Kitobni o'qish: «Бледнолицая ложь. Как я помогал отцу в его преступлениях»

Посвящается моей жене Пэтти

От автора

Это подлинная история. Некоторые воспоминания я воспроизвел по словам родителей, потому что был в то время слишком мал, чтобы понимать, что происходит. Я много разговаривал с членами семьи, соседями, одноклассниками и прочими, чтобы отразить описываемые события как можно точнее. В некоторых случаях я обращался к семейным фотоальбомам и государственным архивам, чтобы проверить данные. Имена некоторых людей и названия мест намеренно мною изменены.

Часть первая
Навахо-Стейшн,1956

Отец и я (в возрасте трех лет) перед нашим домом на Навахо-Стейшн в резервации индейцев навахо, 1955.

Глава 1

Мне было три с половиной года, когда отец впервые мне сказал, что нам надо избавиться от моей матери. Это произошло холодным февральским утром. Отец доел свой обычный завтрак – яичница, хлеб и бекон, – встал из-за стола и накинул пальто. Мы с Лонни и Сэмом позавтракали кукурузными хлопьями задолго до того, как он проснулся.

– Тельма-Лу, собери Дэвида, – приказал он матери.

Его низкий голос заполнил весь наш крошечный домик.

– Мы с ним едем покататься.

Мама вбежала в гостиную с тем перепуганным видом, с которым всегда исполняла приказы отца. Я сидел по-турецки на полу и смотрел «Маленьких негодяев», пока она, как поломанная заводная игрушка, металась вокруг меня туда-сюда.

– Собирайся, Дэвид! – взвизгнула она.

Мой младший брат, Сэм, в подгузнике, возил пластмассовый грузовик по истертому ковру и смеялся, когда мама спотыкалась о его игрушки. Наша кошка Ночка увернулась у нее из-под ног и ретировалась под кресло. Семилетняя Лонни, как обычно, заперлась у себя в комнате, слушая радио и игнорируя всех остальных.

Мама всегда вела себя ужасно нервно, как будто сейчас случится что-то страшное. Когда отец был дома, становилось еще хуже. Прежде чем она дотянулась до меня своими цепкими руками, я подбежал к шкафу, нацепил куртку и ботинки и выскочил за дверь.

Мне пришлось, ежась, топтаться на крыльце, пока отец отскребал лед с нашей машины, «Нэш Рамблер», которую я называл Зеленым Бомбардировщиком. У меня для всего были свои имена. Белый пар вырывался из выхлопной трубы в морозный воздух. Мне очень хотелось поторопить отца, но я никогда бы на такое не осмелился. У него за спиной поднималось в небо здание компрессорной станции «Навахо», где он работал. Отец говорил, что станция прокачивает миллионы фунтов природного газа по огромному трубопроводу. Его гнали по трубам мощные турбины, и мне казалось, от их грохота станция вот-вот развалится.

Рядом со станцией, окруженные общим забором, стояли двадцать домов, принадлежавшие работникам «Эль Пасо Нэчурал Газ» и их семьям. Для краткости все называли компанию просто ЭПНГ. Остальными нашими соседями были гремучие змеи, заблудившийся скот, овцы, койоты, кролики и кукушки. Но с холодами они все исчезли. Папа говорил, мы живем в резервации индейцев навахо, но, поскольку мы чероки, нам не надо соблюдать все их треклятые правила.

Снежинки кололи мне щеки, и я переминался с ноги на ногу, чтобы вконец не замерзнуть. Папа проскреб две щели на заледеневшем лобовом стекле, потом сбил лед с ручки пассажирской двери и скомандовал мне залезать.

– Тут холодней, чем у могильщика в заднице, так что давай пошевеливайся, – крикнул он, перебегая на водительскую сторону. – Сейчас мы с тобой повеселимся.

Папа стряхнул снег со своих ботинок и уселся за руль. Его мускулистые руки и мощная грудь выглядели еще массивней в толстой рабочей куртке с вездесущим красно-желтым логотипом ЭПНГ. Головой он почти касался крыши.

– Поехали!

Он утопил в пол педаль газа, и Зеленый Бомбардировщик помчался в глубь аризонской пустыни. Стоило мне подняться на колени, чтобы посмотреть, что происходит, как отец нажал на тормоза и вывернул руль в сторону, отчего я полетел на пассажирскую дверь, как на ярмарочной карусели.

– Видишь – здорово же!

Он снова нажал на газ, и мы рванулись вперед. Спустя секунду отец опять затормозил. Я навалился на приборную доску и ударился головой о металл. Он рассмеялся.

– Смотри не сломай бардачок, – сказал он. – Денег на замену у нас нет.

В следующий раз я полетел вниз, и отец опять расхохотался. Я вскарабкался обратно на сиденье и свалился еще раз, когда он повторил свой трюк.

– Тебе, черт побери, надо быть крепким! – покачал он пальцем у меня перед лицом. – Терпеть не могу неженок. Ты, конечно, тощий, и толку от тебя немного, но все-таки ты упертый сукин сын! Помни, ты – Кроу, настоящий чероки, самый хитрый и бесстрашный!

Отец выровнял руль, но скорость не сбросил. Дворники скребли по замерзшему стеклу, за окнами летел снег.

– А теперь пора поговорить по-мужски, – сказал он. – Мне надо сообщить тебе что-то важное, но сначала пообещай, что никому не расскажешь.

Своей гигантской рукой отец крепко стиснул меня за локоть.

– Ты понял?

– Обещаю, – нервно хихикнув, ответил я. Обеими руками я вцепился в дверную ручку, чтобы больше не падать, но теперь боялся, что дверь откроется и я вылечу на дорогу.

– Нам надо избавиться от твоей матери, – заявил он решительно и хрипло. – У нее с головой не в порядке, и если она и дальше будет вас растить, вы тоже станете полудурками. От нее никакой пользы, один вред. Она вас уничтожит – уничтожит всех нас. Ты же понимаешь, что у нас ей не место, правильно, сын?

На самом деле я ничего не понимал, но все равно кивнул. Отец постоянно плохо говорил о маме – что она сумасшедшая, тупая, грязная сука, вся в свою мать и остальных бездарных членов семейки Далтон.

Но не собирался же он по-настоящему избавиться от нее! Да, он мог кричать, чтобы она убиралась и не возвращалась назад, а порой даже поднимал на нее руку. Но она все равно никуда не уходила со станции ЭПНГ, если только отец не отвозил ее в город. Обычно после ужина все возвращалось на круги своя. А по ночам до меня доносился смех из родительской спальни.

Я вцепился пальцами в ручку двери и заглянул отцу в лицо. Под шапкой густых вьющихся темных волос на лбу проступила вена в форме буквы Y, большие голубые глаза выкатились так, будто вот-вот лопнут. Губы плотно поджаты – когда злился, он всегда выглядел очень страшным.

Оставит он маму на станции? Или высадит из машины на дороге, к пьяным индейцам? А может, посадит в автобус и отправит к ее матери, как грозил уже не раз? Но отец говорил, что своей мамаше-шлюхе она не нужна. Точно так же как двум безработным алкоголикам-братьям. А дедушка Далтон и о себе-то позаботиться толком не может.

Мама выходила из дома одна, только чтобы попросить чашку сахару у кого-нибудь из соседок по станции – хотя она всегда высыпала сахар в раковину, стоило ей вернуться домой. Пару раз она брала меня с собой, и я слушал, как она рассказывает, что мать жестоко с ней обращалась, а братья избивали. Даже отец ничем не мог ей помочь. Она хватала соседку за руку, дышала ей в лицо и шептала, что сейчас ее жизнь нисколько не лучше – муж ее бьет, а дети не слушаются. Женщина отстранялась, спешно совала маме сахар и захлопывала перед нами дверь.

Бедная мама! Большую часть дня она лежала на диване и просила нас с Лонни сделать что-нибудь вместо нее.

– Мне нужна помощь, – говорила она. – Сама я это сделать не смогу.

Моя сестра закатывала глаза. У мамы никогда ни на что не было сил. Бывало, что она целый день не снимала ночную рубашку и одевалась только перед возвращением отца – или не одевалась вообще.

Другие мамы на станции были не такие. Они улыбались, смеялись. Заворачивали детям с собой обед и болтали с ними, ожидая на остановке школьный автобус. Когда тот приезжал, мамы обнимали их и желали хорошего дня, а потом шагали назад, к своим домам, энергично взмахивая руками на ходу.

Но только не моя.

Лонни сама заворачивала себе обед, сама делала уроки и сама готовила завтрак. А мама бродила от кровати к дивану. Я жалел ее, но от маминого визгливого, пронзительного голоса у меня болела голова.

Если она исчезнет, кто будет нашей мамой? Неужели жуткая старая миссис Белл из соседнего дома?

Отец резко надавил на тормоз и опять стал ездить кругами. Шины скрипели на заледеневшей дороге. Его лицо снова казалось спокойным и расслабленным, как тогда, когда они перешучивались с товарищами по работе. Руки у меня устали и вспотели.

– Весело тебе, сын? – засмеялся он.

Может, он ничего такого и не имел в виду. Может, он не собирается высаживать маму в пустыне, чтобы она не нашла дорогу домой.

Но, похоже, говорил он все-таки серьезно.

Отец, судя по всему, поделился своим секретом и с Лонни. Моя сестра знала все про нашу семью, хотя про маму никогда ничего не говорила – только то, что у нее с головой не в порядке.

Лонни была такой же худой, как мама, с ее золотисто-рыжими волосами и зелеными глазами, но вела себя совсем по-другому. Улыбка не покидала ее лица, и ходила она упругой походкой. Сестра играла на фортепьяно, постоянно читала и училась на одни пятерки. Все ее любили. Лонни была полна жизни – а мама походила на сдувшийся воздушный шар, болтающийся по ветру.

По утрам, когда отец уходил на работу, я начинал носиться по дому, и мама говорила, чтобы я перестал кричать словно помешанный. Я играл в футбол, размахивал бейсбольной битой и попадал мячами по лампам, картинам и журнальному столику в гостиной. Мама гонялась за мной, пытаясь ухватить за рубашку или брюки, но догнать не могла. Когда она решала, что с нее довольно, то отпускала меня гулять на улицу.

Однажды утром, в дождь, она велела мне сидеть дома. Чтобы заставить ее передумать, я забрался сверху на стиральную машину и сунул бейсбольную биту в барабан. Мама сразу же прибежала, но барабан успел погнуться, так что его пришлось сдавать в починку. Отец сильно меня отшлепал за эту, как он ее назвал, идиотскую выходку. На ногах у меня еще долго оставались синяки.

В другой дождливый день наша кошка Ночка прибежала домой вся мокрая, и я посадил ее в сушилку. Она взвыла, как сумасшедшая. Когда Лонни ее вытащила, кошка бросилась в гостиную и взлетела вверх по шторе, сорвав ее с карниза. Стоило нам вбежать в комнату за ней, как она спрыгнула на пол.

Лонни дала мне пощечину и обозвала зверенышем. Она сказала, что все соседи так меня зовут. Но я просто хотел высушить кошку. Я не собирался ее пугать.

Отец сказал маме, что ждет не дождется, когда я сбегу из дома с бродячим цирком.

В те дни, когда мама разрешала мне погулять, я первым делом бежал к компрессорной станции, собираясь нарушить пару-тройку правил. Отец говорил, что я должен быть хитрым. «Только смотри, не разозли кого-нибудь из начальства, – напоминал он. – Иначе тебе не поздоровится».

Я брал из его ящика с инструментами гаечный ключ и говорил, что отец забыл его дома, а я ему принес. Я вскарабкивался по металлической лестнице и лупил ключом в гигантскую стальную дверь компрессорной, пока кто-нибудь из рабочих мне не открывал. Обычно меня встречали улыбкой; рабочий подносил руку ковшиком ко рту и кричал: «Позовите кто-нибудь Терстона», – стараясь заглушить шум турбин.

Все рабочие начинали смеяться. Детям нельзя было находиться на станции, рядом с огромными двигателями, поэтому отец делал вид, будто сердится на меня. Иногда, когда я приходил, он собирал вокруг себя остальных и рассказывал обо мне разные истории.

– Ни один другой мальчишка не решился бы явиться сюда и постучаться в дверь. – Он гладил меня по голове и улыбался. – Только мой Дэвид на такое осмеливается.

Прежде чем отослать меня назад домой, отец забирал гаечный ключ, но на следующее утро я его находил на прежнем месте. Рабочие прощались со мной, говоря: «Увидимся завтра, дружище».

В то лето, когда мне исполнилось четыре, отец перед уходом на работу начал меня «воспитывать». Он говорил: я должен быть таким же сильным и смелым, как наши предки-чероки. Он подбрасывал меня в воздух и протягивал руки, чтобы поймать, но потом мог убрать их за спину, и я падал на землю. Все тело у меня было покрыто царапинами и синяками.

Отец только смеялся:

– Я учу тебя быть начеку, парень. Я не всегда буду рядом, чтобы тебя защитить.

Он кричал на меня, когда я пугался, и говорил не смотреть на его руки.

– Группируйся, чтобы смягчить удар, – говорил он. – Защищайся сам. Тебе что, все надо объяснять? Да и вообще, от шишки на голове ничего с тобой не случится.

Несколько раз он привязывал меня к старой сосне у нас во дворе. Отец оборачивал толстую колючую веревку вокруг моей груди и лодыжек и плотно затягивал узел.

– Попробуй-ка выбраться, хитрый мелкий ублюдок.

Затем он разворачивался и уходил.

– Папа, пожалуйста, развяжи меня… пожалуйста… пожалуйста.

– И не подумаю. Ты ничего не должен бояться – естественно, кроме меня, – бросал он через плечо.

Я звал его, плакал, но это никогда не помогало. Веревка впивалась мне в кожу, узел затягивался еще сильнее, словно китайская ловушка для пальцев. Вскоре у меня все тело начинало трястись, и становилось трудно дышать. Слезы лились по лицу и капали на веревку. Я совсем не чувствовал себя храбрым чероки.

Если кто-то проходил мимо, я кричал:

– Эй! Я нечаянно привязал сам себя к дереву. Вы мне не поможете?

Я издавал принужденный смешок, но звучал он натянуто и неубедительно.

Обычно мистер Белл приходил и развязывал веревку.

– Я знаю, это твой отец сделал, – говорил он. – И это очень нехорошо.

Если мистер Белл не являлся меня освободить, мать выскакивала из дома и помогала мне, как только отцовский «Рамблер» скрывался из виду.

Глава 2

Отец работал под непосредственным руководством Чэмпа, директора станции. Чэмп был моим лучшим другом. Он сам не раз так говорил.

Когда никто не видел, я подтаскивал деревянную скамейку к его громадному красному пикапу с логотипом ЭПНГ, припаркованному возле компрессорной, забирался в кузов и ложился на живот, дожидаясь, пока он поедет инспектировать газопровод. Тогда я подскакивал и колотил в заднее стекло. Чэмп хохотал и разрешал мне пересесть к нему в кабину.

Мы грызли семечки и пили кока-колу, которую он держал в сумке-холодильнике под сиденьем. Я ставил на нее ноги и болтал без умолку, спрашивая его о турбинах, кукушках, гремучих змеях – обо всем, что приходило мне в голову. Чэмп говорил, что у меня моторчик в языке. Я хихикал, когда он по рации связывался с отцом, чтобы сообщить, что мы вдвоем инспектируем трубы.

– Вот же паскудный проныра! – говорил тот, но никогда не ругал меня, если я был с Чэмпом.

Хотя у отца не было высшего образования, он мог переговорить кого угодно – и по любому вопросу. У нас дома стояла куча книг по инженерии и математике, и все он прочел от корки до корки. Отец знал больше, чем остальные рабочие на заводе, вместе взятые, о турбинах и о том, как с ними правильно обращаться.

Никто никогда его не перебивал и не возражал ему. Если отец переходил на повышенные тона, его подчиненные старались скорее куда-нибудь ускользнуть. Они обязательно смеялись всем его шуткам. А когда я приносил отцу гаечный ключ, то говорили мне, что он – самый умный парень, с каким им приходилось встречаться.

Все разговоры в поселке были только про газ; запах газа витал повсюду. Мы привыкли и не замечали его, пока кто-нибудь посторонний не напоминал о нем. Кто-то из старших мальчишек сказал мне, что в ЭПНГ используют бычьи ветры, чтобы газ так вонял. Отец объяснил, что это запах серы.

– Без запаха мы не заметим протечки, – сказал он, раздувая грудь, чтобы все обратили на него внимание.

Мы только что закончили есть мамин традиционный ужин – жареную бамию, ростбиф и ледяной чай, – который она подавала чуть ли не каждый вечер. Мы с Лонни любили сидеть за столом и слушать, как отец рассказывает про турбины, которые гонят газ до самого Лос-Анджелеса. Иногда он рисовал нам схемы, чтобы показать, как они работают. Турбины были огромные, и их внутренние механизмы двигались быстрей, чем мог уловить глаз.

– А если мы не заметим протечку, взрывом нас всех разметает аж до Мексики.

Мне всегда становилось не по себе, когда отец говорил про взрывы. Годом раньше компрессорная взорвалась во время испытаний новой турбины. Все до сих пор об этом вспоминали, как будто это произошло вчера.

То утро началось как обычно: мама дремала на диване, я за телевизором смотрел мультики, а Сэм играл в своем манеже. Сначала раздался какой-то грохот, а потом взрыв так тряхнул наш дом, что картины попадали со стен. Я бросился к окну. На улице выла сирена, люди куда-то бежали. Ночка словно с цепи сорвалась – стала носиться по комнате, а потом вскарабкалась по шторе до потолка и повисла там. Шерсть ее стояла дыбом.

Второй взрыв был куда сильнее, чем первый, – от него я свалился с ног. Над станцией поднялся клуб огня, черный дым повалил в ярко-голубое небо. Здание скрылось за его непроницаемым облаком. Под завывание сирены нас сотряс еще один взрыв. Бычьи ветры пахли прямо-таки отвратительно, словно их подпалили спичкой.

Мама подхватилась с дивана и забегала по гостиной кругами, рыдая и трясясь всем телом. Я забился в угол, зажав уши ладонями, – мне казалось, что потолок вот-вот обрушится нам на головы. Сэм посмотрел сначала на маму, потом на меня и, сморщившись, громко заплакал. Лонни была в школе, поэтому успокаивать маму должен был я, но я не знал, что делать, потому что она, вскрикнув, вдруг рухнула на пол.

Грохот на улице продолжался. Черный дым заполнил весь дом, и воздух стал густым и едким.

Я несколько раз потряс маму за плечо, но это не помогло. Собственно, это никогда не помогало. Она лежала на полу, сжавшись в клубок, с зажмуренными глазами, и стонала. Тут в гостиную вбежала миссис Белл. Ее муж работал в ночную смену и отсыпался дома, когда станция взлетела на воздух.

– Тельма-Лу, – сказала она, – мы пока не знаем, что там произошло. Все, кто не на работе, побежали на подмогу. Будем надеяться, с Терстоном все в порядке. Только успокойся!

В поселке никто не запирал двери – мы жили как одна большая семья. В трудные минуты все помогали друг другу. Даже те, кто избегал общения с мамой, пришли, чтобы узнать, чем нам помочь.

Миссис Белл присела на корточки рядом с мамой.

– Ну же, Тельма-Лу, соберись! – Она погладила ее по спине. – Вместе мы как-нибудь справимся.

Другие соседи начали заходить к нам в дом и успокаивать маму. Миссис Белл уложила ее на кушетку и принесла стакан воды, но у мамы так тряслись руки, что вода пролилась на пол. Отец говорил, что миссис Белл недолюбливает нашу маму, но в тот день она держалась очень дружелюбно: гладила ее по плечу и пыталась утешить. Она говорила с ней, как с маленьким ребенком, спрашивала, где Лонни – в школе? Мама кивнула; она захлебывалась от слез и не могла ответить.

Наконец грохот прекратился, но дым и огненные облака продолжали подниматься в воздух. Сэм еще сильней заревел в своем манеже, и одна из соседок взяла его на руки, покачать и успокоить. Но через пару минут он снова заплакал, услышав сирену пожарной машины. Я выбежал на улицу посмотреть, и Ночка выскользнула следом за мной. Через кусты она нырнула к соседям. Миссис Белл закричала, чтобы я вернулся в дом, но я не послушался ее, и она вылетела во двор, вся красная, и схватила меня одной рукой за рубашку, а второй за щеку, и потащила внутрь.

Миссис Белл была из тех, кто звал меня зверенышем. От нее странновато пахло каким-то лекарством, и она вечно на всех ругалась. Вообще-то ее звали Беатрис, и отец прозвал ее Жирной Би – из-за гигантских габаритов. Мистер Белл тоже жаловался на меня, хоть и отвязывал периодически от дерева. Я ни разу не видел, чтобы он улыбался. Отец говорил, что он – жалкий никчемный сукин сын.

К тому моменту, как Чэмп пришел поговорить с мамой, ее рыдания превратились во всхлипы. Она так и лежала на диване в халате, со спутанными волосами, будто только что проснулась. Глаза у нее дергались. Чэмп сказал, что отец сильно обгорел и сейчас находится в больнице. Хотя Чэмп погладил меня по голове и улыбнулся, его серые глаза были печальны. Он сказал, что некоторые пострадавшие могут умереть, но отец должен выкарабкаться.

Заплаканные соседки одна за другой приходили проверить, как у мамы дела. Жена Чэмпа отвезла ее в больницу, а другие пока сидели у нас в гостиной, с Сэмом и со мной, и качали головами, словно отец уже не вернется – но я знал, что все с ним будет хорошо.

Лонни прибежала из школы вся в слезах. Кто-то из мужчин рассказал ей, что произошло.

– Ваш отец пытался перекрыть поврежденный газовый клапан, но турбина взорвалась, – объяснил он, утирая слезы рукавом. – Ему удалось выбраться, и его вместе с другими парнями срочно отвезли в больницу. Он жив, но сильно обгорел.

Было уже темно, когда мама вернулась из больницы домой. Она так тряслась, что не могла говорить, и жене Чэмпа пришлось заводить ее внутрь.

– Ваш папа весь в бинтах, как мумия, – сказала мама, снова свалившись на диван.

– У него даже грудь не поднимается. Врачи говорят, он жив, но мне показалось, он мертвый.

Мы с Лонни заплакали – что, если мама права и отец действительно умер?

– Терстон, – выла она, – как ты мог умереть и оставить меня одну с детьми! Ты должен заботиться о нас!

Она встала с дивана и улеглась на кровать. Лонни велела мне собрать с пола игрушки, а потом открыла нам на ужин консервы: свинину и бобы. Семилетняя сестра заботилась о нас лучше, чем мать. Лонни сменила Сэму подгузник, накормила его и уложила на ночь в кроватку, а потом попыталась дать маме поесть.

Много дней после этого соседки приносили нам еду и сидели с мамой. Они по очереди возили ее в больницу, и когда по вечерам она возвращалась домой, мы спрашивали, жив отец или нет. Она качала головой.

– По-моему, нет, но врачи говорят, он живой.

Однажды вечером, войдя в гостиную со своим обычным перепуганным, растерянным видом, она сказала:

– Ваш папа жив. Я его едва узнала – у него все лицо опухло под повязкой. Но он назвал меня по имени, так что, видимо, это все-таки он.

Отец еще долго лежал в больнице, и нам не разрешали его навещать. Наши микробы могут его убить, говорили маме врачи.

Когда она наконец привезла его домой на Зеленом Бомбардировщике, мы с Лонни выбежали на улицу ему навстречу. Мама оказалась права – он был совсем не похож на нашего большого, сильного папу. Голова у него раздулась, словно тыква, а глаза превратились в крохотные щелки. Лоб и нос полыхали алым, кожа клочьями сходила с лица. Он стонал от боли. Мама сменила ему повязку, и отец ни разу при этом не крикнул на нее и не ударил.

Жители поселка еще несколько месяцев не могли прийти в себя после той аварии, но отец говорил, что служащие ЭПНГ должны осознавать риски. Несколько рабочих сильно пострадали при взрывах, два человека погибли. Им на смену пришли новые сотрудники, турбины починили, и жизнь на компрессорной станции потекла как раньше.

Кожа у отца постепенно зажила, и он вернулся на работу. И вскоре опять начал кричать на маму и говорить, чтобы она убиралась куда глаза глядят.

Обычно мама не знала, где я нахожусь. Соседские жены жаловались отцу, что я бегаю за территорию поселка, куда детям выходить запрещалось. Матери надо лучше смотреть за мной, говорили они.

– Ну, за территорией он ничего не попортит, – отвечал им отец. – А ему самому все как с гуся вода.

Женщины не видели тут ничего смешного, но отцу было все равно. Он говорил, я правильно делаю, что нарушаю правила резервации – чероки всегда устанавливают собственные правила, чтобы выжить.

Проезжая мимо на своих красных грузовиках, рабочие ЭПНГ замечали меня вдали от дома и всегда останавливались, чтобы подвезти. Когда они говорили отцу, что бродить одному по пустыне для ребенка небезопасно, он только смеялся им в ответ.

– О Дэвиде не беспокойтесь! Он всегда найдет дорогу назад.

Однажды утром, когда отец отослал меня домой с компрессорной станции, я встал в очередь на школьный автобус. Ни Лонни, ни водитель не заметили, как я проскользнул внутрь. Когда мы подъехали к начальной школе в Ганадо, я затесался между учениками, вылез вместе с ними и зашел в здание.

Но тут Лонни меня догнала. Получалось, что водителю придется вернуться назад в поселок ради всего лишь одного пассажира. Сестра закричала, что я противный мальчишка. Я со смехом вскочил в пустой салон автобуса и стал носиться по нему туда-сюда.

Лонни всем говорила, что я – пронырливый крысеныш, от которого одни неприятности. Когда в следующий раз я опять оказался в автобусе, она меня не замечала, пока я не вылез из-под сиденья. Она хотела, чтобы водитель не вез меня обратно, а заставил пройти пешком двадцать миль до дома. И я бы смог – но мне не пришлось этого делать. Водитель сказал, что, если я дождусь с ним, пока первые классы закончат урок, он подарит мне фляжку Дэви Крокетта со встроенным компасом. Это была выгодная сделка, и я охотно согласился.

Зато по субботам отец с матерью точно знали, где я, потому что мы все вместе ездили за покупками на рынок Хаббел, всего в одной улице от школы. В этих поездках мне нравилось, что на рынке я мог вблизи посмотреть на индейцев навахо. Все наши соседи были или мексиканцами, или англосаксами, и они никогда не одевались так, как навахо, приезжавшие в город. Мужчины заплетали длинные черные волосы в косы, надевали бирюзового цвета галстуки и черные шляпы с серебряной лентой. На женщинах красовались бисерные ожерелья и браслеты; они ходили в ярко-алых юбках. Дети представляли собой миниатюрную версию родителей.

Стоило нам въехать на рынок, как я бросался к навахо – их телегам и грузовикам. Иногда гонял их овец, которые от испуга начинали громко блеять. Они разбегались во все стороны, и управляющий рынка размахивал в воздухе руками и кричал на меня. Приходилось заново сгонять и пересчитывать все стадо.

Мне казалось, что это очень весело, но отец всякий раз меня сильно бил.

– Ты – настоящая заноза в заднице, – приговаривал при этом он. – Навахо просто хотят продать своих овец, кое-что прикупить и скорее смыться отсюда. Им не до твоих глупостей.

Но мне хотелось с ними поговорить. Я кричал им я-а-тьех, «здравствуйте!» на языке навахо. Или издавал воинственные кличи, как индейцы в фильмах, нападающие на торговый караван. Мужчины отворачивались от меня, дети переводили взгляд в землю и прятали руки в карманы. Злые старухи пытались меня схватить, но я успевал увернуться. Мне просто хотелось повеселиться – а остальным почему-то нет.

Глава 3

Когда в школе шли уроки, весь поселок был в моем распоряжении. Другим детям не разрешалось бегать по улице и искать неприятностей на свою голову. Однажды утром, прежде чем уйти на работу, отец заметил, как я в окно гостиной наблюдаю за Коротышкой Джоном.

– Ты только погляди на этого тупого мексиканского бездельника! Да он едва ноги волочит!

Коротышка работал в поселке уборщиком. Каждый день он таскал по улице длинный шланг и поливал из него клочки газона перед домами.

– Он слабак, Дэвид. Да еще безмозглый. Уверен, ты легко его перехитришь, правда ведь? Как думаешь, забавно будет устроить какую-нибудь каверзу с его шлангом?

Отец рассмеялся.

Мы начали придумывать с ним разные «а что, если». Что, если я помешаю Коротышке поливать траву? Что, если сукин сын погонится за мной – смогу я добежать быстрей его до дома или спрятаться за забором? Что, если я так его доведу, что он уволится с работы?

Отец качал головой:

– Даже улитка и та ползает быстрее!

Я уселся на крыльце и стал наблюдать за Коротышкой. Потом потихоньку подкрался к нему и пережал шланг, так что вода перестала течь. Коротышка поднес наконечник к лицу проверить, все ли в порядке, я отпустил шланг, и вода ударила ему в нос. Я расхохотался и бросился бежать, прекрасно зная, что успеваю спрятаться и ему меня не догнать.

Это повторялось неоднократно. Бывало, что я подбегал к нему и дергал за штаны, а потом давал деру, и он безуспешно пытался меня поймать. В другие дни я дожидался, пока Коротышка вылезет из своего грузовика, забирался в кабину и сыпал в пакет с сэндвичами муравьев и ящериц – это я придумал сам, без помощи отца. Когда Коротышка обнаруживал, что я натворил, то бросался за мной в погоню, но он так медленно бегал, что мне становилось неинтересно. Его оказалось куда легче провести, чем маму.

Каждый раз я рассказывал отцу, как перехитрил Коротышку и какое у него было лицо, когда из шланга ударила вода. Отец смеялся и просил рассказать подробней. Он хлопал меня по спине и говорил:

– Ты самый сообразительный маленький гаденыш, какого я знаю.

А когда бедняга запросил наконец о переводе, потому что я не успокаивался, отец превозносил меня так, будто я стал чемпионом мира по боксу. Он говорил мне показать мышцы или пробежаться перед его парнями, хвастался, что я кого угодно обведу вокруг пальца и что когда-нибудь я стану настоящей знаменитостью.

Когда мы с ним были на рынке, в магазине или на другой компрессорной станции в Ганадо, отец всем и каждому рассказывал, как его четырехлетний сын справился с взрослым мужчиной. Он мог даже незнакомого человека отвести в сторонку и сказать:

– Видишь, это мой мальчик. Только послушай, что он недавно сделал!

Но жители поселка не были рады тому, что приключилось с Коротышкой. Они говорили, что бедняга просто делал свою работу и что отец зашел слишком далеко, подначивая меня. Но тот лишь смеялся им в ответ.

И правда, с чего столько шума? Я ведь просто шутил.

За ужином отец рассказывал нам истории о семье Кроу. Его большие голубые глаза распахивались еще шире, когда он говорил о своих родителях-чероки, которым пришлось бороться с белыми сукиными детьми, которые над ними издевались, и о том, как тяжело было выживать, вкалывая на пыльных полях Техаса и Оклахомы.

– Родители заставляли меня пахать как рабочего мула: уже в шесть лет я по двенадцать часов горбатился на поле, собирая хлопок, – говорил он, тряся головой. – А белые вокруг терпеть не могли нас, краснокожих.

Как настоящий чероки, он был умнее и храбрей всех вокруг, и в четыре года сам научился читать, хотя его отец не мог прочесть или написать ни слова на английском. Папа сам осваивал математику, химию и физику, сам читал английскую литературу – любые книги, какие ему попадались. Порой он даже их крал.

Тейлор, его отец, кое-как смог подписаться на заявлении о приеме в армию, когда его призвали служить в Первую мировую войну – для того, чтобы стрелять из пулемета или маршировать от зари до темна, грамотность не требовалась. Его корабль едва не потопила германская подлодка на пути в Европу. Он вернулся с войны инвалидом после того, как надышался ипритом во время одного жестокого сражения во Франции.

Тейлор не виноват, что так озлобился, говорил отец. Война лишила его здоровья, лишила разума – он уже не был собой прежним. С индейцами ужасно обращались, хоть они и защищали свою страну от фашистских ублюдков.

После войны тридцатитрехлетний Тейлор женился на четырнадцатилетней Элле-Мэй, двоюродной сестре его первой жены, погибшей в автокатастрофе. Отец был единственным из детей Тейлора и Эллы-Мэй, которому посчастливилось выжить. Остаток жизни Тейлор или лежал в госпиталях для ветеранов, или гнул спину на нефтяных разработках, таская тяжелое буровое оборудование. Когда в его услугах не нуждались, он собирал хлопок, гнал самогон и кидался в драку с любым, кто переходил ему дорогу, – черта, которая передалась и его сыну.

– Да уж, папаша не особенно заботился обо мне, – говорил отец, размахивая в воздухе вилкой. – Упивался самогоном до чертиков, разъяренный, врывался в дом и избивал меня мокрой веревкой.

Однако на мать, Эллу-Мэй, папа злился куда сильнее. Она постоянно отвешивала ему подзатыльники и кричала, что он недостаточно быстро собирает хлопок, хотя он справлялся лучше, чем большинство взрослых мужчин.

– Она только и искала повода меня унизить, жалкая сучка.

Он выплевывал слова, ноздри его раздувались, словно от неприятного запаха.

– Заставляла работать на износ – что бы я ни делал, как бы ни старался, ей все было плохо.

Втроем они жили в ржавых машинах, под мостами – где угодно, только чтобы укрыться от холода и дождя, а заодно от полиции. Тейлора не раз ловили на продаже самогона, и он постоянно был в долгах. Папа рылся в помойных баках в поисках пищи. Семейство Кроу переезжало из города в город в поисках работы, стараясь как-то выжить.

Когда рассказ доходил до того, как мать убила его отца, папин голос становился хриплым. Элла-Мэй, устав от постоянных побоев, отравила мужа, подсыпав ему в еду крысиный яд. Очень скоро у двенадцатилетнего Терстона появился отчим и двое сводных братьев – «трое последних засранцев из всех чероки, каких когда-то носила земля». День, когда ему исполнилось восемнадцать и он поступил служить на флот, стал для него самым счастливым в жизни. Он ел каждый день по три раза и вскоре набрал пятнадцать килограммов.

Дальше начинались истории, которые мы любили больше всего. Отец рассказывал, как они сбивали над Тихим океаном японских летчиков-камикадзе, пытавшихся потопить их авианосец. Все эти сукины дети находили смерть в холодных океанских водах.

Папа рисковал жизнью. Он был очень храбрый.

Рассказывая о материнской ветви семьи, папа говорил, что она тоже индианка, потому что родилась в Кване, в Техасе – городке, названном в честь великого индейского вождя Квана Паркера. Мама подтверждала его слова. Она еще помнила, как сын того вождя проезжал мимо их дома в индейском головном уборе на своем мощном пегом коне.

У Далтонов были голубые глаза, золотисто-рыжие волосы и такая белая кожа, какой я ни у кого больше не видел. И Лонни, и Сэм, и я пошли в их породу. Мы отличались от остальных индейцев в резервации и от тех, которых показывали по телевизору. Мы были бледнолицые. Многие чероки белые, как призраки, говорил отец, и они носятся быстрей кавалерии и даже самого ветра.

Мама тоже ненавидела свою мать. Мэри-Этта несколько раз уходила от мужа, Джона-Бена, и таскала дочь по всему Техасу из одного убогого мотеля в другой, заставляя драить туалеты и ждать ее, пока она ублажала кого-нибудь из постояльцев. Супруга Мэри-Этта прямо-таки терпеть не могла. Он не сумел сохранить их ранчо во время Великой депрессии и тем самым обрек семью на нищету. Мама говорила, что тоска преследовала ее с самого детства, как и остальных членов семьи.

Даже в свои четыре я чувствовал, что родители что-то от нас скрывают. Когда отец распалялся, кое-какие детали в его рассказах менялись и становилось понятно, что в них многого не хватает, а кое-где проскальзывает ложь. Однажды ночью, выйдя из ванной, я услышал, как родители что-то говорят у себя в спальне, и подкрался поближе к их двери. Они не особенно скрывались, поскольку не подозревали, что их могут подслушать.

Это сыграло мне на руку, потому что с ушами у меня были проблемы, особенно с левым. Отец не доверял «этим недоучкам докторишкам» и прошлым летом, когда у меня поднялась температура и уши воспалились, сказал, что они сами пройдут. Однако получилось по-другому, и теперь мне пришлось крепко прижаться ухом к двери спальни.

Мама говорила что-то про парня по имени Джордж, который хочет убить отца. Мне это показалось какой-то бессмыслицей. Отец – герой войны, он сражался с японцами. Кому надо его убивать? Но, послушав еще, я начал понимать, что она имеет в виду.

Маме было пятнадцать, а отцу девятнадцать, когда они впервые встретились в Лос-Анджелесе сразу после войны. Брат мамы Билл работал вместе с отцом и познакомил его с сестрой в домике семьи Далтон в трейлерном парке, принадлежавшем Клео Коулу. Отец говорил, что мама была самой красивой девушкой, какую он видел в жизни, и он сразу же понял, что хочет жениться на ней.

Разозлившись, отец не раз кричал, что мама женила его на себе обманом, притворившись, что беременна. Но она настаивала, что была девственницей, когда они, спустя пять месяцев после знакомства, в день ее шестнадцатилетия, сбежали в Аризону, чтобы там вступить в брак. Через несколько недель она забеременела Лонни. Поскольку у отца не было денег, чтобы содержать семью, им пришлось переехать к Далтонам, в их новый дом в тридцати милях от трейлерного парка.

По словам папы, Клео любил подержаться за жирную задницу Мэри-Этты в обмен на скидку за жилье, помощь в ремонте машины и разную мелкую работу по дому. Мама этого не отрицала. Ее отец, Джон-Бен, мог что-то заподозрить, когда визиты Клео к ним продолжились, хоть они и покинули трейлерный парк. Но Джон-Бен работал в ночную смену, а днем отсыпался, поэтому, возможно, и не знал, чем занимается в его отсутствие жена. Да и вообще, это мало его беспокоило, с учетом того, насколько они с Мэри-Эттой ненавидели друг друга.

Когда мама поняла, что беременна, она ушла из девятого класса и стала целыми днями валяться на диване у родителей в гостиной. Как-то раз в октябре Клео, выйдя из спальни Мэри-Этты, подошел к ней, прежде чем уехать восвояси. Мама говорила, что он был старик – жирный, грязный, с гнилыми зубами и кривой ухмылкой.

– Ого, Тельма-Лу, – сказал Клео в тот день, – да ты стала настоящей красоткой. Может, мне лучше проводить время с тобой, а не с твоей мамочкой?

В ту ночь мама, в присутствии Мэри-Этты, рассказала отцу про слова Клео. Отец взорвался, словно вулкан, и стал кричать, что порвет старого сукина сына на мелкие кусочки.

– Терстон, – сказала Мэри-Этта, – настоящий мужчина не станет с таким мириться. Тебе надо защитить честь жены – иди и задай Клео такую взбучку, чтобы на всю жизнь запомнил.

Это было все равно что ущипнуть за яйца спящего быка.

Отец выскочил из дома, заехал за своим боссом и лучшим другом, Джорджем, и вместе они помчались вершить месть. За полчаса пути до трейлерного парка отец обдумал стратегию дальнейших действий. План его был прост. Поскольку Клео чинит машины и сдает трейлеры напрокат, Джордж постучит к нему в дверь и скажет, что у него машина сломалась и он хочет переночевать в наемном трейлере. Отец был уверен, что обещанием заплатить за ремонт и аренду они легко выманят старого греховодника наружу, несмотря на позднее время.

Отец припарковался в квартале от трейлера Клео и отправил Джорджа постучаться к нему. Когда тот вместе с Клео вернулся назад, капот машины был открыт, будто Джордж до этого пытался сам устранить поломку. Отец спрятался за машиной с монтировкой в руке и пистолетом в кармане. Клео поставил на землю ящик с инструментами, посветил фонариком под капот, а потом склонился над мотором, чтобы посмотреть поближе.

Пока Клео проверял трамблер, Джордж натянул на руки перчатки, чтобы не испачкаться в крови. Когда Клео выпрямился, Джордж кулаком заехал ему в лицо, а отец выскочил из-за машины и ударил монтировкой по голове.

Отец не мог допустить, чтобы Клео его узнал.

– Выбьем ему глаза!

Клео, пока державшийся на ногах, развернулся к отцу лицом и попытался бежать. Отец ударил его в один глаз монтировкой, а во второй кулаком.

Клео без сознания рухнул на асфальт; из раны на голове ручьем потекла кровь. Отец с Джорджем, уверенные, что тот вот-вот испустит дух, бросились в машину.

Но она не завелась.

Клео, копаясь под капотом, почувствовал, что что-то неладно, и на всякий случай снял с трамблера ротор, спрятал его в карман, а потом вернул назад крышку.

Встревоженный, отец выскочил из кабины, перевернул Клео и вытащил у него кошелек и ключи, но ротора не заметил. Они с Джорджем запрыгнули в машину Клео и проехали несколько миль, а потом остановились на пустой парковке, чтобы избавиться от регистрационных документов и прочих бумаг, указывающих на Клео. В панике они не сообразили, что одной брошенной машины будет достаточно, чтобы выйти на них.

Тем временем Смайли, жена Клео, не дождавшись мужа, пошла его искать и обнаружила на улице в луже крови. Он еще дышал – хотя неглубоко и прерывисто. В «Скорой помощи» ей сказали, что еще пятнадцать минут, и все было бы кончено.

Полиция Лос-Анджелеса начала срочные поиски в соседних районах; машины с мигалками поехали по близлежащим улицам. И очень быстро наткнулись на двух парней, выбрасывающих документы из двери автомобиля. Отец с Джорджем тут же во всем признались.

– Клео еще дышал, когда мы уезжали, – сказал отец.

Это был самый легкий арест, какой копы только совершали.

В двадцать первый день рождения отца охранник в тюрьме Сан-Квентин сообщил ему, что его жена родила прекрасного младенца, девочку, которую назвала Лонни. Отец даже не знал, увидит ли когда-нибудь дочь. Пока что его приговорили к семи годам, но это могло измениться – все зависело от Клео.

Старик все еще оставался в тяжелом состоянии. После нападения он долгое время то приходил в себя, то снова впадал в кому, балансируя на грани жизни и смерти. Один глаз у него ослеп, второй тоже сильно пострадал, он так и не смог больше ни ходить, ни говорить. В случае его смерти обвинение изменили бы на предумышленное убийство, и тогда судья приговорил бы отца к смертной казни или пожизненному заключению без возможности помилования.

И я никогда бы не появился на свет.

В Сан-Квентине главный психиатр установил, что коэффициент интеллекта у моего отца выше, чем у всех, кого ему доводилось обследовать. На одной из их многочисленных бесед он сказал отцу, что интеллектуальные способности помогут ему быстро адаптироваться после освобождения. Но отец не стал ждать и пустил их в ход раньше, добившись для себя работы в медицинском блоке, где помогал с аутопсиями и заполнением карт – желанная для многих позиция.

Очень скоро отец убедил главного психиатра, что маму изнасиловали и он хотел за нее отомстить. Психиатр, в свою очередь, убедил начальника тюрьмы, что отец заслуживает досрочного освобождения, и его выпустили по истечении трех лет. Всю дорогу домой он смеялся.

В ночь преступления полицейские допрашивали отца и Джорджа по отдельности. Джордж утверждал, что просто хотел помочь другу и что Клео заслуживал того, что получил. Но отец говорил по-другому: мол, Джордж сам схватился за монтировку и утратил контроль над собой. А отец хотел только припугнуть старика.

В тот единственный раз, когда отец с Джорджем встретились на тюремном дворе, бывший приятель сказал ему: «Я тебя убью, понял? Ты двуличный лживый сукин сын!»

Каждый раз, когда мама заговаривала с отцом о Джордже, она плакала, но все равно постоянно вспоминала о нем. Такая уж она была – повторяла и повторяла одно и то же. Чем сильно раздражала отца.

Неоднократно по ночам, когда я подслушивал у них под дверью, мама говорила:

– Мы застряли в этой жуткой резервации, где все меня ненавидят из-за того, что ты натворил. Никто же не проверял – может, тут все остальные тоже преступники?

– Тебя будут ненавидеть везде, где бы мы ни поселились! И я тебе в миллионный раз повторяю: нам повезло, что здесь никого не проверяют, потому что иначе я бы лишился работы и нас бы выкинули на улицу.

– Ты думаешь, Джордж нас не найдет? Когда-нибудь он явится и убьет нас всех!

– Боже мой, Тельма-Лу, да заткнись ты уже! Никто не станет здесь нас искать. И вообще, это все из-за твоей мамаши. Если бы эта старая толстозадая шлюха явилась на суд, она убедила бы судью, что Клео получил по заслугам. Жалко, мы не убили этого ублюдка.

Потом раздавался скрип кровати, означавший, что отец перевернулся на бок, положив разговору конец. Для меня это был сигнал уходить. Я крался на цыпочках в комнату, нашу общую с Сэмом, который спал крепким сном.

Глава 4

В июне 1957-го руководство ЭПНГ перевело отца на станцию в десяти милях от городка Белен в штате Нью-Мексико, примерно в двухстах милях к юго-востоку от Навахо-Стейшн и в тридцати милях к югу от Альбукерке. Отец говорил, что это занюханный городишко на реке Рио-Гранде, которая большую часть года течет такой же тонкой струйкой, как писает алкоголик. Наш новый дом оказался точной копией предыдущего, как и все вокруг – за исключением разве что детей, игравших на площадке.

Месяц спустя отец привез маму домой из больницы с новорожденной малышкой, которую назвали Салли. Отец кричал на маму, что ребенок не его – у них не было секса уже лет сто. Лонни краснела и говорила, что из всех нас только у Салли отцовская смуглая кожа и широкие скулы. Мы полюбили сестричку с первого мгновения, как только увидели ее огромные карие глаза.

С каждым днем мама становилась все более унылой и уставшей, хоть нам и казалось, что дальше уже некуда. Она слонялась по дому в ночной рубашке, перемещаясь из спальни на диван, носила на руках Салли и постоянно проливала слезы. Завтраки по утрам нам готовила Лонни. Ей было тогда девять лет.

Я начал убегать все дальше и дальше от дома в пустыню. Мама этого не замечала. И отец тоже. Хотя он работал с четырех дня до полуночи, в остальное время ему тоже не сиделось дома, даже по выходным. Отоспавшись, отец шел на завод на сверхурочные или делал задания по инженерии, которую изучал заочно на курсах при Университете Нью-Мехико. Иногда он уходил на завод просто так, чтобы побыть одному – по крайней мере, так он нам говорил.

Как-то раз после ланча я ушел из дому, не сказав маме, и бежал до тех пор, пока последние дома не скрылись из виду. Ящерки увертывались у меня из-под ног, пока я мчался все быстрее через высокую траву, стараясь одновременно пинать ботинками камешки. Соседский пес, хаски, нагнал меня, лая как сумасшедший. Я оглянулся посмотреть, не случилось ли с ним чего, он замер на месте – и тут я провалился головой вниз в глубоченную яму.

Сначала я даже не испугался. В конце концов, я же чероки! Представляя себя актером вестерна, я издал боевой клич и попытался взобраться вверх по стенке, но скатился вниз, едва добравшись до половины. После множества попыток я сдался и начал кричать во все горло.

Хаски бегал по краю ямы и лаял или принимался царапать лапами землю, словно хотел спрыгнуть ко мне. Я кричал, пока не охрип, а он все продолжал лаять. Никто не приходил. Это было куда страшней, чем стоять привязанным к дереву.

Уже темнело, когда я услышал, как хлопает дверца машины, и, подняв глаза, увидел высокого тощего бритоголового парня в форме ЭПНГ. Сигарета алым огоньком светилась у него в руке.

– Не бойся, сынок, сейчас брошу тебе веревку и вытащу оттуда.

Я крепко держался за веревку, пока он меня поднимал, а потом уцепился за его руку. Хаски бегал вокруг меня и лизал руки и ноги – он едва не сбил меня с ног. Пес бежал за грузовиком, пока мы не выехали на дорогу, и все время продолжал лаять.

Дома парень проводил меня внутрь, и мы увидели, что мама так и спит на диване, не заметив моего отсутствия. Парень сказал, он даст Терстону знать, что со мной все в порядке. На следующий день отец лишь буркнул в мою сторону:

– Вот просидел бы в той яме всю ночь, может, что-нибудь понял бы наконец.

Мама и Лонни очень радовались, что я пошел в детский сад, но теперь трехлетний Сэм носился по всему дому и орал, словно сумасшедший. Мама жаловалась, что готовка, глажка и уборка в нагрузку к двум неуправляемым сыновьям и малышке в пеленках – это для нее уже слишком.

– Да в чем проблема? – спрашивал отец. – Ты что, ожидала, что будешь жить, как в кино? Или хотела стать одной из этих королев на день?

Мама бросалась в спальню, хлопала дверью и снова рыдала.

Как-то раз в субботу утром отец сказал, чтобы мама прекратила его донимать, сел в машину и куда-то уехал. В обед он вернулся с огромной коробкой в багажнике.

– Купил тебе гладильный пресс, – заявил он маме. – С ним гладить гораздо проще – если только ты оторвешь от дивана свою ленивую задницу.

Мы собрались вокруг посмотреть, как он будет его выгружать. Соседка, проходившая мимо, сказала, что такой огромный пресс видела только в химчистке, где стирал одежду весь город. Она и представить не могла, что какой-то семье он необходим для глажки.

Затащив ящик в гостиную, отец достал инструкции, принес свои инструменты и начал собирать агрегат. Мы с Сэмом пытались подавать ему гаечные ключи и отвертки, но он нас прогнал:

– А ну, не путайтесь под ногами!

Когда отец закончил, посреди комнаты стоял гигантский гладильный пресс с двумя массивными железными пластинами и двумя педалями, как на пианино у Лонни.

Мама испуганно шарахнулась при виде него.

– Я не управлюсь с такой громадиной! – вскрикнула она, пытаясь обхватить пресс обеими руками.

Отец налил воду в большой цилиндр и повернул переключатель цвета меди. Практически сразу из машины пошел пар и раздался свистящий звук.

– Тельма-Лу, – сказал отец, – смотри на мои ноги.

Одна педаль смыкала пластины между собой, вторая их размыкала.

– Надо нажать на вторую педаль, или пластины не откроются, пока не закончится двухминутный цикл.

Он продемонстрировал это на паре джинсов. Сэм ахнул, когда они вышли из-под пресса такими, будто по ним проехался каток. Взяв из переполненной бельевой корзины выстиранную футболку, отец протянул ее маме.

– Давай, теперь попробуй ты.

Она положила ее на нижнюю пластину, нажала на педаль старта и отскочила, когда верхняя пластина начала опускаться. Когда пластины открылись, футболка была тонкой и гладкой, как лист бумаги, и пахла, как воздух после дождя.

– Тельма-Лу, когда я вернусь домой со смены, все вещи должны быть выглажены.

У мамы задрожала нижняя губа.

– Я постараюсь.

Когда отец уехал, Лонни унесла Салли в родительскую спальню, а мама принялась гладить.

– Я не могу так, – бормотала она себе под нос, – я не понимаю, что надо делать.

Потом она стала жаловаться, что пар из-под пресса обжигает ей глаза.

Ничего бы не случилось, не запрети она нам в тот день идти играть на улице. Запертые в доме, мы с Сэмом бегали туда-сюда, и каждый раз, когда я попадал в него стрелой с резиновым наконечником из игрушечного лука, он падал на пол и болтал в воздухе ногами, делая вид, что умирает. Когда мы устали от этой игры, он перебежал в гостиную и стал сбивать фотографии и сувениры с журнального стола.

Мама с криком бросилась за ним, и тут мяч, которым я ударил о стену, срикошетил ей в голову. Она обернулась, чтобы погнаться за мной, и Сэм подскочил к прессу.

Мы не сразу поняли, что произошло. Из-под пресса повалил дым и пошел отвратительный запах. Лонни, с Салли на руках, вбежала в гостиную посмотреть, что случилось. Сэм стоял возле пресса и кричал, пытаясь вырваться – каким-то образом его левая рука оказалась под верхней пластиной. Мама кинулась к прессу и дернула его за руку, но она не двигалась. Лонни раз за разом изо всех сил давила на подъемную педаль, но пластины не размыкались.

Мама с громким криком повалилась на пол. Лонни схватила руку Сэма, но ей тоже не удалось его освободить. Я обхватил сестру за талию и принялся тянуть, пока она держала Сэма. Но и это не помогло. Сэм подпрыгивал, трясся и кричал так, будто его убивают.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем пластины разомкнулись. Рука Сэма превратилась в кровавую массу, словно растопилась под прессом. Схватив Сэма, Лонни побежала с ним в ванную, и когда они мгновение спустя выскочили оттуда, рука Сэма была обернута полотенцем, а по полу за ними тянулся кровавый след. Слезы катились у нее по щекам, но держалась она спокойно. Лонни передала Сэма мне и побежала к телефону, звонить отцу.

Сэм безжизненно повис у меня на руках. Я не мог перестать плакать. Мой брат получил такое страшное увечье – и все по моей вине.

– Он уже едет, – сказала Лонни.

Мама перестала рыдать, но все еще всхлипывала, поднимаясь с пола.

Через несколько минут отец на Зеленом Бомбардировщике влетел во двор с такой бешеной скоростью, что я испугался, как бы он не врезался в стену. Ввалившись внутрь, он приказал нам собрать кое-какие вещи и садиться в машину – надо срочно ехать. Матери он велел обернуть руку Сэма марлей с вазелином и наложить чистую повязку.

Хут, начальник отца, услышав, что произошло, позвонил в госпиталь в Фениксе, и там обещали, что нас будет ждать хирург. В Альбукерке нет врача, который мог бы вылечить Сэму руку, сказал Хут.

Мы все забрались в машину и выехали из поселка. Лонни укачивала Салли на руках, сидя на заднем сиденье вместе со мной, а мама впереди держала Сэма и все еще громко всхлипывала. Отец смотрел только вперед. Он так крепко вцепился в руль, что казалось, костяшки пальцев вот-вот прорвут ему кожу.

Лицо у Сэма стало пунцово-красным, он не двигался и не издавал ни звука. Глаза его были закрыты, словно во сне. Отец сказал, что это болевой шок. Я боялся, что он уже не проснется.

Лонни наклонилась вперед.

– Папа, а как же Ночка? – мягко спросила она.

– Ничего с ней не случится.

Больше мы никогда ее не видели.

Облако пыли летело за Зеленым Бомбардировщиком, словно мы убегали от торнадо. Впервые за всю жизнь я, такой шумный, не издавал ни звука. Салли завозилась и захныкала у Лонни на руках. На улице стемнело, и я смотрел на усыпанное звездами небо над пустыней, слушал шум деревьев и старался убедить себя, что с Сэмом все будет в порядке.

Мы приехали в госпиталь глубокой ночью. Отец припарковался у входа и вбежал внутрь с Сэмом на руках. Сестры в белых униформах уложили его на каталку и повезли дальше по коридору, мама с папой последовали за ними. Лонни, Салли и мне не позволили пойти, и мы уселись в комнате ожидания.

Лонни сменила Салли подгузник, дала бутылочку и отправила меня к торговому автомату за печеньем и газировкой. Несколько раз она брала меня за руку и говорила, что я ни в чем не виноват, но я только качал головой и плакал. Всю ночь я проходил по комнате ожидания из угла в угол, считая квадратные плитки на полу и представляя себе, как Сэм вбежит туда, смеющийся и веселый.

Уже светало, когда мама с папой вернулись к нам. Сквозь слезы мама сказала, что Сэма еще оперируют. Глаза у нее были красные, а щеки раздулись так, будто ей натолкали в рот ватных шариков.

– Папа, – спросил я, – с Сэмом все будет в порядке?

Он поднял руку, прося меня остановиться, потому что слезы застилали ему глаза. Наверное, дело было совсем плохо, раз он не отвечал. Я снова стал считать плитки, но стоило мне подумать о Сэме, как я сбивался со счета, и приходилось начинать сначала.

Уставившись в стену, мама трясла головой и бормотала себе под нос, что это не ее вина. Она так и знала, что гладильный пресс представляет опасность для детей. Слишком уж сложно с ним управляться, говорила она, не обращаясь ни к кому в особенности. Лонни покачивала Салли на руках и тихонько ей напевала: «Не плачь, малышка». Никто не обращал на нас внимания – мы сидели среди таких же грустных, утомленных людей, которым, судя по их виду, отнюдь не хотелось здесь очутиться.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем явился доктор. Он поставил себе стул напротив мамы с папой.

– Подвижность в руке у Сэма восстановится практически полностью, – сказал он. – Но пройдет несколько месяцев, прежде чем мы сможем его выписать из больницы. Мы пересаживаем ему кожу с живота на руку. Это новая техника, которая показала многообещающие результаты.

Мы поселились в полном тараканов мотеле, в комнате с двумя кроватями и крохотным телевизором. Я со своей подушкой и одеялом спал на полу, а Лонни с Салли на одной из кроватей, рядом с мамой и папой. Мама почти не разговаривала, разве что иногда жаловалась, что все винят ее за происшествие с Сэмом. Глаза у нее застывали, как будто в трансе; я мог несколько раз пройти мимо, но она меня не замечала.

Отец вел себя так, будто ее с нами вообще не было.

Несколько долгих недель Сэм лежал в стеклянном боксе на маленькой кроватке под прозрачной пластиковой палаткой. Нам не разрешалось заходить внутрь. Каждый день папа поднимал меня повыше к стеклянной перегородке и говорил помахать брату рукой. Левая ручка Сэма была прибинтована к животу, а правая пряталась под ярко-голубым одеялом. Ремни крепко фиксировали его грудь и ноги, чтобы он мог двигать только головой. Он поворачивался посмотреть на меня, и я плакал, но он всегда широко улыбался мне в ответ.

– Когда ему снова разрешат играть? – спросил я строгую медсестру в белой форме и накрахмаленной шапочке.

– Еще не скоро, – ответила она. – Ему надо находиться в стерильной кислородной палатке, пока он не поправится достаточно, чтобы противостоять инфекциям.

Папа звонил своему начальнику, рассказывал новости про Сэма, и Хут говорил, что мы можем не торопиться с возвращением. Рабочее место за ним сохранится. Но зарплату отец не получал, и вскоре деньги у нас закончились, так что он взял нас с Лонни помогать на сборе фруктов и хлопка – делать ту же работу, что и он в моем возрасте.

В жаркой аризонской пустыне мы трудились вместе с поденщиками-мексиканцами, в которых мне так нравилось стрелять камешками из рогатки. Иногда, если они стояли нагнувшись, я попадал им по заду яблоком или грушей. Они что-то кричали на испанском и грозили мне пальцем.

Бывало, я кидался помидорами в проезжающие грузовики и смотрел, как они разбиваются о борта. Я не думал, что отец за мной смотрит, однако после одного из лучших моих бросков он вдруг ухватил меня за руку и сказал, что, стоит ему еще хоть раз увидеть, как что-то летит в воздухе, он вытрясет из меня всю душу. Поэтому я развлекался подобным образом только в его отсутствие. Когда это мне надоедало, я подбрасывал яблоки в воздух и ловил, делая вид, будто играю в бейсбол. Или целился в корзины, куда мы складывали фрукты. Только проказничая, я ненадолго отвлекался от мыслей о Сэме.

Мы ели свежие фрукты с фермы и еду, которую не надо было готовить, вроде салями или сэндвичей с сыром. Отец поглощал сардины прямо из жестяной банки, и пахли они даже хуже бычьих ветров. Мама смешивала порошковое молоко с ржавой водой из-под крана, отчего вкус у него был еще хуже, чем обычно. Когда никто не смотрел, я потихоньку выливал молоко в раковину.

Наконец настал день выписки Сэма из больницы. Сестра вывезла его из бокса и передала с рук на руки маме. Я подбежал его обнять, а Лонни крепко поцеловала в макушку. Сэм рассмеялся. На руке и на животе у него по-прежнему были повязки. Сестра сказала, что с ним надо обращаться осторожно, потому что кожа у него еще очень нежная.

Врач сообщил отцу, что после пересадки кожу у него на руке и на животе надо будет отшлифовать, чтобы она выглядела естественно, когда он подрастет.

– Не буду я платить ни за какую шлифовку, – ответил отец. – В кинозвезды мы его не прочим. Подумаешь, кожа в морщинах – ничего такого тут нет.

По дороге домой я пообещал быть хорошим мальчиком, чтобы Сэм опять не пострадал. Отец повторил, что это не моя вина и что мне не о чем беспокоиться.

Но я беспокоился.

Мы остановились в придорожном кафе купить гамбургеров и кока-колы, и отец снова взялся рассказывать нам о своих приключениях во время Второй мировой. Я издавал разные звуки, подражая пулемету, и складывал руки лодочкой, изображая пикирующий истребитель, в котором сидит японец-камикадзе. Даже мама смеялась надо мной. А отец в кои-то веки не кричал на нее.

* * *

Мы вернулись домой как раз к вечеринке на Хэллоуин, которую устраивали для сотрудников ЭПНГ. Я оделся Роем Роджерсом¹ и съел столько конфет, сколько смог в себя затолкать. Отец не сделал мне ни одного замечания, а мама улыбалась, глядя, как я танцую с Джинджер, дочкой Хута. Она была на три года меня старше, но соглашалась играть со мной.

Вскоре после вечеринки наша жизнь потекла по-прежнему: отец кричал на маму, Лонни заботилась о Салли, а я стрелял игрушечными стрелами в картины на стенах, чтобы мама отпустила меня гулять. Каждый раз это срабатывало. Сэм все еще ходил с повязкой на руке, а живот его был покрыт прямоугольными красными пятнами, но мы привыкли видеть его таким.

Теплым мартовским вечером мама позвала меня из кухни:

– Дэвид, как ты думаешь, не прокатить ли нам Сэма на велосипеде?

Она вошла в гостиную, где я валялся на полу, играя в пластмассовые фигурки индейцев и ковбоев.

Я поднял на нее глаза и удивленно заморгал: одетая, с причесанными волосами, она уже была готова к выходу. Лонни должна была играть на фортепьяно и присматривать за восьмимесячной Салли, пока мы будем кататься на ее велосипеде.

Перед домом мама усадила Сэма в корзину на руле. На нем был один подгузник – ни обуви, ни рубашки. После того случая с гладильным прессом Сэм снова вернулся к подгузникам и говорить стал хуже, чем раньше.

Мама повернулась ко мне.

– Садись сзади, для равновесия.

Ей пришлось трижды забираться на сиденье, одной рукой держа юркого Сэма, а второй – руль, прежде чем мы поехали.

Я крепко уцепился сзади за седло.

– Ты уверена, что мы не перевернемся?

– Все в порядке. Я всю жизнь гоняла на велосипедах, да и машины тут не ездят, так что беспокоиться не о чем. Будет здорово!

Мама давила на педали, велосипед вилял, а мой брат изо всех сил пытался выбраться из корзины.

– Сэм, не вылезай, – повторяла мама, усаживая его обратно.

Велосипед завихлял от того, что мы ехали слишком медленно, и мама попыталась ускориться. Но тут Сэм каким-то образом поднялся на ноги в корзине и выпал из нее. Его левая нога застряла между колесом и вилкой, и велосипед перевернулся.

Сэм с громким хрустом ударился головой о дорожный бордюр, мама свалилась на него сверху. Я тоже упал и ударился о бордюр головой, но как-то сумел подняться на ноги. Из головы и из ноги у Сэма текла кровь, раны на животе тоже кровоточили. Большой палец на левой ноге болтался на лоскуте кожи, почти отрезанный от стопы.

Он кричал так же громко, как тогда, под гладильным прессом. Как такое могло случиться с ним снова? Как мама могла быть настолько глупой?

– Что такое, Сэм? – взвизгнула она. Мама вела себя так, будто это он во всем виноват и сам понимает, что поступил плохо. Когда она увидела, насколько серьезно Сэм ранен, то схватила его на руки и побежала назад к дому. Я последовал за ней. Лонни выскочила из-за пианино и помогла маме обмотать его ногу полотенцем.

– Мама, осторожно! Не оторви ему палец.

Лонни позвонила папе, и он спешно повез нас троих в госпиталь в Альбукерке. Я и забыл, что у меня самого течет по голове кровь. По сравнению с моим несчастным братом я был в полном порядке. Я сильно плакал – не столько из-за Сэма, сколько из-за несправедливости всего происходящего.

В тяжелые минуты мама с папой всегда объединялись, поэтому не было никаких криков или битья. В госпитале отец отвел меня в туалет смыть кровь с головы и пошутил, что он, мол, надеется, я не проломил своей башкой тротуар. Мама в комнате ожидания снова рыдала и тряслась, но мы не обращали на нее внимания.

На улице было темно, когда доктор с суровым лицом пришел с нами поговорить.

– У вашего сына перелом черепа и сотрясение мозга. Он будет под наркозом до тех пор, пока отек мозга не пройдет. Теперь насчет большого пальца – хирург еще работает, пришивает обратно связки. Это сложная процедура, но, думаю, палец удастся сохранить. Он проведет в операционной еще около часа, а потом на несколько дней останется в госпитале из-за травмы мозга.

Мы посидели еще, и пришел другой врач.

– Палец Сэма со временем заживет, – сообщил он. – Но нормально ходить он сможет еще не скоро.

Несколько дней спустя я поехал с мамой и папой забирать Сэма из госпиталя. Мама взяла брата на руки, но отец отобрал его, сказав, что с ее ловкостью она наверняка его уронит. Когда мы шли к выходу, нас окликнул пожилой врач:

– Мистер и миссис Кроу, можно переговорить с вами у меня в кабинете?

Я вошел вместе с ними – никто мне этого не запрещал.

– Прошу, садитесь, – сказал врач, прикрывая дверь. Он взял со стола картонную папку и посмотрел на маму. –  Я пытаюсь разобраться, что произошло. Почему вы посадили ребенка в велосипедную корзину?

Дожидаясь, пока мама ответит, отец что-то напевал себе под нос, тихо и медленно, как заевший проигрыватель. Все обычные признаки гнева были налицо: выпученные глаза и пульсирующая вена на лбу, морщины, собравшиеся в складки. Со стороны казалось, что он спорит сам с собой.

– Я не могла оставить Дэвида одного, – ответила мама сквозь слезы. – Он постоянно что-то вытворяет. Лонни присматривала за Салли в доме… с ними все было в порядке. Я посадила Сэма в корзину и держала одной рукой. По-моему, это безопасно… Машин у нас нет… Сэму так нравилось… Дэвид сел сзади, для равновесия, но он оказался такой тяжелый, я еле тронулась с места… Сэм вывернулся у меня из-под руки. Такое могло случиться с кем угодно. Я ни в чем не виновата.

Врач смотрел на нее, нахмурив брови. Потом он открыл папку и что-то в ней записал.

– Тельма-Лу даже о пластмассовой игрушке позаботиться не в силах, – вставил отец.

Врач поднял голову.

– Разве можно так говорить о собственной жене, мистер?

– Жене? – взревел отец. – Если вам нужна эта тупая сучка, забирайте, я с удовольствием оставлю ее здесь.

Врач встал и вышел из кабинета.

Когда мы проходили через зал ожидания, все провожали нас взглядами. Я уставился в пол, лицо мое горело. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

По дороге домой мама держала Сэма на руках, завернутого в одеяло, и раз за разом пересказывала свою историю. Отец изо всех сил сжимал руль, и желваки у него на щеках ходили туда-сюда.

– Не понимаю, чего ты так разозлился, – говорила мама голосом, дрожащим от слез. – Сэм так обрадовался, засмеялся и затопал ножками, когда я сказала, что мы поедем кататься на велосипеде.

Она развернулась ко мне, словно приглашая подтвердить ее слова.

Но я не мог этого сделать. Я смотрел на свои колени и впервые в жизни думал, что отец, возможно, прав – пожалуй, мама действительно сумасшедшая.

Глава 5

Родители перестали разговаривать друг с другом. В своей спальне по ночам они больше не смеялись. Теперь они только кричали, и отец стал сильнее бить маму. Она бродила по дому с унылым рассеянным видом, как бродячие собаки, которых я видел в поселке.

Соседи избегали ее так же, как на Навахо-Стейшн, – если она стучалась к ним в дверь, ей никто не открывал.

– Я знаю, что они дома, – говорила она мне. – Наверное, не слышат, что я стучу.

Мы с ней ходили от дома к дому, но никто не открывал нам дверь.

По вечерам на маму находило странное оживление. Когда наступало время ложиться спать, она начинала метаться между нашими спальнями, вроде как помогая укладываться, но на самом деле мы уже были в постелях.

– Ты умылся на ночь, Дэвид? – спрашивала она, и даже когда я отвечал, что да, все равно приносила мне мокрое полотенце. То же самое происходило с чисткой зубов. Потом она начинала поправлять мне простыни и копаться в шкафу, раз за разом переспрашивая, готов ли я ко сну.

В конце концов она выходила, и я уже начинал засыпать, как вдруг меня будило какое-то шевеление в волосах, словно туда заползли муравьи. Но это была мама – перебирала мои волосы кончиками пальцев. Она дышала мне в лицо, словно хотела меня проглотить, и задавала какие-то бессмысленные вопросы.

– Дэвид, ты знаешь, кто оставил чашку в раковине?

– Нет, мам, – выдавливал из себя я.

Минуту спустя она снова возвращалась и теребила меня.

– Дэвид, я нашла твои ботинки на крыльце. Это ты их там поставил?

– Они промокли, и я хотел их высушить.

Позднее, когда я уже крепко спал, мама опять будила меня дурацкими вопросами. Иногда трясла за плечи, так что я думал спросонья, будто с Сэмом что-нибудь приключилось или компрессорная станция Белен взлетела на воздух, хотя я не слышал сирен и не чувствовал запах дыма. Она хватала меня своими цепкими руками и держалась так, будто боится упасть, а по лицу у нее текли слезы.

После того как это повторялось несколько раз, мне уже не удавалось заснуть, и я в тревоге прислушивался, не раздадутся ли снова ее шаги у дверей моей спальни. В наших комнатах не было замков, поэтому я пытался придвигать к двери стул, но она отталкивала его и говорила мне больше никогда так не делать. Когда Лонни придвигала к дверям кровать, мама стучала в нее кулаком:

– Лонни, впусти меня! Нам надо поговорить.

То же самое она проделывала с отцом. Обычно он возвращался домой с вечерней смены, ел и сразу ложился спать. Мама будила его через пару минут, он кричал, чтобы она перестала вести себя как чертов лунатик, и стоило мне заснуть, как он с грохотом проносился по дому, таща за собой подушку и одеяло, чтобы поспать в Зеленом Бомбардировщике.

Вскоре до меня доносились ее птичьи шажки по лестнице и хлопок входной двери.

– Терстон, – кричала она, колотя в окно машины, – нам надо поговорить!

Мама могла стоять на крыльце, дожидаясь, пока отец задремлет, а потом бежала к машине и снова колотила в стекло. Если отец ее игнорировал, она кричала и стучала еще сильнее, пока он не вылезал из машины и не отвешивал ей оплеуху. После этого она убегала в спальню в слезах, а отец укладывался обратно в кабине «Рамблера».

Никому из них не было дела, что мы с Лонни тоже смотрим с крыльца.

Однажды утром в разгар лета я заметил группу старших мальчишек, катавшихся по улице на велосипедах. Я бросился домой и выкатил свой – первый велосипед без добавочных колес. В августе мне исполнялось шесть, и я был готов кататься вместе с большими. Но они так не считали.

– Давай-ка вали отсюда, щенок, – ответили мне.

Я все равно поехал за ними и уговорил одного привязать к сиденью веревку и зацепить меня за руль. Он тянул за собой мой маленький велосипед, а я изо всех сил давил на педали, чтобы мы не отстали от остальных. Но долго я не выдержал, и парень спрыгнул на землю, отвязал веревку и уехал, крикнув через плечо:

– Езжай домой, мелкий.

Мне было наплевать, что они подумают. Я медленно, но упорно катил в сторону Белена. Поселок находился от него на расстоянии десяти миль, и дорога заняла, как мне показалось, несколько часов. Ужасно далеко, думал я.

Ноги у меня тряслись, когда я наконец добрался до моста через Рио-Гранде. К тому времени мальчишки давно куда-то укатили. Ничего страшного – я не нуждался в их помощи. Солнце еще высоко стояло в небе, и у меня оставалась масса времени на развлечения.

Я не стал переезжать мост, чтобы попасть в город. Там не было тротуара, а ехать по проезжей части вместе с машинами я боялся. Оперев велосипед на подставку, я оставил его и зашагал к магазинчику, где торговали леденцами и газировкой – «буржуазным мусором», который отец никогда нам не покупал. С завтрака прошло уже немало времени, и я сильно проголодался.

– Можно мне что-нибудь взять, пока я жду маму с папой? – спросил я симпатичную продавщицу за прилавком. – Они заплатят, когда приедут за мной, после того, как закончат с делами в городе.

– Какой ты славный! – сказала она. – Конечно, бери что хочешь.

Я обежал все отделы, набивая карманы конфетами, печеньем и жвачкой. Прихватил даже журнал комиксов. Продавщица подмигнула мне, и я ее поблагодарил. Это был лучший день за все лето. Карманы распирало от сладостей, и очень скоро у меня заболел живот.

Я набрал пригоршню камней и стал швырять их в воду. Мутная вода текла медленно, а мне хотелось, чтобы в воздух взметнулся целый фонтан.

Пока я сидел на берегу, солнце заметно опустилось. Начинало темнеть. Продавщица закрыла магазинчик и спросила, все ли со мной в порядке. Я ответил, что мама с папой вот-вот придут, но когда она ушла, вдруг заплакал. Надо было рассказать ей правду.

Легковушки и грузовики проезжали мимо, огни их фар отражались в воде. Я мечтал, чтобы какой-нибудь добрый человек посадил меня в машину и отвез домой, но никто меня не замечал. Я словно опять провалился в дыру, только без хаски, готового мне помочь.

Солнце закатилось, и красные полосы на небе померкли. Я уже мог различить несколько звезд. Одинокий и напуганный, я понимал, что найти меня будет тяжело, даже если кто-то и станет искать. Становилось холодно, как всегда по ночам в пустыне, и я пытался затолкать руки поглубже в карманы и дрожал всем телом.

И вдруг меня ослепили яркие фары грузовика, и мужской голос закричал:

– Вот он! Скорей скажите Терстону!

Я узнал водителя – это был один из рабочих ЭПНГ. От него пахло бриолином и сигаретами.

– Здорово ты нас напугал, приятель, – сказал он. – Все мужчины в поселке уже несколько часов ищут тебя.

Он завернул меня в одеяло и усадил к себе в грузовик. Другой человек подобрал мой велосипед и пошел за нами.

На мосту показались еще два грузовика. Из последнего выскочил мой отец. Я не видел его лица, когда он поднял меня в воздух и спросил:

– С тобой все в порядке?

Стоило мне ответить «да», как он перебросил меня через колено и отлупил так сильно, что я едва не задохнулся. Мужчины смотрели, но не говорили ни слова.

Почему он так разозлился? Раньше ему было все равно, если я убегал из дома. Всю дорогу назад я плакал.

Нас дожидался обычный мамин ужин – бамия, ростбиф и ледяной чай. Лонни с Сэмом уже поели, но сидели за столом и расширившимися глазами наблюдали за мамой, папой и за мной.

– Тельма-Лу! – закричал отец. – Какого черта с тобой творится? Почему ты не следишь за детьми – особенно за Дэвидом? Клянусь, если бы ты не дышала автоматически, то давно бы уже задохнулась.

– Да за ним невозможно уследить!

Она бросилась в их спальню и захлопнула за собой дверь.

Позднее я узнал, что старшие мальчишки признались – они видели, как я поехал за ними в город, но не стали обращать на меня внимания. Отец одного из них позвонил папе и все рассказал. Соседка пришла сообщить маме, что произошло, но ту пришлось еще будить.

После того как все разошлись по кроватям, я пробрался в темноте к родительской спальне и сжался в клубок на пороге, приложив ухо к двери.

– Я не волновался, что маленького засранца украдут, – говорил отец. – Даже если так, они быстро его бы вернули, потому что от него одни проблемы.

Он причмокнул языком.

– Но если он замерзнет до смерти, в то время как ты даже не знаешь, что его нет в поселке, тебя запрут в психушку – что мне следовало сделать уже давным-давно.

Мама хихикнула, хотя понимала, что он говорит с ней грубо.

* * *

В первом классе мне очень нравилась наша учительница, мисс Гарднер. Она была молодая и красивая и никогда не смеялась надо мной, если я писал буквы наоборот или не мог запомнить какое-то слово. Однажды она отвела меня в сторону и спросила, хорошо ли мне видно доску. Как она догадалась? Я ответил, что не очень, и на следующее утро она пересадила меня в первый ряд.

Но, какой бы хорошей она ни была, уже скоро другие дети начали дразнить меня дураком, estupido. Когда мисс Гарднер отдавала мне листок, испещренный красными пометками, они смеялись и пытались вырвать его у меня из рук. Каждый день, вернувшись домой, я выскакивал из школьного автобуса и бежал куда глаза глядят, чтобы скорей обо всем забыть.

По выходным отец говорил мне сесть в машину, и мы ехали в Белен, проверять торговые автоматы с сигаретами, которые он взял в аренду. Пока мы заново их заполняли и забирали деньги, он приговаривал:

– Бестолковые индейцы и мексиканцы платят мне за то, что подрывают свое здоровье. Ты никогда не увидишь, чтобы чероки курили такую дрянь. В Квентине я делал вскрытия курильщикам, у них все легкие черные. Я всегда знал, что сигареты – это зло.

Отец вспоминал о тюрьме, только когда мы оставались с ним наедине. Потихоньку его история складывалась у меня в голове в единое целое. При моих братьях и сестрах он ни о чем подобном не упоминал, а со мной говорил так, будто я все знаю.

– Слушай меня, Дэвид, и я тебя научу делать деньги на людской глупости. Зарабатывать на ней легче всего.

Когда мы усаживались обратно в «Рамблер» и ехали домой, он продолжал хвастаться тем, как зарабатывает на дураках, или возмущался людишками, которые взламывали его автоматы и крали деньги. Милю за милей я надеялся, что сегодня он не вспомнит о маме. Может, не в этот раз. Но, о чем бы он ни толковал, в какой-то момент отец прерывался и его голос становился страшным.

– Ты же понимаешь, что нам надо избавиться от вашей матери, правда?

Он говорил это уже несколько лет, но мама все еще жила с нами дома.

Я соглашался и кивал, сознавая, что по-другому ответить не могу.

Глава 6

Недели не проходило без криков, после которых отец спал в «Рамблере», а мама убегала в дом, получив от него затрещину. На следующий день оба вели себя как ни в чем не бывало. Пара ночей проходила спокойно, а потом крики и побои начинались снова.

Соседи были недовольны. После двух лет дворовых побоищ и маминых постоянных жалоб они не хотели иметь ничего общего с нашей семьей. Когда кто-то из нас днем шел по улице, они поспешно отворачивались. Детям не разрешали с нами играть или приходить в гости, а нас с Сэмом не приглашали к другим, поэтому играли мы только на общей детской площадке.

Когда уроки в школе заканчивались, я каждый день приходил туда с Сэмом. Ему так нравилось копаться в песочнице, что я его прозвал Сэндмэном – «песочным человеком». Иногда мы выходили за пределы поселка, но совсем недалеко. Когда Сэму пора было домой, я его отводил, а сам убегал в пустыню. Никто меня не останавливал, а мне хотелось одного – оказаться подальше от мамы с папой.

Однажды их стычка затянулась дольше обычного. Я обнаружил Лонни сидящей на верхней ступеньке крыльца, с наброшенным на плечи одеялом.

– Мама уже три раза будила его в машине. Она как будто хочет, чтобы он ее побил.

Лонни встала и приоткрыла дверь.

– Я сейчас вернусь.

Она принесла два стакана «Кул-Эйд»² и протянула мне один.

– Думаю, нам лучше еще посидеть здесь.

Отец со скрипом опустил в машине стекло.

– Тельма-Лу, отправляйся домой, пока я не надрал тебе задницу, – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Мама не двинулась с места. Отец подтянул колени к груди и с силой толкнул ногами дверцу, так, что она ударила маму, и та упала в грязь. Потом с трудом поднялась и побежала вокруг машины, зовя на помощь. В соседнем доме, у Сандерсов, зажегся свет, и муж с женой в халатах вышли на крыльцо. Жена покачала головой, и они вернулись в дом. Свет погас.

Отец захлопнул дверцу машины и накрыл голову сверху подушкой. Мама влетела в дом мимо нас с Лонни и в следующее мгновение выбежала оттуда со сковородой в руках. Подняв ее повыше, она начала лупить сковородой по крыше «Рамблера» над головой у отца. Он выскочил из кабины и сильно толкнул ее в плечо, так что она опять упала.

– Ты меня не любишь, – стенала она, съежившись на земле. – Я ненавижу эту жизнь. Ненавижу поселок. Ненавижу противных соседей. Я заберу детей и уеду!

Мы с Лонни только усмехнулись. Маме во всем требовалась помощь. Она и о себе-то не могла позаботиться, не то что о нас.

Отец перешагнул через нее и вошел в дом. Мама вскочила на ноги и побежала за ним; оба не обратили на нас внимания. К тому моменту Сэм тоже сидел на крыльце. Салли заплакала у себя в кроватке, но мы знали, что она сразу заснет, как только прекратятся крики, поэтому ничего не предпринимали.

Мы разошлись по своим комнатам, решив, что мать с отцом наконец успокоились, но пару минут спустя дверь спальни распахнулась, громко ударив о стену. Мама побежала к выходу, отец за ней. Стоя посреди двора в ночной сорочке и шлепанцах, она стала кричать что есть силы. Я вышел на крыльцо и увидел, как отец левой рукой бьет ее по лицу. Она в третий раз упала на землю.

Но это ее не остановило. Мама поднялась, побежала к соседям и скрылась в их темном доме. Отец ворвался в прихожую следом за ней. Через несколько мгновений она выскочила через заднюю дверь и снова появилась у крыльца. Отец гнался за ней. В доме опять включился свет, муж с женой вышли на улицу. Другие соседи выглядывали тоже. Отец схватил маму за руку и затащил домой.

Она продолжала всхлипывать, но никаких криков или побоев в ту ночь больше не было. Наконец-то я смог заснуть.

На следующее утро отец усадил нас с Лонни за кухонным столом, пока мама еще лежала в кровати.

– Вашей матери нельзя жить с нормальными людьми, – усталым голосом сказал он. – Все винят меня в том, что я ее бью, но она напрашивается сама. Больше ничего не помогает.

Когда на следующую ночь я подслушивал у них под дверью, то услыхал, как отец говорит:

– Начальник сказал мне разобраться со своей семьей, или меня переведут на другую станцию. Если и там ситуация не наладится, мне придется уволиться из ЭПНГ.

Сколько еще он позволит маме оставаться с нами?

Вскоре после перехода в третий класс я стал думать, что мои одноклассники правы – я действительно глупый. Во втором классе уже было очень тяжело: я едва продирался сквозь страницы учебника и плохо видел доску, хоть и сидел в первом ряду.

Но третий класс превратился в настоящий кошмар. Там надо было читать вслух, а я постоянно пропускал то слово, то строчку, и текст терял всякий смысл. Когда я останавливался и начинал снова, дети смеялись надо мной. Что бы я ни делал, слова никак не хотели выстраиваться по порядку – они разбегались по странице, как круги от камешка на воде. Я не мог правильно написать ни одной печатной буквы. С прописью было еще хуже – она превращалась у меня в сплошную мешанину.

Новая учительница, миссис Хименес, говорила, что я умный мальчик, просто мне надо немного помочь. Но я ей не верил. Дома отец проверял меня, заставляя читать статьи в газете. Он обзывал меня тупицей и тряс за плечи, пока я кое-как разбирал слова. Когда я запинался, он махал рукой у меня перед лицом и возмущался:

– Да что тут такого?

В конце сентября они с мамой разбудили нас среди ночи, учинив в спальне очередную драку. Мама плакала и стонала, отец ругался и проклинал ее. Но вдруг их голоса затихли. Маму я не слышал вообще. Наступила такая тишина, что мне стало страшно. Неужели отец задушил ее подушкой?

На следующее утро я с облегчением увидел маму на кухне – она варила кофе. Когда отец зашел налить себе стакан апельсинового сока, они не сказали друг другу ни слова. Папа съел свой завтрак, выпил сок и кофе и уехал на завод, отрабатывать смену за кого-то, кто ушел в отпуск.

Следующие несколько дней они вели себя до странности спокойно. Отец не обращал внимания на то, что я делал или говорил. Лонни, старшая, знала о проблемах родителей больше нас всех, но и она ничем не могла объяснить их молчание.

– Что-то тут не то, – только и отвечала она.

В субботу утром мы с Лонни и Сэмом сидели в пижамах за кухонным столом и ели кукурузные хлопья. По телевизору показывали мультики. Тут на кухню вошел отец.

– Сейчас будет семейное собрание.

Он велел нам пересесть на диван, а они с мамой уселись напротив.

– Я увольняюсь из ЭПНГ, – сказал отец. – Вашей маме лучше жить в городе, с другими соседями, а я хочу больше зарабатывать и учиться в колледже по вечерам.

Отец отставил кружку с кофе и улыбнулся маме, а она улыбнулась в ответ. Впервые за много лет они так держались друг с другом. Я подумал, что пока, судя по всему, избавляться от мамы он не собирается.

– Мы переезжаем в Альбукерке, – продолжал отец. – Я буду работать в большой страховой компании, продавать страховки. Компания находится в Небраске, называется «Вудман-страхование». Сегодня я подаю заявление об увольнении из ЭПНГ.

Но он же всегда говорил, что из ЭПНГ не уходят – если только на пенсию или на кладбище. И мне совсем не хотелось переезжать. Мне нравилась миссис Хименес и старшие мальчики в поселке. Я не хотел оказаться где-то новичком.

Когда отец в тот вечер вернулся домой, все было по-старому, даже обычный ужин из бамии, ростбифа и ледяного чая, так что, может, он и не подал никакого заявления.

Ночью я долго подслушивал у родителей под дверью.

– А что насчет парня, который сбросил с турбины тебе на голову кирпич? – спрашивала мама. – Ты его поймал?

– Нет. Наверняка один из тех ублюдков, которых я как-то поучил дисциплине. Черт, да с ними же нельзя по-другому!

– Все-таки хорошо, что мы уезжаем.

Еще кто-то хотел убить отца? Я и так волновался, что Джордж нас найдет, и следил за всеми, кто, как мне казалось, преследовал отца, чувствуя себя настоящим детективом. Я представлял себе Сан-Квентин, даже называл его «Кью», как отец. Я мечтал, что спасу отца от Джорджа, запрыгнув тому на спину, когда он соберется стрелять.

А еще воображал, как отговариваю отца убивать Клео.

– Тебя же поймают! Не надо. Скажи Джорджу, что передумал. Грязный старикашка того не стоит.

* * *

В день отъезда с Белен-Стейшн мама паковала посуду и помогала отцу грузить лампы, столы, диван, пианино и стулья в зеленый деревянный прицеп, прикрепленный к нашему «Рамблеру». Лонни, Сэм и я сложили свои пожитки в ящики и поставили в кузов.

Сосед работал у себя во дворе, но на нас не смотрел. Никто из поселка не пришел помочь нам собираться или просто сказать «до свидания».

Когда вещи были уже упакованы, я медленно прошелся по опустевшим комнатам.

– Все лучше, чем жить здесь, – сказала Лонни, стоя у меня за спиной. – Я уже устала от того, что маму все ненавидят. И отцу тут плохо. В большом городе столько всего интересного.

Возможно, она была права. Может, когда мы переедем, они перестанут ссориться.

Двое мексиканцев, которые жили в Белене и работали на отца, заглянули проститься с ним. Я их помнил по совместным охотничьим вылазкам. Они выбрались из грузовика и остановились подождать его. Старший, с морщинистым лицом, заговорил с Лонни и со мной:

– Прошлой осенью здоровенная медведица забрела к нам в лагерь вместе с медвежатами. У нас не было при себе ружей.

Он снял с головы соломенную шляпу и вытер ею лоб.

– Я уж думал, нам всем конец, но тут твой отец вытащил винтовку и дважды выстрелил ей в грудь. Она упала буквально в десяти шагах от нас. Без него мы бы точно погибли.

Младший согласно кивнул.

– Мы запаниковали, а он – нет.

Когда отец вернулся домой с той охоты, мертвая медведица лежала у него в кузове грузовика. Он поднял меня, чтобы я посмотрел. При виде массивной головы и острых когтей я так перепугался, что намочил штаны. Мне было непонятно, зачем отец ее убил. Но теперь я знал. Он это сделал, чтобы их спасти.

– А еще твой отец учил меня в свободное время математике и инженерному делу, – добавил младший. – Я назвал сына Терстоном в его честь. Мы будем сильно по нему скучать.

Отец поставил последние коробки в прицеп и подошел попрощаться с мужчинами. Они пожали ему руку и сказали «до свидания». Отец протянул младшему учебник по математике и логарифмическую линейку.

– Адиос, амиго!

Они забрались назад в свой грузовик ЭПНГ и медленно покатили в сторону компрессорной станции. Мне хотелось, когда вырасту, стать таким, как отец, – умным, сильным и отважным.

Глава 7

Я смотрел в заднее окно на дорогу, где за нашей машиной клубилась пыль. Поселок становился все меньше и меньше, пока пустыня не поглотила его целиком. В кабине было тихо, только всхлипывала мама. Она плакала, как дышала, то есть не прекращая. Но мы же делали то, что она хотела, – почему она опять недовольна?

До нашего нового дома был всего час езды, но мы словно очутились в совсем другом мире. Вокруг на несколько километров простирались жилые районы – весь поселок ЭПНГ мог поместиться в одном квартале. На улицах дети прыгали через скакалку и играли в салочки. Никто из их родителей не знал ни мамы, ни отца. Может, теперь люди не будут избегать маму и не увидят, как они дерутся с отцом.

Мы поселились в доме 720 по Вассар-драйв: он был одноэтажный, покрытый серой штукатуркой, с маленьким крылечком, гаражом на одну машину и цементным патио под навесом из парусины, за которым начинался задний двор, засыпанный гравием. Он показался мне самым красивым из всех, в которых мы жили. Через квартал от нас проходил бульвар Ломас, широкий, на четыре полосы, по которому за час проезжало больше машин, чем я видел за всю жизнь.

Отец поменял Зеленый Бомбардировщик на сверкающий, новенький минивэн «Рамблер-Амбассадор», тоже зеленый. Он использовал его для работы – ездил в офис и на дом к клиентам, подписывать договоры. В первую неделю он продал страховку звезде футбольной команды Университета Нью-Мехико по имени Дон Перкинс, который недавно подписал контракт с «Ковбоями Далласа». Вскоре после этого его клиентом стал Бобби Ансер, знаменитый автогонщик. Я был уверен, что отец вот-вот прославится.

* * *

Отец купил мне велосипед побольше и договорился, что я буду развозить газеты поочередно с другим подростком, жившим по соседству, который был почти вдвое меня старше и присматривал за тем, как я выполняю свою работу. Холщовая сумка с логотипом «Альбукерке Джорнал» свешивалась у меня с одного бока, как пончо, доходя почти до колен. Когда взрослые видели меня на дороге, то улыбались и махали мне рукой – очень скоро все уже знали мое имя.

Я хотел больше узнать о своем новом городе, поэтому читал разные статьи в газете, хотя не понимал некоторых слов. В разделе местной истории много писали о юго-западе во времена испанских конкистадоров. Развозя газеты, я представлял себя одним из людей Коронадо³, завоевавших эти земли, и разил врагов направо и налево.

Когда я по выходным обходил дома и собирал плату, мне давали на чай мелкие монеты, весело звеневшие в карманах. Я болтал с клиентами, как когда-то с Чэмпом, и они рассказывали мне о своей жизни, о работе и о том, что будут готовить на ужин. Я торчал у каждого дома, пока хозяева не вспоминали, что им пора.

– Доброго тебе дня, Дэвид, – прощались они.

Лонни поступила в хорошую школу в конце нашей улицы, Джефферсон-Джуниор-Хай, к которой была приписана команда «Джетс». Школа была похожа на большой отель. Учеба давалась ей легко, и она всегда была лучшей в классе. У Лонни все получалось – как у нашего отца.

Мы с Сэмом пошли в младшую школу Монте-Виста, я в третий класс, а он в первый. Школа занимала двухэтажное здание, крытое красной черепицей, которое напоминало испанскую крепость. Там была большая площадка для игр с качелями, гаревой беговой дорожкой и батутом и даже бейсбольное поле. Школа мне очень понравилась.

Но я не стал учиться лучше, чем в Белене. Очень часто я не понимал, что говорила миссис Салазар. Голос у нее был мягкий, но остальные, похоже, прекрасно ее слышали. И доску я по-прежнему видел плохо.

Однажды миссис Салазар предложила каждому из нас написать на доске свое имя и адрес, плюс несколько предложений о том, что мы читали или делали на прошлой неделе. В Белене миссис Хименес не заставляла меня писать на доске, если я не хотел – а я никогда не хотел. В Монте-Виста у меня не было выбора.

– Дэвид, – сказала миссис Салазар из-за своего стола, – ты следующий.

Я покорно вышел к доске, мучительно придумывая отговорку, которая меня спасет, но на ум ничего не приходило, разве что выбежать из класса.

После того как я написал свое имя, весь класс расхохотался. У меня раскраснелись щеки. Посмотрев на то, что я написал, я понял, что обе буквы «d» развернуты в другую сторону. Я еще не закончил писать адрес, как миссис Салазар меня остановила:

– Пока что хватит. Иди на место.

Потом она попросила меня остаться после уроков, и класс снова захохотал.

Я был не просто новичком, а глупым новичком.

– Дэвид, – сказала миссис Салазар, когда все вышли, – мы можем провести с тобой кое-какие тесты, чтобы понять, как помочь тебе с чтением и письмом. Похоже, ты не очень хорошо видишь, но всегда есть способ это исправить. Мне надо поговорить с твоими родителями. Какой у вас телефон? Его нет в твоем личном деле.

– Я не могу дать вам номер – отец мне не разрешает.

Нас не было в телефонной книге, и отец заставил меня пообещать, что я никому не скажу наш номер.

Брови у нее взлетели вверх.

– Правда?

– Вы можете написать записку. Я отдам ее папе.

По дороге домой я все время думал о том, что сказала миссис Салазар – мол, у меня плохо с глазами. Как такое возможно?

Но все в моем классе и видели, и читали лучше меня. Никто не писал буквы наоборот. У меня уходила куча времени, чтобы прочесть книгу, которую нам задали, и голова начинала болеть, когда я пытался разглядеть буквы и заставить их не разбегаться в разные стороны.

Школьная медсестра проверила мой слух, но я и так знал, что он плохой, и не удивился, когда не расслышал часть сигналов, особенно левым ухом. Проверка на зрение показала, что я не вижу ни одной буквы в таблице, что тоже меня не удивило. Похоже, в голове у меня работали только две вещи: язык и воображение.

Сестра отправила результаты тестов домой вместе с запиской, где говорилось, что маме с папой надо дополнительно проверить мое здоровье. Отец сказал, что не собирается этого делать. У всех чероки идеальный слух и зрение, и он не станет выслушивать всякую чушь. Только после еще нескольких записок из школы он согласился сводить меня к глазному врачу.

Когда я уселся в большое кресло в его кабинете и посмотрел в странный аппарат, где все вращалось и расплывалось, буквы у меня перед глазами внезапно стали четкими – во что я сначала даже не поверил. Но отец отказался покупать мне очки, сказав, что будет меня стыдиться. Из школы последовали новые записки, и в конце концов он все-таки купил мне пару. То же самое случилось с Сэмом, когда через несколько лет очки потребовались и ему.

Что касается ушей, отец так и не сводил меня к специалисту. Правым ухом я слышу достаточно – и разговору конец. В школе не стали настаивать.

Но за моим зрением все-таки следили. Буквы по-прежнему разбегались передо мной, несмотря на новые очки, поэтому меня отправили в специальную клинику, где врачи провели еще обследования. Отцу сказали, что у меня дислексия – разновидность мозгового расстройства, приводящая к проблемам с чтением и письмом, и рекомендовали занятия, которые помогут натренировать мой мозг. Отец вышел из кабинета, не ответив ни слова. По дороге домой он сидел молча, но лицо его кривилось, а это означало, что он сильно злится. После маминой бамии, ростбифа и ледяного чая он велел мне пойти в гостиную и сесть на диван.

– Дислексия – это вежливое слово для тупости, – сказал он, сверля меня ледяным взглядом. – Я не собираюсь платить за то, чтобы тебя учили читать. Я могу читать хоть вверх ногами, хоть задом наперед, поэтому не надо мне говорить, что ты не можешь читать слева направо. Боже, я даже в школу не ходил, а выучился читать в четыре года!

Он поднялся с дивана и включил телевизор.

– Разговор окончен. Меня от тебя тошнит. Ты тупица, и твои уши и глаза тут ни при чем.

Неделю спустя он бросил на стол передо мной тест на уровень интеллекта, который выписал с курсов дистанционного обучения.

– Заполни прямо сейчас, – скомандовал он. – Это проще простого. Просто впиши нужное слово или цифру.

Он вложил мне в руку карандаш.

– Мне надо знать, насколько ты глупый.

Он нажал кнопку на кухонном таймере.

– Давай!

Решив большую часть задач, я с колотящимся сердцем протянул тест отцу. Он пролистал его, постоянно качая головой.

– Результаты у тебя даже ниже средних.

Он посмотрел на маму, которая мыла в раковине посуду.

– Ничего из него не выйдет.

Отец отбросил тест и вышел из кухни.

Все закружилось у меня перед глазами, и я почувствовал, что не могу дышать – как будто он со всей силы ударил меня в живот. Слушая, как отец включает телевизор, я поклялся себе, что буду учиться лучше всех в нашей семье и в моей школе – пускай и своим путем. Я пообещал, что когда-нибудь стану богатым и знаменитым и все пожалеют, что смеялись надо мной.

Теперь по вечерам я читал. Сначала при свете лампы, потом – с фонариком под одеялом, пока не засну. По утрам я часто просыпался, лежа головой на книге или журнале, страницы которых были примяты или надорваны. Специалист по чтению из клиники посоветовал мне читать с линейкой, чтобы глаза не отрывались от строки. Я читал медленно, но линейка помогала. Со временем я научился запоминать все до малейших деталей.

Помимо «Альбукерке Джорнал» я читал книги о приключениях из школьной библиотеки. Мне нравилось читать про людей, преодолевших серьезные проблемы и препятствия. Больше всего мне нравилась книги Хелен Келлер. У нее были куда большие трудности с головой, чем у меня, но она все-таки с ними справилась. Одноклассники больше не смеялись надо мной, потому что я помнил все, что они забыли, и знал больше них. Правда, с контрольными у меня по-прежнему не получалось – не хватало времени все закончить.

Лучше всего я себя чувствовал в одиночестве, когда бегал или читал книги, погружаясь в воображаемый мир, где был настоящим героем, и никто не мог посмеяться надо мной. Жители этого мира стали моими лучшими друзьями.

Глава 8

Мама вернулась к старой привычке ходить по соседям. После ужина она, таща меня за собой, стучалась к ним в двери, чтобы поздороваться. Поначалу все держались дружелюбно и разговаривали с ней: задавали вопросы о том, откуда мы приехали и кем работает папа.

В следующий раз, когда мы являлись, она прибегала к обычной уловке: просила чашку сахара, как в поселке ЭПНГ. Соседи впускали ее, и мама начинала рассказывать, какая тяжелая у нее жизнь и почему она все время грустная. Женщины старались поскорее выпроводить ее из дома.

Когда она приходила снова, они не открывали дверь, но мама была уверена, что они просто не слышат звонка. Она опять лежала целыми днями на диване и смотрела телевизор. Для нее ничего не изменилось.

Вскоре после нашего переезда в Альбукерке шестилетний Сэм научился забираться по столбам на крышу патио. Отец называл его маленькой обезьянкой, мама – мелким чудовищем. Сэм проделывал это снова и снова, вскарабкиваясь на первый этаж и прыгая оттуда на парусину навеса. Дальше он хватался за столб и соскальзывал вниз, как заправский пожарный.

Стоило нам вернуться домой из школы и переодеться, как он бежал на задний двор и спрыгивал на навес с дикарскими криками. С каждым прыжком прорехи на навесе становились все больше и больше.

Я приказывал ему прекратить, мама и Лонни тоже, но он игнорировал нас. Я играл перед домом, когда услышал громкий вскрик и глухой стук. Я бросился на задний двор и увидел Сэма, распростертого на цементном полу патио. Из раны у него на голове хлестала кровь. Лицо было все в гравии. Подняв глаза, я увидел в парусине огромную дыру.

– Лонни! Мам! Скорее сюда!

Мы с Лонни занесли Сэма внутрь, и мама попыталась промыть ему рану на голове и очистить от гравия лицо. Лонни позвонила отцу. К счастью, он оказался у себя в кабинете.

– Папа, поторопись!

Через несколько минут он уже был дома – как в старые времена. Мы все поехали вместе с ним и мамой в отделение скорой помощи. Сэм лежал у мамы на коленях на переднем сиденье, завернутый в одеяло. Мама всхлипывала и бормотала себе под нос, что не представляет, как шестилетка мог забраться на крышу. Отец хранил молчание, но вена в форме буквы Y пульсировала у него на лбу, а глаза вылезали из орбит, словно вот-вот лопнут.

В больнице отец понес Сэма по коридору на руках, и мама последовала за ними. Нам опять не разрешили пройти. Лонни укачивала трехлетнюю Салли, а я ходил по залу, пытаясь найти плитки, чтобы их посчитать, но тут на полу лежало ковровое покрытие, запятнанное и протертое. Сколько еще центров скорой помощи нам предстоит повидать, прежде чем Сэм вырастет – если вообще до этого доживет?

Наконец мама с отцом вернулись и сказали, что врачи оперируют Сэму голову. Они сели отдельно друг от друга. Мама вся дрожала, а отец с мрачным лицом приглушенно разговаривал сам с собой.

Через несколько часов доктор пришел с нами поговорить.

– У вашего сына два перелома черепа и сотрясение мозга, – сказал он. – Он будет под наркозом, пока отек не спадет.

Кажется, мы уже слышали это раньше.

– Несколько камешков вонзилось ему в череп. Ткани останутся мягкими еще какое-то время, поэтому есть риск воспаления.

Мы навещали его в больнице каждый день. Сэм молча лежал на кровати. Голова у него была красная и опухшая, глаза превратились в щелочки над отекшими щеками.

В день, когда его должны были выписать, мы все набились в минивэн, чтобы привезти его домой. Отец сказал, что с Сэмом все будет в порядке, но ему придется вести себя тише еще какое-то время, и он не сможет играть во дворе.

Я зашел следом за отцом в кабинет, где ему предстояло подписать документы. Врач, сидевший за столом, спросил его:

– Мистер Кроу, как получилось, что ваш сын залез на крышу и упал оттуда на бетонную площадку? Ему же всего шесть лет!

Отец вскочил со стула, размахивая документами в одной руке и ручкой в другой.

– Этот мелкий сучонок решил, что может летать! – рявкнул он. – А его мамаша только и может, что сидеть на своей заднице и пялиться в телевизор.

Врач нахмурился.

– Сэр, но ведь…

Отец наклонился и ткнул ручкой в его белый халат.

– Все вы, проклятые докторишки, – обычные мошенники, зарабатывающие на людской крови и страданиях. Вам плевать, поправится пациент или нет – лишь бы он возвращался и тратил последние копейки на вас, кровососов.

О чем отец говорит? Каждый раз, когда с Сэмом что-то случалось, врачи спасали его. Это мама виновата, что он разбился!

В тот вечер, когда все улеглись спать, дом вдруг наполнил мамин скрипучий голос, разбудивший меня.

– Терстон, нам нужно поговорить! – кричала она.

Входная дверь хлопнула – это отец пошел ночевать в машину. Секунду спустя мама последовала за ним. В холле я столкнулся с Лонни, и мы пошли смотреть на них с крыльца – в точности как в Белене.

Мама стояла посреди двора, уставившись на отцовскую машину, и тряслась всем телом. Через несколько минут она подошла и начала колотить в окна. Отец вышел и дал ей пощечину. Она с воем бросилась назад в дом.

– Ты меня не любишь!

И снова у соседей загорелся свет.

Я словно пересматривал уже знакомый фильм.

После этого детям не разрешали приходить к нам поиграть – по крайней мере, так они нам говорили. А соседи, стоило им завидеть маму на улице, поспешно сворачивали в другую сторону.

Очень скоро мама с отцом снова стали драться и скандалить у себя в спальне. Когда они успокаивались, я подкрадывался и подслушивал под дверью.

Мама, всхлипывая, говорила:

– Судья меня предупреждал, что жестокость у тебя в крови. Называл тебя хладнокровным убийцей. Тебя надо снова посадить в тюрьму – там тебе самое место!

– Никто больше не может этого сделать. Я чист как стеклышко. Как будто ничего и не было.

Он отвечал так уверенно, что становилось ясно – это, хотя бы частично, правда.

– Как такое возможно? То, что ты сотворил с Клео, – это же преступление! Вот и судья так сказал.

– Этого сукина сына давно надо было убить, и если бы твоя мамаша-шлюха дала показания, меня наградили бы медалью, а не заперли в тюрьме.

– Кто сказал, что тебя нельзя посадить обратно?

– Губернатор Калифорнии, вот кто! Я попросил о снятии судимости, и он дал свое согласие. У меня есть письмо, которое это подтверждает.

– Но ты же был виновен!

– Неважно. По закону я давал объявления в газетах целый месяц, чтобы желающие могли возразить. Никто этого не сделал – естественно, старый Клео же слепой, а его жена не читает объявлений. Так что теперь нанесение тяжких телесных повреждений за мной не числится, и я могу делать все, что захочу, и ехать, куда захочу. И вообще, меня сразу не должны были сажать в тюрьму!

– А что насчет Джорджа? – взвизгнула мать. – Он же найдет нас и всех перебьет!

– Нашего адреса и телефона нет в телефонной книге. Ему очень повезет, если он сможет нас отыскать. Он не настолько умен, так что я доберусь до него первым. В любом случае мое начальство у Вудмана считает, что я хороший работник и добропорядочный гражданин – это самое главное.

Как-то вечером, после работы, отец ворвался во входную дверь, и я бросился к нему навстречу поздороваться. Он стоял посреди гостиной, держа в руках свой серебристо-черный «дипломат», и смотрел на маму, которая лежала на диване в ночной рубашке.

С момента переезда в Альбукерке отец сильно изменился. Теперь он курил трубку, как элегантные джентльмены по телевизору, и носил костюмы вместо обычной униформы ЭПНГ. Даже голос у него стал другим, более вкрадчивым.

– Папа, ты сегодня продал страховку какой-нибудь знаменитости? – спросил я.

Он потрепал меня по голове.

– Еще нет, но я работаю над этим.

Я поглядел на него, потом на маму и поразился тому, насколько они разные.

– Ужин готов, Тельма-Лу? – спросил отец. – Похоже, ты даже не начинала готовить.

Он с возмущением закатил глаза.

– Я слишком устала, чтобы стоять у плиты.

Мама откинула с лица спутанные волосы и со стоном села на край дивана. На подушках, где она лежала, осталась глубокая впадина от ее спины.

– Устала от чего?

Отец бросил «дипломат» на газеты, рассыпанные по журнальному столу.

– Сидеть на заднице и пялиться в телевизор?

Она с трудом поднялась на ноги, взмахнув руками.

– Ты работаешь со всякими умниками, которые закончили университет и умеют красиво говорить. Скоро найдешь себе молоденькую, которая выглядит как я, когда мы встретились впервые. Давай вернемся обратно в Белен. Там мы были на своем месте. Люди тут слишком заносчивые! Никому из соседей я не нравлюсь.

Отец покачал головой и вышел из комнаты.

– Я хочу назад! – крикнула она ему вслед.

Мама нигде не могла прижиться.

Каждые выходные, оставив Лонни присматривать за Салли и Сэмом, мы с мамой ездили в автоматическую прачечную. На парковке там собирались группками мужчины, а женщины с мрачными лицами тащили мешки с грязным бельем и детей внутрь. Вылезая из минивэна, мама говорила:

– Твоему отцу надо больше зарабатывать, чтобы купить стиральную машину и сушилку. Тогда мне не придется ездить в этот убогий район, чтобы постирать наши вещи.

Как-то раз в субботу я пошел за ней следом, волоча за собой мешок со стиркой. Рассортировав белое и цветное белье в две кучи, я затолкал его в машины, а мама насыпала в них порошок. Когда она полезла в кошелек за мелочью, то пробормотала что-то насчет мелочи, которой у нее нет – надо посмотреть в бардачке.

Но за дверь она так и не вышла. На полпути мама внезапно остановилась и обвела глазами зал прачечной, пытаясь поймать взгляд кого-нибудь из посетителей. Никто не обратил на нее внимания. Тогда она рухнула на пол, закрыла глаза и зарыдала.

Я подбежал к ней.

– Мама, пожалуйста, встань. Давай поедем домой и попросим мелочь у папы.

Она делала вид, что меня не слышит, но я понимал, что с ней все в порядке.

– Ненавижу этот город, – бормотала она между всхлипами. – У нас ни на что не хватает денег!

– Мама, вставай! Управляющий смотрит на тебя. Он заставит нас вытащить грязное белье из машин.

Она сжалась в комок и зажмурила глаза. Я потряс ее за плечо.

– Мам, все на нас смотрят. Нам надо идти.

Менеджер подошел ко мне и кивнул в ее сторону головой.

– Что с ней такое?

– Не знаю, – ответил я. – У нас не было мелочи для стиральной машины, и она, похоже, расстроилась. Не беспокойтесь. Я сейчас ее подниму.

Я потянул маму за руку, но она не шевелилась. Время шло, а она не вставала и не открывала глаз.

– Я вызываю «Скорую», – заявил менеджер, направляясь к телефону-автомату, висевшему на стене.

Я присел на корточки рядом с ней.

– Мама, сейчас же поднимайся! – крикнул я ей в ухо.

– Сам не знаю, что с ней такое, – говорил менеджер по телефону. – У нее закрыты глаза, и она лежит на полу уже минут десять.

– Мама, тебе вызывают «Скорую помощь»!

Она не шелохнулась.

Я бросился к машинам, вытащил нашу грязную одежду, просыпая повсюду стиральный порошок, и затолкал ее обратно в мешки. Отволок мешки в минивэн и бегом вернулся в прачечную. Мама уже шла к выходу. Когда мы вырулили на улицу, «Скорая» пронеслась мимо нас.

– Мама, почему ты это сделала? – кричал я. – Только представь, какие у тебя были бы неприятности, если бы отцу пришлось забирать тебя из госпиталя!

– Забирать из госпиталя? Да я же просто минутку передохнула.

Я изумленно уставился на нее.

– Менеджер вызвал «скорую помощь», и она уже подъезжала к прачечной, когда ты вышла.

Она пожала плечами.

– Ну и зачем он это сделал? На то не было никаких причин. Я уже вставала.

Я вспомнил о том, как она раз за разом будила отца по ночам, а на следующее утро не могла вспомнить, что произошло. И как спрашивала Сэма, что у него с рукой, – как будто не была его матерью. Похоже, с ней и правда что-то не в порядке. Она этого не сознает – но мы-то видим.

Глава 9

На Белен-Стейшн старшие мальчишки бросались пистонами в ящериц и муравьев в пустыне, но не разрешали мне ходить с ними туда. Когда я понял, что в Альбукерке пистоны и фейерверки продаются круглый год, то перестал размышлять про то, что творится с мамой, и начал строить планы.

Как только Сэм поправился, мы с ним пошли на бульвар Ломас, захватив мои деньги, заработанные на доставке газет. Пройдя по бульвару примерно милю, мы нашли киоск с фейерверками на парковке возле маленькой торговой улочки. Тощий парнишка-мексиканец в очках в роговой оправе на прыщавом носу ухмыльнулся, когда я вытащил монеты из кармана.

– И что вы хотите купить? – поинтересовался он.

Я указал на коробку фейерверков «Черный кот».

– Не-а, – покачал он головой. – Фейерверки можно продавать только тем, кому уже исполнилось восемнадцать. Либо ведите мать или отца.

Единственное, что он мог нам продать, – «Черных змей», безобидные палочки наподобие бенгальских огней, которые, сгорая, превращались в змеек из пепла. От них не было даже дыма, и уж точно ими нельзя было взорвать муравейник, как мы собирались, но мы все равно купили упаковку и пошагали обратно домой.

Я прокрался на кухню и взял спички, от которых отец раскуривал трубку. На переднем крыльце мы подожгли три змейки и посмотрели, как они превращаются в извилистые полоски пепла. Не было ни взрывов, ни даже просто шума. Получалось, я потратил свои деньги впустую.

Мы ушли играть в мяч на заднем дворе, и вдруг мама закричала:

– У нас пахнет дымом!

Мы обнаружили ее на крыльце. Она тыкала пальцем в пол и кричала:

– О нет, нет! Проводка горит! Весь дом взлетит на воздух!

Мама забегала по двору кругами, потом кинулась внутрь, с громким стуком захлопнув за собой дверь.

Мы с братом рассмеялись. Сейчас она вернется обратно и поймет, как по-дурацки ошиблась. Так ведь? Не может же мама быть настолько глупой!

Мы с Сэмом вернулись к игре, но спустя несколько минут услышали приближающийся вой сирен. По улице катили два пожарных грузовика, светя мигалками. Мы изумленно уставились друг на друга. Мама что, правда вызвала пожарных? Мы спрятались за кустами под окнами гостиной и, хохоча, наблюдали за тем, как она побежала к грузовикам, размахивая руками, словно ветряная мельница.

Пожарный в черном шлеме, черных штанах и желтой куртке начал разворачивать шланг, другой быстро подключил его к гидранту. Третий бросился к дому, волоча за собой приставную лестницу, и вскарабкался на крышу. Водитель грузовика вылез на дорогу с багром в руках и поспешил к маме. Куртка плотно обхватывала его гигантский живот.

Надо было нам с Сэмом сказать пожарным, что произошло, но мы так веселились, наблюдая за мамой и за ними! Я был уверен, что при виде змеек они просто посмеются. Все примут вызов за шутку.

– В доме кто-нибудь есть? – спросил толстяк маму.

Она зажала ладонью рот.

– Там мои дочки!

– Оставайтесь здесь. Я их вытащу.

Он надел маску и бросился во входную дверь.

Пару секунд спустя малышка Салли выбежала во двор. За ней следовала Лонни – она надула губы, как всегда, когда сердилась. Потом вышел пожарный, неся маску в руке.

– С проводкой никаких проблем, – сказал он маме. – Может, вы покажете, где горит?

Мы с Сэмом опять расхохотались – не смогли удержаться. Мама и пожарный поглядели в нашу сторону, но, по их мнению, мы не имели отношения к пожару, так что нас проигнорировали.

Всхлипывая и стеная, мама ткнула пальцем в змеек из пепла на крыльце и сказала:

– Эти провода… дом… мой дом горит… сейчас сгорит дотла.

Трое пожарных в недоумении покачали головами, понимая, что змейки – никакой не пожар.

Еще один крикнул с крыши:

– Наверху огня нет!

– И внизу тоже, – ответил ему толстяк.

Тут домой вернулся отец. Мы с Сэмом сразу почуяли беду. Он влетел на минивэне во двор, выскочил из кабины и бросился к нам, детям, столпившимся у дома. Отец посмотрел на нас, потом на маму.

– Какого черта тут происходит?

Мама снова указала на змеек. Дрожа и всхлипывая, она схватила отца за руку и подвела к крыльцу. Он отдернул руку, наклонился и растер пепел между пальцами. Потом, бормоча проклятия, растоптал змеек каблуком.

Отец развернулся к пожарным и выпятил вперед грудь.

– А ну, убирайте свои жирные задницы с моего газона! – заорал он. – Идите тушите настоящие пожары. Вас провели двое мелких ублюдков, которые сейчас получат по заслугам!

Толстый пожарный сделал знак остальным, и они пошли обратно к грузовикам.

– Ваша жена сказала, весь дом в огне, – бросил он через плечо.

– И вы поверили этой идиотке?

Мама побежала за пожарными, завывая:

– Терстон меня убьет! Прошу, помогите мне!

Избегая встречаться с ней глазами, они быстро смотали шланг и вернули на место лестницу.

– Тельма-Лу, если бы мозги были из динамита, ты не взорвала бы и прыща у себя на заднице! Дэвид обманывал тебя, когда ему не было и трех лет, и ты продолжаешь попадаться!

Соседка через улицу смотрела на нас со своего крыльца. Она нахмурилась и скрестила на груди руки.

Я подошел к пожарному, стоявшему рядом с грузовиком.

– А можно примерить ваш шлем?

Он покачал головой и засмеялся.

– Кажется, за сегодня вы и так натворили достаточно, а, парень?

Радио у него на приборной панели вдруг ожило.

– Экипаж пять, вы освободились? Прием.

Пожарный забрался в кабину и потянулся за микрофоном.

– Все чисто, – ответил он. – Ложная тревога. Двое ребятишек развлекались с фейерверками. Отбой.

Он нацарапал что-то на своем бланке. Мне хотелось посмотреть, что там написано. Наверное, что-то забавное. Я уже собирался залезть в кабину, как отец схватил меня за руку и потащил во двор.

– Дэвид, я из тебя всю душу вытрясу, – рычал он, второй рукой вытаскивая из брюк ремень.

– Но, папа, мы же не знали, что «Черные змеи» так напугают маму. Сам подумай!

– От вас одни несчастья!

Отец занес руку, и ремень взметнулся в воздухе, словно лассо, сверкнув пряжкой.

Нас и раньше частенько колотили, но тогда он впервые высек нас ремнем. Я пытался увертываться, чтобы он в меня не попал, но это не помогло. Отец бил, и бил, и бил. Боль обжигала мне ноги и ягодицы. Кожа лопалась под джинсами. Когда он меня отпустил, я без сил повалился на траву.

Дальше наступила очередь Сэма. Я морщился каждый раз, когда ремень со свистом взрезал воздух и ударял его по заду. Ведь это же я купил змеек! Сэм просто сходил со мной. Отец понимал, что мы не собирались пугать маму, но это не помешало ему высечь Сэма еще сильней, чем меня.

Даже Салли в свои три года не купилась бы на этих змеек! Ни одна другая мать в мире не дала бы себя так провести. И только наш отец мог избить детей с такой силой. Не может быть, чтобы мама действительно была такой глупой! Похоже, она просто воспользовалась возможностью лишний раз привлечь к себе внимание.

Несмотря на отцовские побои, тот случай напомнил мне мои проделки с Коротышкой Джоном, и я начал придумывать новые.

Когда мы с Сэмом рассказывали о них отцу, он смеялся и трепал меня по голове.

– Только не делайте так с вашей сумасшедшей мамашей. Пожарные нам тут больше не нужны.

Мы обещали держаться подальше от дома и не попадаться. Я рассказывал отцу, как мы поднимались наверх по наружным лестницам в офисных зданиях и сбрасывали людям на головы воздушные шары с водой. Он хохотал и смотрел на меня, горделиво улыбаясь.

– Вы двое – самые пронырливые маленькие засранцы во всем мире!

Я целыми днями придумывал, как еще над кем-нибудь подшутить, и расспрашивал отца, как он развлекался в моем возрасте. Они привязывали леску к кошельку и бросали его на дороге. Когда машина останавливалась и кто-нибудь выходил подобрать кошелек, его приятель тянул за леску, а отец тем временем пытался своровать что-нибудь из салона.

Мы делали то же самое с маминым кошельком, положив его на углу улиц в паре кварталов от нашего дома. Сэм тянул за леску, когда машина останавливалась, и пассажир пытался поднять кошелек. Но мы не собирались ничего красть. Вместо этого я кидался в них яйцами и воздушными шарами с водой. Идеальным считалось попадание прямо в лицо. Прежде чем люди понимали, что произошло, мы успевали сбежать.

Мы бросались шарами с водой и яйцами в машины, проезжавшие по бульвару Ломас. Надо было пристреляться, чтобы точно попадать в ветровое стекло, но я быстро этому научился.

Мама говорила, что не может понять, почему яйца в холодильнике быстро кончаются. Она не помнит, чтобы использовала так много.

Глава 10

Я зашел в дом, закончив развозить газеты, и обратил внимание, что внутри необычно тихо, даже как-то умиротворенно. Утреннее солнце заливало гостиную и все те красивые вещи, которые папа купил, когда мы только переехали, – красный диван, два коричневых бархатных кресла, деревянный кофейный столик и новый табурет перед фортепьяно. Новый черно-белый телевизор «Зенит» стоял в нашей игровой.

Но в последнее время папа ничего не покупал. Никакой стиральной и сушильной машины для мамы. По его словам, он продавал не так много страховок, как рассчитывал, но это должно было скоро измениться.

Стоя в дверях, я уловил в гостиной какой-то шорох. Мама присела на корточки у края ковра, лицом ко мне, все еще в ночной рубашке. Она отогнула угол ковра с толстой коричневой подкладкой и заталкивала под него какие-то бумаги. Я заметил на них знакомый логотип «Вудмен-страхование».

Я застыл на месте, не в силах вымолвить ни слова. Так вот почему ковер странно бугрился под диваном и по краям! Но зачем она прятала отцовские бумаги? Он же не получит денег, если вовремя не доставит их клиентам. Она должна была понимать, что очень скоро все откроется.

Внезапно волосы у меня на голове встали дыбом.

Отец подходил ко мне со спины.

Остановившись за мной, он смотрел, как мама прячет бумаги под ковер и потом разглаживает его. Сердце колотилось у меня в груди. На этот раз ей точно сильно достанется. Я хотел крикнуть ей «беги!», но потерял дар речи.

Отец осторожно поставил на пол свой «дипломат», снял спортивную куртку и ослабил галстук. Он продолжал смотреть на маму, и глаза у него раздувались, как воздушные шарики. Наконец она почувствовала наше присутствие и разогнулась – волосы, спутанные после сна, закрывали ей лицо. Мамины губы задрожали.

– Черт тебя побери, Тельма-Лу, гребаная сука! – загремел отцовский голос на весь дом. – Ты хоть понимаешь, что натворила?

Стены затряслись, когда он прошел в гостиную и поднял за углы ковер, под которым валялись десятки конвертов с логотипами «Вудмен».

Отец не мог себе позволить нанять секретаршу, поэтому поручил маме заниматься счетами и отправлять клиентам договоры по почте. Зачем только он ей доверился? И зачем она так его подвела? Разве клиенты не начинали жаловаться, когда не получали свои страховки?

Услышав отцовские крики, Лонни, Сэм и Салли тоже выглянули в прихожую, но я покачал головой и сделал им знак спрятаться. Лонни остановилась в дверях, подхватила Салли на руки и затащила обратно в комнату. Сэм скрылся в игровой. Мне бы следовало присоединиться к ним, но мои ноги будто приросли к полу. Отец разрывал конверты, в которых лежали письма, счета и договоры – каждый со все большей яростью. Некоторые он зачитывал вслух, включая проставленные даты.

– Я хотела, чтобы ты потерял работу, иначе ты бы ушел от меня, – всхлипывала мама, и слезы текли у нее по лицу. – Когда Боб был здесь, он видел тебя в мотеле с женщиной в короткой юбке. Ты ее поцеловал и сказал «я тебя люблю». Боб это слышал!

Отец остановился и пронзил ее взглядом.

– Твой братец еще глупей тебя, если такое вообще возможно. Он бесполезный, ленивый, бездарный пьяница и сукин сын! Он стащил мои деньги и даже кое-что из одежды. Если он еще хоть раз у нас покажется, я его убью!

Я ждал, что кулак отца вот-вот полетит маме в лицо, но она не дала ему такой возможности. Взвизгнув, она бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь. Отец продолжал читать почту, меряя гостиную шагами, а мама рыдала в спальне так, что слышали мы все. Я побежал к себе в комнату и попытался читать, но у меня тряслись руки. Наконец папа сел в машину и куда-то уехал.

Несколько часов спустя, когда мы уже спали, он ворвался в дом, сыпля проклятиями. Мы вчетвером вышли к нему в гостиную, но отец смотрел в одну точку и орал так, будто нас там не было:

– Эта сука рушит мне жизнь! Она совсем выжила из ума. Я не могу дальше с ней жить. Мне надо от нее избавиться!

– Пойдем, – шепнула мне Лонни, делая знак следовать за ней. Она взяла Салли за руку, и мы пошли к ним в комнату. Лонни села на кровать рядом с Салли, а мы с Сэмом растянулись на полу.

– Маме долго тут не продержаться, – сказала Лонни. Она говорила как взрослая, а не как двенадцатилетний ребенок. – Отец сказал, что какое-то время мне придется побыть мамой для вас. Если мы, все четверо, согласимся уехать с ним, он нас заберет, а маму оставит. Ее лишат родительских прав, потому что она сумасшедшая. И отправят в психиатрическую больницу.

Лонни сделала паузу и посмотрела на меня.

– Папа считает, что ты не захочешь ехать.

Но ведь мама без нас не проживет!

– Наверное, в этот раз ей сильно достанется от отца, – пробормотал я.

– Нет.

Лонни состроила гримасу, как будто я сказал что-то смешное.

– Если ее не заберут в сумасшедший дом, то она сможет переехать к своей матери – папа так говорит. Дэвид, ты должен нас поддержать.

Но Лонни не знала, на что способен отец. Не ответив, я вернулся к себе и забрался на верх двухэтажной кровати. Вскоре ко мне вошел Сэм, и я притворился спящим. Подождал, а потом выглянул из-за края матраса и увидел, что он лежит, накрывшись с головой одеялом.

Мы что, всерьез собираемся бросить маму?

Ночью до меня донесся шорох шагов – две пары ног прошли по гостиной, а потом хлопнула дверца машины. Мотор «Рамблера» заурчал. Под колесами зашелестел гравий, и минивэн вырулил на дорогу. Что такое отец задумал?

Когда позднее, скрипнув, распахнулась входная дверь и мама своими птичьими шажками прошла по коридору, я выдохнул с облегчением. Она была жива! Я подкрался к их спальне и стал слушать.

– Ты хотел выкинуть меня из машины, – говорила мама. – Если бы я не заперла дверцу, ты мог меня убить. А я ждала тебя из тюрьмы и всегда поддерживала!

– Заткнись и спи, Тельма-Лу, – усталым голосом ответил отец.

Я вернулся в постель, и остаток ночи в доме было тихо. Мама с папой почти не разговаривали следующие несколько дней. И совсем не кричали.

Но плохое предчувствие не покидало меня.

* * *

Отец уволился из «Вудмен-страхования». Он продавал слишком мало полисов, а благодаря маме даже те, что ему удалось продать, так и не попали к клиентам.

– Мы банкроты, – сказал он нам.

Через пару дней отец нашел работу сварщика и стал снова ходить в рабочем комбинезоне. Подслушивая их разговоры с мамой в спальне, я узнал, что он обучился сварке в тюремной мастерской, чтобы всегда иметь возможность заработать на жизнь. Хоть папа и был отличным сварщиком, эту работу он ненавидел. Говорил, что достаточно умен, чтобы заниматься чем-то посерьезнее.

Каждый вечер, приняв душ, папа читал в газете объявления о поиске сотрудников. Как-то раз он вдруг подскочил на месте и закричал:

– Вот, это идеальная работа!

Он написал письмо, вложил его в конверт, запечатал и отвез на ближайшую почту.

Ответ пришел спустя месяц, когда в школе уже начались уроки. Утром я спустился в кухню, где мама с отцом тихонько говорили о чем-то. Мама подлила ему в кружку кофе и положила два куска сахару, как ему нравилось. Сэм с Салли сидели рядышком, ели свои «Фростед Флейкс» и смотрели на коробку из-под кукурузных хлопьев. Лонни в гостиной играла на фортепьяно. Я насыпал себе хлопьев, обводя всех глазами – напряжение так и витало в воздухе.

Допив кофе, отец сказал нам всем рассесться на диване. Мама села с нами.

– Мы возвращаемся в резервацию, – начал он. Лицо его было спокойно. – Но не в ЭПНГ. Я буду работать в службе безопасности БДИ, Бюро по делам индейцев, в Форт-Дефайнс, Аризона. Свободных государственных домов в поселке для тех, кто не из племени навахо, сейчас нет, но мы снимем себе жилье возле резервации, в Гэллапе, а я буду ездить в Форт-Дефайнс.

На следующий день отец позвал меня покататься на нашем «Рамблере». Когда мы выехали за пределы города, он свернул на обочину и остановился.

– Лонни говорит, ты жалеешь мать и хочешь остаться с ней.

Он протянул руку и схватил меня за шею сзади.

– Но у тебя ничего не выйдет. Когда придет время, мы бросим ее, и ты поедешь с нами со всеми. Ты понял – или это придется вбить в твою тупую голову?

Он сжал пальцы еще сильней и потряс меня, прежде чем отпустить.

Я, не поворачивая головы, смотрел в окно, пока отец, включив передачу, выезжал обратно на дорогу. Весь обратный путь мы оба молчали.

У мамы не осталось шансов.

Часть вторая
Гэллап, 1961

Сувенирная лавка на шоссе 66 в Гэллапе, Нью-Мехико, 1965.

Глава 11

В день переезда мы грузили вещи в прицеп молча, только мама продолжала плакать и жаловаться. Пожитков у нас оказалось немного. Отец продал большую часть мебели, чтобы расплатиться с долгами, – остался только красный диван. Пианино тоже пришлось продать.

Салли одной рукой цеплялась за ногу Лонни, а второй прижимала к груди свою куклу.

– Все будет хорошо, – шептала Лонни ей на ухо. – Я о тебе позабочусь.

Сэм дожидался на дороге со своей бейсбольной битой, мячом и рукавицей.

Я в последний раз окинул взглядом нашу улицу и бульвар Ломас, по которому мимо нас пролетали машины. Я буду скучать по Альбукерке и по тем людям, которым доставлял газеты. В школе учителя помогли мне обзавестись очками и научили лучше читать и писать. Они говорили, что и у умных детей бывает дислексия. А теперь придется начинать все сначала – опять.

Отец погудел, торопя нас садиться в машину. Мы вчетвером спешно забрались назад, чтобы он не вылез и не затолкал нас силой. Мама уже сидела на пассажирском сиденье, промокая глаза бумажной салфеткой. Никто из соседей не пришел с нами проститься, и мы тронулись с места, волоча за собой шаткий зеленый прицеп.

Мы продержались в Альбукерке всего год. Сейчас Лонни было тринадцать, мне девять, Сэму семь, а Салли четыре.

По холму Девятая Миля мы выехали на трассу 66, двухрядное шоссе, проходившее через сотни безымянных городков с неизменной заправкой и лавкой индейских сувениров. Порывы ветра толкали наш автомобиль, раскачивая из стороны в сторону неустойчивый прицеп. Я отвернулся от гор Сандия, оставшихся позади, и стал смотреть на придорожные лавчонки, торговавшие индейскими безделушками, или, как выражался отец, «всяким барахлом для туристов». На лавочках красовались яркие вывески и объявления вроде «внутри – настоящие дикие индейцы, заходите посмотреть».

Мама проливала слезы все сто сорок миль пути. Когда она, казалось, уже начала успокаиваться, отец прорычал: «Тельма-Лу, черт тебя подери, да замолчи ты!» – и она зарыдала с новой силой.

На въезде в Гэллап нас приветствовала гигантская жестяная фигура индейской куклы над указателем «Гэллап, Нью-Мексико, индейская столица». Минуту спустя мы свернули с трассы 66 на Вторую Южную улицу, и наш минивэн затормозил у канавы, полной соломы, камней и битого стекла. Через дорогу мужчины толпились у магазина со спиртным, все с бутылками, завернутыми в бумажные пакеты, в руках. Некоторые валялись лицом вниз на грязной парковке, словно заснули прямо на дороге.

Отец с отвращением покачал головой.

– Деньги проходят через Гэллап, словно дерьмо через гуся.

Он остановился перед обшарпанным серым домом на две семьи и заглушил мотор.

– Вылезайте и выгружайте вещи.

Никто не шевелился. Мама заплакала еще громче. Мы с Лонни переглянулись.

Фундамент дуплекса нависал над краем канавы без всякой видимой опоры. Как он до сих пор не сполз туда? Фасад был заделан шифером, сетками от курятника и тонкой выцветшей фанерой, покрытой слоем плесени. Дверь с обрывками сетки висела на одной петле. На нашей половине красовалась выкрашенная из баллончика табличка: 790 ½.

Перед второй половиной, чуть более приемлемого вида, сидел жирный мексиканец с сигаретой во рту и бутылкой вина в руке. Зад его складками свисал со сломанной деревянной ступеньки перед дверями. При виде нас он осклабился, демонстрируя свои черные от табака зубы, отчего стал похож на фонарь из тыквы.

Когда я открыл дверцу машины, мексиканец наклонился вперед и громко испустил ветры. С его стороны дома по двору бегало трое босоногих ребятишек, перепрыгивавших через битое стекло, винные бутылки, банки от пива и булыжники. Коротконогая бочкообразная мексиканка в поношенном халате выглянула из входной двери. Я поздоровался с ней, но она только ругнулась в ответ.

Как могло случиться, что мы оказались в этой дыре, да еще с такими соседями? Ведь наш отец – самый умный человек в мире!

– Это что, ошибка? – спросила папу Лонни.

– К сожалению, нет, – негромко ответил он, не поднимая головы.

Мама вытащила из багажника коробку с посудой.

– Бывало, что мы жили в убогих местах, но это – самое убогое.

– Ты виновата, что мы здесь оказались! – закричал в ответ отец.

Мама побежала к входной двери, но споткнулась о покосившееся деревянное крыльцо. Пластмассовые миски, чашки и тарелки попадали в грязь. Мы с Сэмом бросились их подбирать и занесли на кухню. Когда мы ставили перепачканную посуду на столешницу из сколотой плитки, Сэм вдруг вскрикнул и отскочил: в ржавой раковине кишели тараканы.

На полу в гостиной валялись бутылки из-под виски и пивные банки. Лонни, пробираясь в кухню через весь этот мусор, взвизгнула:

– Я наступила на мышь!

Салли с криком выбежала за дверь.

Окно в гостиной было разбито и заклеено от угла до угла липкой лентой, на которой держались осколки стекла. Большие темные пятна усеивали стены, и всюду витал отвратительный запах мочи. Я пробовал зажимать нос, но это не помогло.

Мы с Сэмом вышли обратно во двор за остальными коробками, и нам пришлось перешагивать через пьяницу, свалившегося замертво прямо посреди нашего участка. Еще один пьяный расстегнул ширинку и стал мочиться в канаву у нас на глазах.

– Папа, прогони его! – крикнул Сэм, швыряя в парня камнем. Камень срикошетил от стены и попал ему в спину, но тот ничего не заметил.

– По крайней мере, он хоть понимает, что делает, – ответил отец с принужденным смешком. – Оставь его в покое.

Когда мы закончили разгружаться, я встал возле машины и окинул взглядом улицу. Там был ломбард, рынок, контора букмекера, еще один винный магазин и свалка с остовами грузовиков, обломками цемента, банками и бутылками из-под спиртного. Наш квартал представлял собой одну гигантскую помойку.

– Рай для идиотов, – бросил отец, вышедший следом за мной.

Лонни взялась за уборку, а мама села на диван, зажав голову руками. Мы с Сэмом обещали, что поможем позже, потому что сначала хотим осмотреться. Выйдя на трассу 66, мы двинулись по ней вдоль торговых палаток, ресторанов, заправок и баров, радуясь тому, что ускользнули из дому.

– С расстояния двухсот миль все навахо съезжаются в Гэллап, чтобы продавать, покупать и наливаться огненной водой, – сказал нам отец. – Чероки живут совсем по-другому. У них есть уважение к себе.

Он покачал головой.

– В резервациях индейцам запрещено пить. А в этом городе виски хватит, чтобы всех их утопить с головой. Половина Америки едет по трассе 66 из Иллинойса в Калифорнию, чтобы полюбоваться на настоящих индейцев.

На улицах было полным-полно навахо. Мужчины бродили бесцельно, время от времени останавливаясь помочиться прямо на проезжей части. Иногда они поднимали головы и просили у трезвых прохожих немного денег. Дети с мамашами тоже слонялись туда-сюда, не обращая внимания на грузовики, вилявшие из одного ряда в другой через сплошную разметку. На тротуарах нам с Сэмом приходилось лавировать между спящими пьянчугами – вроде того, что валялся у нас на дворе.

Через пару дней я уже развозил газету – «Гэллап Индепендент». Большинство моих клиентов были бедняками и редко улыбались или вступали в разговор. В конце первой недели я получил деньги, и мы с Сэмом отправились по сувенирным лавкам в поисках снисходительного продавца, который отпустит нам фейерверки.

Меньше чем в миле от нашего дуплекса мы наткнулись на сувенирную лавку Пино. Заглянув в витрину под гигантской красно-желтой неоновой вывеской, я увидел пластмассовые фигурки ковбоев и индейцев, резиновые томагавки и игрушечные пистолеты на полках да кучу украшений из фальшивой бирюзы.

За прилавком стоял тощий мексиканец с громадными карими глазами под очками «авиатор», который приветствовал нас широкой улыбкой.

– Я – Рей Пино, – сказал он, усмехаясь. Из-под усов у него торчала дымящаяся сигарета.

– Что-то я вас, парни, раньше не видел. Вы недавно переехали?

Он говорил, как наш ровесник, очень обрадованный знакомством.

– Ага, неделю назад, – ответил я. – Нам нужны фейерверки, только серьезные.

Сэм хихикнул, и я многозначительно посмотрел на него. Он всегда так делал, когда я пытался притвориться старше, чем есть, и это нам очень мешало.

Мистер Пино взмахнул рукой, делая нам знак следовать за ним.

– У меня есть кое-что, что вам точно понравится.

Он засмеялся так, что у него затряслась голова, и пепел с сигареты посыпался на цементный пол. Джинсы «Вранглер» болтались на его костлявом заду, пока он пробирался к прилавку, перешагивая через коробки. Он остановился перед полкой с римскими свечами, огненными фонтанами, свистящими ракетами и фейерверками «Черный кот». Я никогда не видел ничего настолько чудесного.

– Мне нравятся фейерверки, так что я всегда держу приличный запас.

Мистер Пино причмокнул и похлопал себя по бедру.

– Эти вот красные бублики называются «вишневая бомба».

Он протянул нам один и издал звук, напоминающий взрыв.

– Вам они понравятся, но будьте осторожны. Если такая штука взорвется в руке, можно лишиться пальцев.

До чего же нам повезло! Я вывернул карман, вытряхивая из него все свои деньги.

– Сколько на это можно купить?

– Давай-ка посмотрим…

Он дал нам целую коробку «вишневых бомб» и упаковку «Черных котов» – понадобился большой пакет, чтобы все это унести.

– Как израсходуете, возвращайтесь, но смотрите, не попадите в неприятности!

Интересно, мистер Пино знал, что мы собираемся с ними делать? Наверняка да. На мгновение я заволновался, потому что он не дал нам спичек. Минуту спустя мы вернулись за ними в магазин, и он добавил в пакет кучу коробков.

– У меня их тут сколько угодно.

По пути домой мы взорвали несколько муравейников. Красные муравьи взлетали на воздух вместе с камешками и грязью. Когда мы бросили «вишневую бомбу» в пустое ведро, оно подскочило и приземлилось обратно смятое, будто по нему проехал автомобиль.

Вернувшись домой, мы побежали к себе в спальню, закрыли дверь и переложили содержимое пакета в нижний ящик комода. Несколько раз мы пересчитывали свой арсенал, не веря, что мистер Пино действительно все это нам продал.

После обеда мама вышла на крыльцо в ночной рубашке и увидела четырех пьяниц, лежавших ничком на земле. Мы с Сэмом выбежали за ней, горя желанием испытать наши боеприпасы в действии. Мама обернулась ко мне и нахмурила лоб.

– Дэвид, золотце, эти бедняжки не двигаются уже несколько часов. Так ужасно, что они здесь! Может, ты проверишь, не мертвы ли они? Если так, придется вызывать полицию, чтобы их похоронили.

– Сейчас разберемся, – ответил я, и мы с Сэмом двинулись по двору.

Один пьяный валялся на нашей территории на самом краю канавы.

– Сэм, видишь того парня? Давай-ка проверим, не разбудит ли его это.

Я вынул из кармана «вишневую бомбу». Сэм трижды чиркал спичкой, пытаясь ее поджечь. Когда фитиль загорелся и зашипел, он радостно мне улыбнулся. Я прицелился и попал снарядом точно между ног бедолаги, в дюйме от мошонки.

БУМ! Он вздрогнул всем телом, вскочил на ноги и выбежал с нашего двора, после чего снова упал.

Я расхохотался.

– Похоже, в морг звонить не придется!

Мы перешли к следующему; Сэм стащил с него шляпу и накрыл ею «вишневую бомбу», которую положил на землю в полуметре от его головы. С громким хлопком шляпа подпрыгнула в воздух и разлетелась клочьями. Мужчина заморгал и попытался встать, но пару секунд спустя все равно свалился.

С третьей жертвой Сэм проявил еще большую изобретательность. Он вылил парню на голову мед и подождал, пока набегут кусачие красные муравьи. Тот какое-то время не двигался, а потом очнулся с таким криком, что напомнил мне Ночку, оказавшуюся в сушилке. Последнему мы подбросили в ботинок «Черного кота», и он, подскочив, затанцевал на одном месте и затряс ногой, словно та загорелась.

– Дэвид, – позвала мама сквозь сетчатую дверь, – разве обязательно использовать фейерверки? Вы же можете их ранить!

– Ну, это единственный способ убедиться, что они живые. И потом, они же ушли со двора, так?

– Пожалуй, ты прав.

Она пожала плечами и скрылась в коридоре, оставив нас патрулировать территорию.

В дальнейшем, стоило нам с Сэмом выйти на улицу, вооружившись фейерверками, пьяницы разбредались, но как только мы возвращались в дом, являлись новые. Мы вели постоянную борьбу за то, чтобы наш двор, при доме 709 ½ по Южной Второй улице, принадлежал только нам.

Глава 12

Учиться в школе в Гэллапе оказалось куда легче. Никто из учителей не знал, что у меня дислексия, и я им не говорил. Они едва справлялись с потоком учеников, которые поступали и уходили, и не требовали от нас слишком много. Больше никто не называл меня глупым.

Мы с Сэмом жили в ожидании выходных. Поскольку Гэллап был единственным крупным городом больше чем на сто миль вокруг, после трех часов дня в пятницу туда со всех сторон начинали съезжаться индейцы навахо, и так продолжалось до вечера воскресенья. Туристы собирались в фешенебельной части, на трассе 66, с чистыми заправочными станциями, хорошими ресторанами и отелями. Местные и навахо, приезжавшие в Гэллап за покупками, редко там бывали. Они направлялись на прилегающие улицы, чтобы запастись продуктами, запчастями для пикапов и алкоголем.

Сразу после завтрака мы бежали в сувенирную лавку Пино, где мистер Пино обычно разговаривал с каким-нибудь покупателем, склонившись над стеклянным прилавком с безделушками. Как только он заканчивал, я высыпал на прилавок мелочь из карманов.

– Сегодня будет большой день, мистер Пино.

Он улыбался нам во весь рот и звал к себе в подсобку, не считая, собрав с прилавка монеты.

– Этого хватит на целый арсенал, – говорил он, и сигарета подпрыгивала у него во рту.

Он набивал для нас пакет фейерверками всех сортов.

– Смотрите, только не попадитесь!

А потом хохотал.

Он знал, что мы постараемся наделать как можно больше шума. Но полицейские не станут нами заниматься – им и без того хватает дел с индейцами навахо, которых приходится отвозить в участок. Они заталкивали в свои фургоны пьяных от зари до темна, тащили их в карцер – самый большой, по словам мистера Пино, в стране – и давали проспаться.

Утром субботы сотни повозок и пикапов с индейскими семьями скапливались на переезде через трассу 66. Они стекались в город тысячами. Длинные торговые составы прерывали их поток с пятнадцатиминутным интервалом. Стоило подняться шлагбауму, как бешеный транспортный поток беспорядочно устремлялся через рельсы.

Мы с Сэмом обычно устраивались за дровяным складом «Бабейни Компани», прячась за штабелями досок возле железнодорожных путей. Перед собой мы раскладывали свои боеприпасы, яйца и воздушные шары с водой. Нашей задачей было как можно эффективнее их использовать.

Я воображал, что мы – партизаны, сражающиеся с немцами или с японцами за свою территорию. У нас достаточно вооружения, чтобы переломить ход сражения. На какой-то момент я переставал быть членом семьи Кроу – я был отважным капитаном американской армии.

Сэм, мой надежный и бесстрашный помощник, стоял рядом со мной, тоже горя желанием ринуться в бой. Ничто его не пугало. Он никогда не отступал и не спасался бегством – а еще постоянно болтал о наших проделках, хоть я и приказывал ему помалкивать. Он был уверен, что наши проделки кажутся всем забавными – но я-то знал, как это выглядит на самом деле.

Груженые фургоны и пикапы тряслись на рельсах, торопясь преодолеть переезд до следующего поезда. Мы с Сэмом по очереди поджигали запалы и швыряли фейерверками в ничего не подозревающих пассажиров, а потом забрасывали их яйцами и воздушными шарами с водой. Семилетний Сэм был настоящим снайпером. Обычно от фейерверков все так пугались, что забывали даже наклонять головы.

Однажды субботним утром в конце октября, когда фермеры-навахо ехали в город продавать свой урожай, мы заметили телегу, груженную овцами и сеном. Трое стариков набились в нее вместе с животными. Супружеская пара, сидевшая на козлах, с трудом справлялась с лошадьми, волочившими груз, колеса телеги отчаянно скрипели. Лучше мишени нельзя было и представить.

– Сэм, начинаем с яиц, потом шарики и «вишневые бомбы», – скомандовал я. – Тройной удар Кроу.

Сэм швырнул яйцо, попав в голову мужчине с кнутом. Я бросил в него шар с водой, которая смыла желток, стекавший у него по лицу. И тут, нарушив мой приказ, Сэм кинулся к повозке и забрался внутрь. Он оседлал овцу, словно лошадь, размахивая в воздухе руками.

Секунду спустя я закинул в повозку «вишневую бомбу», которая разорвалась буквально у Сэма под ногами, но он и глазом не моргнул. От взрыва овцы заблеяли как сумасшедшие, а лошади встали на дыбы, отчего телега наклонилась. Задние дверцы распахнулись, овцы выскочили на дорогу и разбежались по трассе 66 и железнодорожным путям. Трое стариков с трудом поднялись на ноги и бросились за ними. Сэм бегом вернулся ко мне, задыхаясь от смеха.

Движение остановилось – включая поезда. Пешеходы, водители и перепуганные хозяева овец перемешались, гоняясь друг за другом. Зрелище было уморительное – все кричали и носились туда-сюда. Никто не заметил нас.

Я чувствовал себя невидимым и всесильным.

Нас редко ловили. Подыскивая, где расположиться, мы всегда намечали пути отступления на случай, если за нами будут гнаться. Время от времени какой-нибудь парень помоложе, рассердившись, догонял нас и валил на землю. Мы обещали больше так не делать, и он возвращался к своей машине или повозке. А мы возвращались на исходную позицию, и все начиналось сначала.

После полудня мы перемещались к барам. Они десятками стояли на Коул-авеню и трассе 66, за туристическими кварталами. Их двери были испачканы кровью и мочой, а хозяева уже к обеду лыка не вязали.

Прежде чем войти внутрь, мы пугали пьяных на парковках, как тогда, у себя во дворе – фейерверками, подброшенными в стратегические места. Некоторые подскакивали, но кто-то даже не шевелился. Многие лежали неподвижно, с серовато-зелеными лицами. Отец говорил, что они могут проваляться в бессознательном состоянии до того, что замерзнут насмерть, когда ночью температура в пустыне упадет. Полицейские называли таких «ледышками».

Нашей первой остановкой был бар Сейга. Внутри там царила такая темнота, что мы почти ничего не видели. Вбегая внутрь, я кричал: «Наступает Кит Карсон с кавалерией! Доставайте томагавки!» Я швырял пистоны на пол рядом с посетителями, которые едва могли подняться на ноги, а Сэм тем временем сбивал с их голов шляпы.

Время от времени разъяренные хозяева ловили нас, но нам обычно удавалось освободиться и выскочить за дверь, громко хохоча. Когда хозяева гнались за нами, мы прятались в следующем баре. Их было столько, что приходилось еще выбирать.

Для разнообразия мы могли пройти за пьяным посетителем в грязный дощатый туалет за баром. Пьяные шли так, будто уже наложили в штаны. Больше всего нам нравилось забрасывать «вишневую бомбу» внутрь, когда посетитель уже усядется. Мы держали дверь, пока заряд не взорвется. Пьяный выскакивал наружу с видом Хитрого Койота из мультика, а над головой у него витал дым и обрывки бумаги кружились в воздухе, словно конфетти.

Мы скатывали с пригорка за барами громадные булыжники, целясь ими в туалеты. Это напоминало боулинг – только куда веселее. Страйком считалось, когда грязная шаткая будка падала прямо на пьянчугу внутри, который выскакивал наружу, даже не подтянув штаны. Мы с Сэмом потом всю неделю об этом вспоминали и смеялись.

По словам отца, чероки превосходили всех остальных, поэтому нам позволялось насмехаться над индейцами навахо и мексиканскими торговцами. Ни с какими другими чероки мы ни разу не встречались, но отец внушал нам, что они – настоящие супермены, точно как он. Я страшно гордился таким своим превосходством, хотя оставался по-прежнему тщедушным и не особенно сильным.

По воскресеньям, развезя газеты, я снова возвращался на улицу баров. В городе к тому времени становилось тихо. Сэм не ходил со мной, говоря, что все уже мучаются от похмелья и не станут реагировать на наши бомбы и фейерверки. Но мне очень нравилось наблюдать, как разгневанные жены индейцев разыскивают своих мужей. Через несколько недель я уже узнавал нескольких таких жен, приезжавших за мужьями каждое воскресенье. Да и за новенькими было интересно посмотреть.

Как-то утром я пошел за упитанной матроной, которая выглядела не менее суровой и яростной, чем наш отец. Она петляла между пьяными, валявшимися на тротуарах перед барами. Мужчины лежали, прислонившись к стенам и надвинув шляпы на глаза от солнца. Она подходила к каждому из них, поднимала шляпу и смотрела, не ее ли это супруг.

– Не видел моего хозяина? – спрашивала она.

Мужчины морщились и медленно качали головой, будучи не в состоянии убедительно солгать.

Она ходила от бара к бару со сжатыми кулаками, и с каждым разом ее лицо становилось все мрачнее и сердитей. Ясно было, что ее мужа ожидают суровые и вполне заслуженные побои.

Мужчины выкрикивали друг другу предупреждения, когда приближался кто-то из жен. Некоторые пытались прятаться под столами и стульями в барах или бежали к выходу. Я сочувствовал им, но спастись бедолагам удавалось редко.

Наконец толстуха-навахо обнаружила своего хозяина, лежащего ничком перед Американским баром. Она схватила его за волосы и несколько раз приложила лицом об асфальт. Изрыгая проклятия на своем языке, она проволокла благоверного по улице и затолкала в телегу. Скамья прогнулась под ее весом, когда она ухватилась за поводья и скомандовала лошадям трогаться. Выходные подошли к концу.

Каждый раз на выходные в городе было полно таких вот пьяниц и их жен. В Гэллапе ничего никогда не менялось.

Наблюдая за их потасовками, я начинал мириться с тем, что происходило у нас дома. И понимал, что мама – не единственная тут несчастная женщина. В Гэллапе их полным-полно.

Глава 13

Наша жизнь в дуплексе подошла к концу январским утром, когда к нам в дверь постучался работник социальной службы. Через две недели этот дом снесут, сказал он. Перед тем как уйти, он из баллончика написал «На снос» у нас на стене с пятнами от мочи. Когда мы сложили вещи в свой «Рамблер» с прицепом и тронулись в путь, пьянчуги на Южной второй улице наверняка устроили праздник – по крайней мере те, что были в сознании.

Мы переехали в другой дом, номер 306 по Саут-Клифф-драйв. Наш новый дом, оштукатуренный и выкрашенный в оранжевый цвет, стоял на крутом склоне гигантского оврага – прямо-таки миниатюрный каньон. На верхнем этаже находились три спальни и терраса с цементным ограждением, а на нижнем – подвал и гараж. Хоть дом и не был таким же хорошим, как в Альбукерке, он выгодно отличался от предыдущего. Никакой свалки во двор, и никаких пьяниц. Мы с Сэмом заняли комнату в подвале, подальше от остальной семьи, расположившейся наверху. Так мы могли сбегать из дому через гараж, и никто об этом не знал.

Отец стал все больше времени проводить вне дома, даже после работы. Собственно, никто и не возражал. Пока его не было, нам не приходилось слушать их бесконечные ссоры с мамой. Он практически игнорировал нас с Сэмом до того дня, пока не ворвался к нам в комнату сообщить о предстоящем боксерском поединке между Бенни «Кидом» Паретом и Эмилем Гриффитом.

Отец обожал слушать репортажи с боксерских боев по радио. Лучший радиоприемник, что у нас был, стоял в «Рамблере», поэтому он усаживался в машину и приглашал нас присоединиться к нему. Сэма это не интересовало, но мне нравилось притворяться перед отцом, что я люблю бокс так же, как он. Когда я его поддерживал, он заметно ко мне добрел.

Отец знал всех великих боксеров из прошлого, вроде Джо «Черного громилы» Льюиса и Джерси Джо Уолкотта, который едва мог прокормить семью за девять долларов в неделю, пока не стал чемпионом в тяжелом весе. Но главным его фаворитом был Джек Дэмпси, «Костолом из Манассы», уроженец Колорадо. Сын шахтера, Дэмпси мог участвовать в десяти поединках за день, получая за каждый по пять долларов, прежде чем перейти в профессионалы. Он жевал смолу, чтобы развить нижнюю челюсть.

Истории о том, как бедный парень стал великим боксером, всегда очаровывали отца. Он говорил об этих парнях так, будто они – члены его семьи, вспоминая моменты их славы, которые должны были служить нам уроком. Бокс – спорт настоящих мужчин, говорил он, потому что это лучший способ показать себя.

Я на тот момент был костлявым мальчишкой в толстых очках, которому совсем не хотелось, чтобы его лупили. Но отец, похоже, считал, что со временем я превращусь в настоящего Кроу и смогу тоже «выбивать дерьмо» из других парней.

Тем вечером, 24 марта 1962 года, было очень холодно. Мы с отцом забрались в «Рамблер», отец открыл дверь гаража, но выезжать не стал, и мы так и сидели при свете единственной тусклой лампы. Он припас для нас сэндвичи и ледяной чай, чтобы их запивать.

Отец наклонился и похлопал меня по колену.

– Сегодня – особый день. Мы услышим, как вершится история.

Комментатор из Мэдисон-сквер-гарден объявил:

– Дамы и господа, бой начинается. Пятнадцать раундов за звание чемпиона мира во втором полусреднем весе.

– Это будет великий бой! Гриффит должен убить Парета, этого кубинского сукина сына, – сказал отец, потирая руки, словно он сам готовился к поединку и разогревался.

– Парет обозвал его пидором, и Гриффиту надо защитить свою честь.

Он что, серьезно? Судя по боксерским журналам, которые папа постоянно читал, боксеры как только друг друга не обзывали, и этот эпитет мало чем отличался от прочих, о которых он мне рассказывал.

– Но Парет же не умрет? Это же боксерский матч, верно?

Отец сжал челюсти.

– Нельзя называть мужика пидором, если не хочешь, чтобы из тебя выбили всю душу. Уж ты-то должен это понимать. Бокс – это война, только на кулаках, и все великие бойцы должны следовать по пути воина. Если твоя честь задета, ты должен убить ублюдка, который на это осмелился. Иначе ты – не мужчина.

Отец имитировал несколько ударов по рулю.

– Парета надо прикончить. Иначе и быть не может.

Раздался сигнал к началу первого раунда, и бой стартовал. Отец размахивал в воздухе кулаками. Все обычные признаки ярости были налицо: выпученные глаза, пульсирующая вена на лбу и дрожащие губы. Но тем вечером он еще и надувал грудь – таким огромным я его никогда не видел.

– Прикончи его, Гриффит! – кричал он. – Разделайся с этим ублюдком. Убей!

Капли пота блестели у него на лице, он всем телом раскачивался из стороны в сторону, и машина качалась следом за ним.

Гриффит побеждал, но в конце шестого раунда Парет нанес ответный удар, отправив того в нокдаун.

– Черт, вот же сукин сын! – заорал отец. – Давай вставай и надери ему задницу! СЕЙЧАС ЖЕ!

Его голос гремел в тесном пространстве машины.

Гриффиту дали нюхательную соль, и если бы не звонок, Парету могли засчитать нокаут. К концу следующего раунда Гриффит вел снова. Отец тяжело задышал:

– Вот, так уже лучше.

Он раз за разом прибавлял громкость и старался точней настроить станцию, чтобы было лучше слышно. Толпа в динамиках выкрикивала имена обоих боксеров.

Дали сигнал к двенадцатому раунду. На первой же минуте комментатор сказал:

– Это, похоже, самый спокойный раунд поединка.

И вдруг воскликнул:

– Гриффит зажал Парета в углу, на канатах. Он не может защищаться. Голова болтается, но Гриффит не дает ему упасть.

Отец замолотил по воздуху кулаками.

– Убей гада! Убей! Убей! Убей!

– Парет свалился на ковер, дамы и господа, – объявил комментатор. – Он в нокауте, без сознания, получил несколько ударов в голову. Не знаю, какой человек переживет такое!

Микрофон переключили на диктора из Мэдисон-сквер-гарден.

– Время: две минуты и девять секунд двенадцатого раунда. Победа нокаутом, чемпионом мира во втором полулегком весе становится Эмиль Гриффит.

Толпа взревела.

Отец широко улыбнулся и разжал кулаки. Глаза его снова стали нормальными, вена перестала пульсировать на лбу. Он повернулся ко мне со счастливым лицом и изо всех сил потрепал по голове, как будто мы оба стали свидетелями чего-то восхитительного.

– Иногда мужчине приходится убивать, чтобы восстановить справедливость, – сказал он, глядя в окно машины.

– Ты же понимаешь, что Парета надо было убить, правда? Его унесли на носилках. И прекрасно! Надеюсь, этот сукин сын подохнет. Мне случалось забивать людей до смерти, но не на боксерском ринге, и мне за это не платили. У меня не было другой возможности свести с ними счеты. Я избавился от парочки гадов, заслуживших наказания. Никто по ним не скучает. Я оказал этому миру услугу.

Он выключил радио и повернулся ко мне.

– Да, я сумасшедший. И ты точно такой же. Надо всегда делать то, что ты должен, – понимаешь?

Я кивнул. Единственное, чего мне хотелось, это выбраться из машины и сбежать от него. Если отец заметит отвращение у меня на лице, он может меня ударить. От страха у меня закружилась голова. Как я могу быть его сыном?

Я очень жалел Парета. Рефери несколько раз разводил бойцов во время поединка – почему он этого не сделал, когда Парет повис на канатах? Он же не мог защищаться! Рефери должен был знать, что Гриффит не остановится, хотя у Парета нет возможности поднять руку, чтобы прервать поединок. Я ненавидел и рефери, и отца.

Мы только что стали свидетелями убийства – и отцу это понравилось. Я слышал, как он раз за разом повторял, что Клео заслуживал смерти, и отец этого почти добился. Сколько людей он убил за свою жизнь?

Неужели отец прав и я такой же, как он?

Нет. Мы с ним разные, и я не хочу быть на него похожим. И на маму тоже. Лонни, Сэм, Салли тоже совсем другие.

Но я не мог отрицать того, что унаследовал отцовскую тягу к нарушению правил и мамину глубокую грусть.

Норман Мейлер, великий спортивный журналист, комментировавший поединок в прямом эфире, сказал, что никогда не видел, чтобы один человек бил другого с такой силой и столько раз. Когда читал об этом в газете и в журналах о боксе, то чувствовал себя еще хуже. Фотографии с Паретом, безжизненно повисшим на канатах, вызывали у меня тошноту. К концу двенадцатого раунда глаза у него были опухшие и превратились в щелки. Он впал в кому и через десять дней скончался.

Еще много недель после этого я мог думать только о том, что Бенни Парет не пришел в сознание, потому что мозг его умер еще тогда, когда он висел, прижатый к канатам, и даже не мог упасть на ринг. Насколько меня это отвращало, настолько отец радовался, что справедливость восторжествовала – в стиле Терстона Кроу.

Глава 14

Как-то вечером, той же весной, мы с Сэмом шагали по Грин-авеню, обдумывая новые выходки, которые становились все более изощренными и злонамеренными. Мы швырялись камнями в вывески средь бела дня. Разбивали бейсбольной битой почтовые ящики, не заботясь о том, заметят нас или нет. Мы даже не пытались как-то скрываться.

Приближалось время ужина, но мы не торопились возвращаться домой. Там будет отец, а чем меньше мы с ним сталкиваемся, тем для нас лучше. Стоило ему зайти в дом, как он начинал кричать на маму – и так практически каждый день.

Пройдя по Третьей Южной улице, мы заметили большой экскаватор, припаркованный у кого-то на подъездной дорожке, а в гараже рядом – громадную шину, частично спрятанную за листами фанеры.

– Эй, Сэм, сейчас повеселимся!

– Давай вытолкаем ее оттуда!

– Смотри!

Похоже, дома никого не было, но, на всякий случай, мы присели на корточки за экскаватором и подождали пару минут. Порядок!

Шина доходила мне до плеч. Гайки в диске были размером с мой кулак. Толщина равнялась, наверное, двум футам. Я отодвинул фанеру в сторону, и шина повалилась на землю. Пришлось собрать все свои силы, чтобы ее поднять Сэм придерживал ее, а я катил по асфальту. Удивительно, насколько легко она двигалась.

– И что мы с ней будем делать? – спросил он.

– Подожди – увидишь.

Мы закатили шину на Элефант – холм, названный так из-за склада компании «Уайт Элефант», расположенного у подножья. Сэм посмотрел вниз и захлопал в ладоши. Похоже, он понял, в чем заключался мой план.

Я стал наблюдать за легковушками и грузовиками, проезжавшими через перекресток. Был час пик. Сэм хотел сразу столкнуть шину, но я сказал, что надо подождать, пока на перекрестке скопится побольше народу. Момент должен быть идеальным.

Выждав пару минут, я слегка подтолкнул шину. Она завихляла. Толстый желтый диск завибрировал из стороны в сторону.

– Она же упадет! – воскликнул Сэм, бросаясь вниз по холму следом за ней.

– Не трогай! – заорал я ему вслед. – Она сама выправится!

Через секунду шина действительно выровнялась и помчалась вниз со скоростью пушечного ядра, оставляя за собой черный след. Она ревела, словно двигатель на холостом ходу, и этот звук эхом отдавался по всей округе.

Влетев на перекресток, она с грохотом врезалась в «Фольксваген»-«жук», сразу за водительской дверью, согнув машину в форме буквы V. Лобовое стекло рассыпалось осколками, рама выскочила и кучкой бесполезного металла упала на тротуар.

Шина продолжала двигаться – она срикошетила и ударилась в пикап с прицепом, нагруженным сеном. У прицепа отвалилось колесо, он покосился, брикеты сена взлетели в воздух. Пикап резко затормозил, едва не врезавшись в бордюр, но шина по-прежнему не останавливалась. Пара пьянчуг увернулась от нее, она выскочила на тротуар, завертелась, как гигантский хула-хуп, и наконец рухнула на землю.

Оба водителя выскочили наружу и забегали вокруг своих машин. Толстый пожилой индеец-навахо, хозяин пикапа, был в ковбойских сапогах, длинной куртке и шляпе. Он поднял голову и поглядел в небо, как будто сам Коронадо нанес ему оттуда удар.

Но меня больше встревожил тощий молодой парень из «Фольксвагена», с волосами, собранными в хвост. Он был в кедах и, похоже, мог бегать очень быстро – тот самый тип жертвы, которого мы всегда старались избегать. Водители и зеваки столпились на тротуаре, выискивая взглядами источник разрушений.

Сэм рассмеялся и побежал вверх по холму. Бледнолицые бандиты нанесли новый удар.

И снова я почувствовал себя всесильным и невидимым.

Но я уже понимал, что нас ждут неприятности. Помимо того, что мы испортили шину и два чужих автомобиля, нам удалось собрать целую толпу, так что надо было скорей оттуда убираться. Мы никогда не стали бы главными малолетними бандитами в Гэллапе, если бы не умели быстро бегать. Однако грандиозность сегодняшнего происшествия заставила меня потерять бдительность. Я тоже начал смеяться.

У меня уже ломило от хохота бока, когда я заметил, что парень из «Фольксвагена» смотрит от подножья холма прямо на нас. Поклясться могу – я видел, как в его глазах загорелись красные огоньки.

Я замер на месте.

– Что такое? – спросил Сэм.

Мужчина наклонил голову, испустил воинственный клич и ринулся вверх на Элефант-Хилл. Я толкнул Сэма вперед.

– Беги в баптистскую церковь и прячься там, – крикнул я ему. – Подожди пятнадцать минут и иди домой. И держи рот на замке.

Я бросился бежать по Грин-авеню, прочь от Элефант-Хилл, в надежде, что разъяренный парень с хвостом последует за мной, а не за Сэмом. Если он поймает моего брата, тот приведет его прямиком к нам домой, а это ничем хорошим не кончится с учетом того, как наш отец ненавидит длинноволосых. Сэм наверняка думает, что наша проделка – очень смешная. Дай ему волю, он пригласит этого парня на обед и похвастается нашими «вишневыми бомбами».

Пробежав три квартала, я запаниковал. Передо мной начинался новый холм, а за ним – открытое пространство. Стоит нам там оказаться, и парень меня поймает.

В отчаянных поисках укрытия я увидел дом со двором, примыкавшим к склону холма. Склон возвышался над плоской крышей гаража. Я забрался наверх, спрыгнул и распластался ничком на цементном полу, сильно поцарапав себе колени, локти и подбородок. В гараже стоял грузовик, и я залез под него.

Я запыхался и с трудом дышал в тесном пространстве под кузовом. Мне не было видно, что происходит снаружи, поэтому я постарался проползти вперед, порвав джинсы о цемент, и выглянул из-под машины. Я заставлял себя медленно вдыхать и выдыхать, чтобы успокоиться. Через пару минут я услышал шаги и увидел, как ноги в кедах подбежали к гаражу. Я тут же нырнул обратно под грузовик, задержал дыхание и зажмурился.

Парень прошел мимо.

Солнце садилось за дальние горы, в гараже сгущалась темнота. Может, нам с Сэмом все-таки удастся на этот раз выйти сухими из воды – если он никому не проболтается. Локти и колени у меня болели от соприкосновения с цементным полом. Нижняя челюсть от напряжения занемела, футболка промокла от пота.

Когда на улице зажглись фонари, я выбрался из-под грузовика. Вокруг было тихо. Беспокоясь, что разозленный водитель все еще разыскивает меня, я, прячась за деревьями, побежал к дому. Сэм дожидался в нашей с ним комнате в подвале.

– Что случилось?

Он быстро окинул взглядом мои многочисленные царапины.

– Он тебя поймал?

– Нет, я спрятался в гараже.

Я посмотрел на свои продранные джинсы.

– Ничего себе я поцарапался!

– Мама с папой очень злятся, что ты задержался.

– Ты им рассказал?

– Нет, но мама говорит, ты заслужил хорошую порку.

– Им кто-нибудь что-нибудь сообщил?

– Вряд ли.

– Ладно, тогда лучше пойти к ним, пока папа сам сюда не спустился с ремнем.

Мама с отцом сидели напротив друг друга за кухонным столом. Мама жаловалась, что никто ее не слушается и что дети никогда не помогают по дому.

Когда я вошел, она подняла на меня покрасневшие глаза.

– Где ты был? На улице давно ночь.

Никто не обратил внимания на мою порванную одежду и расцарапанный подбородок. Отец таращил глаза, как обычно, когда злился, и это означало, что маме удалось перетянуть его на свою сторону. Ее не волновало, где мы бегаем и чем занимаемся, но когда она решала рассердиться на кого-нибудь из нас, то подстрекала отца устроить наказание – хотя он не особо и нуждался в таком подстрекательстве. Только в такие моменты он не злился на нее.

С выпученными глазами отец встал и начал вытаскивать из штанов ремень.

– Ты расстроил мать! Я этого не потерплю!

Не грози мне наказание, я расхохотался бы ему в лицо – отцу плевать было на то, что происходит с матерью.

Он обернул кожаную полоску ремня вокруг руки, так что пряжка оказалась сверху – так удар был сильнее. У мамы, как по волшебству, высохли слезы, а рот растянулся в улыбке. В кои-то веки отец прислушался к ней. Только так она и могла этого добиться.

Я уставился в пол, готовясь встретить боль. Потом поднял голову, стараясь не встречаться с отцом глазами. Но потом все равно не сдержался. Интересно, он так же смотрел на тех сукиных детей, которым собирался отомстить? Глазами, полными ненависти… Да, он мог избить меня до полусмерти сегодня вечером, но это не имело никакого отношения к тому, что я поздно пришел домой.

Пока он приближался ко мне с ремнем, я представлял, что меня собираются пытать японцы, потому что я едва не сбежал из плена. Я всегда воображал что-то в таком роде, но это мало помогало. Я оставался Дэвидом Кроу, как бы сильно ни хотел стать кем-то другим.

Отец впал в свой обычный транс: он бормотал себе под нос, глаза его бегали из стороны в сторону, а губы дрожали.

– Отец лупил меня мокрой веревкой и пару раз едва не убил, – рычал он, словно жестокие побои были своего рода ритуалом инициации в семействе Кроу.

Первый удар всегда был самым худшим и болезненным, особенно если тело у меня еще болело после предыдущей порки – или от царапин, полученных в процессе бегства от парня с длинными волосами. Пара ударов в одно и то же место, и кровь потечет по штанинам джинсов.

Я сморгнул, готовясь принять удар пряжкой, как только ремень просвистит в воздухе, и почувствовал себя обычным трусом. Отец говорил, что я должен принимать наказания как мужчина – то есть как он сам. Но как именно? Гордиться своей выносливостью? Или давать сдачи? Неужели все чероки так воспитывают своих сыновей?

А может, просто мои родители – двое больных ублюдков, которые вымещают злобу на детях, когда не дерутся между собой?

По какой-то причине он вдруг замер, подняв в воздух руку с ремнем.

– А почему ты так задержался и не предупредил мать?

– Я был дома у Джоуи Переа, читал Британскую энциклопедию, – тут же выпалил я. Это была лучшая ложь, которую я смог придумать по дороге домой.

– Нам в школе на завтра задали сделать проект. Мой – про Чингисхана, монгольского военачальника.

Отец опустил ремень.

Я говорил быстро, надеясь впечатлить его своими познаниями о жестоком правителе, карательные меры которого должны были найти отклик в отцовской душе.

Чингисхан три дня держал собственного дядю на муравейнике в ужасную жару, а потом привязал его за руки и за ноги к четырем коням, которые побежали в разные стороны. Он порвал его на части за то, что тот хотел отобрать у него власть над войском. Великий хан пытал и убивал всех своих соперников, не только дядьку. Устраивал настоящую кровавую баню.

– Баню? Что это означает?

Я заколебался, удивленный тем, что отец не знает такого слова, но быстро сообразил:

– Это когда убивают много людей в кровавом сражении.

– Кровавая баня, – повторил отец за мной несколько раз, как будто эти слова успокаивали его взбудораженный ум. Глаза его перестали бегать, складки на лбу разгладились. Я сумел отвлечь его от наказания рассказом о мстительном, кровожадном подонке – таком же, как он сам. Мне частенько удавалось впечатлить отца изобретательными проделками, но в ту ночь я затронул его жестокую сторону.

Он улыбнулся во весь рот. Мама поджала губы. Получалось, что отец забыл о ее жалобах.

– Как дела в школе? – спросил он, заталкивая ремень обратно в брюки, как будто и не собирался меня бить.

– Хорошо.

– Мать говорит, с развозом газет у тебя тоже порядок, клиенты прибывают.

Он сделал мне знак садиться за стол.

– Дай Дэвиду что-нибудь поесть, Тельма-Лу.

– Но его же надо наказать за опоздание…

Голос мамы задрожал и стих, когда отец прожег ее взглядом. Она поспешила к холодильнику за остатками ужина.

– Расскажи-ка мне еще про Чингисхана и Монгольскую империю, – попросил отец, пока я, сидя напротив него, поглощал холодный ростбиф, запивая ледяным чаем.

Примерно с час я пересказывал ему все, что сумел запомнить, про монгольские орды и великие завоевания Чингисхана. Потом переключился на Александра Великого, про которого отцу всегда нравилось слушать.

В школе мы не проходили Чингисхана, но я читал про него у Джоуи в последний раз, когда был там в гостях. Мне очень нравилось читать энциклопедию. Отец никогда не стал бы звонить его родителям и проверять.

Каждый день грозил мне наказанием, поэтому я был готов на что угодно, лишь бы избежать побоев. Лучше уж солгать, если от этого отец смягчится.

Обмануть их с мамой было нетрудно. Обычно мне удавалось перехитрить отца, если только он не находился на пике своего гнева. Главное, было успеть, пока до этого не дошло – за доли секунды. В тот вечер мой прием сработал.

Чтобы контролировать маму, нужно было заставить ее почувствовать собственную важность. Для этого я просто соглашался со всем, что она говорила. Как только она решала, что я на ее стороне, можно было не волноваться, что она пожалуется отцу. В тот вечер, если бы я поговорил с ней перед тем, как папа вернулся домой, мне наверняка удалось бы ее убедить, что она сама меня отпустила.