-э-э… местный фольклор!
«Фольклор», который изучал Еремей, обычно состоял из песен под гармошку и нежных шёпотов на сеновалах.
Мара понимала: если она не передаст Дар в ближайшее время, Заозёрку ждёт неминуемая гибель. А она так не хотела умирать в одиночестве, не передав свои знания о том, как правильно сглазить соседа за слишком громкое пение по утрам, и как варить суп из ядовитых грибов.
— Значит, так, — пробормотала Мара, поправляя свою шляпу, которая вечно сползала набок. — Я не могу передать его сыну, значит, нужно найти внучку.
И тут началась самая странная кампания по поиску наследницы в истории Заозёрки.
***
Мара решила действовать тонко. Ведьма, которая внезапно начинает интересоваться личной жизнью взрослого сына, выглядит подозрительно. Ведьма, которая внезапно начинает интересоваться всеми молодыми девушками деревни, выглядит как маньяк.
Поэтому Мара надела свой самый милый наряд: ситцевое платье, которое она не носила со времен Крымской войны, и нацепила на шею бусы из сушеных лягушачьих глазок. Они красиво блестели на солнце, если смотреть под правильным углом.
Её план был прост: заставить Еремея жениться. Или признать отцовство. Потому что по скромным подсчётам Мары, хоть где-то, но внучка должна быть.
Первой целью стала Акулина, дочь кузнеца. Девушка статная, работящая, с крепкими, как дубовые брёвна, руками.
Мара пришла к кузнецу, когда тот ковал подковы.
— Здравствуй, кузнец! — пробасила Мара. — У меня к тебе дело есть, по части железа.
— Здравствуй, Мара. Что надобно?
— Мне надо… э-э-э… подкову на счастье. И ещё невеста для моего Еремея.
Кузнец удивленно поднял бровь.
— Еремей? Он же…
— Он созрел! — отрезала Мара. — Он ищет себе жену, а я ищу себе сноху. Акулина — видная девушка.
Кузнец почесал затылок.
— Мара, они с Акулиной… ну, они как-то… не слишком серьёзно.
— Серьёзность придёт с практикой! — Мара хихикнула, и от этого звука у кузнеца на мгновение закалились инструменты. — Акулина, ты не против, если я тебе на счастье подарочек дам?
Акулина, которая была изрядно напугана появлением ведьмы, только кивнула.
Мара достала из мешка маленький, блестящий камешек.
— Это, милая, чтобы твой дом никогда не знал нужды. А ещё, если ты его будешь носить, твой муж… то есть, будущий муж… будет тебя слушаться.
Акулина обрадовалась. Камешек действительно был красив.
Однако, когда Еремей узнал, что его мать пытается сватать его к Акулине, он примчался домой, как ошпаренный.
— Мама! Ты что делаешь?! Я не собирался жениться на Акулине! Она же пахнет гарью!
— Зато руки у неё сильные! — парировала Мара. — А ты, сынок, ищешь себе только тех, кто пахнет розами и не умеет топить печь!
Еремей закатил глаза.
— Мне нужна родственная душа, а не печь-топительница!
— Родственная душа ему нужна… - передразнив сына, пробурчала Мара, и вздохнув, вышла из дома.
Мара поняла, что прямое сватовство не сработает. Еремей был слишком упрям.
***
Второй подход был более изощрённым. Если Еремей не хочет жениться, нужно заставить его признать отцовство.
Мара вспомнила о Марфе, дочери мельника. Марфа была тихая, скромная, и, что самое главное, в последнее время она стала подозрительно округляться.
Мара явилась к мельнице на рассвете.
— Марфа, милая, ты у нас такая рукодельница.
Мельник, старый Семен, подозрительно посмотрел на ведьму.
— Чего тебе, Мара? Мешок муки тебе не продам, у нас и так запасов мало.
— Мне не мука нужна, Семен. Мне нужен анализ крови.
Семен от такой формулировки поперхнулся водой.
— Какой анализ?
— Ну, родословная! Марфа, ты не беременна ли от кого-нибудь?
Марфа покраснела до корней волос.
— Мара! Как Вы смеете!
— Ой, не смущайся, девонька. Я ведьма, мне положено быть бестактной. Я просто хочу знать, кто твой будущий муж. Если это Еремей, то я готова отдать тебе в приданое три мешка золотых монет и научу тебя, как делать так, чтобы тесто поднималось даже в самый лютый мороз.
Марфа прошептала:
— Я… я беременна. Но от Степана, конюха.
Мара чуть не упала, такого расклада она явно не ждала.
— От Степана?! Того Степана, который вчера пытался выдать заплесневелый сыр за пармезан?!
— Он добрый! — всхлипнула Марфа.
Мара поспешила убраться, приговаривая: «Степан! Он же даже не знает, как правильно чистить печь, какой из него отец?!»
Её надежды рушились. Еремей плодился и размножался, но не в том направлении.
***
Мара начала впадать в отчаяние. Она уже видела, как её аура вокруг избушки начинает мерцать, а котёл с зельями булькает слишком громко и непредсказуемо.
— Мне нужна девочка! Хоть какая-нибудь! — Мара сидела в избушке и перебирала старые карты звёздного неба.
— Где же ты…? - шептала Мара разглядывая астрологические карты.
Она начала наблюдать. Использовала своё самое мощное оружие: кота Баюна, который, в отличие от Мары, умел бесшумно проникать в любые дома и подслушивать разговоры.
Баюн вернулся через три ночи, нахохленный и с порванным ухом.
— Мяу, — сказал он, что в переводе с кошачьего означало: «Я видел много, но лучше бы я видел мышей».
— Выкладывай, шерстяной! — потребовала Мара.
Баюн рассказал, что Еремей в последнее время слишком часто навещает дом вдовы Прохоровой - Елены, которая живёт на отшибе. У вдовы есть дочь, Агафья. Ей тринадцать. Взрослая внучка это ещё лучше.
Мара схватила метлу.
— Агафья! Значит, вот кто наш спаситель!
Она прилетела к дому вдовы Прохоровой. Агафья сидела на крыльце и вязала что-то невероятно длинное и серое.
— Здравствуй, дитя! — Мара приземлилась так резко, что с крыльца посыпалась труха.
Вдова выскочила с поварёшкой в руках.
— Мара! Ты что творишь? У меня крыша дырявая! Осыпется ведь всё!
— Мне нужно поговорить с Агафьей! - ведьма зыркнула на потенциальную невестку - Наедине!
Вдова, зная, что спорить с Марой бесполезно, отошла чуть дальше.
Агафья смотрела на ведьму большими, испуганными глазами.
— Не бойся, милая. Я хочу тебе кое-что сказать. Ты виделась с моим Еремеем?
Агафья кивнула, еле слышно.
— И как он?
— Он… он хороший. Он приносит мне ягоды и рассказывает сказки.
Мара почувствовала, как в груди что-то теплеет. Значит он не просто так ходил к вдове. Сказки! Еремей, который никогда не умел говорить ничего, кроме «Где моя рубаха?» и «Опять дождь/снег», в зависимости от времени года, рассказывает сказки! Это был первый признак его душевной зрелости.
— Агафья, — Мара понизила голос до заговорщицкого шепота. — Я ведьма. И у меня есть большой секрет. Я должна передать свою силу. Но только внучке.
Агафья побледнела.
— Я… я не понимаю.
— Я думаю, что ты моя внучка.
Агафья смутилась.
— Но я не уверена, что он…
— Главное, что я уверена! С этим мы разберёмся! — отмахнулась Мара. — Ты должна согласиться. Иначе… иначе я не могу умереть спокойно. А если я умру неспокойно, то вся деревня пойдет прахом.
Агафья посмотрела на свою мать, которая нервно стучала поварёшкой по стене сарая.
— Если я соглашусь… что будет с Вами?
— Я? Я буду приходить в гости. Я буду варить вам борщ, который никогда не скиснет, и лечить нарывы одним прикосновением. А главное, я передам тебе Дар. Ты станешь великой!
Агафья задумалась. Жизнь в Заозёрке была скучной. А тут — магия, тайна, и возможность стать важной.
— Я согласна, — тихо сказала она.
***
Мара вернулась домой, сияя. Она нашла нужную девушку! Оставалась самая сложная часть: убедить Еремея сознаться, что у него есть дочь от вдовы Прохорова. А если не знает принять её.
Она нашла сына в его любимом месте — у реки, где он якобы «ловил рыбу», хотя на самом деле просто загорал.
— Еремей! У меня новости!
— Если это про то, что я должен жениться на Акулине, то нет!
— Нет! Я нашла свою внучку. Агафью. Дочь вдовы Прохоровой.
Еремей сел, удивленный.
— Агафья? Моя дочь? Ну, не знаю… Но она… она милая. Но я не собирался…
— Ты её отец! — Мара повысила голос, и в этот момент над их головами пролетела стая ворон, которые, кажется, даже не удивились такому поведению.
Еремей побледнел.
— Агафья?! От меня?!
— От тебя, мой дорогой, ветреный сын! — Мара хитро улыбнулась.
Еремей вскочил.
— Это мне надо жениться теперь?! Но я не знаю, как делать предложение! Я же не умею!
— Научу! — заявила Мара. — Ты просто приходишь, становишься на одно колено, говоришь, что она – солнце в твоей жизни, и что ты готов отдать ей все свои непутевые годы!
Еремей, испуганный перспективой внезапного отцовства и смущённый внезапным предложением, согласился. В конце концов, Прохорова ему всегда нравилась. Не зря же они когда-то давно на речку бегали и на поле в стогах прятались. И он действительно чувствовал ответственность, за новоявленную дочь.
***
На следующий день Еремей, наряженный в лучшую рубаху, пришёл к дому Прохоровых.
Он встал на колено перед Еленой, которая сидела на крыльце, и, запинаясь, произнёс:
— Леночка… ты… ты как свет в моём тёмном лесу. Я… я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я всегда тебя любил. И я обещаю… я буду хорошим отцом!
Елена, которая давно его любила, была польщена его искренностью (и немного испугана перспективой свекрови ведьмы), расцвела в улыбке.
— Еремей, я согласна!
Она начала плакать от счастья, обнимая Еремея.
Мара, наблюдая за сценой из-за старого дуба, облегченно вздохнула. Её избушка перестала подрагивать.
Свадьбу сыграли через неделю. Было шумно, весело, и даже кузнецы пришли несмотря на то, что Акулина теперь вышла замуж за деревенского плотника.
