Kitobni o'qish: «Путеводные звезды. Секреты навигации мореплавателей островов Тихого океана»

Барри Льюису

Выражение признательности

Путешествия и исследования, которые легли в основу создания этой книги, стали возможны исключительно благодаря гранту на изучение истории и антропологии народов Тихого океана, полученному от Австралийского национального университета, а также научной стипендии, выданной Институтом культурных исследований центра «Восток-Запад», Гавайи, и экспедициям на Каролинские острова и острова Гилберта, организованным журналом National Geographic. Всем этим долготерпеливым организациям я приношу свою самую искреннюю благодарность.

Особо признателен я ныне покойному профессору Джей. У. Давидсону (J.W. Davidson), профессору Роберту Кисингу (Robert Keesing), профессору Дереку Фриману (Derek Freeman) и Гарри Моду (Harry Maude) из Австралийского национального университета, доктору Клейниджанс (Kleinijans), президенту центра «Восток-Запад», доктору Вернеру Бикли (Werner Bickley), директору Института культурных исследований, кроме того, Биллу Гарретту (Bill Garrett), Джо Джадж (Joe Judge) и Биллу Куртсингеру «Акулий укус» (“Shark Bite” Bill Curtsinger) из журнала National Geographic.

Персонально – Беверли Шинтани (Beverly Shintani) и Жо Энн Ода (Jo Ann Oda) из Института культурных исследований, терпеливо печатавшим мой манускрипт.

Слова искренней благодарности – издательствам University Pressof Hawaii и Australian National University Press за разрешение воспроизвести на стр. 29, 53, 74, 103, 105, 107, 108, 109, 111, 112–116, 118, 125, 128, 130, 131, 134, 137, 152, 163 диаграммы, которые приведены в моей книге «We, The Navigators», а также сотрудникам редакции журнала National Geographic за карту навигационных маршрутов. Отдельно выражаю сердечную благодарность фотографам за каждую фотоиллюстрацию.

В моей книге «We, The Navigators» я уже выразил признательность огромному числу людей, помогавших мне и Барри на островах, и компаниям, великолепно оборудовавшим «Исбьерн» (Isbjom). Ограничения по объему текста не позволяют мне воспроизвести здесь имена всех помощников – этот список занял бы несколько страниц, но я хотел бы поблагодарить каждого из них в отдельности еще раз.

Жизненно важная роль, которую сыграл Барри Льюис в этом проекте, понятна без слов.

Теперь мы перечислим тех, чьи знания и практический опыт я пытался описать – это звездные мореплаватели Океании: Теваке (Tevake), Хипур (Hipour), Пиаилуг (Piailug), братья Репунг (Repung), Рамфе (Ramfe), Хон Ве’ехала (HonVe’ehala), Хон Сионе Фе’илокитау Кахо (Hon Sion Fe’ilokitau Kaho), Калони Киенга (Kaloni Kienga), Ве’етуту (Ve’etutu), Иотиэбата (Iotiebata), Теета (Teeta), Абера (Abera), Реви (Rewi), Итилон (Itilon) и др.

Пролог

Старый мореплаватель Теваке был сед, весь покрыт морщинами и татуировками, а проколотые и вытянутые мочки его ушей свисали почти до плеч. Но никогда ранее не встречал я столь одухотворенного лица, столь твердого и бесстрашного взгляда. В дальнейшем еще не раз доводилось встречать подобный взгляд у других опытных мореплавателей, он характерен для людей, посвятивших себя морю. Однако ни у кого из них не было такого прямого и проницательного взора, как у Теваке.

На моем тридцатилетием гафельном кече «Исбьерн» мы шли по тяжелой попутной волне к юго-западу от полинезийского острова Таумако (Taumako) из тихоокеанской островной группы Санта-Крус. Не менее 15 человек, включая сонных детей, хнычущих младенцев и новоявленную невесту, недавно купленную за «перьевые деньги», занимали каждый квадратный фут каюты. Пассажиры везли с собой циновки, корзинки с тало (talo), пудингами из плодов хлебного дерева и орехами ньялы (nyali), сахарный тростник, кокосовые орехи и визжавшего поросенка. Подобную картину, вероятно, можно было наблюдать и в древней Полинезии.

Шел 1969 год, но мы пытались в реальности возродить полинезийское прошлое. В ящики под палубой были убраны компас, секстан, карты и наши часы. Навигацию во время 120-мильного кругового плавания между далекими рифовыми островами Санта-Крус и еще более изолированным островом Таумако Теваке осуществлял без помощи приборов, полагаясь исключительно на свои знания, чувства и опыт. Этот рейс был организован с целью понять, как предки Теваке умудрялись находить путь в огромном Тихом океане, расселяясь по его островам.

Старый навигатор Теваке с островов Риф группы Санта-Крус управляет «Исбьерном» на переходе между коралловыми рифами лагуны острова Нуфи-лоле. Его племянники (Бонжи справа), забравшись на такелаж, отслеживают подводные опасности

Два дня назад мы пришли на Таумако, ориентируясь по его путеводной звезде, Бетельгейзе из созвездия Ориона, находящейся в северной оконечности полинезийского созвездия Большой Птицы, головой которой является Сириус, а нижней оконечностью – Канопус. Наш груз включал 30-фунтовые мотки «особых денег» – троса ручной работы из кокосовых очесок толщиной 2 дюйма, украшенного плюмажами бесчисленных несчастных птиц, чье оперение использовалось в качестве местных расчетных средств. Они предназначались для того, чтобы купить сыну Теваке жену на Таумако.

Деревня стояла на искусственном острове, окруженном прибрежным коралловым рифом. Как только 150-футовый рыбацкий якорь на своей двухдюймовой цепи с грохотом ушел под воду, вокруг нас собрались примчавшиеся от берега каноэ. Улыбающиеся люди взобрались на борт, и группки мальчишек повисли на такелаже, словно летучие мыши. Стояла высокая вода. Оставив «Исбьерн» на якоре, мы прошли над рифом в одном из маленьких долбленых каноэ с острова в полупогруженном состоянии. И пролетели на гребне волны добрых полмили, крича от восторга, до самой деревенской набережной. В лагуне, стоя по пояс в воде, какой-то человек охотился на рыбу с луком и стрелами.

Подарки – черный и липкий табак и школьные тетради, листы которых высоко ценятся в качестве основы для сигарет-самокруток – жители деревни приняли с благосклонностью. В нашу честь был исполнен «особый танец», во время которого мы с моим сыном Барри сидели на бревне рядом с англиканским священником с Соломоновых островов. Ему я подарил небольшую бутылку джина.

«Пиво хорошо для мальчиков, – сказал священник с чувством, пока раскрашенные танцоры топали и извивались в кругу под барабанные удары по перевернутому каноэ, – но мужской напиток – это джин».

Я заметил, что почти у каждой женщины и девушки на правой груди было вытатуировано ее имя. Весьма полезно, чтобы не забыть, как величают ту, с кем знакомишься, – наподобие маленьких визитных карточек, которые люди берут с собой на различные встречи, однако более долговечные. Хотя дерзкая надпись «Саломея» на иссохшей груди одной из старушек смотрелась как-то неловко.

Вечером мы с Барри, возвращаясь на «Исбьерн», прошли над рифом на веслах по низкой воде. Каноэ обходило кусачих морских змей, скользивших среди коралловых рифов в отблесках факелов, изготовленных из сухих побегов кокосовых пальм, которые держали наши сопровождающие. Пока мы карабкались на борт вака (vaka), каноэ-аутриггер было приведено в равновесие. Гребцы оттолкнулись от борта и, напрягая мускулы, направили свой челн к фосфоресцирующей полосе прибоя. Каноэ взбиралось на волну так круто, что его нос с первым гребцом временами зависал между небом и морем.

Утром в день нашего отхода каноэ начали подходить к борту задолго до рассвета. Среди пассажиров выделялась сосватанная недешево невеста, казавшаяся сплошным разочарованием – толстая, флегматичная и явно не привлекательная на фоне стройных и симпатичных девушек с Таумако. Я только предположил, что ее приобретали на вес (но, вероятно, женитьба была как-то привязана к сделке с землей). При подъеме грота и съемке с якоря на палубе скопилось так много народа, что я в первый момент не заметил отсутствия человека на руле. «Исбьерн» набирал ход в направлении острых, как бритва, кораллов.

«Те хоу – рулевое весло!» – отчаянно закричал я, а один из матросов, племянников Теваке, прыгнул к рулю и круто переложил его на противоположный борт. Лишь позже я узнал, что на полинезийском диалекте острова Таумако нужно было сказать «те фоу», но мой крик поняли все-таки правильно.

Когда мы отошли от Таумако, было еще темно, звезды пока не растаяли, а тяжелые облака не закрыли небо. В течение всего нашего плавания ни один лучик не пробился сквозь облачную завесу солнца! Затем с севера налетел шквал, вынудив установить штормовое ограждение, и омыл «Исбьерн» тропическим ливнем. Ветер, зашедший с юго-востока на север, менялся на северо-восточный, восточный-северо-восточный и, наконец, опять пришел на юго-восток. Мое умение ориентироваться в море с приходом шквала исчезло. При каждой следующей смене ветра я терял направление.

Все это время Теваке, не давая себе ни минуты передышки, неотступно стоял на фордеке, широко расставив ноги. Он укрывался от дождя пальмовым листом лолоп (lolop), как зонтом, а иногда – полиэтиленовой скатертью в розах, и насквозь промокшая набедренная повязка лава лава (lava lava) хлестала его по ногам. Теваке сосредоточенно наблюдал за морем, не обращая внимания на холод и усталость, лишь изредка подавая сигналы рулевому.

Он вел судно определенным курсом, удерживая строго по корме какой-то один вид приходящей с востока-северо-востока волновой зыби, совершенно не различаемой мной из-за крутых обрушивающихся волн, нагоняемых шквалом.

«Это хоахуаделе таи (hoahuadele tai), морская волна, – пояснил Теваке. – Видишь, как она поднимает корму каноэ, не заваливая его на борт. Ее выжидаешь долго, может быть, минут десять. Она не постоянна».

Казалось невероятным, что человек может находить путь в открытых пространствах Тихого океана с помощью небольшой волны, которая возникла, возможно, за тысячи миль под действием северо-восточных пассатов выше экватора. Однако примерно в два часа пополудни что-то более плотное, чем дымка, замаячило во мгле слева по курсу, милях в двух от нашей лодки.

«Остров Ломлом (Lomlom)», – с довольным видом сказал Теваке. Вскоре он указал на второй остров – Фенуалоа (Fenualoa), появивщийся справа. Пройдя 45–48 миль без единого проблеска чистого неба, он вышел точно на проход шириной полмили между двумя островами.

Я кое-что знал о сложностях навигации, так как в одиночку пересек три раза Атлантику и стал первым, кто совершил кругосветное плавание на катамаране, пробившись через штормовой Магелланов пролив. Однако этот пример судовождения Теваке являл собой мастерство, намного превосходящее мое собственное. Без единой ошибки он прошел жесткую проверку на умение вывести плавсредство в заданную точку в особо сложных условиях, применяя исключительно науку, унаследованную от предков.

Не имея письменных инструкций и каких-либо навигационных приборов, ведомые только своими ощущениями и здравым разумом, древние полинезийцы и их собратья из Микронезии странствовали по району, превышающему территорию Советского Союза и Китая, вместе взятых. Годами ученые спорят, была ли эта огромная часть океана заселена, в основном, случайно потерпевшими кораблекрушение и вынесенными ветром к берегу моряками, растерянными и слепо блуждавшими по морю людьми, либо главным образом (без учета возможного непредвиденного сноса судна) – с помощью искусства навигации высшего класса.

Теперь у меня нет никаких сомнений. Во всей Океании я наблюдал почти идентичные приемы судовождения, что подтверждает наличие огромного опыта плаваний, накопленного в течение примерно четырех тысяч лет.

Вероятно, ключ к осознанию самого существования суши, а затем и направления к ней, изначально подавали обитающие там птицы, из года в год совершавшие свои перелеты. Среди них были длиннохвостые кукушки, каждый сентябрь летящие с Таити в Новую Зеландию, и золотистые ржанки, мигрирующие с Таити на Гавайи; полинезийцы пошли и по первому и по второму пути. И только в последнюю очередь новые открытия были сделаны благодаря силе духа и удаче. Как только первооткрыватель успешно возвращался домой, всем друзьям и соседям передавались сведения об основном направлении движения волн и осредненные – о течении.

Случайный снос судна, изгнание провинившихся жителей на далекие острова, в неизвестность, без права возврата в поселение, тщательно продуманное предприятие – подобные события, конечно же, содействовали миграции полинезийцев. А как это вписывается в общую схему?

Полинезийские и микронезийские морские суда, безусловно, могли совершать большие переходы. По словам капитана Кука, они были «приспособлены для дальней навигации».

Родоначальники полинезийцев и микронезийцев, в 1500 годах до н. э. отважно выходивших в Тихий океан за пределы омывающих острова Юго-Восточной Азии морей, уже тогда наследовали древние традиции мореплавания. Они говорили на австронезийских языках (см. гл. 3, с. 55) и владели мореходными парусными судами, которые постоянно улучшались и совершенствовались в течение двух тысячелетий, с тех пор как человек изобрел парус. Их традиции судостроения брали начало в неолите, когда изобретенные для обработки дерева инструменты позволили выстругивать доски, соединявшиеся в край точно так же, как и в более ранние времена сшивались кожи и шкуры, а затем их крепили к стойкам или рамам (шпангоутам).

Скорее всего, во времена капитана Кука эти суда строились по своим основным характеристикам практически такими, как и раньше. Показательно, что поперечные сечения и подводные части морских каноэ на Тонга и Таити – двух далеко отстоящих друг от друга островных групп – были идентичны. Некоторые таитянские каноэ-катамараны длиной превосходили «Эндевор» Кука, но большинство тихоокеанских морских судов достигали в длину примерно 60 футов, имели V-образный корпус, набранный из широких со шпангоутами досок, скрепленных между собой плетеным тросом и проконопаченных соком хлебного дерева. Их остойчивость, в отличие от западных судов, поддерживалась за счет того, что их делали двухкорпусными или с помощью аутригера. При строительстве использовали топоры из базальта или створок раковин и дрели из акульих зубов или ракушек. Под парусами из плетеных циновок такое судно за день могло пройти добрую сотню миль в открытом море.

Учитывая известные полинезийские способы длительного хранения пищи (например, вяление бананов, таро и рыбы, заквашивание плодов хлебного дерева), преодоление дистанций в четыре тысячи миль было вполне реальным для этих больших каноэ, вполне приемлемых для исследовательских походов на восток. (Конечно, мы говорим о морских судах. В Океании плавало множество прибрежных долбленых лодок рыбаков, каркасных гребных каноэ и даже плотов. И каждый тип таких плавсредств имел свое предназначение и внес свой вклад в увеличение отряда унесенных штормом и выброшенных на чужой берег бедолаг).

Классические полинезийские суда – каноэ-катамараны и каноэ с аутригером – меняли направление при встречных ветрах, следуя разными галсами, как и западные парусники. Микронезийцы (а также полинезийцы островов Туамоту и ряда западных островных групп) для этого меняли курс, перенося парус и рулевое весло с одной оконечности каноэ на другую. Соответственно их суда имели симметричные образования носа и кормы, которые были идентичны и взаимозаменяемы. Одна из оконечностей судна всегда держалась против ветра.

Как сами аутригеры, так и способ изменения направлений с помощью смены приведенных к ветру оконечностей судна, похоже, берут начало в регионе Индонезии. Они распространились не только на востоке в Тихом океане, но и на западе, по Индийскому океану вплоть до Мадагаскара. Судно-аутригер, явно индонезийского происхождения, упоминается римлянином Страбо (Strabo) в 23 году н. э., а пятьюдесятью годами позже бывший военно-морской офицер Плиний сделал запись о «меняющих оконечности» судах из того же региона.

Хотя я сам и новозеландец, но наиболее памятные годы моего детства я провел на острове Раротонга – «Таити в миниатюре». В те времена на Раротонге существовали раздельные школы для маори и европейцев, и я буду вечно благодарен своим родителям за то, что они отдали меня в одну из первых деревенских школ, титекавека (titekaveka). Болезненные белые ребятишки должны были носить рубашки, ботинки и носки, а иногда даже тропический шлем от солнца, в то время как мы, одетые только в шорты или парео, с удовольствием купали свои ступни в теплой придорожной пыли.

Нашим любимым местом для игр был риф, где мы охотились на желтополосых змей и ныряли за ракушками арере (агеге). Надо признать, что мальчишки почти всегда хромали из-за порезов от кораллов и уколов игл морских ежей. Лунными ночами, укрывшись в кустарнике, мы исподтишка подглядывали, как молчаливые мужчины незаконно травили рыбу в лагуне размолотыми плодами уму (utu), и также тайно из-под пальм наблюдали за танцем хулу (hulu) – его пикантные движения таинственным образом волновали даже невинных мальчишек.

Мое образование с академической точки зрения оставляло желать лучшего. При этом я догадывался об ошибочности утверждения нашего учителя с острова Ниуэ (Niue), что 42 и 24 – одно и то же число. Но многое из того, что я узнал, было бесценно. Например, древние сказания о морских походах, которые я зачарованно слушал, поведанные моему отцу нашим кузеном Туму Кореро (Tumu Korero), Хранителем Знаний Племени (Чарльз Кован – Charles Cowan). Туму Кореро рассказывал о легендарных героях, таких как Купе (Кире), предполагаемом первооткрывателе Новой Зеландии, и других мореплавателях.

«Ко Кура-хау-по»

«.Хевакаурурукапуа» – «Дай мне каноэ, на котором я осмелюсь дойти до райских облаков» – звучала каракиа, или молитва, капитана большого каноэ «Кура-хау-по» перед тем, как он вел его по океану через две тысячи миль по следам легендарного Купе. Такие традиции, скорее, являются поэтическим отражением древних реалий, чем фактической историей, однако люди, подобные Купе, существовали в самом деле. Они действительно «осмеливались идти до райских облаков», и их вклад в историю мореплавания был значительным.

Через много лет мечты об океанском плавании заставили меня отказаться от респектабельной жизни практикующего врача в Англии. Теперь, будучи моряком, я смог оценить истинную роль этих позабытых полинезийских мореплавателей в освоении океана, занимающего более одной трети земной поверхности. Я увидел героев моего отрочества по-новому и твердо решил обнародовать все, что еще возможно узнать об их древнем искусстве.

В 1965 году, вооруженный знаниями, почерпнутыми из книг первых европейских исследователей и миссионеров, я вознамерился пройти традиционным (и подтвержденным археологами) путем миграции полинезийцев с архипелага Таити в Новую Зеландию, самую южную землю Полинезийского треугольника, через Раротонга.

«Иди немного левее точки захода солнца в ноябре» – таково легендарное указание Купе. Совершая переход на катамаране «Реху Моана» (Rehu Моапа) – «Океанские брызги» на языке маори – мы придерживались его рекомендаций¹. Осуществляя навигацию без помощи приборов, мы удерживали курс ночью по заходящим на юго-западе звездам, а для определения направления днем использовали солнце и волнение, как это делал бы Купе. Так, проведя в море 35 дней, мы от Раротонга дошли до Новой Зеландии с ошибкой по широте всего в 26 миль. Вот таким образом старинные методы навигации доказали свою состоятельность.

Но самый большой сюрприз ждал нас впереди. Через несколько месяцев после плавания в Новую Зеландию мы зашли на «Реху Моана» в Тонга. Однажды вечером, беседуя с капитаном тендера, которого звали Калони Киенга (Kaloni Kienga), я спросил его совета, как лучше пересечь этот покрытый рифами архипелаг.

«Удерживайте на курсе эту звезду, – сказал он, указывая на звезду в созвездии Льва. – Когда она поднимется слишком высоко и уйдет далеко влево, держите курс на следующую звезду, которая взойдет в той же точке на горизонте. Потом на следующую, и следующую, и так далее до рассвета. Это мы называем кавеинга (kaveinga), звездный путь».

Я был потрясен. То, что считалось давно утраченным знанием, излагалось со всеми необходимыми для практического применения подробностями. Уходящее вглубь тысячелетий искусство полинезийской навигации все еще было живо!

Калони продолжал движениями рук обрисовывать форму волн, которые должны повстречаться нам в море. «На пути отсюда до Номука (Nomuka) действуют три вида волнения. Определяя, на каком волнении вы находитесь, можно узнать, сколько прошло ваше судно даже самой темной ночью. Этому меня научил мой отец».

Если Калони все еще знал и применял это вековое искусство, то, безусловно, этой информацией обладали и другие жители островов, чьи профессиональные знания необходимо записать и сохранить.

В результате последовавших переговоров Австралийский национальный университет предоставил мне исследовательский грант. И вместе с Барри, моим способным старшим помощником и механиком, я начал поиски живущих в наши дни тихоокеанских мореплавателей, чтобы совершить с ними совместное плавание. Мы надеялись, что они покажут нам свое исчезающее искусство. И новые поколения научатся, как и эти мореплаватели, читать на «крыше мореплавания» послания, каждую ночь вычерчиваемые медленно движущимися звездами, а на пустынных морских пространствах – меняющимися по форме и направлению, перекатывающимися друг за другом океанскими волнами.

В поисках мореплавателей

В регионе Тихого океана популярна история о том, как капитан шхуны, не веря в удивительное умение тихоокеанских островитян найти путь к дому откуда бы то ни было, однажды в штормовую и беззвездную ночь убрал компас и сказал своему полинезийскому экипажу, будто прибор сломался. При этом капитан заявил, что без компаса, якобы, он потерял направление. Могли бы полинезийские моряки повести судно вместо него?

Когда шхуна прибыла к берегу, капитан спросил: «Как вы определили местонахождение острова?».

«А в чем проблема? – последовал ответ. – Он всегда был здесь».

Как эти малограмотные полинезийские моряки умудрились найти и удержать точный курс, когда шел дождь и судно окружала темнота? Вряд ли их методы отличались от тех, что помогли бессчетным поколениям их предков исходить Тихий океан вдоль и поперек. Я встретил такого человека в лице Калони; но ведь он, наверняка, не единственный! Как нам разыскать этих людей – вот в чем вопрос. Было ясно, что поиск наугад ни к чему не приведет.

Кругосветное плавание катамарана «Реху Моана» закончилось в Англии². Как это ни печально, но там мы расстались с ним, и взамен приобрели «Исбьерн», ведь этот 39-футовый кеч с двигателем и дальностью плавания 2000 миль был нам крайне необходим. Ко мне с моей бывшей женой и двумя нашими маленькими дочками, прошедшими вокруг земного шара на «Реху Моана», присоединился мой 19-летний сын Барри, и вся команда отправилась на «Исбьерне» до Фиджи. Там кеч остался под командованием Барри, а остальные улетели в Канберру. Мои новые коллеги из Австралийского национального университета помогли осуществить «ускоренную» программу поиска материалов. При этом главной задачей было фотокопирование связанных с исследованием фрагментов из документов и книг, найденных в недрах библиотеки, а подробное их изучение отложено до лучших времен. Но это никоим образом не решало проблему поиска иголки в стогу сена, а именно, выяснения, на каком из бесчисленных островов жили мореплаватели, использовавшие местные традиционные способы навигации. Из Англии мы отправили почти 50 писем островитянам, ученым, чиновникам и активным яхтсменам. Их число вскоре возросло до 150, и постепенно стали вырисовываться наиболее интересные для поисков места.

Желая быстрее начать наше плавание для «открытия прошлого», я вылетел назад на Фиджи. Но надежды на скорый выход в море были разбиты плачевным состоянием двигателя. Тридцать лет коррозии и усталости металла сделали свое дело. После бесконечно тянувшихся недель отчаянных усилий вмешался один отзывчивый голландский морской сюрвейер, и до того безразличные торговые фирмы вдруг проявили интерес. Хотя в том, что наше предприятие продолжилось, в первую очередь была заслуга Барри, упорно не желавшего зависеть от преклонного возраста двигателя типа «полудизель», который оказался был на десять лет старше его.

Моя цель была достаточно проста – в качестве ученика навигатора совершить океанское плавание там, где все еще использовались морские каноэ. При этом в условиях временного отсутствия навигационных приборов и карт «Исбьерном» должны были управлять островные мореплаватели. Единственным отличием от эксперимента, проведенного на «Реху Моана», являлось то, что там один из членов экипажа находился на подстраховке, производя расчеты по звездам, но результаты держал в тайне. В этот раз дублирующая проверка не проводилась (на практике умение наших учителей оказалось таковым, что никакой подстраховки не понадобилось).

Наконец, «Исбьерн» был готов к выходу в море. Однако длительная задержка привела к тому, что наступил сезон ураганов. И все мои мысли были заняты только тем, как скорее уйти из опасных вод Фиджи. Я решил, что нашей ближайшей целью станут Соломоновы острова. В том районе мы не встретим местных специалистов по астронавигации, зато, по крайней мере, избежим встречи с тропическими ураганами. Но я глубоко ошибался и в том и в другом.

Заканчивался 1968 год. Когда мы вышли из порта Сува, был ноябрь. На первом этапе плавания следовало пройти архипелагом Фиджи, где в любой момент можно было найти много мест-убежищ от урагана – на расстоянии до северного берега самого северного из этих островов. Там мы намеревались выждать благоприятную погоду и затем проскочить открытым морем на северо-запад до тех районов, где зона действия ураганов, якобы, заканчивается. (Так как за ураганами появляются циклоны, возможно, здесь уместно упомянуть, что «ураганы», «циклоны» и «тайфуны» являются словами, употребляемыми в разных районах для обозначения одного и того же ужасного феномена – тропического вращающегося шторма).

Тогда я еще не знал, что поиск, который начинался в западной части Тихого океана, растянется до дистанции, значительно превышающей половину экватора, то есть намного дальше, чем предполагалось. Кроме того, мы не имели никакого представления о том, каковы будут результаты, хотя во мне преобладал глубокий пессимизм, так как внеплановая задержка, вызванная проблемами с двигателем, ввергла меня в состояние тревоги и депрессии. Наша миссия, сначала казавшаяся такой многообещающей, теперь выглядела глупой и тщетной. Я удрученно думал, что мы вообще не найдем местных мореплавателей, а если и найдем, они нам ничего не расскажут. Наиболее вероятным исходом этой затеи мне представлялась напрасная трата времени и денег, выделенных университетом.

Как это ни удивительно, но судно двинулось все-таки в путь. Совершив послеполуденный переход под двигателем до острова Вити-Леву, мы остановились на ночь в одной из прибрежных бухточек, привязавшись к палам у кораллового пляжа, отсвечивавшего белизной в наступающих сумерках. Когда двигатель прокашлялся и замолк, жужжание цикад повысилось до пронзительного крещендо тропического хора, который приветствует путешественников у самого берега, но уже через минуту ухо отказывается воспринимать эту мелодию, и вскоре вы полностью забываете о его существовании. Раздевшись и скользнув в теплую воду, поглощенный мрачными мыслями, я держал швартовный трос и брел по пояс в воде, когда слегка ощутил, как что-то царапало мои бедра. Какое-то время это было даже приятно, напоминало романтическое прикосновение длинных женских ногтей. Но потом я очнулся и резко выскочил из воды, одновременно стряхивая с себя огромного краба.

Следующим утром, когда мы пытались запустить двигатель, металлическая лента, удерживавшая его стартер в нужном положении, разломилась пополам. Черт возьми, что мы могли сделать? Искушать судьбу, попытавшись проскочить россыпь окружавших нас рифов только под парусом судна с полными носовыми обводами, нельзя, однако бежать назад в Суву, признав поражение в самом начале плавания, представлялось абсолютно неприемлемым. Там, где мы находились, рассчитывать на постороннюю помощь не приходилось – единственным признаком «цивилизации» вблизи нас была куча ржавых консервных банок.

Как бы безобразно эти банки не выглядели, но именно они оказались нашим спасением. Сообразительный Барри с помощью ножниц для резки проволоки и медных заклепок соорудил из жестянки новую ленту. Она не только выглядела, да и на самом деле была хрупкой, пугающе тряслась и вибрировала при нажатии кнопки стартера. Но двигатель выстрелил, затрещал и начал ритмично работать. Мы опять двинулись в путь.

Три дня спустя метеопрогноз сообщил о хорошей погоде, и мы направились в открытое море проходом в барьерном рифе Вануа-Леву. Капитан Блай, ускользнувший от боевых каноэ островитян Ясава, наверное, был рад не меньше, покидая Фиджи, хотя также и по совсем другим причинам.

Сезонный перерыв между северо-западным муссоном и юго-восточным пассатом принес переменные ветра и штили. С явно недостаточной площадью парусов, без помощи мотора, «Исбьерн» не впечатлял при следовании против легкого встречного ветра, но когда паруса наполнялись, небольшой мощности двигателя хватало, чтобы справиться с дрейфом и увеличить скорость до внушавших уважение четырех узлов (или около того). На малых оборотах двигатель потреблял не более галлона дизтоплива в час и, важный момент, его износ был минимален.

Мы прошли одинокий остров Тикопиа и на ночь стали на якорь без разрешения администрации в вершине бухты Грасьоза (Graciosa Вау) в Ндени (Ndeni). Это место, сейчас такое мирное, пять столетий назад впервые познакомило жителей острова Санта-Крус с западной цивилизацией в лице алчных и кровожадных вельмож Менданьи (Álvarode Mendanade Neyra). Еще две сотни миль открытым морем – и далее мы последовали вдоль берегов больших материковых Соломоновых островов Сан-Кристобаль (San Cristobal) и Малаита (Malaita). Но по мере приближения к острову Гуадалканал (Guadalcanal) капризный двигатель начал зловеще стучать и выбрасывать такие облака маслянистого дыма, что еще один его выход из строя был явно неизбежен. Нам повезло, через две недели после выхода с Фиджи взору открылась столица Соломоновых островов Хониара (Honiara) на Гуадалканале.

Теперь не оставалось выбора, кроме как прервать свое продвижение вперед и, отвернув в сторону, пересечь пролив Айрон-Боттом-Саунд (Железное Дно – назван так из-за 48 утопленных здесь в бою военных кораблей США и Японии) и следовать к государственной военно-морской ремонтной базе на острове Тулаги (Tulagi). Благодаря отзывчивости морского департамента был произведен самый тщательный механический ремонт двигателя за символическую цену. Этим наше предприятие было спасено; двигатель получил вторую жизнь, сумев проработать почти 3000 часов между Англией и последним безвозвратным выходом из строя накануне прибытия в Сидней.

По окончании ремонта в Кулаги мы пошли назад в Хониару, где мои дурные предчувствия о том, что нам никогда не найти туземцев-навигаторов, были некоторым образом рассеяны сведениями о нескольких опытных местных капитанах каноэ с острова Тикопиа. Одни находились на самом острове Гуадалканал, а другие – в поселении Нукуфера (Nukufera), примерно в 60 милях отсюда. Перед отправлением на встречу с ними я подумал, что заслужил выходной. Когда один окружной надзиратель, как мне сказали, выезжал на инспектирование в окрестные горные районы, я решил присоединится к нему.

«Можно мне поехать с ним?» – спросил я окружного комиссара Теддера (Tedder). «А вы в хорошей физической форме?». «Да, конечно», – беззаботно ответил я, и на следующий день пожалел о своей самоуверенности.

Надзиратель оказался того же возраста, что и Барри. Здоровенные носильщики, казалось, были скроены из сплошных мускулов. Там, где я спотыкался о грязные корни, резался и царапался о густой подлесок, они скользили по джунглям беззвучно и явно без усилий, словно призраки. Когда мы преодолели два 2000-футовых горных гребня, была сделана краткая остановка в деревне Тиномити (Tinomeati).

«У этого места название английское», – сказал Крис, один из носильщиков.

«Что-то не похоже».

«Да вы еще едите их, по-нашему булламакау (bullamakau)».

«А! «Тин ов Мит», консервы!» – воскликнул я, раздражаясь от собственной несообразительности. («Tin of Meat» созвучно с названием Тиномити – прим, перев.).

С большой опаской я смотрел на хребет Голден-Ридж (Golden Ridge), последнюю и самую крутую преграду, возвышавшуюся перед нами. Мы скользили и пробирались наверх, пока меня буквально не начало шатать от усталости. Снова и снова мне приходилось валиться на землю рядом с илистой тропинкой, чтобы восстановить дыхание и дать передышку ноющим конечностям. С благодарностью воспринимал прохладу лившего, как из ведра, дождя. Крис терпеливо оставался рядом, пока я отдыхал.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мы добрались до жестяной избушки, где должны были остановиться на ночлег, и тогда я услышал, как бригадир носильщиков философски изрек:

«Эта парень совсем поломалась. Его по пути помрет».

Затем, увидев, как я пробираюсь по поляне, он успокаивающе добавил: «Его помрет, но не совсем».

Теперь я мог дать отдых своему телу, но вскоре мои мысли пришли в беспокойное смятение. Усиливавшийся шум ветра, заглушавший даже барабанную дробь проливного дождя, явно предупреждал, что надвигалось нечто-то куда более серьезное, чем моя физическая усталость. Поднимался томберуа (tomberua), Большой Ветер, и до наступления ночи он проявил себя во всей красе. Ветер с рёвом налетел на горы; затем, заглушая его, с грохотом начали падать гигантские деревья, которые сминали все на своем пути. Это был настоящий циклон.

Иначе чем преступной мою неосмотрительность назвать было нельзя. Ведь циклон предсказывали метеорологи. Не важно, что перед тем, как мы отправились в джунгли, тревогу посчитали ложной, и официально это место находилось вне зоны опасности. Дело в том, что я оставил Барри на борту «Исбьерна» на открытой якорной стоянке при вероятности возникновения тропического урагана – и сброшенная со счетов вероятность обернулась чудовищной реальностью.

У меня не было с ним связи, и ничего нельзя было сделать. Даже если бы шторм прошел быстро, понадобился бы, по крайней мере, еще один день для того, чтобы разлившиеся теперь реки, преградившие путь назад к побережью, стали проходимыми. Мы с несчастным видом толпились у мерцавшей штормовой лампы и так неподходяще опасной для ситуации керосинки, а хижина тряслась и скрипела. Во время Второй мировой войны здесь располагалась штаб-квартира австралийских партизан, боровшихся с японцами; кое-кто из пожилых носильщиков даже принимал участие в тех сражениях.

Человек с острова Рендова (Rendova), расположенного в северной части Соломоновых островов, присоединился к воспоминаниям о тех далеких днях. Его деревня, сказал он, находилась на берегу огромной естественной гавани, в которую однажды в поисках убежища вошла целая японская флотилия. В горы был направлен гонец с этой новостью для австралийского берегового наблюдателя, чтобы тот передал по радиосвязи информацию пилотам бомбардировщиков в Хендерсон-Филд (Henderson Field) на Гуадалканале.

Тем временем жители деревни собрались на вершине холма, чтобы, как в театре, наблюдать за ходом ожидаемого сражения. В деревне осталась лишь группа мужчин, которые держали наготове каноэ для спасения сбитых американских летчиков. Одним из них и был человек из нашей компании. Гребцы на каноэ действительно спасли экипажи трех самолетов.

«Вам не было страшно?» – спросил я, пытаясь представить этих совершенно не защищенных людей в их утлых челнах среди взрывавшихся бомб и летающих снарядов.

«Да, мы очень сильно трястись», – признался он.

Я был восхищен такой скромностью и такой отвагой.

Следующим утром я и Крис распрощались с остальными, благоразумно остававшимися на месте членами группы, и предприняли попытку добраться до берега. Ветер ослабевал, дождь стал реже, но реки все еще были полны до краев. Я быстро потерял счет ручьям, которые мы переходили по грудь в воде, и кое-где пришлось даже переплывать. Преодолевать их было трудно, но все-таки возможно, и мои надежды стали оживать. Мы подошли к последней реке, большой Налимбиу (Nalimbiu). Она широко разлилась, непомерно раздувшийся желтый поток ворочал огромные деревья, словно травинки. Наш путь прервался.

На следующий день, проведя ночь в гостеприимной близлежащей деревне, мы вернулись к реке и обнаружили, что вода в ней спала, но уровень все еще был очень высокий. Крис нарезал веревок из лиан и попытался сплавить их свободные концы жителям деревни на другой стороне. Но это ему не удалось. Нам явно следовало продумать, как решить эту проблему.

Крис скрутил элегантную сигарету из листа моего полевого блокнота, явно не беспокоясь о том, что сухих спичек у нас не было, вырезал футовую палку из принесенного рекой ствола и заострил ее. Затем, навалившись всем весом на палку, он начал быстро тереть ею в прорези, сделанной в стволе. Вскоре образовалась кучка древесных опилок, и менее чем через полминуты она начала тлеть. Отставив палку в сторону, изобретательный носильщик быстро нагнулся, прикурил и, присев на корточки, с довольным видом затянулся.

В этот момент прибыла помощь со стороны. Группа молодежи предложила переплыть реку. Я опасливо смотрел на образовавшиеся от прилива стоячие волны, на которых все еще покачались ветви и маленькие деревья. Казалось, уже ничего не придумаешь. Но вскоре был построен маленький плот для моих вещей, и четверо молодых людей удачно переправили его на другую сторону. Затем настала моя очередь. Борясь с волнами и часто погружаясь в воду, я доплыл до противоположного берега и уже почувствовал ногами дно, однако, не удержался на перекатывавшихся по нему камнях. Меня быстро снесло за изгиб реки, но две пары сильных рук парней, которые пересекли реку раньше, схватили меня и вытащили на безопасный берег.

«Люди сильно плакать, думать ты пошел тонуть», – восклицал деревенский старейшина, наблюдавший за моим фиаско с утеса над рекой. Те же мысли посетили и меня. К счастью, в моем рюкзаке нашлось довольно много табака, припасенного для обмена, и я с благодарностью вручил его моим спасителям.

Джунгли остались позади, и дальнейший отрезок пути проходил по равнине, заросшей травой аланг-аланг (rolling kunai). Теперь я был полностью занят беспокойными мыслями о Барри. Моя тревога все усиливалась, но получить какие-либо сведения о нем было невозможно.

Только когда мы добрались до Хониары, выяснилось, что у Барри все в порядке. По части морской практики он оказался более предусмотрительным, чем я. При самых первых признаках серьезной опасности Барри снялся с якоря и помчался в укрытие в естественную гавань Тулаги. Пока я страдал от вполне заслуженных угрызений совести, его с распростертыми объятьями принимал персонал военно-морской базы. Барри был очень горд, и для этого у него были все основания.

К проживавшим на Тикопиа местным мореплавателям подход найти было нелегко, но мы смогли договориться о встрече с моряками с Гуадалканала и о посещении Нукуфера для того, чтобы побеседовать с ними. Пока же мы с Барри активно занимались закупками. Запасы солонины, риса и корабельных галет (нашей основной еды) были в норме. Мы дополнили их свежим тало (talo – колоказия), ямсом, плодами хлебного дерева, апельсинами, бананами и кокосами с местного рынка. Заполнили банки с керосином для керогаза, в топливные танки залили дизтопливо, а две запасных бочки объемом 44 галлона каждая надежно закрепили тросами у грот-мачты. Мы запаслись и множеством подарков: для детишек – сладостями и жевательной резинкой (так как ее можно передавать по кругу, и никто не останется внакладе); для взрослых – фабричным табаком и мачете, которые были приобретены в магазине с замысловатым названием «Крыло дорогой Кван» и придерживались нами для особых случаев. Мачете давно слывут важным предметом торговли, что явствует из следующей забавной истории.

В начале XX столетия в южных морях английские и немецкие торговцы отчаянно конкурировали между собой. Давно миновали дни, когда бойко шли дешевые безделушки, и местные жители, особенно меланезийцы, весьма разборчиво стали относиться к качеству приобретаемых товаров. Хитрые немцы устроили соревнование со своими конкурентами: кто из них пробьет бочонок одним ударом трехфутового мачете. К конфузу англичан отличная сталь «Золинген» прорубила и бочонок, и железные обручи, и все остальное. И те же обручи оказались непреодолимым препятствием для бесславно погнувшихся бирмингемских лезвий.

Потный, пыльный и измученный экипаж «Исбьерна» с трудом дотащил покупки с рынка до судна. Нам очень хотелось искупаться, но бухта с ее незавидной репутацией прибежища для акул к этому не располагала. Подъехавший приятель окликнул нас из машины.

«Эй, прыгайте в авто! Вам обоим, похоже, не помешало бы окунуться. Как смотрите, чтобы проехать на пляж около аэропорта?». Мы с благодарностью воспользовались его приглашением, и вскоре мчались между рядами пальм. Однако мое самое яркое воспоминание об этом дне связано не с купанием, вполне освежающем, а с одним объявлением.

В Хониаре полно памятных знаков, посвященных Второй мировой войне, примерно такого содержания (я воспроизвожу по памяти): «Седьмой корпус морской пехоты США пробился за этот рубеж 11 октября и отступил назад 12 октября». Так как пляж, куда мы направлялись, был местом первой высадки корпуса морской пехоты США, я ожидал, что установленная там памятная вывеска будет соответствующего содержания. Ничего подобного в тексте не было. Памятку установил здесь Совет города Хониара с целью искоренения антисанитарных обычаев, она гласила:

«В приказном порядке запрещается справлять большую нужду на этом пляже».

Думаю, что это изрядно повеселило бы тех морских пехотинцев, прошедших горнило сражений, которые здесь воевали когда-то.

Рамфе и мореплаватели острова Тикопиа

С банками пива мы с Рамфе с Тикопии дружески устроились на палубе яхты у Хониары. Я делал записи, подсвечивая себе карманным фонариком, а он рукой показывал, какие из мерцающих точек на небе были кавенга (kavenga), или звездным путем, во время двух его больших плаваний – на Ваникоро (Vanikoro) и острова Банкс (Bankslslands) на Новых Гебридах³.

Тикопиа относится к обособленной части Полинезии, как и Санта-Крус из группы островов Риф, Ваникоро и десяток других. Большинство из них располагается полностью в географических границах Меланезии; два находятся далеко на северо-западе в Микронезии. Население островов – полинезийцы. Долгое время открытым оставался вопрос, не были ли они поселенцами с тех времен, когда предки современных полинезийцев мигрировали с азиатских архипелагов. Сегодня мы знаем, что местные жители являются полинезийцами из района островов Самоа. Они были унесены ветром или увезены далеко на запад – в районы Моту и Маилу в юго-восточной части Самоа, и обживали там территории примерно в тот же период, когда их самоанские соотечественники целенаправленно продвигались в другом направлении, осваивая Восточную Полинезию.

Тех, кто поселился на атоллах или отдаленных островах, вполне можно назвать человек океанический (homooceanicus), так как такие крохотные участки суши казались почти случайными вкраплениями на обширных водных пространствах. Эти острова не имеют даже настоящего основания, и полинезийцам и микронезийцам хорошо известно, что они плавают, и не тонут только потому, что удерживаются полубогом Мауи Тикитик (Maui Tikitik) на рыболовным крючке из ракушек. Вездесущий океан пронизывает каждый аспект жизни островитян и формирует их взгляды. Он воистину является их домом – родным двором. Как писал Раймонд Фирт (Raymond Firth) в своей работе «Мы, Тикопиа» (We, the Tikopia): «Опасность штормов и кораблекрушений не останавливает их, и сравнение в древней песне потери человеческой жизни в море с «желанным сердцу погребением» очень четко выражает отношение жителей Тикопии к океану».

Это отношение человека, который в море ощущает себя как дома и излучает спокойную уверенность в своем умении вести судно по звездному пути, очень хорошо выразил сам Рамфе, отвечая на вопрос о возможности пройти мимо его острова:

«Мне известен путь, ведущий к моему острову. Туда ведет звездный путь. Я не могу пропустить мой остров – я найду его».

Такими обширными знаниями, видимо, не обладали многие молодые мужчины с Тикопии, нашедшие в море «желанное сердцу погребение». Эти потери так обеспокоили людей поколения его отца, что обучение навигации было полностью запрещено. Поэтому Рамфе никогда официально не учился мореплаванию. В детстве обучался не систематически, а когда удавалось услышать разговоры стариков, он притворялся спящим, а затем отрабатывал подслушанные приемы в море на практике.

Моряки с острова Тикопиа изредка совершали плавания в отдаленные места, например, на лежащий в 480 милях от них остров Реннелл (Rennell Island). Но три классических круговых перехода они выполняли часто: на Анута (Anuta) – 66 миль, Ваникоро – 110 миль и острова Банкс на Новых Гебридах – 110 миль. Как уже упоминалось, Рамфе проводил каноэ с парусами из плетеных циновок на Ваникоро и Новые Гебриды. Капитаны Самоа и Тупуаи (Tupuai), которых я встретил позже на Нукуфера, ходили до Ваникоро и Анута.

«Как прошло твое плавание на Новые Гебриды?» – спросил я Рамфе.

«Старейшины не позволяли нам идти туда. Поэтому я украл каноэ». Затем он рассказал, как пять молодых мужчин по его указанию тайком взяли 27-футовое каноэ-аутригер, вареный ямс, таро и свежие кокосы для питья. Самым сложным было разжиться парусами для каноэ из циновок, так как их пропажу немедленно бы обнаружили, поэтому они порезали свои собственные спальные циновки и сшили из них новый парус. Путешественники снялись в море в полночь, тихо на веслах отошли от берега и подняли парус.

Рамфе привел судно левым бортом к юго-восточному пассату и следовал выбранным курсом, удерживая заходивший Южный Крест над оконечностью аутригера.

После того как зашел Руа Тангата (Rua Tangata- Южный Крест), Рамфе использовал звезды, которые последовательно опускались за этим созвездием к горизонту. (Достойно упомянуть здесь о том, что Рамфе, как бы он ни был необразован, без проблем удерживал курс по созвездию, отстоящему на добрых 30° от действительно путеводной «звезды» для Новых Гебрид – созвездия Скорпиона).

С наступлением дня путешественники поддерживали курс с помощью постоянно меняющегося направления на солнце и, удерживаясь на волнении, которое приходило от юго-востока, таким образом, чтобы оно прокатывало под каноэ, поднимало его и кренило на правый борт, не создавая при этом совершенно никакой килевой качки.

«Управляя интуитивно (дословно по-английски: «управляя, ориентируясь на собственный зад» – прим, перев.)», – подсказал я.

«Нет, – поправил меня Рамфе, – ориентируясь на него». И указал под свою набедренную повязку в направлении промежности.

Еще одна ночь при слабых ветрах, и каноэ подошло к берегу. Всего в море они провели 37 часов.

Несколькими годами позже Рамфе совершил свое второе длительное плавание на Ваникоро – остров, лежащий к западу-северо-западу от Тикопиа, на таком же расстоянии (110 миль), что и Новые Гебриды. Удивительно, но у него опять было представляющее большую ценность рыбацкое каноэ, да и сама история повторилась.

В этот раз Рамфе держал Пояс Ориона слева по носу, пока он не зашел, а затем до рассвета использовал кавенга, последовательность звезд, которые одна за другой опускались на линию западного горизонта вслед за Поясом Ориона. Вновь солнце и волнение помогали ему ориентироваться в течение дня. Им встречались птицы, но это были, по словам Рамфе, «птицы середины моря» – возможно, буревестники, которые обитают на открытых океанских пространствах, избегая суши, и поэтому бесполезны в определении ее местонахождения.

«Птицы – лучшие друзья мореплавателя», – сказал мне позднее Теета (Teeta) с атолла Куриа (Kuria), но те птицы, которых он имел в виду, были крачки, глупыши и олуши – виды, обитающие на берегу и ежедневно вылетающие на охоту в свои морские рыболовные угодья. С первыми проблесками дня, когда эти птицы летят со стороны земли, и в сумерках, когда они возвращаются, направление их полета – безошибочный указательный знак для мореплавателя. Остальную часть дня этих птиц интересуют исключительно рыбные банки, а не возвращение домой. Крачки и глупыши вместе стаями ловят рыбу в 20–25 милях от берега; олуши – маленькими группами в 30–35 милях. Возможно, это кажется небольшим расстоянием, но с палубы каноэ дальность прямой видимости вершин кокосовых пальм на тихоокеанском атолле составляет 10 миль, поэтому птицы в три раза быстрее помогают моряку определять направление на его цель.

Ночь опустилась на маленький экипаж с острова Тикопиа, и опять на небе, в определенном порядке, выстроились звезды. «Компас может сломаться, звезды – никогда», – однажды заметил тонганский капитан. И, действительно, звезды позволяют шкиперу небольшой лодки намного точнее держать курс, чем вращающаяся картушка магнитного компаса.

В последний час перед рассветом Рамфе почувствовал, как движение каноэ начало замедляться. Волна от пассата продолжала набегать под корпус судна и нести его вперед, но теперь в какие-то моменты лодка приостанавливалась от ударов волн, отраженных от суши. В предрассветной мгле открылся гористый остров Ваникоро, до которого все еще было 30–35 миль. Ветер стал слабым и неустойчивым, поэтому только в конце дня каноэ проскользнуло между рифами в спокойные воды лагуны.

Диаграмма мореплавателя с острова Тикопиа по использованию отраженной волны для определения местонахождения острова. Общая идея соответствует способам, применяемым на Маршалловых островах и на островах Гилберта

Использование Рамфе отраженных волн заставило меня лихорадочно пересмотреть принятую доктрину о том, что умение определять местонахождение земли по волновым характеристикам является исключительной прерогативой микронезийцев с Маршалловых островов. Этот прием теперь был обнаружен в идентичной форме на 1100 миль южнее, на полинезийском острове Тикопиа. Было ли это случайным совпадением? Совсем скоро Тупуаи, соотечественник Рамфе, дал ответ на этот вопрос. Он нарисовал диаграмму (с. 29) отраженных волн и объяснил, как использовать угол прихода волны для определения направления на сушу. Аналитический разбор характера волн на Тикопии и на Маршалловых островах был одинаковым. Новым на Маршаллах было то, что для демонстрации характеристик волны или зыби там использовали в учебных целях «палочковые диаграммы». Они не имеют ничего общего с западными диаграммами и, скорее, призваны показать с помощью согнутых веток кокосовых деревьев и ракушек каури, как изгибается траектория движения волн, как волны отражаются островами и каким образом, «читая» их линии интерференции, мореплаватель может благополучно прийти к земле.

Я предположил, что определение направления на цель путем «чтения» характеристик отраженной от земли волны являются способом, используемым по всему Тихому океану. Совершенно не ограниченный Маршалловыми островами этот способ был знаком мореплавателям всех групп, с которыми мы встречались. Единственным различием было расстояние от берега, на котором такое явление обнаруживалось, но это, скорее, зависело от размеров подводного основания острова, а не от умения навигатора.

Однако нас ожидало еще более удивительное открытие.

Здесь временно сделаю отступление. Линия пути, по которому каждая звезда перемещается с востока на запад по небу, столетиями почти не меняется. В верхней точке своей дуги (зените) звезда проходит прямо над точками на земле, чья широта равняется склонению звезды, или астрономической (небесной) широте.

Из этого следует, что наблюдатель, который замечает, что какая-то конкретная звезда проходит точно над его головой, будет знать, что широта его местонахождения соответствует астрономической широте этой звезды. Например, гавайская легенда гласит, если моряк знает, какие звезды «висят поочередности над разными землями, как, например, Хокуле’а (Арктур) над Гавайскими островами», и видит, что звезда в зените – это Хокуле’а, он понимает, что находится на широте Гавайев. Точно так же, если Сириус (склонение = -17°) проходит прямо над его головой, он должен быть на широте Таити (17° ю.ш.) и Фиджи (17° ю.ш.), так как звезды в зените показывают широту (северную или южную), но не долготу (восточную или западную).

Давно предполагалось, что определение по звездам в зените, соответствующим по выбранной нами терминологии широте, является полинезийским методом навигации, но такой вывод был сделан, в основном, по косвенным признакам. Понятно, какие чувства обуревали меня, когда Рамфе внезапно прекращал указывать на звезды кавенга, садившиеся на горизонт в точках, соответствующих компасному румбу, и, словно мимоходом, делал движение рукой в направлении над своей головой.

«Звезда наверху не такая, как ведущая к земле звезда (кавенга), – говорил он. – По звезде наверху курс держать бесполезно. Звезда наверху для островов Тикопиа, Анута и Ваникоро – это Many. – Он показал на Ригель. – Когда Many наверху, мы знаем, что Тикопиа, Анута или Ваникоро недалеко».

Слово недалеко, конечно же, применимо только в тех случаях, когда мореплаватель находится на соответствующей широте. Все три упомянутых острова расположены в пределах 40 миль от одной широты. По словам Рамфе, для других участков суши, таких как Новые Гебриды, Сикаиана (Sikaiana) и Реннелл, имеются свои звезды «наверху». В отличие от своего деда, Рамфе этого не знал.

Позже мореплаватели Самоа и Тупуаи с острова Нукуфера почти слово в слово независимо друг от друга подтвердили эту информацию.

Неожиданные откровения мореплавателей с острова Тикопиа имели бы еще большее значение, если бы не тот факт, что Ригель, чье склонение = -8° 15’, не проходит над Тикопией, чья широта = 12° 17’ ю.ш., а остается в 240 милях севернее этого острова. Даже в 1000 году н. э., когда склонение Ригеля было -9°25’, эта разница все равно составляла 145 миль.

Возможно, объяснение кроется в том, что наблюдения звезд в зените над островом Тикопиа производились над парусом. В течение всего сезона действия юго-восточного пассата, который как раз и благоприятствует морским переходам тикопийцев, ветер отклоняет парус к северу от вертикали, вне зависимости от галса, которым следует судно. При умеренном бризе угол крена составит 3°-4°, поэтому фактически Ригель будет находиться над линией – продолжением топа мачты, когда каноэ следует на широте Тикопии.

Так ли это было на самом деле, мог бы сказать покойный дедушка Рамфе, но этот бесценный кладезь знаний утерян навсегда. Однако тайные сведения, сообщенные мне на Тонга в следующем году, убедительно показали, что расчеты места с помощью звезд в зените когда-то являлись основой более сложных ответвлений практической навигации в Полинезии.

Мы с сожалением распрощались с нашими тикопийскими друзьями, отдавая себе отчет о незавершенности начатого дела и жалея не в последний раз о том, что не могли оказаться в этих местах лет этак на пятьдесят раньше. То, что мы узнали, было практическим опытом, а не предположениями или книжными комментариями.

Однако нам не пришлось пока сопровождать мореплавателей во время настоящего плавания по звездам. Скоро такая возможность нам представилась.

Теваке, Птица Фаэтон

Я много слышал об опытном мореплавателе по имени Теваке с островов Санта-Крус из группы Риф.

«Вам придется испытать удачу, чтобы найти его, – сказал мне окружной чиновник на острове Гуадалканал. – Он может быть где угодно. Теперь у него обычная долбленая лодка без аутригера, а прежнее большое каноэ-аутригер те пуке вышло из строя, но даже теперь – в его-то возрасте! – Теваке не может забыть про море. Он вечно мотается между островами Санта-Крус и намного дальше, вплоть до Тикопии и островной группы Новых Гебрид».

Итак, мы направились на архипелаг Санта-Крус, расположенный примерно в трехстах милях, чтобы разыскать Теваке. Согласно лоциям, циклонов в этом регионе практически не бывает, но морской департамент Хониары разъяснил, что несколько сезонов назад они стали появляться все чаще. Особой опасности подвергались острова Санта-Крус.

Однако наше желание было твердым, так как встреча с Теваке была слишком важна для нас, и мы не могли позволить себе не увидеть этого мореплавателя. Риск нашей встречи со штормом был оправдан. И, как следствие, мы попали прямо в циклон.

Первые шквалы налетели на нас с востока в темноте во время дождя. К утру на гроте было взято два рифа, а падавший барометр и ветер, менявший направление против часовой стрелки, говорили о том, что худшее еще впереди. «Исбьерн» нашел сомнительное убежище за островом Улава (Ulawa), где мы стали на якорь. Радио работало на волне Хониары, и мы с тревогой слушали прогнозы погоды.

«Это, должно быть, запись, – недоверчиво восклицал Барри. – Невозможно быть настолько некомпетентными».

«Переменные ветра, от пяти до десяти узлов, спокойное море», – повторял диктор во время каждого радиопрогноза. Но в

Улава, менее чем в ста милях от радиостанции, шторм уже достиг силы девяти баллов, и все указывало на то, что тропический циклон находится недалеко.

«Исбьерн» стоял на якоре у ручья, вытекавшего из подлеска в ложбине между двумя низкими коралловыми утесами. Облака проносились над топом мачты с огромной скоростью. Несмотря на защищавшую их возвышенность, пальмы, окаймлявшие береговую линию, сгибались под ревущим ветром, и покрытые саго крыши деревенских домов были едва различимы в потоках дождя. И нам очень хотелось быть где-нибудь в другом месте, а не здесь.

Уместно будет рассказать о повадках тропических штормов. Они образуются в перегретом, насыщенном влагой воздухе, разогретом солнцем над морем в районе экватора. Витки горячего пара сотни миль в диаметре начинают кружить под влиянием вращения земли по часовой стрелке в южном полушарии, и против часовой – в северном, достигая при этом ужасающей скорости. Вся система перемещается на запад под действием пассатных ветров. Потом в какой-то точке на пути движения полностью развившийся тропический смерч отворачивает от экватора и направляется в южном полушарии на юго-восток и на северо-восток – в северном, уходя из тропиков, чтобы полностью израсходовать свою энергию в зоне умеренного климата.

Улава, самый восточный из Соломоновых островов, лежащий на широте 9°45’ ю.ш., имеет форму веретена, длина – восемь миль с юга на север и ширина – одна миля на каждой оконечности. По сообщениям, шторм двигался в западном направлении, севернее острова. В тот момент ветер был восточным, но следовало ожидать, что он зайдет на северный или северо-западный, как только центр циклона минует Улава. Это сделало бы наше убежище, находившееся у западного берега, непригодным для укрытия. То, что надвигалось именно такое изменение ситуации, стало очевидно, когда тяжелая северная зыбь начала каждые семь секунд заходить в вершину бухточки, сглаживая смешанное волнение на мелководье своей мощью и напором. Перед тем как связь с берегом прервалась, островитяне сообщили, что никогда ранее не видели ничего подобного.

Барометр, несколько дней падавший равномерно, с наступлением темноты резко устремился вниз. Волнуясь, мы с мрачным удовлетворением слушали по радио подтверждение нашим выкладкам, циклон наконец-то был признан официально и облагорожен присвоением ему имени «Бекки». С некоторым смятением мы узнали, что шторм начал менять свое направление над основной группой Соломоновых островов и должен сместиться на юго-восток в сторону Улава, чтобы пройти его центр прямо над нами или чуть южнее.

К счастью, кеч смог удержаться на якоре до следующего утра, 12 декабря, хотя ветер уже менялся, и к рассвету огромные, шедшие одна за другой волны, разбивались об утесы рядом с нами. Они рывком выбрасывали «Исбьерн» вперед на очередном гребне, а каждая обратная волна с силой тащила его назад от берега. Мы готовили парусник к борьбе со штормом почти в полном молчании. На палубе все уже было закреплено заранее, но мы еще раз проверили и усилили крепления. Бегин-рей был приспущен и надежно закреплен, в вентиляторы большого машинного отделения забиты маты, чтобы предотвратить попадание туда морской воды. Задраивание завершено установкой съемных комингсов, отделяющих рулевую рубку от подпалубного помещения.

«Ну что, Барри, запускай эту рухлядь!» Пока сын пытался вдохнуть жизнь в наш древний полудизель, я выбирал якорь-цепь на барабан лязгающего ручного брашпиля, стараясь не смотреть на утесы и с трудом сохраняя равновесие на качавшейся носовой палубе. Двигатель ожил, выпуская облака белого дыма, и ровно застучал. Барри присоединился ко мне на палубе, мы подняли грот с двумя рифами, подорвали якорь и тщательнейшим образом закрепили его. Затем, подняв штормовой стаксель, когда яхта начала движение, мы направили ее в белую бушующую стихию волн, испытывая облегчение от того, что борьба теперь велась на равных и решающий момент приближался.

К 10 утра, когда судно, при ужасной бортовой качке и с постоянно заливавшейся водой палубой, обогнуло южную оконечность острова и зашло в относительно спокойные воды, ветер оставался северным и, надо полагать, наш маневр дал нам приемлемое, но ненадежное укрытие от шторма. Мы легли в дрейф, но ветром «Исбьерн» очень быстро сносило от острова в море, где бушевали пугающе крутые волны, возникавшие не только из-за урагана, но и вследствие всегда действовавшего здесь бурного приливо-отливного течения.

После десяти минут дрейфа последовали тридцать – сорок пять минут сражения с неясным исходом, чтобы восстановить утраченные позиции укрытия у острова, хотя в нашем районе себя проявляли пока еще только предвестники шторма. При временных ослаблениях скорость ветра составляла не более 30 узлов, то есть он дул с силой 7 баллов, но ревущие порывы 9-балльных шквалов – примерно 45 узлов – становились более частыми и продолжительными, что предвещало надвигающиеся неприятности. Мы не отважились дрейфовать от Улава прямо по ветру, потому что не более чем в 17 милях от нас лежали острова и рифы, на которых «Исбьерн» моментально разбило бы в щепки. При необходимости нам, конечно же, пришлось бы попытаться удерживать судно прямо против волны. Но это был крайний вариант, так как огромные волны циклона, накатывающие на форштевень нашего кеча, скорее всего, разрушили бы его палубу и перевернули парусник. Кроме того, по направлению сноса яхты – на юге – находился предполагаемый центр урагана.

Снова и снова мы возвращались к крутому берегу. Если была бы возможность встать на якорь! Но карта говорила о том, что глубины здесь резко возрастали до очень больших. Однако мы осмелились подойти к берегу ближе, чем обычно, прямо к v-образному углублению в окаймляющем рифе, окруженном белыми бурунами, и проверили показания эхолота. К нашему восторженному удивлению, какая бы информация ни приводилась на карте, прибор показывал 8 саженей, и мы с облегчением отдали якорь.

В этой ситуации, кроме якорь-цепи, мы использовали двухдюймовый швартовный трос из нейлона и длиной 30 саженей. Все дело было в том, что ветер в тот момент дул от севера-северо-запада, и если центр шторма пройдет к западу от нашего местонахождения, все будет в порядке: ветер повернет против часовой стрелки к северо-западу и западу, а наша якорная стоянка останется безопасной. Но если центр циклона накроет Улава, то после временного затишья, вероятно, ветры задуют с еще большей силой уже из противоположной четверти – юго-восточной, и «Исбьерн» тут же выбросит на берег. Глядя на острые, как бритвы, коралловые выступы, можно было предположить, уж тогда нас меньше всего будет беспокоить мысль о том, что наша яхта не застрахована. На этот случай мы оба приготовили охотничьи ножи, чтобы быстро перерезать трос и как можно скорее выбраться отсюда.

С наступлением ночи циклон еще более углубился. Полосы теплого дождя барабанили, словно крупный град, по корпусу и надстройке, вытягиваясь в горизонтальные линии на 60-узловом ветре. Стояла непроницаемая мгла, шум урагана заглушал голос. Каким-то чудом якорь все еще держал.

Неужели приближается центр циклона, и наше временное убежище превратится в смертельную западню? Мы выглядывали из рубки, напрягая все чувства в тщетной попытке уловить какие-либо изменения обстановки. Прошло два часа, и я позволил себе немного расслабиться. Путь научного исследования, думал я с иронией, оказался еще менее гладким, чем путь истинной любви из известной поговорки (имеется в виду поговорка «Путь истинной любви не бывает гладким» – прим, перев.).

Затем почти незаметно ветер стал дуть с перерывами, сначала они казались не чем иным, как затишьем перед еще более жестокими порывами, но, к нашему невыразимому облегчению, они постепенно становились все продолжительнее и продолжительнее. К полуночи появились верные признаки того, что центр урагана проходит Улава западнее и движется на юг. Ветер менялся против часовой стрелки, сначала на северо-западный, затем на западный-северо-западный, а барометр начал подниматься.

После этого циклон покинул нас с таинственной быстротой. Штормовой ветер внезапно стих, и к утру все опасности остались позади. Двадцать четыре часа назад было невозможно представить, что пятница тринадцатое начнется так благоприятно.

«Несколько часов я был на грани помешательства, как ты мог сохранять такое хладнокровие, тебе не было страшно?» – задавая этот вопрос Барри, я чувствовал определенную досаду от его очевидной хладнокровности.

Он удивленно посмотрел на меня.

«Не было страшно!? Да я был в ужасе от происходящего! Вот ты казался таким невозмутимым, что мне казалось, будто тебя ничего не волнует!».

Мы оба расхохотались, пораженные тем, каким неожиданно убедительным оказался внешний вид каждого из нас.

Позднее мы узнали, что другим повезло меньше, чем нам. Целые деревни на островах Малаита и Сан-Кристобаль были опустошены, линии электропередач повреждены, гавани и мосты разрушены, а один человек погиб. Центр урагана прошел в 40 милях от Улава и далее по Новым Гебридам, где один 70-футовый корабль межостровного плавания утонул и было сильно повреждено большое грузовое судно.

Мы, соблюдая все меры предосторожности, снялись в море, возобновили наши прерванные поиски Теваке и думали о том, какие еще новые преграды припасла для нас судьба. На этот раз удача нам улыбнулась. Мы встретились с Теваке через три дня на его родном атолле, Нуфилоле (Nufilole) на островах Риф.

Мое знакомство с Теваке трудно назвать удачным. Двигатель был заглушен и «Исбьерну» было дозволено дрейфовать по воле волн на безопасном расстоянии от окаймляющего рифа под чутким присмотром Барри. В это время я готовился к высадке на берег в резиновой лодке «Эйвон» (Avon) при казавшемся несерьезным прибое. С яхты было хорошо видно круто углублявшееся покатое дно, несмотря на пятнадцать футов воды под килем, превращавших его в пропущенную через синий фильтр монохромную картину. Грохотавшая белая линия отделяла открытое море от отмелей, раскрашенных в зеленые и коричневые цвета.

Я осторожно греб на веслах к бурунам прибоя, и по мере приближения они мне нравились все меньше и меньше. Полоса великолепного выгоревшего на солнце песка атолла Нуфилоле, обрамленная тенистыми пальмами, казалась все более манящей – и невероятно далекой. Пассажиры в долбленом каноэ прекратили грести, чтобы посмотреть на потеху, а группа хихикавших девушек топлес выбралась из воды и, чтобы лучше рассмотреть представление, поднялась на скалу.

Несколько валов уже были успешно преодолены, когда позади моего «Эйвона» стеной поднялась волна круче остальных. Лодка моментально встала на попа, и вскоре я, появившись на пенящейся обратной волне вместе со своим перевернувшимся плавсредством, начал пробиваться к берегу уже вплавь, держа над водой блокнот. «В лучших академических традициях», – успел я подумать. Восторженная толпа с пляжа бросилась в воду, чтобы помочь мне, и мы выплыли на берег в волнах прибоя, хохоча и буксируя за собой лодку. Я все еще сжимал свой блокнот в надежде не замочить его.

Добровольные помощники помогли мне протащить резиновую лодку через отмель, где собрались маленькие антильские цапли, и дальше по ослепительно белому коралловому песку до деревьев. Темнота в глубокой тени под ними была удивительна. Мы прошли по тропинке между пальмами и деревьями кава. Временами в сумраке мелькало багряное оперение носившихся вокруг «денежных» птичек. Затем мы вышли на поляну перед лагуной. У дома, покрытого саго, виднелась характерная фигура Теваке.

Конечно, знаменитый мореплаватель уже знал о моем прибытии, завершившемся купанием, и, возможно, со всеми на то основаниями заключил, что мне крайне необходимы наставления по искусству управления судном. Как бы там ни было, он с готовностью согласился взять на себя командование «Исбьерном» и показать, как следует без приборов управлять судном в море. Я с сожалением вынужден был отказаться от его предложения дойти до Новых Гебрид и Тикопии из-за нехватки времени, и мы дружно решили идти на Таумако, расположенный в 60 милях отсюда, и на Ваникоро, расстояние до которого – 100 миль.

Теваке был не из тех людей, которые теряют время попусту.

«Мы выходим на Таумако завтра», – решил он. Я начал собираться на яхту, зная, что «Исбьерну» понадобится пройти примерно двадцать миль, чтобы стать на якорь на укрытой стороне Нуфилоле. Поняв мое беспокойство, Теваке жестом показал, чтобы я остался.

«Не спеши. Выйдем в море завтра в конце дня. Два-три часа плавания между рифами в «среднее море», затем солнце сядет, и мы по звездам направимся к Таумако».

Я опять присел на корточки и с благодарностью принял питьевой кокос. Мне хотелось расспросить старика о его плаваниях, но вопросов у меня накопилось так много, что я с трудом представлял, с чего начать. Имя Теваке весьма точно отражало его сущность, его тезка, птица фаэтон, тоже была непредсказуемым скитальцем.

«Расскажи мне про остров Тикопиа, – попросил я. – Я слышал, что однажды ты ходил туда на те пуке (торговом каноэ)».

«Два раза», – поправил он меня. От своего отца он знал звездные маршруты до Тикопии с каждого из островов Санта-Крус, но первое плавание Теваке стало не просто переходом по одному из них, а суровой проверкой его искусства мореплавания. Он шел с легким попутным северным ветром от Нуфилоле к Утупуа (Utupua), когда внезапно на неповоротливое каноэ те пуке налетел штормовой ветер от северо-запада. Решение последовать к острову Тикопиа потребовало расчета в уме нового курса, и не от одного из островов, а с того места в море, где судно Теваке находилось в тот момент. Цена ошибки была высока – на кону стояла его жизнь. Он не ошибся. После перехода длиной 150 миль на горизонте появились вершины Тикопии.

Продолжение я уже слышал от одного приятеля с Хониары, доктора Давеа (Dawea), который в то время был маленьким мальчиком на Нуфилоле. Силуэт далекого клешнеобразного паруса появился за барьерным рифом. Когда огромный аутригер начал маневрировать в коварном проходе между кораллами, старики заслонили глаза руками от солнца, чтобы лучше видеть.

«Лодка похожа на те пуке Теваке! – воскликнул один из них. – Но этого не может быть. Парус не такой, как у него, и уже прошло два полных месяца с тех пор, как Теваке ушел на Утупуа, так что, наверняка, он погиб». Старик был не прав. Сделанный из циновки и порванный штормовым ветром парус Теваке был заменен парусом, специально сплетенным для него на Тикопии, и мореплаватель совершил прямой 200-мильный переход к своему родному острову.

Я должен был вернуться на яхту, если мы хотели перейти на «Исбьерне» в другое место этим же вечером. К моему облегчению, Бонжи (Bongi), племянник Теваке, сопровождал меня. Мне настоятельно предложили воспользоваться одним из долбленых каноэ с Нуфилоле. Протащив «Эйвон» на буксире, мы дошли до нашей яхты с большим достоинством, чем это было при высадке на берег. Маршрут перехода в новую точку пролегал между подводными рифами по извилистому и практически не огражденному фарватеру длиной семь миль. Он был пройден благополучно благодаря лоцманской сноровке Бонжи. Большую часть пути я стоял рядом с ним у парусов, восхищаясь точностью его решений, и старательно пытался запомнить все изгибы и повороты между коричневыми вершинами подводных кораллов, где косяки рыб с отблеском электрик бросались в рассыпную при нашем приближении. Когда мы, наконец, стали на якорь, от грохота якорь-цепи над пальмами взметнулись тучи испуганных летучих лисиц.