Kitobni o'qish: «Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов»

Посвящается Дэвиду Аврому Беллу

Amicus et primus inter pares¹

«Воображаемое равенство:

первый способ показать неравенство в действии».

И. В. Гёте,

«Максимы и размышления»,

Максима 954

Серия «След истории»

Перевод с английского

Алексея Смоляка

Перевод оригинального издания

Darrin M. McMahon

EQUALITY

The History of an Elusive Idea

Печатается с разрешения литературных агентств

William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg

© Darrin M. McMahon, 2023

© Смоляк А. В., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Подписывайтесь на наши социальные сети

Во славу равенства

«Представления о равенстве имеют долгую и хаотичную историю, начавшуюся задолго до того, как политические битвы и общественные институты современности открыли возможность для подъема уровня равенства. Сейчас, когда движение к равенству кажется таким шатким и неопределенным, эта увлекательная книга, предлагающая свежий взгляд на проблему, необходима как никогда. Она обязательна к прочтению для всех граждан, интересующихся прошлым и будущим равенства».

Тома Пикетти, автор книги «Капитал в XXI веке»

«Дэррин Макмахон вновь пишет блестящую интеллектуальную историю одной из наиболее важных и наименее исследованных идей человечества. Всеобъемлющая, острая и провокационная книга “Равенство” – это не что иное, как шедевр».

Дэниел Гилберт, автор бестселлера New York Times «Спотыкаясь о счастье»

«Это важнейшая книга для осмысления самых насущных проблем современности. Мы на инстинктивном уровне не приемлем неравенства, но при этом руководствуемся путаными и противоречивыми идеями о том, как сделать равенство реальностью. Макмахон же объясняет, почему равенство остается таким неуловимым».

Линн Хант, автор книги «Изобретая права человека»

«В этой амбициозной книге Макмахон помещает равенство в центр истории человечества, показывая нам, насколько эластичным и неуправляемым является этот концепт, и иллюстрируя, как борьба за его смысл продолжает оставаться центральным ориентиром для нашего времени. В наш век неравенства написание этой интеллектуальной и политической истории – крайне важный труд».

Адом Гетачью, автор книги «Создание мира после империи»

«“Равенство” Макмахона – замечательная книга, полная проницательных мыслей, хорошего юмора и суровых истин. Подвергая эту якобы “самоочевидную” идею историческому анализу, Макмахон раскрывает множество различных способов, с помощью которых люди – существа, сильно ориентированные на статус, – представляли себе равенство с доисторических времен до наших дней. Получается, что эта идея не только неуловима, но и поразительно амбивалентна. Может быть, равенство более тесно связано с иерархией и социальным исключением, чем признают современные эгалитаристы. Однако Макмахон утверждает, что для сохранения своей силы и перспектив в неравном мире необходимо сначала взглянуть на равенство во всей его сложности. Лично меня ему удалось убедить. Нет лучшей отправной точки на этом пути, чем его удивительная книга».

Тереза М. Бежан, Оксфордский университет

«“Равенство” Макмахона – это мастерски написанная и новаторская история диалектики равенства и неравенства, которая всегда была и остается незаменимой для понимания истории человечества. Тонкий анализ автора показывает, что мысли о равенстве всегда являются неопределенными и многозначными. Концепции равенства могут быть использованы как для расширения сообщества равных, так и для лишения равенства некоторых категорий людей. История равенства Макмахона охватывает период от охотников-собирателей палеолита до наших дней и включает в себя вопрос о влиянии статуса, класса, гендера и расы на равенство. В заключении, уместно озаглавленном как «Кризис равенства», рассматривается борьба за и против равенства в наше время».

Сип Стюрман, автор книги «Изобретение человечества»

Введение
Воображаемое равенство

Очень часто в ходе написания этой книги я встречал людей, которые смешивали мой предмет – равенство – с его противоположностью – неравенством. Это происходило не раз и не два, а снова и снова. «Я с нетерпением жду вашей книги о неравенстве», – говорили они, или: «Вот кое-что для вашего проекта о неравенстве», – когда делились рекомендацией или ссылкой. В Швеции организаторы моей лекции даже изменили ее название с «Размышления об истории равенства» на «Размышления об истории неравенства». Прямо-таки оговорка по Фрейду.

Мы живем в такое время, когда даже шведам трудно представить себе равенство, не говоря уже о том, чтобы реализовать его. Неравенство, напротив, является общепринятой нормой, частью «новой парадигмы», которая преобладает на нашем культурном горизонте, где N-грамма с крутым и грозным уклоном вверх показывает рост частоты употребления этого термина. В последние годы на эту тему появляется огромный массив литературы с показательными названиями и подзаголовками: «Десять тысяч лет неравенства» или «Насилие и история неравенства от каменного века до XXI столетия». Сегодня комментаторы говорят о подъеме «индустрии неравенства» в хорошо финансируемых аналитических центрах и НПО, где политические эксперты с самыми благими намерениями занимаются этой проблемой, выпуская ежегодные «отчеты о неравенстве». К этому их побуждают факты на местах. Не проходит и недели, чтобы не появилось какое-нибудь новое поразительное открытие: неравенство доходов и богатства в США достигло самого высокого уровня за всю историю страны; почти половина мирового богатства принадлежит всего 1% населения планеты; три богатейших человека в Америке владеют большим состоянием, чем 50% беднейшего населения¹.

За такими достойными газетных заголовков откровениями стоят мощные долгосрочные тенденции. Как показали новаторские исследования таких ученых, как французский экономист Тома Пикетти, практически в каждой стране Глобального Севера наблюдается рост неравенства богатства и доходов с конца 1970-х годов – после предшествующего (и, возможно, аномального) сжатия в предыдущие десятилетия. Глобализация также оказала мощное влияние на неравенства разного рода – как внутри стран, так и между ними – причем не всегда это влияние было негативным².

Учитывая выраженность этих тенденций и их заметное присутствие в наших заголовках, неудивительно, что многим было трудно представить себе книгу о равенстве. Признаюсь, что и мне самому представить ее было нелегко. Ведь, как сетует один обозреватель, «мы потеряли ощущение ценности и, возможно, даже смысла наличия [равенства]». Другой настаивает, еще более решительно, что мы столкнулись с «кризисом равенства». Мы все еще можем бросать это слово в качестве лозунга в речах, а философы, вероятно, никогда не устанут размышлять о его значении. Но по мере того, как равенство на практике отрывается от нашего социального и политического опыта, его становится все труднее представить³.

Трудность эта усугубляется тем фактом, что ученые уделяют удивительно мало внимания тому, как идеи равенства понимались в прошлом. Один выдающийся историк политической мысли даже назвал равенство идеей настолько изменчивой и аморфной, что история равенства никогда не будет написана должным образом. Отчасти вследствие этого немногие предпринимали попытки такую историю написать. Несмотря на то что целое поколение (и даже больше) историков мысли посвятило себя изучению истории идей свободы, они склонны относиться к равенству как к его неказистому и никому не нужному близнецу. В результате, как отмечает один авторитетный специалист, «концептуальная история равенства остается практически не написанной», а другой добавляет, что «весь этот вопрос в весьма примечательной степени был предан забвению»⁴.

Есть, конечно, и исключения, а также некоторые еще не завершенные интересные работы, на которые я буду неоднократно обращать внимание в этой книге. Я также буду использовать авторитетную литературу из смежных областей: философии, политики, антропологии и экономики. Но хотя эти исследования, безусловно, полезны, слишком часто в них можно встретить представления о равенстве, обусловленные неверным пониманием того, как эта идея использовалась и какие значения приобретала в прошлом.

Безусловно, специалисты по социальной и культурной истории старательно фиксируют опыт исключенных из социума групп и процессы формирования таких категорий, как гендер, класс, сексуальность и раса. Но чаще всего, когда в этих работах рассматривается само равенство, оно функционирует как некая область на горизонте, туманная и неопределенная. Названия говорят сами за себя: «Борьба за равенство», «Погоня за равенством», «Схватка за равенство». В подобных исследованиях истории общественных движений основное внимание уделяется самому пути, а не пункту назначения, формам неравенства, которые нужно преодолеть, и борьбе, которую нужно выиграть. Сами идеи равенства, как правило, остаются вне поля зрения⁵.

Я говорю «идеи» во множественном числе, потому что их, безусловно, существует целое множество. Само слово «равенство» можно было бы легко перевести во множественное число. Ведь когда люди говорят о равенстве, они неизменно говорят о равенстве чего-то^ и этим чем-то может быть практически все что угодно. Существуют равенства доходов и богатства, результатов и возможностей, целей и средств. Существуют гражданское равенство, социальное равенство, юридическое равенство и равенство прав, а также равенство образования и доступа, благосостояния и благополучия, достоинства и уважения. И это еще не говоря о равенстве мужчин и женщин, или представителей разных этнических групп, или тех, кто решил любить людей того же пола или перейти в другой. Равенство может относиться ко всем этим вещам, а также ко многим другим. В связи с этим возникает вопрос: о каком именно равенстве я говорю? Как однажды заметил лауреат Нобелевской премии по экономике Амартия Сен, перефразируя мысль Аристотеля, когда мы говорим «равенство», мы должны спросить: «Равенство чего?» И, конечно, равенство для кого?⁶

Это важные вопросы, и их нужно иметь в виду, когда мы разбираемся с огромным разнообразием вариантов применения понятия равенства на протяжении веков, а также с многочисленными и постоянными спорами о его значении. Но я намеренно воздерживаюсь от слишком тонкого разбора этого слова в начале этой книги по той простой причине, что люди в прошлом регулярно отказывались углубляться в его смысл – что может как обескураживать, так и заинтересовывать. Как мы увидим, снова и снова люди используют понятие «равенство» с соблазнительной расплывчатостью, жестом указывая на его множественные смыслы и значения, но при этом затушевывая или скрывая связанные с ним противоречия. Это одна из причин, почему равенство столь неуловимо. Она также позволяет объяснить его жизнестойкость и силу. Каждая эпоха конструирует образ равенства по собственному образу и подобию, создавая и переделывая его заново.

Эта книга представляет собой историю некоторых из этих образов, охватывающую значительный объем времени и пространства в интеллектуальном longue duree: Я начну с самой зари человечества, задаваясь вопросом о том, что свидетельства о наших самых ранних предках могут рассказать нам о грядущих представлениях о равенстве, и закончу в настоящем, когда перспективы будущего равенства находятся под большим вопросом. В этом промежутке я рассматриваю широкий круг

«Большая длительность» (франц.’) – подход школы «Анналов» к изучению истории, в рамках которого рассматриваются долгосрочные исторические структуры. персонажей – от охотников и собирателей, патриархов и королей до пророков и мудрецов, философов и революционеров, феминисток и активистов, которые призывали их к ответу Некоторые из этих персонажей будут вам хорошо знакомы, другие – нет, и в этом состоит мой замысел. Ведь главная цель этой книги – посмотреть на привычную идею со стороны и поставить нас, всех людей, лицом к лицу с тем фактом, что равенство старше, пластичнее и неуловимее, чем принято считать, и что наши чувства по отношению к нему более противоречивы, чем мы обычно признаем.

Возьмем для начала широко распространенное предположение, будто равенство – это современная идея, которая была «изобретена» относительно недавно, в XVII и XVIII веках. Например, команда антрополога и археолога, Дэвида Гребера и Дэвида Уэнгроу, в своем недавнем бестселлере «Заря всего. Новая история человечества» с уверенностью утверждает, что до XVII века социальное равенство «просто не существовало как концепции» и что только тогда термины «равенство» и «неравенство» «стали входить в обиход», в основном в результате столкновения европейцев с коренными культурами Нового Света. Другие полагают (и это более общепринятая позиция), что равенство – это изобретение Просвещения или Американской и Французской революций. Американцы, в частности, любят цитировать слова Томаса Джефферсона из Декларации независимости о «самоочевидной» истине, что «все люди созданы равными». Они полагают, что это понятие, безусловно, стало радикально новым и постепенно распространилось по всему миру, пусть даже Джефферсон и другие отцы-основатели не смогли в то время применить его повсеместно⁷.

Однако то, что может показаться поразительным по своей новизне предложением, на самом деле было заезженным клише, общим местом стоической философии и римского права, получившим в конце VI века памятную формулировку в устах папы Григория I Великого. «Omnes homines natura aequales genuit»^ – утверждал Григорий: «Все люди рождаются равными от природы». Подобные строки повторялись на протяжении всего Средневековья, а затем регулярно подкреплялись теоретиками естественного права раннего Нового времени. Если Джефферсон считал равенство всех творений самоочевидной истиной, то во многом потому, что «доказательства» этому приводились неоднократно. Идеи равенства имели долгую и богатую историю до XVII и XVIII веков, и эта глубокая история неизбежно повлияла на их становление в современности, существенным образом сформировав и видоизменив их⁸.

Такова одна из главных тем этой книги, в которой будет сделана попытка прояснить глубокие преемственные связи, формировавшие идеи равенства на протяжении долгого времени и влиявшие на разрывы и разломы между ними. Такая преемственность указывает на другую главную тему книги – постоянное напряжение между различием и одинаковостью в долгой истории равенства. Здесь важно помнить, что человеческое равенство всегда и неизменно «воображаемо». Сказать об этом – не значит предположить, что равенство – это иллюзия или нечто не вполне реальное, хотя на протяжении всей книги мы будем сталкиваться с такого рода утверждениями. Скорее это значит, что равенство является прежде всего отношением, которое мы создаем в своем разуме, чтобы провести сравнение между несхожими вещами. Начиная с отпечатков пальцев и заканчивая чертами лица, люди столь же различны, как их ДНК, столь же различны, как их надежды и мечты. Не существует двух одинаковых людей. Поэтому утверждения о равенстве неизбежно предполагают абстрагирование от общей характеристики (или характеристик). Философы называют эту характеристику «признаком, положенным в основу сравнения», или tertium comparationis – третьим членом сравнения, с которым можно сопоставить два любых объекта, чтобы выявить их общие черты. Число таких признаков обширно: от общей души до общей человечности и общего места рождения, и с течением времени они менялись, отдавая на разных этапах предпочтение религии, разуму, добродетели, полу, расе, возрасту, достоинству, и это лишь некоторые из них. Но для того, чтобы эти точки сравнения приобрели силу, они должны быть приняты членами группы. Только тогда воображаемое равенство становится общей чертой многих умов, частью социального воображаемого, а значит, и общей нормой. Именно так воображаемое равенство становится реальным⁹.

Из этого следует, по крайней мере логически, что равенство абсолютно совместимо с различием и даже предполагает его. Ведь за рамками заявленных членов сравнения – и равных прав или привилегий, которые они предоставляют, – нормой будет разнообразие. У. Э. Б. Дюбуа был как всегда проницателен, когда в 1915 году заметил, что «равенство в политической, промышленной и социальной жизни, которым современные люди должны обладать, чтобы жить, не следует путать с одинаковостью. Напротив… они скорее должны настаивать на своем праве на разнообразие». Равенство, иными словами, – это всегда равенство с определенной перспективы и определенной точки зрения. Это значит, как настаивает один исследователь, что «полное, или абсолютное, равенство – противоречивое понятие». Если бы два человека были равны во всех отношениях, они не были бы равными, они были бы одинаковыми¹⁰.

Сторонники так называемой «политики идентичности» в последние годы вновь применяют эту аргументацию, настаивая на различии равенства. Безусловно, в чем-то они правы. Но если настаивать на этом слишком упорно, то есть риск проигнорировать глубокую историческую связь равенства с единообразием, сходством и одинаковостью. На эту связь указывает само слово, которое в английском языке’ происходит

В английском «равенство» – equality.

от латинского aequalitas, которое, в свою очередь, образовано от глагола aequo/aequare – «делать равным чему-то другому». Латынь предлагает нам различные коннотации, но корневой смысл этого слова вызывает в памяти деятельность, практику выравнивания, как это делается при уравновешивании двух предметов на весах или выравнивании чего-либо, подобно тому, как это делает плотник, выравнивая поверхность рубанком. Выравнивать в последнем смысле – значит стачивать выступающие части и выпрямлять целое так, чтобы все было равномерным, прямым и сглаженным¹¹.

Такое «выравнивание» – повторяющаяся тенденция в истории равенства, равно как и повторяющаяся проблема. Как отмечает один историк, занимавшийся генезисом демократии в эпоху раннего Нового времени, равенство существует в напряжении между двумя полюсами. С одной стороны, оно может означать «равенство индивидов как индивидов, наделенных правами» и отличающихся друг от друга. Но, с другой стороны, оно может обозначать «равенство в смысле одинаковости», в котором гомогенность преобладает над гетерогенностью, а индивидуальное разнообразие стирается¹².

Показательно, что в словарях раннего Нового времени равенство регулярно определялось как «соответствие», «единообразие» или «одинаковая степень достоинства». Равный – это «имеющий то же положение и возраст», – показательно объявлял словарь Ноя Вебстера в 1806 году, толкуя равенство как «одинаковость». В более позднем издании 1828 года уточнялось, что равный – это «тот, кто не уступает и не превосходит другого, имея тот же или близкий возраст, ранг, положение, должность, таланты, достоинства и так далее»¹³.

Такие определения отражают старые представления об обществах, устроенных вертикально, в которых «равными» считались те, кто стоял на одинаковых горизонтальных ступенях достоинства на великой лестнице жизни, что было связано, как отмечал Вебстер в 1861 году, с «равенством дворян одного ранга» или «равенством людей на шкале бытия». Но озабоченность одинаковостью только усилилась с появлением демократии и народовластия, а также из-за сопутствующего им вызова, брошенного обществам, основанным на родовой иерархии. Современники Французской революции особенно сильно беспокоились о социальном выравнивании, поскольку некоторые революционеры пытались навязать его силой. В период после революции такие разноплановые критики, как Алексис де Токвиль, Фридрих Ницше и Карл Маркс, жаловались на уравнительные и гомогенизирующие тенденции как в современной демократии, так и в (вульгарном) социализме¹⁴.

Имя Маркса может показаться неожиданным в этом контексте, поскольку многие сегодня считают, что достижение равенства было главной целью марксизма. Но на самом деле и Маркс, и Фридрих Энгельс были гораздо более критически настроены к равенству и политике эгалитаризма, чем принято считать. Вместе они высмеивали веру в то, что «

равенство есть изначальное намерение, мистическая тенденция, провиденциальная цель» общества. Их критика способствовала формированию политики двух из самых влиятельных читателей, В. И. Ленина и И. В. Сталина, которые из кожи вон лезли, чтобы изобличить «понятие равенства» как «глупейший и вздорный предрассудок». Стремясь, с одной стороны, оградить свой народ от «грубой уравниловки» и «пустословия о равенстве», они, с другой стороны, силой искореняли различия и инакомыслие. Даже председатель Мао Цзэдун был относительно немногословен, когда дело касалось вопросов равенства. В общем, отношение марксизма – 15

к этой идее сложнее, чем принято считать.

Отношение марксизма к равенству удивит большинство читателей, но тот факт, что фашисты в Италии и Германии разработали свой собственный язык равенства, скорее всего, удивит их еще больше. Ловко играя на страхе перед разнообразием и наделяя тревоги о статусе психологической силой, они разработали теории равенства как однородной национальной и расовой «субстанции». «Равенство интересно и ценно с политической точки зрения только до тех пор, пока оно обладает субстанцией, – заявлял коронный нацистский юрист Карл Шмитт, – и по этой причине заключает в себе, по крайней мере, возможность и риск неравенства». Он обстоятельно размышлял над этим вопросом, развернув язвительную критику, по его выражению, либерального и социал-демократического отказа видеть в равенстве то, чем оно на самом деле является: языком власти и социального исключения. Во многом опираясь на его мысли, нацистские юристы разработали консеквенциальную правовую теорию «равенства вида», в полной мере использовав идею Шмитта о том, что «устранение или искоренение неоднородности» является необходимой задачей для достижения реального равенства. Несмотря на то что исследователи редко изучают их или даже признают факт их существования, подобные правые дискурсы равенства вполне живы и продолжают пользоваться значительной популярностью, из-за чего они тем более заслуживают нашего внимания сегодня¹⁶.

Исторические представления о равенстве, возникающие между конкурирующими полюсами различия и одинаковости, помогают нам выявить напряжение, которое сохраняется до сих пор. Они также показывают, в какой степени равенство как идея проходит через фильтр страстей, вызывая сильные и противоречивые эмоции. Призывы к равенству на протяжении веков вдохновляли жажду признания и отличия, эмансипации и расширения прав и возможностей, принятия и принадлежности как к локальным сообществам, так и к человеческому сообществу в целом. Однако эти призывы вели и к мрачным последствиям, стимулируя враждебность и ресентимент, пробуждая в то же время желание доминировать, подавлять и исключать.

Эта плеяда сложных эмоций указывает на третью сквозную тему моей книги: фундаментально амбивалентное отношение человека к равенству как таковому. Проще говоря, мы одновременно хотим и не хотим его. Мы хотим, чтобы с нами обращались справедливо, как с равными, чтобы нас признавали и уважали. Но в то же время мы стремимся к отличию, желаем выделяться. Мы крайне склонны присягать на верность тем, кто отличился наиболее успешно, особенно когда это оборачивается (или кажется, что оборачивается) нам на пользу.

Такая амбивалентность почти наверняка имеет эволюционные корни, как я утверждаю во вступительной главе, и что неоднократно отмечали проницательные мыслители на протяжении веков. Но в последнее время именно психологи и социологи, изучающие статус, сделали больше всего для того, чтобы показать, как эта амбивалентность выглядит на практике, и моя работа опирается на их наблюдения. Статусные иерархии спонтанно формируются в любом месте, где люди собираются в группы. Голодные до признания, мы страстно желаем одобрения и похвалы и возмущаемся, когда нам в них отказывают. Но мы также свободно предоставляем их другим в форме знаков отличия, оказывая им почет и уважение, что способствует нашему социальному взаимодействию. Во всех культурах существуют особые грамматики статуса – правила, которые формируют и направляют сложные нормы, – и ни одна из них не обходится без понятия статуса. И его неравное накопление очень часто отражает и усиливает неравенства более конкретных видов, будь то неравенство власти, богатства или доступа к телам других людей. Самые воукистские² академические департаменты, равно как и армия, большие корпорации или страницы в ваших социальных сетях, являются ареной напряженной конкуренции за статус, которая неизбежно затрагивает (и часто подрывает) перспективы равенства для других. Люди – статусные существа par excellence³  и этот базовый факт определил то, как они представляли себе равенство на протяжении веков, и способствовал развитию противоречивых чувств по отношению к нему¹⁷.

Благодаря этой мысли можно объяснить четвертую главную тему книги: в истории существует огромное разнообразие применений идей равенства, многие из которых едва ли можно назвать эгалитарными. Сегодня мы склонны думать о равенстве в основном как о «протестном идеале», прерогативе левых политических сил и тех групп, которые находятся в авангарде борьбы за расширение границ равенства во имя справедливости. Безусловно, равенство достаточно часто выступало в этом качестве, о чем подробно рассказывается в этой книге. Но полотно истории шире¹⁸.

Приведенные выше слова папы Григория I являются наглядным примером. Ведь, как и римские юристы, на которых он опирался, Григорий ссылался на равенство в контексте обсуждения рабства – института, который он не собирался оспаривать или менять. В действительности Григорий, будучи папой, сам владел порабощенными людьми, как, к слову, и Томас Джефферсон. На данный момент важно следующее: то, что с современной точки зрения может показаться вопиющим противоречием – все люди созданы равными, но некоторые из них являются рабами, – для папы Григория было вполне логичным утверждением и отправной точкой, которую он использовал для оправдания иерархии и форм доминирования, столь распространенных в мире.

Это лишь один пример из многих, которые помогут прояснить последний аргумент этой книги: некоторые варианты понимания равенства не только согласуются с иерархией и социальным исключением, но и регулярно служат их основой, подкрепляя и усиливая их. Это может показаться парадоксальным, но только из-за путаницы в определении того, чем на самом деле является иерархия. Современные ученые, как правило, мало чем могут помочь в этом вопросе. При своих симпатиях к эгалитаризму они зачастую испытывают дискомфорт при обсуждении этой темы, говоря об иерархии лишь «неохотно и отводя взгляд», как будто это «табу». Когда они все же прибегают к этому термину, то, как правило, используют его в качестве уничижительного, для обозначения чего-то прямо противоположного равенству, как если бы это был простой синоним 19 доминирования или угнетения.

Иерархия, конечно, может быть и такой. Но в своей основе она является, с одной стороны, системой распределения статуса и доступа к ресурсам, будь то пища, секс, деньги или власть, с другой – установлением критериев, по которым это распределение должно происходить. Иерархия – это способ поддержания общественного порядка, и как таковая она чаще всего и с удовольствием прибегает к социальным санкциям и наделяет легитимной властью. Действительно, люди не могут жить без иерархий. Они формируются спонтанно даже в очень маленьких группах и неизбежно усложняются и развиваются по мере расширения этих групп, они помогают нам работать вместе и ладить друг с другом. Иными словами, иерархия – это не то же самое, что доминирование (нелегитимная власть), которое в более явном виде основано на угрозе применения силы. Впрочем, грань между иерархией и доминированием часто бывает тонкой²⁰.

Теперь о притязаниях на равенство регулярно говорят для того, чтобы оспорить или сдержать устоявшуюся иерархию. Но эти притязания неизменно несут в себе собственные иерархические установки – представления о том, кто равен, а кто нет, и каким должно быть справедливое соотношение этих двух категорий. Там, где они успешно реализуются, эти представления санкционируют новые способы осмысления и организации социального порядка, то есть новые способы учреждения иерархии. Начиная с афинской демократии, меритократии XVIII века и заканчивая глобальной политикой XX века, мы можем наблюдать, как это происходило снова и снова.

Мы также увидим, что иерархия, основанная на притязаниях на равенство, как и любая иерархия, может постепенно превратиться в доминирование. Ведь учреждать сообщество равных – значит в то же время указывать на тех, кто не является частью этого сообщества, а значит, равенство, неравенство и социальное исключение всегда переплетены. Исключенные, конечно, всегда были разными, пусть даже некоторые группы, такие как женщины или бедные, исключались с пугающей частотой на протяжении всей истории человечества. Но сам по себе общий акт социального исключения был удивительно последовательным. Люди хорошо умеют изгонять «неравных» из своей среды. В течение длительного времени идеи равенства использовались для укрепления позиций правящих элит так же часто, как для их оспаривания или свержения. Таким образом, они верно служат режимам доминирования.

Каждая из этих пяти основных тем проходит красной нитью через всю мою книгу. Но в отдельных главах они сплетаются вокруг того, что я называю «фигурами», которые воплощают собой то, как равенство воображали и изображали в прошлом. Я использую это слово свободно, как в риторическом смысле «фигуры речи» – то, что древние и ранние христиане называли figume, так и в художественном и литературном смысле «фигуративного» – того, что может быть реалистичным и в то же время метафоричным или в некотором роде стилизованным. «Фигуры» равенства, которые фигурируют в этой книге, – это подборка некоторых из важнейших представлений, которые формировали и придавали контуры абстрактным идеям равенства как в момент их возникновения, так и на протяжении всего их становления²¹.

В каждой главе представлена отдельная фигура – всего я рассматриваю 11, – и книга разворачивается в хронологическом порядке, начиная с доисторических времен и продвигаясь вперед до наших дней. Однако сама расстановка фигур не претендует на абсолютно точную последовательность, хотя я и описываю их в те периоды, когда они приобретали особый резонанс и силу. Так, например, фигура уравнивания представлена в книге в явном виде лишь во времена Французской революции, когда «бритва равенства» (гильотина) была занята уничтожением тех, кто осмелился возвыситься над остальными. Но уравнивание уходит корнями в Древний Израиль и античный мир. Оно ассоциировалось с равенством с самых ранних времен.

Аналогичным образом, хотя я ввожу понятие равенства вместе с фигурой справедливости в том виде, в каком последняя возникла как центральный предмет размышлений в Древней Греции, связь справедливости с равенством уже существовала, и она сохранилась до наших дней. Фигуры не исчезают; каждая из них написана поверх других, словно палимпсест, так что они остаются читаемыми во все времена, если попытаться заглянуть под их поверхность. Фигуры равенства также являются префигурациями, прообразами, задающими формы и очертания, которые будут приняты позже. Любая идея, столь древняя, сложная и, в сущности, спорная, как равенство, могла дойти до нас только таким многослойным и многогранным способом. Для глубокого ее понимания необходимо удерживать в уме как можно больше различных граней и фигур, даже если никогда не удастся увидеть их все сразу.

В первой части я начинаю с фигуры «Разворот», бросающей вызов иерархии доминирования, которая, вероятно, была характерной для жизни наших древнейших предков-гоминидов, как и для социальных систем с высоким уровнем равенства, которые, возможно, преобладали в обществе их преемников – охотников-собирателей – на протяжении десятков тысяч лет. Задаваясь вопросом, что свидетельства о наших самых ранних предках могут рассказать нам о будущих идеях равенства, в следующей главе я противопоставляю фигуру «Разворот» фигуре «Утрата», повествующей о возникновении колоссального неравенства в отношении богатства и власти, которое медленно устанавливалось по мере развития цивилизации. Последние несколько тысяч лет до начала нашей эры были во многих частях земли одним из самых неравных периодов за всю историю человечества, ведь именно тогда появились божественные цари, рабство, патриархат и первоначальный «один процент». По понятным причинам мужчины и женщины скорбели по тому, что они оставили позади, воображая мифическое прошлое, в котором люди были более равны, чем в настоящее время. Но в то же время они открылись притягательности наставников, пророков, аскетов и мудрецов, появившихся в так называемое осевое время в 1-м тыс. до н. э. В этот период зародились первые в мире крупные религиозные традиции, и, что поразительно, в каждой из них были сформулированы версии фигуры, которую я называю «Общность»; эта фигура проповедует единение человечества и осуждает многие проявления неравенства в мире. Породив одни из первых в мире отчетливых представлений о равенстве людей, эти традиции в то же время заложили основу для новых форм социального исключения и разделения.

Таким образом, часть I этой книги охватывает проблемы глобального характера, поскольку идеи равенства уходят корнями практически в каждую культуру. Но хотя равенство ни в коем случае не является исключительно западной ценностью, именно на Западе оно было политизировано и эксплуатировано таким образом, что в конечном счете оказало чрезмерное влияние на весь мир. Иногда это приводило к позитивным последствиям, но чаще – к негативным.

В части II я рассматриваю четыре фигуры – «Справедливость», «Восстановление», «Братство» и «Уравнивание», которые очерчивают влиятельные идеи равенства, возникшие в классической Античности, западном христианстве, европейском и американском Просвещении, а также в ходе Американской, Французской и Гаитянской революций. Именно в конце этого периода, в долгом XVII веке, мы наблюдаем, во-первых, «повторное изобретение» равенства, вдохновленное выборкой из античных, христианских и просвещенческих источников, а во-вторых, первые проявления грядущей мощной веры в то, что равенство – это последний рубеж человечества. В определенной степени это повторное изобретение предполагало творческое взаимодействие с христианской фигурой восстановления, которая долгое время представляла равенство как естественное и предначертанное состояние людей. Христиане веками рассуждали о возможности возвращения равенства, но в XVIII веке высвободилась совершенно новая энергия, заставившая мужчин и женщин усомниться в своем месте в господствующих иерархиях человечества и бросить им открытый вызов, совершая кровавые революции. Однако в то же самое время акторы в Европе и Соединенных Штатах использовали новые идеи эпохи в привычных и проверенных целях, прибегая к новым утверждениям о равенстве для построения новых форм иерархии и новых оправданий социального исключения. Более того, они делали это накануне того, как Европа обособилась от большей части мира и принялась его завоевывать, в результате чего львиная доля земного шара перешла в неравный статус. На формирующейся эпистемологической карте Запада равенство было огорожено и оцеплено как в пространстве, так и во времени.

Если в части II я предостерегаю от того, чтобы рассматривать историю равенства как триумфальное шествие прогресса, и вместо этого открываю новые ракурсы для взгляда на сложное прошлое равенства, то в части III я открываю новые ракурсы для взгляда на его настоящее. Я ввожу четыре фигуры, которые изначально возникли на Глобальном Севере, но со временем оказали значительное влияние на многие страны мира. Первая фигура – «Иллюзия» – рассказывает удивительную историю о том, как Маркс и Энгельс представили равенство именно в таком свете – как иллюзию, борясь с утопической и в конечном счете мистификационной хваткой эгалитарных понятий, возникших после Французской революции благодаря их коллегам-социалистам, демократам и либералам. Вторая фигура – «Господство» – обрамляет не менее удивительную историю о том, как правые силы ответили на новые доктрины равенства своими собственными. Теоретики фашистской Италии и Германии обнажили уродливые механизмы власти, которые те, кто использует язык равенства, часто скрывают от самих себя. Фашисты же, открыто взяв эти механизмы на вооружение, сгенерировали взрывоопасные теории, играющие на тревогах о статусе: они выступали с популистскими призывами к такому равенству людей, которое требовало не только социального исключения и подавления других, но и их полного истребления.

Язык равенства как доминирования в последнее время всплыл вновь, но язык равенства в фигуре «Баланс» никогда не исчезал. В предпоследней главе я исследую варианты понимания суверенного равенства и мирового порядка, которые сформировались в XX веке на Глобальном Севере и, в свою очередь, были оспорены антиколониальными активистами на Глобальном Юге. Синтезируя эгалитарные течения в своих собственных традициях с идеями, воспринятыми от колонизаторов, эти активисты способствовали «глобализации равенства» как открыто заявленной цели политики, экономики и общества. Но хотя страны Глобального Севера добились значительного социального и экономического сжатия на протяжении большей части XX века, их политика привела к разрыву с остальным миром, и этот разрыв их эгалитарные языки оказались неспособны скрыть. То, что многие экономисты сегодня описывают как Великое сжатие (англ. Great Compression) – сокращение неравенства в богатстве и доходах примерно с 1914 по 1970 год, – в большинстве стран мира переживалось как продолжение Великого отжима (англ. Great Squeeze).

В конце книги я рассматриваю фигуру «Мечта», идею о том, что процесс обретения человечеством равенства и ход истории совпадают, и прослеживаю, как Мартин Лютер Кинг – младший использовал понятие равенства в рамках движения за гражданские права и как впоследствии это понятие было переосмыслено в феминизме второй волны, в движении Black Power и в политике идентичности. Здесь имеет место давнее напряжение между различием и одинаковостью, которое снова вырывается на поверхность, обнажая в Соединенных Штатах и во всем мире линии разлома, которые только усугубились в результате шокирующего возвращения неравенства доходов и богатства в последние несколько десятилетий. В Заключении я пытаюсь подвести итоги нашего сегодняшнего дня в свете прошлого, рассуждая о перспективах равенства будущего.

Представляя эти 11 фигур, я не претендую на полноту. На небе и на земле существует гораздо больше фигур равенства, чем можно осмыслить в рамках одной истории. Вместо того чтобы предпринимать донкихотскую попытку написать полную и целостную историю равенства (как будто такое вообще возможно), я предлагаю ряд показательных случаев и итераций на протяжении интеллектуального longue duree. Моим выбором руководит определенная логика, как я и пытался объяснить, но я неизбежно выбирал темы в соответствии с собственными пристрастиями и областями компетенции, а также в соответствии с заявленной целью – представить равенство в новом и непривычном свете, сделав странным то, что кажется знакомым.

«Черная сила», «Черная власть» или «Власть черных» (англ.).

Как следствие, я уделяю меньше внимания темам, которые уже получили значительное освещение в других работах: например, эмансипации рабов во время Гражданской войны, генезису и триумфам феминизма первой волны, эгалитарной политике государства всеобщего благосостояния, истории утопического мышления или истории прав человека. Кроме того, многое я затрагиваю лишь отрывочно или вовсе опускаю – например, глобальное восприятие социализма, уравнивание в Китае Мао или Камбодже Пол Пота, а также идеи равенства, разработанные за пределами Запада в период с осевого времени и до XX века. Однако, несмотря на лакуны – которые я признаю, – эта книга предлагает историю идей равенства, которая, как я надеюсь, подтолкнет читателя к размышлениям за их пределами и породит новую рефлексию и новые образы в будущем.

Дело в том, что в последнее время мы явно утратили способность представлять себе совместное равенство. Возобновившаяся острота неравенства в наше время настолько сильна, что может ослепить нас и не позволить разглядеть один факт: еще совсем недавно многие полагали, что мир неуклонно движется вперед в направлении все большего равенства для всех. Некоторые оптимисты продолжают лелеять эту надежду и обращаются к прошлому, чтобы подкрепить ее. Тома Пикетти, к примеру, в своей последней книге «Краткая история равенства» утверждает, что «в истории человечества… давно существует долгосрочное движение к социальному, экономическому и политическому равноправию». В этой книге я придерживаюсь менее оптимистичной точки зрения и обращаю все свое внимание на то, каким образом наш текущий исторический момент подрывает телеологические предпосылки, существующие с XVIII века. То, что некогда виделось нам пунктом назначения на горизонте, теперь, возможно, оказывается миражом. Впрочем, нам проще рассматривать равенство не в качестве естественной цели, но в качестве контингентного исторического творения, которым оно и является²².

Словом, кризис текущего момента – это вместе с тем и возможность пересмотреть старые предположения, раскопать утраченные ресурсы и в этом мрачном свете нашей эпохи окинуть взглядом идею, которую, как нам казалось, мы хорошо понимали. В тот момент истории, когда многим трудно представить себе равенство, мы можем хотя бы обратиться к прошлому, чтобы представить себе его более четко. Изучая историю воображаемого равенства, мы можем начать воображать его заново.

Часть I

1. Разворот
Глубокая история равенства

На пыльных дорогах Испанского Леванта, примерно в полутора часах езды на автомобиле к северо-западу от Валенсии, расположилась достопримечательность каменного века под названием Ремиджиа. Группа пещер и скальных убежищ, на стенах которых изображены около 750 мегалитических фигур и рисунков, была обнаружена только в 1934 году. Сейчас она хорошо известна специалистам, но не туристам, которые, как правило, предпочитают более древние и популярные пещеры – Альтамиру (35 тысяч лет до н. э.) или Ласко (15 тысяч лет до н. э.). Тем не менее рисунки из Ремиджиа – выполненные в разные периоды, но, предположительно, не ранее 6500 года до н. э. – могут поведать нам немало интересного о гораздо более раннем периоде истории человечества. Их едва заметные линии, выполненные охрой и черной краской, позволяют нам заглянуть в глубокую историю равенства¹.

Наиболее интригуют в этой связи несколько рисунков в Пещере 5, в частности три впечатляющие сцены, где, судя по всему, показаны акты изгнания и казни. На одном рисунке 14 человек стоят и наблюдают, как одинокая фигура удаляется от группы, очевидно, изгнанная и исключенная. На другом – окровавленное и распластанное тело, туловище и голова которого пронзены стрелами, лежит поверженное на переднем плане на фоне ликующей группы из пяти человек, которые в триумфе вскидывают руки. На третьем рисунке – более многочисленная группа из 10 человек с видимым торжеством размахивает луками над головой перед лежащей фигурой, безоружной, но пронзенной шестью стрелами. Все так же, как и на другом изображении, только здесь голова жертвы находится в вертикальном положении, как бы обращая к группе жалобный взгляд².

«Сцены казни» в Пещере 5, Cova Remigia, Испания, срисованные Жоаном Батистом Поркаре.

Любезно предоставлены Societat Castellonenca de Cultura, Кастельо, Испания

К этим тусклым и трудноразличимым в неровном свете и на поверхности пещеры фигурам возвращается вся их графическая мощь, когда они переносятся на бумагу в черно-белом варианте. Жестокость и сильные эмоции исходят от их минималистичных линий, которые, кажется, бросают вызов своему времени и происхождению. Перед нами почти что примитивистские картины Пикассо или Миро, которые могли быть выполнены в тот самый момент, когда Ремиджиа была (заново) открыта. Такая очевидная вневременность лишь порождает исторический вопрос: что могут означать эти призрачные, будто преследующие человечество фигуры?

Мы никогда не узнаем этого наверняка, и любой ответ может быть лишь умозрительным. Но палеоантропологи и археологи отмечают, что подобные сцены казни и исключения, вероятно, играли важную роль в групповой динамике небольших групп охотников-собирателей, которые бродили по земле сразу после появления современных Homo sapiens около 300 тысяч лет назад. Подобные сцены хорошо задокументированы, когда дело касается более поздних охотников-собирателей – кочующих групп, которые регулярно передвигались между участками сбора растений и местами охоты и не имели постоянного жилья, как и земли для возделывания. И хотя антропологи сразу же предостерегают от того, чтобы рассматривать современных охотников-собирателей как «живых ископаемых» – как если бы их деятельность, зафиксированная этнографами начиная с XIX века, являла нам застывшую во времени идеальную картину самого раннего человеческого прошлого, – они указывают на определенные схожие закономерности. Социальное исключение – или, в крайнем случае, казнь – изгоев и выскочек, похоже, является одной из таких закономерностей. В динамике власти обществ охотников-собирателей индивидов «удаляют», когда они пытаются поставить себя выше группы или постоянно помыкают своими собратьями и издеваются над ними. Иными словами, выскочки подвергают себя риску, когда угрожают сплоченности и солидарности группы³.

За последние несколько десятилетий антропологи проделали огромную работу, чтобы понять этот феномен, который они называют «яростным эгалитаризмом» обществ охотников-собирателей. В знаменитом исследовании о кунгах, бушменском племени, проживающем в пустыне Калахари на юго-западе Африки, антрополог Ричард Б. Ли подробно описал практику, которую он назвал «оскорблением мяса». Каждый раз, когда охотник из группы убивал на охоте животное, остальные члены группы принижали его достижение, высмеивая охотника и его жалкую добычу, даже (и особенно) если она была крупной. Кунг, собеседник автора, объяснил, какая за этим кроется причина: «Когда молодой человек убивает много мяса, он начинает считать себя вождем или бигменом, а остальных считает своими слугами или кем-то хуже него. Такого мы не допускаем. Поэтому мы всегда говорим, что его мясо бесполезное. Так мы охлаждаем его сердце и делаем его мягче». Подобные колкости – формальные и зачастую добродушные – сопровождаются сильным социальным давлением для ограничения хвастовства или высокомерия любого рода. Этот механизм подкрепляется социальным этосом, в котором особое внимание уделяется альтруизму, взаимопомощи и групповой солидарности. В кочующих обществах, где люди могут накапливать только то, что способны унести на своей спине, частная собственность немногочисленна. Пища, как и почти все остальное, делится и используется совместно. Мясо одного становится мясом всех⁴.

Считается, что бушмены ведут образ жизни охотников-собирателей уже не менее 20 тысяч лет, а их родословная уходит корнями примерно на 200 тысяч лет назад, что делает их самым древним из ныне живущих на земле народов. Но их «яростный эгалитаризм» и «агрессивное неприятие иерархии» – отнюдь не единичное явление. Напротив, среди охотников-собирателей это норма⁵.

Антропологи описывают вариации одного и того же паттерна на всех обитаемых континентах, обращая внимание на повторяющиеся черты: всеобщее материальное равенство между членами группы; «ацефальное» социальное устройство (без формализованных структур лидерства); разнообразные механизмы контроля, укрепляющие доминирующий «эгалитарный этос». Последние могут включать в себя формальные предписания по разделу пищи (особенно если речь идет о крупной дичи), например тщательно разработанные правила распределения тюленьего мяса, наблюдаемые у инуитов в канадской Арктике. Однако неизменно этим механизмам свойственны, с одной стороны, строгие социальные санкции, подкрепляющие альтруизм, взаимовыручку, самопожертвование и смирение, с другой – разнообразные рычаги уравнивания, призванные предотвратить появление доминирующих индивидов. Именно в связи с этим среди бушменов в Калахари широко распространена практика осмеяния, а также различные формы сплетен, посрамления и «остракизма». Все это служит для того, чтобы регулировать поведение потенциальных выскочек, добиваться соблюдения социальных норм и держать в узде тех, кто обладает властью⁶.

Группы охотников-собирателей отнюдь не лишены лидеров, пусть они и склонны принимать важнейшие решения коллективно. Мнение индивидов, вызывающих восхищение соплеменников, уважаемых за свою физическую силу, интеллект, опыт или мастерство, неизбежно получает во время обсуждения важных вопросов существенно больший вес, а во время чрезвычайных ситуаций или войн они занимают особо важные роли. Но если они и являются в каком-то смысле первыми, то только среди относительно равных. Их власть никогда не институционализирована – лидеры всегда отдают себе отчет в том, что она должна осуществляться с надлежащим почтением к группе. Соплеменники постоянно следят за поведением друг друга, чтобы в случае чего заметить зарождающиеся признаки высокомерия или самонадеянности, и, если индивиды переступают границы дозволенного, в ход идут социальные санкции и другие механизмы уравнивания. Если они не помогают, применяются более жесткие меры, включая остракизм, изгнание и, в крайнем случае, убийство. Антропологи описывают казни выскочек и агрессоров у самых разных охотников-собирателей, включая инуитов, коренных жителей Северной Америки и Австралии, а также африканцев. По мнению одного авторитетного специалиста, набор мер и санкций, которые служат для обеспечения яростного эгалитаризма охотников-собирателей, является «универсальным»⁷.

Представляют ли собой наглядные изображения изгнания и казни на камнях пещеры Ремиджиа ранние иллюстрации подобных санкций – драматичных случаев социального уравнивания и ужасающе жестокого правосудия, совершаемого над возмутителями спокойствия группой равных? Опять же, невозможно сказать с уверенностью. Учитывая, что на остальных рисунках в этих пещерах явно изображены эпизоды войны, возможно, что и эти рисунки показывают не что иное, как изгнание или казнь пленников. Кроме того, датировка рисунков, хотя и остается неопределенной, по-видимому, относится к периоду после единоличного господства охотников-собирателей, который постепенно подходил к концу с переходом от палеолита к неолиту – то есть от старого каменного века к новому каменному веку – примерно 12 тысяч лет назад. К тому времени, когда рисунки, вероятно, были созданы, на земле появилось множество других социальных форм, что значительно усложняет интерпретацию этих иллюстраций. По правде говоря, мы никогда не узнаем наверняка, что именно они были призваны запечатлеть.

Но если они действительно были задуманы как иллюстрация борьбы с претендентами на власть – изгнания или уничтожения потенциальных бунтовщиков, – это едва ли вызывает удивление. Ведь подобные образы согласуются со многими убедительными предположениями о раннем этапе развития человечества, и нетрудно представить, что они с определенной частотой воспроизводились на ландшафте нашего раннего прошлого. Такие предположения, в свою очередь, создают яркий образ раннего, только зарождающегося, равенства. Чтобы в более полной мере понять этот образ – образ равенства как разворота, – нам нужно потратить немного больше времени на размышления о том, какого рода животными некогда были люди и какими мы стали с тех пор.

Возможно, в каждом из нас есть немного от маленькой обезьянки – и много от большой человекообразной обезьяны. Современные люди имеют общих предков со всеми четырьмя видами человекообразных обезьян: орангутанами, гориллами, бонобо и шимпанзе. Это означает, что мы развивались по той же ветви великого древа жизни, которое связывает всех живых существ на планете. Мы знаем, опираясь в основном на генетические данные, что орангутаны отделились от нашей общей эволюционной ветви около 14 миллионов лет назад. Гориллы сделали то же самое примерно 7,5 миллиона лет назад, а род Homo (в который входит не только наш вид – sapiens, но и множество других, ныне вымерших, в том числе Homo erectus, Homo babilis, Homo heidelbergensis и Homo neanderthalensis) отделился примерно 5,5 миллиона лет назад от общего предка, от которого произошли также бонобо и шимпанзе. Сегодня орангутаны, обитающие в Индонезии и Малайзии, ведут одиночный образ жизни и являются в этом плане чем-то из ряда вон выходящим. Но другие человекообразные обезьяны Африки крайне социальны, как и люди, и совершенно очевидно, что у нас много общего.

Конечно, речь идет не о шести, а о гораздо большем количестве рукопожатий. Между нами лежат миллионы лет и бесчисленные случаи адаптации к окружающей среде. Но с эволюционной точки зрения мы – представители семейства гоминидов, к которому относятся и Homo sapiens, и человекообразные обезьяны, – тесно связаны друг с другом.

Современные люди делят около 98,8% своей ДНК с бонобо и шимпанзе и около 98,4% – с гориллами. Правда, эти цифры, возможно, несколько обманчивы. Для контекста: следует помнить, что мы имеем общую ДНК со всеми живыми существами и обладаем удивительным генетическим сходством с мышами, собаками и даже бананом! Тем не менее цифры достаточно близки, чтобы некоторые ученые предлагали включать бонобо и шимпанзе вместе с людьми в общий род Homo. Их изучение, как уже давно признали приматологи, позволяет нам познать нашу собственную «внутреннюю обезьяну». Оно помогает нам понять нашу природу и лучше разобраться в том, кто мы есть⁸.

Историки некоторое время сопротивлялись такого рода исследованиям, и, возможно, не без оснований. Привыкшие изучать частное, они испытывают инстинктивную аллергию к общему и прекрасно понимают, насколько пластичным может представать человек в различных культурных контекстах. Они справедливо отмечают, что утверждения об универсальной человеческой природе и человеческой сущности часто используются для ограничения и сдерживания. Аналогичные доводы о нашем происхождении от обезьян использовались для оправдания всевозможных неблаговидных поступков – от насилия и войн до мужского доминирования и выживания «расово пригодных», – как будто все это каким-то образом оправдано нашими генами. Очевидно, что сегодня исследователи должны помнить об этом неприятном прошлом и с осторожностью идти там, где до них оступились социобиологи и социал-дарвинисты⁷.

Однако полностью отвергать исследования нашей исконной человеческой природы – будто мы, люди, полностью вольны по желанию формировать самих себя и не ограничены нашим биологическим наследием – было бы крайне наивно. В вопросах равенства это означало бы упустить важнейший нюанс, что делает нас не просто типичными гоминидами, а уникальными Homo sapiens. Один из ранних пионеров умозрительной истории равенства, Жан-Жак Руссо, однажды справедливо спросил: «Ибо как познать источник неравенства между людьми, если не начать с познания их самих?» Наши ближайшие родственники вполне могут поведать нам что-то важное на этот счет, стоит только найти время, чтобы к ним прислушаться¹⁰.

На первый взгляд больше всего поражает то, как мало равенства можно вообще где-либо обнаружить. Социальная организация всех человекообразных африканских обезьян чрезвычайно иерархична: в классификационных схемах специалистов по поведению животных она варьируется от «деспотической» (гориллы и шимпанзе) до «полу-деспотической» (бонобо). Гориллы и шимпанзе выстраивают иерархию доминирования вокруг альфа-самца. Среди горилл, у которых ярко

выражен половой диморфизм (самцы примерно в два раза крупнее самок), один доминирующий самец контролирует гарем самок (в среднем около шести), используя блеф, агрессию и в конечном счете насилие, чтобы оттеснить конкурентов, которые вынуждены жить как изгои, или добиваться контроля над гаремом, свергая доминирующего самца где-нибудь в другом месте¹¹.

Общества шимпанзе, в которых обычно насчитывается от 50 до 100 членов, более сложны. Здесь альфа-самец насаждает строгую линейную иерархию доминирования и подчинения, которая предопределяет место всех животных в группе. Каждый член группы знает свое место – от высшего до низшего. Но в отличие от некоторых других приматов – например, обезьян, среди которых иерархия является застывшей и незыблемой, – шимпанзе постоянно соперничают за то или иное место. Учитывая, что доминирующие особи имеют более свободный доступ к пище и спариванию, они должны постоянно оборонять свои позиции с помощью проявлений агрессии, запугивания, издевательств и силы; также они заключают союзы, чтобы бросить вызов вышестоящим особям или подавить угрозы снизу. Таким образом, общество шимпанзе – это сцена постоянной борьбы за статус и ранг, где соперники конкурируют за свое место в иерархии, как и за власть и привилегии, которыми их наделяет старшинство. Когда альфа-самец терпит поражение от претендентов – его понижают в статусе, изгоняют или убивают, – иерархия перестраивается в соответствии с новым порядком доминирования и подчинения. Правление каждого альфы сравнительно недолго – в редких случаях оно длится более четырех-пяти лет. Но сама иерархия сохраняется¹².

Общество бонобо менее сурово. Во-первых, оба пола в нем равно доминируют. В отличие от общества шимпанзе, в котором каждая самка подчиняется каждому самцу в иерархии, бонобо управляются одновременно альфа-самкой и альфа-самцом. Во многом именно самки всем заправляют, создавая союзы и коалиции для распределения власти и пищи. Самцы бонобо не создают союзов с другими самцами, а мудро действуют через своих матерей. Самки часто используют секс для создания и укрепления своих союзов, свободно вступая в отношения как с самками, так и с самцами. В результате частота драк и проявлений агрессивной доминантности среди самцов, участвующих в статусном соперничестве за самок, гораздо ниже. При высокой сексуальной активности бонобо, что неудивительно, миролюбивы и спокойны. Как заметил приматолог Франс де Вааль, они «хиппи» от мира приматов, занимающиеся любовью, а не войной¹³.

При этом бонобо вряд ли можно назвать эгалитаристами. Хотя их социальные взаимоотношения менее напряженные, чем у шимпанзе, они все равно являются иерархическими существами. На самом деле относительное отсутствие конфликтов само по себе свидетельствует о прочности их иерархического порядка, который более стабилен, чем у шимпанзе, постоянно борющихся друг с другом за первенство. Как и у шимпанзе, положение в иерархии у бонобо во многом определяет порядок доступа к еде и сексу. Первые и лучшие порции достаются доминирующим особям, а насилие, хотя и менее распространено, в случае необходимости применяется, чтобы «нижестоящие» знали свое место. Неудивительно, что матери бонобо тратят столько энергии на то, чтобы их потомство попало в верхние эшелоны элиты. Даже среди беспечных хиппи-бонобо лучше быть на вершине истеблишмента, чем на его дне.

В какой мере это пристрастие приматов к иерархии все еще таится в умах людей, сказать сложно. Этот вопрос неизбежно вызывает споры, и не только из-за низости целей, ради которых приматов изучали в прошлом. Все усугубляется также нежеланием говорить об иерархии откровенно. Наблюдатели в современных демократических обществах с их показной приверженностью идее равенства часто обходят эту тему стороной, считая ее, как недавно сетовала одна группа выдающихся ученых, «табуированной». Или же о ней говорят исключительно в уничижительном тоне, как будто иерархия – это синоним угнетения, а не то, чем она чаще всего является: социально санкционированной системой, которая формализует доступ к ресурсам, будь то пища или власть, зар–14 плата или статус.

И все же, пусть теме иерархии и уделяется меньше внимания, чем она того заслуживает, огромное количество фактов указывает на то, что люди, прямо как обезьяны и приматы, являются иерархическими существами, тонко чувствующими признаки статуса, ранга, доминирования и подчинения. Характер взгляда, особенности голоса и речи, осанка, размер тела, возраст и рост – вот лишь несколько признаков, на которые обращают пристальное внимание все социальные приматы, и мы оснащены специальными нейронными сетями для оценки этих признаков. Человеку достаточно 40 миллисекунд, чтобы отличить доминантное лицо, смотрящее ему в глаза, от субмиссивного, отводящего взгляд. Для вынесения суждений о статусе и ранге человек опирается на целый ряд отсутствующих у приматов показателей, включая интеллект, репутацию, привлекательность, доход, профессию и вечно туманный престиж. В отличие от животных, мы регулярно обитаем в нескольких иерархиях одновременно, в результате чего индивид с низким статусом в одной среде, скажем, уборщик в корпорации, может быть высокостатусным индивидом, капитаном софтбольной команды, в другой. При этом не приходится сомневаться, что среди множества сложных критериев оценки других людей встречаются и довольно примитивные. Определенная причина (если не справедливость) стоит за тем, что высокие мужчины статистически чаще, чем их низкорослые собратья, добиваются успеха в бизнесе или избираются на высокие посты, так же как и за тем, почему интервьюеры оценивают язык тела и взгляд как признаки внутренней уверенности и чувства собственного достоинства. Порой нам некомфортно от подобных суждений – но часто они выносятся неосознанно. Но каждый, кто когда-либо учился в американской средней школе, знает, насколько грубым может быть наш вид в оценке и присвоении статуса. «Популярных» любят не всегда. Но нравится нам это или нет, они притягивают к себе несоизмеримо больше привлекательных, спортивных, сильных людей. Склонность других сплетничать о них, как и склонность представителей человеческого рода к сплетням вообще, обусловлена повышенным интересом к ранговым различиям. Как заметил биолог Роберт Сапольски, «содержание сплетен в основном составляют рассказы о “статусах статусов”»¹⁵.

Однако, как бы мы ни были склонны оценивать статус по признакам, которые мы с неловкостью разделяем с обезьянами, нами, несомненно, движет нечто гораздо большее, чем просто остаточная грубость доминирования и подчинения. Люди, в конце концов, социальны – в большей степени, чем любые другие существа на земле. Мы «кооперативный вид» par excellence. Разросшиеся сообщества, институты и мегаполисы свидетельствуют о нашей способности работать вместе. Хотя иерархия и статус, безусловно, являются важными средствами, с помощью которых мы организуем себя для сотрудничества и сосуществования, для этих же целей мы используем и другие наши качества, помимо неустанного стремления к власти и престижу¹⁶.

Снова нам на помощь приходят африканские большие человекообразные обезьяны, ведь они также являются социальными существами, и даже, как утверждают приматологи вслед за новатором Джейн Гудолл, «политическими животными», сознательно разрабатывающими стратегии и создающими союзы для защиты и продвижения своих интересов. Шимпанзе формируют коалиции, чтобы отстоять свое место в иерархии группы, оттеснить претендентов или сместить альф. Также они сотрудничают друг с другом, чтобы собирать пищу, охранять свои границы и даже коллективно охотиться, чтобы после убийства поделить мясо между собой. Бонобо – тоже политические животные, хотя и не в такой мере, поскольку их группы значительно более стабильны. Самки бонобо действуют солидарно, защищая свои интересы и коллективно доминируя над самцами, а также заботясь о судьбе своих молодых протеже обоих полов, которые, в свою очередь, вступают в союзы с теми, кто может помочь им. Суть в том, что большие человекообразные обезьяны придерживаются сознательных стратегий для достижения своих целей, создавая союзы и работая согласованно, чтобы распоряжаться властью в своих рядах¹⁷.

Более того, они совершенно отчетливо демонстрируют чувства и эмоции, которые у людей мы бы назвали «нравственными чувствами», то есть просоциальными чувствами и связанными с ними действиями, которые служат не голой власти и силе, но поддерживают групповую солидарность и сплоченность. Как известно миллионам зрителей YouTube, обезьяны капуцины, например, судя по всему, наделены чувством справедливости. В знаменитом эксперименте, впервые проведенном в лаборатории Франса де Вааля и легко доступном для просмотра в Интернете, двум обезьянам дают огурцы за выполнение одного и того же простого задания. Но через некоторое время одной из них на виду у другой дают более вкусную виноградину. Обделенная обезьяна бунтует, явно выражая недовольство «несправедливым» отношением, отказываясь принимать огурец, если другая получает виноград. Подобные эксперименты неоднократно повторялись с самыми разными животными, включая шимпанзе. Они свидетельствуют о наличии у животных чего-то вроде базового чувства справедливости, а также об обиде, которая может возникнуть, когда животное чувствует, что с ним поступили несправедливо¹⁸.

Это чувство тесно связано со взаимовыручкой, которая наблюдается среди бонобо и шимпанзе постоянно. Для людей выражение «рука руку моет» – фразеологический оборот, но для обезьян это образ жизни. Груминг, еда и сексуальные удовольствия являются одними из ключевых услуг, которыми они обмениваются. Подобно людям, обезьяны следят за тем, кто кому и что должен. Если они чувствуют себя обделенными, они сообщают об этом другим.

Обмен и оказание услуг, маленькие акты доброты, в том числе сексуальные услуги, – вот способы, с помощью которых приматы скрепляют социальные связи в своих группах. Но также они демонстрируют эмпатию, сострадание, поддержку и другие формы просоциального поведения. После конфликта бонобо и шимпанзе пытаются примириться с помощью груминга, утешения и секса, а если кто-то из членов группы ведет себя неподобающим образом, то нарушителя порой наказывают или изгоняют из группы в результате коллективного «акта правосудия».

Смысл этих наблюдений не в том, чтобы подтвердить, что животные действуют с позиций морали, а в том, чтобы подчеркнуть, что для них власть и выгода – не единственные развлечения. Те же шимпанзе и бонобо, которые борются за положение в среде, сформированной в значительной степени иерархическими структурами, основанными на статусе и власти, тоже действуют так, чтобы приносить пользу другим и сотрудничать ради всеобщего блага.

Людям, несомненно, свойственны схожие наклонности. Мы конкурируем и сотрудничаем. Мы корыстны и просоциальны. Мы стремимся к власти и доминированию, но при этом заботимся о честности и взаимности. И хотя мы способны на великий альтруизм и щедрость, мы сразу же обижаемся, когда чувствуем, что с нами поступают нехорошо, и принимаем меры, чтобы отомстить.

Многие выдающиеся мыслители на протяжении веков признавали ту или иную из этих базовых наклонностей. Но чаще всего они выбирали одну из сторон. Например, Никколо Макиавелли, Томас Гоббс и Фридрих Ницше настаивали на центральной роли воли к власти в человеке, его неослабной корысти и непрекращающемся стремлении к господству. Другие, от Иисуса из Назарета до Карла Маркса и Ганди, подчеркивали, что в своей основе и в своих лучших проявлениях мы являемся социальными существами, которыми движет забота о других в той же степени, что и стремление к собственному сохранению и успеху. Многие антропологи и биологи, рассуждавшие на протяжении многих лет о поведении наших ранних предков-гоминидов, также выбирали одну из этих крайностей, представляя человека в его младенчестве либо благородным дикарем, либо безжалостным агрессором. Реже они задумывались о том, что человек мог быть и тем и другим (или ни тем и ни другим), одновременно проявляя противоречивые наклонности¹⁹.

В этом заключается великий смысл последних достижений приматологов и эволюционных биологов, которые настаивают на «неизменной амбивалентности и неоднозначности» человеческого разума, доставшегося нам в наследство от приматов. Как лаконично выразился де Вааль, наша внутренняя обезьяна «биполярна». Мы одновременно корыстны и бескорыстны, деспотичны и демократичны, нами движут властные интересы и желание общего блага. С одной стороны, стремление доминировать или, по крайней мере, получить преимущество – это явно часть нашей природы. Мы стремимся к высокому статусу и постоянно измеряем его как в других, так и в себе. Но если склонность к иерархии таится в нашей ДНК, то в ней таится также и склонность к сопротивлению этой иерархии. Биолог Э. О. Уилсон настаивает, что «нам свойственно стремление к социальному равенству, которое часто выражается в желании отобрать лишнее у тех, кто, как нам кажется, получил больше заслуженного». То, что в Австралии называют «синдромом высокого мака» (желание отрубить голову любому, кто осмелится возвысить ее над остальными) или в Чили – chaqueteo, «жакетированием» (издевательская практика, при которой человека хватают за лацканы и тянут вниз, указывая таким образом на его место), имеет аналоги почти в каждой культуре – от насмешек кунгов до ворчания о боссе возле кулера²⁰.

Короче говоря, люди – противоречивые создания. Мы по природе своей стремимся к достижению статуса и успеха, стараясь всех обойти, но в то же время возмущаемся теми же амбициями у других и часто пытаемся им препятствовать. Это противоречие, несомненно, объясняет большую часть человеческого лицемерия, а также многое в нашей индивидуальной психологии. Но оно может сделать еще больше – позволить нам проникнуть в глубокую историю равенства. Ведь есть все основания прийти к выводу, что наши противоречивые импульсы, с одной стороны, во многом определили процесс нашей эволюции на раннем этапе, с другой – сами были определены им. Невозможно точно сказать, как разворачивался этот процесс, как и точно определить смысл наскальных рисунков в Ремиджиа, но мы можем выдвинуть правдоподобное предположение. Можно вообразить, что образ ранней и долговременной формы воображаемого равенства выглядит примерно так.

Чем дальше в прошлое, тем более обезьяноподобными мы были. Иными словами, наши ранние предки-гоминиды были гораздо более волосатыми. Сейчас волосы остались в основном на голове, а также под мышками и между ног. Но когда-то наши предки были покрыты ими почти полностью. Специалисты сходятся во мнении, что к моменту обретения современного телесного облика человек практически полностью сбросил свой густой волосяной покров, и также сходятся во мнении, что на протяжении длительных периодов своего развития мы были лохматыми зверями²¹.

Кроме того, наши зубы были длиннее. По крайней мере, такова гипотеза. Дарвин в книге «Происхождение человека» (1871) предположил, что наши ранние предки мужского пола «вероятно, обладали большими клыками». С тех пор исследователи не перестают обсуждать эту идею. Теория гласит, что со временем длина этих мощных клыков уменьшилась, а вместе с этим устранилось и более выраженное различие в размерах зубов у мужчин и женщин. Иными словами, половой диморфизм клыков по мере эволюции постепенно ослабевал, и зубы мужчин и женщин становились все более похожими друг на друга²².

Учитывая неидеальное состояние ископаемых останков, все эти предположения остаются несколько умозрительными и даже могут вводить в заблуждение. То же самое относится и к сопутствующей теории уменьшения диморфизма размеров тела между мужчинами и женщинами. Ископаемые Australopithecus afarensis и Australopithecus anamensis, обезьяноподобных предков, от которых род Homo начал отделяться примерно два или три миллиона лет назад, свидетельствуют о значительных различиях в размерах: самцы, вероятно, были на 50% крупнее самок. Это резко контрастирует с разницей в 15%, наблюдаемой у современных людей. До недавнего времени это мнение было общепринятым, а в некоторых отношениях и остается таковым. Но в последнее время исследователи начали подвергать сомнению эти данные, предполагая, что размеры тел мужчин и женщин австралопитеков могли отличаться меньше, чем мы думали²³.

Тем не менее, если допустить некоторое постепенное снижение диморфизма размеров зубов или тела, то вот почему это изменение должно иметь значение для темы человеческого равенства: вооруженные мощными челюстями, грозными клыками и мышцами на волосяных фолликулах, которые заставляли их вставать дыбом для устрашения врагов, наши далекие предки-мужчины, скорее всего, дрались, блефовали и запугивали для установления доминирования и контроля так же, как и современные приматы. Проще говоря, основанное на агонистической конкуренции доминирование среди самцов и самок было, вероятно, тем значительнее и жестче, чем дальше в прошлое мы заглянем.

Мы также знаем, что ярко выраженный половой диморфизм у приматов связан либо с наличием полигамных гаремов, как у горилл, либо с ожесточенной конкуренцией между самцами, как это наблюдается среди шимпанзе. Социальная организация наших более обезьяноподобных предков, вероятно, была столь же «деспотичной» и характеризовалась борьбой за доминирование среди самцов – борьбой, в которой 24 размер и сила имели первостепенное значение.

Впрочем, по мере того как они теряли волосы на теле и устрашающие клыки, а разница в размерах между самцами и самками уменьшалась, эволюционные силы, поощряющие доминирование и конкуренцию, основанную исключительно на демонстрации превосходства и силе челюстей и кулаков, должны были ослабевать. Теория гласит, что по мере эволюции мы постепенно становились все более равными – как в плане телосложения, так и в плане социального устройства.

Этому способствовал целый ряд факторов, но появление оружия, несомненно, стало решающим уравнивающим фактором. Хотя мы располагаем убедительными свидетельствами повсеместного использования орудий труда, датируемыми по меньшей мере 2,6 миллиона лет назад – а вполне возможно, что и гораздо раньше, – самое первое подтвержденное ископаемое свидетельство изготовленного с конкретной целью оружия появилось гораздо позже: одинокое и довольно невзрачное деревянное копье из долины Шёнинген в Германии, изготовленное примерно 400 тысяч лет назад. Технология закалки огнем, использовавшаяся для изготовления крепких и прочных наконечников, появилась еще позднее, а засвидетельствованные каменные наконечники стрел и дротиков появились лишь около 70 тысяч лет назад. Однако наши предки стали применять более грубые инструменты гораздо раньше: подтверждено, что огонь начали контролируемо использовать около 800 тысяч лет назад, а появление ручных топоров – примерно 1,5 миллиона лет назад. Также мы, безусловно, подбирали и бросали камни как минимум с того же времени. Это, похоже, ключевой момент. Ведь самым эффективным оружием в ранней борьбе за равенство, скорее всего, было плечо.

Человеку нет равных среди приматов в умении метать предметы с высокой скоростью и точностью, и палеобиологи говорят нам, что, возможно, уже во времена Homo erectus, примерно два миллиона лет назад, плечо было отлично приспособлено для метания. Эволюция мозга за последующие миллионы лет усовершенствовала нашу способность прицеливаться, что дало нашим предкам преимущество не только перед хищниками и добычей, но и друг перед другом. Хорошо нацеленный камень может свалить значительно превосходящего по размерам противника, как наглядно показывает мифическая история о Давиде и Голиафе. Таким образом снаряды – будь то брошенные рукой или, несколько позже, выпущенные из пращи, копьеметалки или лука – означали, что соперники были поставлены в более равные условия. Метательное оружие облегчало бегство в случае неудачной атаки. К тому же оно избавляло от необходимости сражаться в ближнем бою, где преимущество неизбежно получали более крупные и сильные противники. Умение метать помогало компенсировать размеры и силу, уменьшая давление эволюции, отбиравшей мускулы, а не мозг. Искусному бойцу было легче противостоять агрессору, который пытался запугивать или подавлять. Оружие всех видов – топоры, копья, тупые орудия и примитивные ножи – облегчало скрытные или внезапные убийства. С более сильными соперниками или агрессорами можно было быстро расправиться, пока они спали. Согласно знаменитому высказыванию Томаса Гоббса из «Левиафана», одним из самых ранних оснований человеческого равенства была наша равная способность убивать²⁵.

Оружие во всех этих случаях помогало сдерживать или уничтожать потенциальных альф и доминирующих самцов. Кроме того, с его помощью было легче убивать дичь, богатую драгоценным белком, который питал растущий мозг гоминидов. Этот инструмент – мозг – в конечном счете оказался самой важной эгалитарной силой из всех, поскольку позволил нашим предкам сотрудничать с беспрецедентной эффективностью. Если орудия помогли нам оспорить диктат биологии и природы, то мозг позволил нам вообразить и сформировать мир, который сильно отличался от того, с которым мы столкнулись изначально.

Наш замечательный человеческий интеллект в значительной степени является социальным интеллектом, позволяющим нам общаться и действовать для достижения общих целей. Бонобо и шимпанзе обладают некоторыми аспектами этого интеллекта: они создают коалиции и проводят сложную оценку власти и «политики». Но по мере того, как наши предки-гоминиды отрывались от ветви общего происхождения и их мозг неуклонно увеличивался в размерах, росла и их политическая или «актуарная» сообразительность. Это наделило их повышенной способностью не только работать вместе, но и видеть преимущества в том, чтобы сотрудничать и делиться. Ведя учет одолжений, обязательств и обид, они могли оценивать сложные системы и договариваться о власти. Как итог, занимающие нижестоящее положение особи получили новый инструмент, который помогал им ограничивать власть агрессоров. Работая вместе, некогда безвластные многие могли сдерживать и даже доминировать над господствующими немногими.

Так были заложены основы того, что антрополог Кристофер Боэм называет «обратной иерархией доминирования», или «эгалитарной иерархией», в которой многие объединяются, чтобы доминировать над немногими. В обратной иерархии доминирования обычный социальный порядок приматов, который можно представить в виде пирамиды, переворачивается. Вершина такой пирамиды направлена не вверх, когда один или несколько индивидов имеют власть над теми, кто покорно подчиняется, а вниз. Те, кто занимает нижестоящее положение, объединяются в группы, чтобы подавить или устранить потенциальных обидчиков, заставляя их сотрудничать и делиться на равных условиях. По сути, это основа порядка, царящего во многих изученных этнографами обществах охотников-собирателей, которые используют разнообразные тактики и механизмы уравнивания – от социальных санкций, сплетен и насмешек до принуждения, остракизма и убийств, – чтобы предотвратить появление выскочек и обеспечить в группе всеобщий эгалитарный дух. Считается, что наши предки эпохи палеолита использовали похожие механизмы, создавая коалиции среди подчиненных, чтобы противостоять задирам и альфам и одновременно внедрять и регулировать коллективные и просоциальные нормы²⁶.

Таким образом, теория обратной иерархии доминирования предполагает врожденную склонность человека к иерархии, унаследованную от наших предков-гоминидов и общую с нечеловекообразными приматами. В то же время эта теория полностью признает наши социальные и просоциальные способности, которые в дальнейшем были развиты благодаря когнитивному развитию и эволюционному давлению. Учитывая как динамику более поздних обществ охотников-собирателей, так и знания о ближайших родственниках-приматах, эта теория прекрасно уравновешивает нашу природную биполярность. Ведь в построении обратных иерархий доминирования одновременно присутствуют воля к власти и воля к паритету, стремление к доминированию и стремление к справедливости, желание добиться высокого положения и неприязнь к тем, кто добивается его, запугивая других. Обратная иерархия доминирования сочетает в себе одновременно иерархические и антииерар-хические качества. Как подытожил логику одного антрополога его собеседник из Восточной Африки: «Все люди хотят властвовать, но если 27 они не могут властвовать, то предпочитают оставаться равными».

Когда подобные обратные иерархии доминирования могли сформироваться впервые, пока неясно. Боэм выдвигает предположение, что этот процесс мог начаться еще у Homo erectus, около двух миллионов лет назад. Так или иначе, эгалитарные группы, считает он, возникли не позднее появления анатомически современных – то есть похожих на нас – людей, возраст останков которых порой достигает 300 тысяч лет. Более очевидно, однако, что этому процессу в значительной степени способствовало стремительное развитие мозга Homo sapiens. Хотя эта история тоже была затяжной, многие специалисты сегодня полагают, что критически важные инновации, приведшие к появлению языка и полноценного символического сознания, которое позволило нам понимать мир и манипулировать нашим опытом этого мира с помощью знаков, произошли стремительно, благодаря генетической мутации, случившейся через некоторое время после появления современного Homo sapiens. Сроки этого события очень непросто определить однозначно – по разным оценкам, появление языка произошло от 100 тысяч до 300 тысяч лет назад, а становление полноценной символической формы познания могло произойти и того позже. Впрочем, мы имеем неоспоримые свидетельства «когнитивной революции», которая случилась 70 тысяч лет назад и позволила Homo sapiens сделать то, что они делают до сих пор: преобразовать мир – к лучшему и к худшему – с помощью познания и сотрудничества. Именно в этот момент человеческие существа начали создавать культуру, перерабатывая окружающую среду с помощью символов и знаков, которые они постоянно комбинировали и перестраивали в языке. Мы можем быть уверены, что именно в этот момент люди перестали воспринимать мир, как это делают другие существа, то есть, по сути, как данность, а свои отношения с ним – как фиксированные. Именно в этот момент, как метко выразился один автор, «история расходится с биологией»²⁸.

Это самым непосредственным образом относится к нашему социальному устройству. Иерархии всех животных, кроме людей, в основе своей механические. Они формируются естественным образом, как, например, порядок клевания у кур, и принимаются без вопросов. Но иерархии современных людей – это в значительной степени сознательные творения, и обратная иерархия доминирования – не исключение. Она тоже является изобретением, культурным творением, которое привело к появлению моральных и политических сообществ, нуждающихся в сознательном принуждении.

Но поскольку они являются культурными творениями, обратные иерархии доминирования допускают бесконечное количество разновидностей и конфигураций – не существует двух совершенно одинаковых групп охотников-собирателей. Опять же, поскольку они являются творениями культуры, современные люди ими не связаны. Иными словами, мы не должны полагать, что виды социального устройства наших предков эпохи палеолита оставались неизменными или были настолько же глубоко или исключительно эгалитарными, как можно предположить, глядя на более поздних охотников-собирателей. Скорее они были изменчивыми, со множеством различных порядков власти, возникавших в небольших группах, которые кочевали по Африке, а затем, примерно 75 тысяч лет назад, постепенно стали продвигаться в Европу и Азию²⁹.

На самом деле прямые свидетельства такого разнообразия имеются, и наиболее известные из них – в Сунгире, стоянке эпохи плейстоцена, примерно в 150 километрах к северу от Москвы. Там были найдены останки охотников-собирателей, живших примерно 30–34 тысячи лет назад и, очевидно, хорошо умевших убивать крупную дичь (бизонов, мамонтов, медведей). Могилы трех человек, одного взрослого и двух детей, примечательны наличием в них различных предметов роскоши: произведений искусства, изящного оружия, украшений, лисьих зубов и тысяч бусин, вырезанных из бивней мамонтов. По оценкам ученых, чтобы вырезать одну бусину, одному ремесленнику требовалось от 15 до 45 минут. Только в детских могилах было около 10 тысяч бусин, а это значит, что на их изготовление были потрачены годы человеческого труда. Учитывая, что дети были слишком малы, чтобы заслужить такую награду личными заслугами или достижениями, мы можем предположить, что они были удостоены исключительных почестей. Это свидетельствует о зарождающемся социальном и экономическом неравенстве³⁰.

Есть и другие подобные примеры – во-первых, разбросанные по миру захоронения, чье содержание намекает на экономическое неравенство и наследование власти, во-вторых, места ранних монументальных построек, такие как масштабные каменные храмы в Гебекли-Тепе на турецко-сирийской границе, которые, как теперь считается, были построены охотниками-собирателями в самом конце последнего ледникового периода, около 11 500 лет назад. Как и большинство свидетельств древности, такие примеры немногочисленны, но они тем не менее являются важным напоминанием о том, что люди с самого начала своего существования, вероятно, экспериментировали с различными социальными устройствами, не все из которых были настолько эгалитарными или небольшими по масштабу, как в рассматриваемых нами группах с обратной иерархией доминирования³¹.

Тем не менее большинство фактов указывает на то, что значительное неравенство между людьми было скорее исключением, чем нормой. Как заключает один из ведущих исследователей, «социально-экономическое неравенство в палеолите носило случайный и преходящий характер». Сам факт того, что охотники-собиратели постоянно находились в движении и были вынуждены носить все свое имущество на спине, исключал возможность накопления этого имущества в больших объемах. Когда экономисты пытаются оценить уровень расслоения общества охотников-собирателей с помощью стандартной современной метрики, известной как коэффициент Джини (где 1 означает абсолютное неравенство, а 0 – абсолютное равенство), они приходят к выводу, что этот показатель у охотников-собирателей был низким. Конечно, это очень грубые оценки, и мы не должны придавать им слишком большое значение. Но если мы можем утверждать, что наши древние предки были бедны по современным меркам, мы также можем с определенной уверенностью сказать, что по тем же меркам они жили в гораздо большем равенстве, чем мы³².

Как в этих первобытных группах обстояли дела у женщин? Были ли они в полной мере наделены эгалитарными возможностями обратных иерархий доминирования? Тема, понятное дело, щекотливая, ведь на протяжении всей мировой истории женщины страдали от систематического угнетения больше, чем любое другое подмножество нашего вида. Суждения о том, какими женщины были вначале, по мнению некоторых, показывают, какими они будут всегда, как будто слова «есть» или «были» обязательно подразумевают «должны быть». Но кое-что усложняет ситуацию еще сильнее: история науки изобилует примерами того, как исследователи (мужчины) выдавали свои предрассудки за всеобщие истины. Таким образом, в этом вопросе следует проявлять осторожность.

Можно сказать лишь то, что уклады современных охотников-собирателей разнообразны. В большинстве случаев, описанных в этнографических источниках, дело действительно обстоит так: условия равенства распространяются прежде всего на отношения между мужчинами, которые склонны считать друг друга равными в «публичной» сфере, в то время как в частной домашней обстановке они в той или иной степени доминируют над женщинами и детьми. Кроме того, подавляющее большинство известных нам выскочек – тех, кого призваны сдерживать обратные иерархии доминирования, – это мужчины, и один из типичных для них способов показать свое превосходство над другими – попытаться овладеть женщинами. Учитывая сохраняющийся половой диморфизм вида, который дает самцам преимущество в среднем размере и силе, позволявшее им в прошлом играть более значимую роль в таких критически важных занятиях, как охота на крупную дичь и сражения, трудно не прийти и к выводу, что в эпоху палеолита многие из них, вероятно, при любой возможности доминировали над женщинами³³.

Это указывает на общую закономерность, которую мы будем наблюдать неоднократно: усилия по ограничению иерархии в одной сфере могут с легкостью вытеснить отношения доминирования в другую. В случае охотников-собирателей более равные отношения между мужчинами в «публичной» сфере, обеспечиваемые обратными иерархиями доминирования, во многих случаях основаны на доминировании над женщинами и детьми в «частной» сфере.

Однако это далеко не конец истории. Точно так же, как в животном мире существует пластичность и игра между самцами и самками, в первобытном прошлом людей, несомненно, существовала пластичность и игра в гендерных отношениях. В этом смысле интригуют примеры из современных обществ охотников-собирателей. Например, в племени аэта на Филиппинах женщины участвуют в охоте на кабанов и других животных и пользуются высоким статусом в обществе. Как на семейном, так и на групповом уровне они принимают равное участие в принятии решении³⁴.

Не стоит также полагать, что нуклеарная семья везде является нормой. Сексуальные нравы в отношении неверности у охотников-собирателей, как правило, весьма нестрогие, и антропологи зафиксировали многочисленные примеры «полиандрии», когда женщины заводят более одного любовника и более одного мужа, что выглядит как преднамеренная попытка спутать родительские отношения внутри группы. Если мужчины не знают наверняка, кто их дети, или, что еще лучше, если они подозревают, что многие дети могут быть их собственными, считается, что они чаще будут склонны заботиться обо всех одинаково³⁵.

Факты полиандрии, безусловно, идут вразрез с более стандартной точкой зрения, предложенной Дарвином и развитой впоследствии социобиологами и эволюционными психологами. Парные узы у людей, утверждают они, являются следствием уязвимости как женщин, так и детей в течение длительных периодов беременности и воспитания. Нуждаясь в защите, женщины предоставляли мужчинам секс и верность, а взамен получали определенную уверенность в происхождении своего потомства (а также в том, что за детьми в случае чего присмотрят), что было для них эволюционно выгодно. Имея возможность охотиться на крупную дичь (или бегать за другими женщинами), наши предки-мужчины приносили домой шерстистый бекон из мамонта, а их жены оставались дома с детьми. Патриархат родился в доме.