Kitobni o'qish: «Разве мы не можем быть подругами»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Виктория Сайфутдинова

Корректоры: Елена Кондалова, Ольга Улантикова

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: Bettmann / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 by Denny S. Bryce LLC and Eliza Knight. Published by arrangement with William Morrow Paperbacks, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Элле и Мэрилин

Женская дружба, как скажет вам любая женщина, строится из тысячи маленьких добрых дел… которыми мы обмениваемся снова и снова.

Мишель Обама. Becoming. Моя история¹

Пролог
Элла

Лос-Анджелес, Калифорния, 1972 год

Взять высокую ноту, до, потом опуститься ниже и начать скэт: бип-да-боп, даб-до-ди, ПАМ! В такие моменты я растворяюсь в ритме. Забываю обо всем. Мое тело, мышцы, кожа – каждая частичка меня знает, что делать. Не нужно ничего выдумывать. Достаточно быть здесь и сейчас. Вы наверняка хотя бы раз ощущали себя совершенной. Это чувство похоже на музыкальную ноту, темп или аккорд, песню, которая длится и длится.

Ну же, девочка. Ты нашла свое место под солнцем.

Слова и мелодия кажутся столь же естественными, как дыхание. Я забываю обо всем, кроме звуков музыки. Но совсем скоро мне придется вернуться в реальный мир.

Дует ветерок. Он приносит с собой аромат роз «крайслер империал»². Я сижу за столом на террасе своего дома в Беверли-Хиллз, на железном стуле с подложенной для удобства красно-белой подушкой. Подушка довольно пышная – под стать моей пятой точке. Не то чтобы меня это заботило.

Цветы и солнце радуют, но для апреля стоит страшная жара. Зонт над столом защищает от теплового удара, но не от пота на лбу.

– Элла, ты хочешь остаться здесь? – Раздвижная дверь открывается, и на террасу выходит Джорджиана, моя кузина. Как и всегда, она одета ярко – темно-синие брюки и длинный красный жилет поверх блузки в цветочек. Нам обеим хорошо за пятьдесят, но Джорджиана, в отличие от меня, не страдает от отекающих лодыжек и страха перед цифрой на весах. Она ловко и уверенно несет поднос с полным кувшином холодного чая, парой стаканов и длинными ложечками. Всякий раз, доставая из буфета этот кувшин, ее любимый, украшенный прихотливыми узорами, она рассказывает мне, что купила его в универмаге «Гимбелс». Но меня больше интересует, сколько на подносе сахара и лимона и почему Джорджиана так тонко нарезала банановый кекс.

– Это еще зачем?

– Только не делай вид, что забыла, – фыркает Джорджиана. – Я еще две недели назад говорила тебе про интервью.

Я помню. Просто не хочу его давать.

– Что еще за интервью?

– Такое же, как те, что ты давала сотни раз до этого. – Она ставит поднос на стол с громким стуком. Каким-то чудом ничего не разбивается.

– Неважно, сколько интервью я давала, мне каждый раз этого не хотелось, – говорю я, но мысленно смиряюсь со своей участью. – Для кого оно? Что за газета?

– Журнал Ms.³, я же рассказывала, Элла.

– Расскажи снова. – По растерянности в глазах Джорджианы я понимаю, что мой голос прозвучал жестче, чем я хотела. – Будь так любезна.

– Это интервью – особенное. Оно не про тебя.

– Тогда при чем здесь я?

– Оно про Мэрилин.

Моя рука, занесенная над банановым кексом, вздрагивает. Я опускаю ее и прожигаю Джорджиану взглядом, стараясь сохранять самообладание. Мне совершенно не хочется обсуждать Мэрилин.

– Почему ее просто не оставят в покое? Она уже десять лет как в могиле, а сплетни всё не утихают.

Джорджиана нетерпеливо вздыхает:

– Это специальный выпуск, посвященный десятой годовщине смерти Мэрилин. Там будет обсуждаться, что изменилось с тех пор в Америке, а что – нет. Особенно для женщин.

– Ты хочешь сказать, для белых женщин.

– Само собой, для белых, – тут же соглашается Джорджиана. – Но одна из основательниц журнала – негритянка. Дороти Питман Хьюз. Я проверила.

– Почему я не видела этот журнал в газетных киосках?

– Потому что ты не подходишь к газетным киоскам. И разве я не говорила, что это новый журнал? – Она наливает стакан холодного чая. – Если нет, то говорю сейчас – он совсем новый. Но другая его основательница – Глория Стайнем. В Нью-Йорке поговаривают, что Ms. станет рупором феминизма в Америке. – Джорджиана направляется к клумбе, высаженной ближе всего к дверям террасы. Но уходить моя кузина не собирается. Вместо этого она начинает теребить стебли роз, поправлять листья и лепестки, будто без ее помощи бутоны не расцветут – хотя прекрасно справлялись с этой задачей каждый год с тех пор, как я высадила кусты.

– Давно пора было дать женщинам возможность высказаться, – настаивает Джорджиана. Она вечно пытается выставить себя современной женщиной. Но при этом не может оставить в покое мои розы. – Разве ты не согласна, Элла?

Я оставляю ее вопрос без внимания.

– У нас есть садовник, который ухаживает за цветами, Джорджиана. Займись своими делами.

Кузина косо смотрит на меня – этот трюк не так-то легко провернуть, стоя ко мне спиной. Даже не поворачиваясь, она прожигает меня взглядом.

– В августовском выпуске Ms. планирует опубликовать большую статью о Мэрилин. – Джорджиана опускает руку. – Ничего я твоим бесценным цветам не сделаю. – Она так сильно дергает ручку раздвижной двери, что та, кажется, вот-вот сойдет с направляющих. – Журналистка придет с минуты на минуту.

У меня сосет под ложечкой.

– Не притворяйся, будто не знаешь, что я думаю о журналистах. Я никогда не любила с ними общаться.

– Мне показалось, на этот раз ты будешь не против, – говорит она.

– Я – то, чем я занимаюсь, Джорджиана. Я пою. Обсуждать другие темы ни к чему. Что я думаю или думала о Мэрилин – это мое личное дело.

– Ну-ну, как скажешь, – бурчит Джорджиана. – Я бы не шутила с Глорией Стайнем, Элла. Она представляет новое поколение. Тебе не помешало бы появиться на страницах журнала, который читает молодежь.

Я знаю, что она не отступит, но и сама сдаваться не собираюсь.

– Журнал, может быть, долго и не продержится. – Джорджиана бросает на меня взгляд через плечо. – Норман на это намекнул. Но вот твои слова о Мэрилин людям точно запомнятся.

– Когда это ты говорила с Норманом?

– На днях. Он услышал про статью и упомянул ее в разговоре.

Норман Гранц работал моим менеджером несколько десятков лет. Сейчас он живет в Швейцарии, но по-прежнему за мной приглядывает.

– Значит, мне надо придумать, что бы такое сказать.

Джорджиана закатывает глаза:

– Ну не упрямься, Элла.

– Ничего не могу с собой поделать.

Я смотрю, как она открывает раздвижную дверь и заходит в дом, а потом вспоминаю Мэрилин и наше с ней знакомство. Хорошие моменты и не очень.

Представьте, что вы участвуете в гонке, несетесь в «Ягуаре» по трассе Ле-Мана, соревнуясь в Гран-при по скорости и выносливости. Чтобы прийти к финишу первым, вы бесстрашно лавируете, разгоняетесь на поворотах, до упора выжимаете газ на прямых участках. На такой скорости прошлому вас не догнать. Вы мчитесь вперед, потому что знаете: остановиться – значит проиграть.

Я не останавливаюсь. Мэрилин тоже не желала останавливаться. Как и я, она хотела оставить прошлое за спиной, а боль – в зеркале заднего вида. Как и я, она хотела отогнать воспоминания о потерянных матерях, злых отчимах, сиротских приютах и ранних замужествах, распавшихся так быстро, что воспоминания о них похожи на сон.

Я никогда не хотела вспоминать прошлое. Это нелегко – отпустить столь большую часть себя. На момент встречи с Мэрилин я находилась где-то между прошлым и будущим. Я была королевой джаза, она – королевой большого экрана. Но на публике мы, как и все знаменитости, были совсем другими людьми, чем за закрытыми дверями.

Казалось бы, мы должны были повстречаться там же, где и остальные сливки Голливуда и шоу-бизнеса, – в ночном клубе или на церемонии награждения, в каком-нибудь задымленном уголке, где можно расслабиться.

Но нас не привлекали такие места. Нет, мы познакомились не случайно и не ради внимания журналистов. Нас свела песня.

Поначалу отношения между нами складывались не очень-то гладко. По крайней мере, для меня. Я была занята тем, что тосковала по давно прошедшей любви и пыталась компенсировать свои неудачи бесконечными живыми выступлениями и студийными записями. Однако Мэрилин каким-то образом удалось подобраться ближе. Ко мне нелегко втереться в доверие. Но эта девочка… Упорство могло бы стать ее вторым именем. Клянусь, другой такой не было. Она напоминала мне меня. А я ей, наверное, напоминала ее. Пока все не покатилось по наклонной.

Раздается звонок. Джорджиана открывает раздвижную дверь:

– Журналистка приехала. Мне остаться?

Я сую руку в карман юбки и достаю упаковку жвачки.

– Нет, все будет нормально. Я знаю, что сказать. Пригласи ее в дом. Я готова настолько, насколько это возможно.

Часть первая
Импровизация
1952–1954 годы

Неровная дорога
Элла

1952 год

– Чем ты занимаешься, Элла?

Джорджиана стоит в дверях моей ванной комнаты и задает вопрос, на который я вот-вот отвечу. Но после вчерашней ночи мне трудно держать себя в руках. Мою уставшую голову переполняют эмоции, серьезные размышления, переживания о ее чувствах, о моих чувствах, о моем муже. Мне нужно сосредоточиться.

Или, может быть, мне нужно перестать себя накручивать и просто дать ответ.

– Я занимаюсь именно тем, что ты видишь, – сижу перед туалетным столиком и наношу макияж.

Судя по кислому выражению лица Джорджианы (она выглядит так, будто между зубов у нее застрял кусочек арахиса), мой ответ прозвучал чересчур грубо, так что я извиняюсь:

– Прости. Прости. Дай мне пару минут.

Джорджиана машет в воздухе стопкой писем:

– Уже полдень, тебе нужно ответить на письма, а через два часа у тебя встреча с модельершей на Манхэттене. Ты же не забыла про новый гардероб? В Европу нельзя ехать в лохмотьях.

Я смотрю на ее отражение в трельяжном зеркале. Джорджиана одета в модный темно-синий костюм от Chanel, волосы у нее коротко подстрижены «под пуделя», а крупные жемчужные клипсы служат эффектным завершающим штрихом. Джорджиана всегда выглядит безупречно. А мысли ее занимают совсем другие проблемы, чем у меня.

Она заходит в ванную, внимательно глядя по сторонам, будто надеется что-то найти.

– Ты начнешь собираться или так и будешь смотреть на себя в зеркало?

– Может, и буду, – обиженно говорю я. Мне не нужно ни готовиться к выступлению, ни спешить на запись. Я была бы не против просидеть весь день в розовом халате и с розовыми бигуди в волосах. От усталости мне даже двигаться неохота.

Вчера поздно ночью я вернулась из Калифорнии после четвертых американских гастролей «Джаза в филармонии»⁴. Долгий перелет, спор с моим мужем Рэем и бессонная ночь меня вымотали. Джорджиана зря рассчитывала, что к полудню я буду бодра и полна энергии.

Я прожигаю кузину взглядом:

– Почему ты вечно ко мне врываешься? Донимаешь. Мне это не нравится.

– Я ассистентка. Донимать тебя – моя работа. На самом деле ты не возражаешь, – говорит она. – Я врываюсь к тебе уже двадцать лет.

– И все же я имею право на личные границы, Джорджиана.

– Как и все мы, – протяжно отвечает она, по-прежнему пристально разглядывая ванную комнату, будто видит ее впервые.

В прошлом году я переоформила интерьер ванной после очередного разрыва с мужем. Мысленно я пытаюсь подсчитать эти разрывы. Кажется, в последнее время они происходят по два раза в месяц.

Пока я погружена в размышления, Джорджиана подходит к запасному табурету, который я держу в ванной для Рэя (или, скорее, держала для Рэя). Она прищуривается, глядя на душевую кабину, и задумчиво наклоняет голову.

Вдруг я понимаю, в чем дело.

– Рэй не прячется за розовой шторкой, Джорджиана. Можешь не искать, – говорю я непринужденным тоном. Моя злость никогда не слышна в моем голосе. Раньше я думала, что с возрастом это пройдет. Но за долгие годы спокойный тон не раз мне пригождался, и теперь, в тридцать пять, я не готова с ним расстаться.

Нависнув надо мной, Джорджиана чуть приседает – будто хочет меня обнять. Наверное, заметила, что я в расстроенных чувствах.

– Что это за помада? – Она протягивает руку, и я передаю ей тюбик Revlon оттенка «красный ворон». – Спасибо. – Джорджиана красит губы. – Как я выгляжу?

– Как я, только понарядней. И стройней.

– Элла, прошу. Не начинай. Сегодня такой чудесный день, не надо его портить.

– Все нормально. Я просто широка в кости, но зато знаменита. Так ведь написали в журнале Jet⁵, в той статье с ужасным названием «Знаменитые толстушки», да? Все делают вид, будто оказаться в этом списке было большой честью. Верно?

Джорджиана садится на табурет Рэя.

– Давай не будем снова обсуждать ту статью.

Я захлопываю пудреницу.

– Почему журналисты вечно выбирают самые нудные темы?

Джорджиана громко вздыхает и кладет письма себе на колени.

После долгой паузы я решаю сменить тему:

– Мне нравится твоя прическа. Очень симпатично.

Она пожимает плечами:

– Не пытайся меня задобрить. Тебе все равно нужно поторапливаться. – Она собирает письма в стопку. – Ты хорошо себя чувствуешь? Я слышала вашу с Рэем ругань с другого конца дома.

Боже праведный! Мы правда так раскричались? Комнаты Джорджианы расположены далеко от моих. Мой тюдоровский особняк, как называет его Рэй, – самый что ни на есть тюдоровский из всех, с остроконечными крышами, каменной кладкой и облицованный кирпичом. В нем много просторных комнат и длинных коридоров. Я хотела, чтобы в моем доме было место и для близких, и для дальних родственников. Не только для Джорджианы, маминой сестры Вирджинии Уильямс и, конечно, моего приемного сына Рэя-младшего, но также и для многочисленных заглядывающих в гости кузенов, дядюшек и тетушек. Мне хотелось, чтобы все, кого я люблю, могли уместиться под одной большой крышей.

– Не переживай, – говорю я Джорджиане. – Прости, если разбудили. Мы поссорились из-за Рэя-младшего. – В груди у меня по-прежнему бурлит раздражение. Я обожаю сына, но из-за постоянных разъездов вижу его совсем нечасто. Это меня очень расстраивает, о чем мой муж прекрасно знает – и знает, как надавить на больную мозоль.

– Почему Рэй каждые выходные разъезжает по гастролям «Джаза в филармонии» или с «Трио Оскара Питерсона», но упрекает меня в том, что мы не живем как семья? – Мне приходится ненадолго закусить нижнюю губу, чтобы она перестала дрожать. – Он говорит, что теперь-то я пойму, каково ему было последние два года. Что у меня никогда не было времени на него и нашего сына. – Я поворачиваюсь к Джорджиане: – Это правда? Я во всем виновата?

– Прости, Элла, но ты и правда много работаешь.

– Работаю? Пение – это не работа. Это моя суть, Джорджиана. Почему этого никто не понимает? Рэй не прекратит заниматься тем, что у него получается лучше всего. Так почему я должна остановиться?

– Я думаю, он не хочет, чтобы ты останавливалась. Просто немного притормозила.

– Ты на его стороне? Тогда скажи, кто будет оплачивать счета? А? Каждый человек в этом доме работает на меня. Если я брошу работу, кто тебе заплатит?

Джорджиана закатывает глаза:

– Ладно. Не горячись. Ты злишься на Рэя. Не срывайся на меня.

И зачем я стараюсь? Меня никто не понимает. Ни Джорджиана, ни тем более муж.

– Забудь. Давай поговорим о чем-то другом. – Я поворачиваюсь к зеркалу, беру пуховку и чересчур сильно хлопаю ею по щекам. – Что там за письма?

– Есть плохие новости, есть хорошие – или, точнее говоря, интересные. – Джорджиана достает одно из писем. – Нам ответили из клуба «Мокамбо».

Я замираю. «Мокамбо» – это площадка мечты. На Сансет-стрип расположены самые модные ночные клубы Америки. Но мне никак не удается туда пробиться. Я расправляю плечи и собираюсь с духом.

– Давай, Джорджиана. Не тяни.

– Если верить их управляющему, на ближайший сезон свободных мест нет. Я связалась и с другими клубами на Сансет-стрип, Элла. Их расписания забиты.

– Ну еще бы – после того, как они услышали мое имя, – говорю я. – Если бы они отказали из-за моего цвета кожи, поспорить было бы проще. – Мой голос невольно срывается. – Дороти, Сасси, Эрта, Лина. Все они выступали на Сансет-стрип. Пели джаз, блюз, песни из мюзиклов – неважно. Важно то, что у них параметры девяносто–шестьдесят–девяносто.

Джорджиана вдруг оказывается рядом и тянется к моей руке, но я ее убираю.

– Мне не нужно сочувствие. Мне нужно запланировать выступление в клубе на Сансет-стрип.

– У меня есть идея. – Джорджиана все-таки сжимает мою руку. – Давай перестанем просить разрешения. Вся Америка знает тебя как леди Эллу, королеву джаза, а после зарубежных гастролей узнает и Европа. Тебе не нужен Сансет-стрип. Они сами останутся в дураках, когда мир полюбит тебя еще сильней.

У меня становится тепло на душе.

– Ты знаешь, как меня поддержать.

– Просто говорю тебе правду. А на следующий год Норман Гранц запланировал гастроли в Австралию, на Гавайи и в Японию. Весь мир жаждет тебя увидеть, кроме нескольких захудалых клубов Лос-Анджелеса. Я не люблю ругаться. Это так вульгарно. Но в этот раз скажу – пусть катятся к чертям.

Я смеюсь, хоть и негромко:

– Хорошо, я поняла. Продолжу записываться и выступать там, где есть такая возможность.

Джорджиана улыбается, отбрасывает в сторону письмо из «Мокамбо» и берет другой конверт:

– Значит, можем двигаться дальше.

– Можем, – соглашаюсь я. – Так что там за хорошие новости?

– Письмо от восходящей голливудской звезды.

– Что? От поклонника? Хочет, чтобы я подписала обложку альбома или что-то в этом духе?

– Нет, – отвечает Джорджиана. – Ей нужна твоя помощь.

– Моя помощь, говоришь? Кто это и что за помощь ей нужна?

– Это Мэрилин Монро, и она хочет взять у тебя пару уроков пения.

– Что еще за Мэрилин? – Я прищуриваюсь, глядя на Джорджиану: – Ты про ту актрису, Мэрилин Монро?

– Нет, про оперную певицу. – Джорджиана корчит недовольную физиономию. – Да, та самая Монро. Которая снималась с Бетт Дейвис. «Всё о Еве». Ты сказала, фильм тебе понравился. Монро рассмешила тебя в сцене с вечеринкой.

– Да. Да. Помню, но я ничем не могу ей помочь.

– Почему? – спрашивает Джорджиана с неожиданным разочарованием. – Она просто хочет, чтобы ты научила ее петь.

– Я не могу этого сделать, – говорю я. – Я самоучка. В жизни не брала ни одного урока. И ты это знаешь. Если она хочет научиться петь, пусть заглянет к себе в сердце, к себе в душу, если у нее вообще есть душа. Там она и найдет свой голос. И вообще, это точно не пиар-ход?

– Непохоже. Написано от руки на именной бумаге, – Джорджиана показывает мне письмо и тычет пальцем в выгравированные инициалы. – Мне ей так и ответить?

– Ничего не отвечай. Если кто-то спросит, сделаем вид, что не получали письма. Да и вообще, она наверняка забудет, что написала. Уверена, это было сделано на спор на какой-нибудь вечеринке в Беверли-Хиллз, одной из тех, где слишком много алкоголя и кто знает, чего еще. Просто выброси его.

Джорджиана говорит сквозь зубы:

– Не совершай ошибку. Тебе стоит ответить.

– Почему?

– Она пишет, что ты ее любимая певица. Почему бы тебе не ответить: «Прости, никак не получится», не отказать ей вежливо?

Я смотрю на нее и думаю: какого черта?

– Это не похоже на мою любимую кузину, – я приподнимаю бровь. – Разве что ты поклонница Мэрилин Монро.

– Может, и поклонница.

Я посмеиваюсь:

– Мне бы все равно не хотелось, чтобы ты отвечала.

Она фыркает:

– Ты же сама говорила, ты хочешь знать каждого, у кого есть деньги на твой альбом.

Я достаю из кармана юбки пачку мятной Wrigley’s.

– Я видела ее в одном-единственном фильме с Бетт Дейвис. Дейвис мне нравится, но ей я бы тоже не стала давать уроки пения. – Я закидываю в рот пластинку жвачки.

– Я все-таки ей напишу, – Джорджиана цокает языком. – Мисс Монро ни к чему знать, что ты не удосужилась даже вежливо ей отказать. – Она засовывает письмо обратно в конверт.

– Делай что хочешь. – Я снимаю бигуди так резко, будто они загорелись. – Что дальше?

– Одевайся, чтобы мы успели к модельерше в Манхэттен. – Она собирает письма и поднимается с табурета.

– Дай мне пятнадцать минут. Ладно?

Джорджиана вздыхает:

– Пустые обещания.

Мы успеваем в ателье «У Зельды» до закрытия. Как только я оказываюсь внутри этого бутика на Среднем Манхэттене, во мне просыпается страх перед примерками и модельерами. Я напрочь забываю про Сансет-стрип и Мэрилин Монро.

Я люблю одежду, но не такую – модную, дизайнерскую. Мне больше по душе готовая одежда, а также меховые накидки и норковые шубы. При росте метр шестьдесят пять я ношу восемнадцатый размер, и большинство знаменитых модельеров хмурятся, стоит мне сделать шаг в их царство.

Мадам Зельда говорит, что она не такая. Как только мы заходим в ее ателье, она заявляет, что полная женщина – это еще одна клиентка, для которой она может сшить прекрасную одежду.

– На вас это платье будет смотреться не хуже, чем на манекене.

Несколько минут спустя я шепотом говорю Джорджиане на ухо, что совсем не прочь сыграть роль гигантской игольницы для столь талантливого и обходительного человека, как мадам Зельда.

Ее полное имя – Зельда Винн Вальдес, и ее платья и костюмы пользуются огромным спросом. Она стала одной из первых негритянок, открывших свой бутик на Манхэттене. Вдобавок она председатель нью-йоркского отделения Национальной ассоциации дизайнеров одежды и аксессуаров, созданной Мэри Маклеод Бетюн. По дороге Джорджиана ввела меня в курс дела. Но больше всего меня впечатлила прямолинейность Зельды и ее искренняя улыбка. Я моментально стала ее поклонницей.

Мы с Джорджианой собираемся уходить спустя несколько часов замеров и лекций про пайетки и атлас, когда в ателье заходит Дороти Дэндридж. Дружелюбно с нами поздоровавшись, она рассказывает, что прилетела с Западного побережья на фотосессию.

Она такая милашка, никому не желает зла, но сегодня ей не стоило делиться своим мнением о клубе «Мокамбо».

– Это возмутительно, что мне довелось выступить на Сансет-стрип раньше тебя. Ты ведь королева джаза.

– Да, это несправедливо. – Надеюсь, за вежливой улыбкой не видно моих сжатых зубов.

Я чувствую на себе взгляд Джорджианы и смотрю в ее сторону, чтобы подтвердить свою догадку. Джорджиана приподнимает бровь, предупреждая меня суровым изгибом губ.

Разозлившись, я порой начинаю нарываться на неприятности. Меня так и подмывает спросить мисс Дэндридж, не считает ли она, что попасть в «Мокамбо» ей помогли точеная фигурка, сравнительно светлый оттенок кожи и соблазнительные губы.

Джорджиана вдруг возникает рядом со мной, извиняется за то, что нам пора, и подталкивает меня к двери.

Обменявшись с Дороти мимолетной улыбкой, еще более торопливыми объятиями и помахав ей на прощание, мы с Джорджианой выходим на улицу и направляемся к лимузину.

– Вот поэтому у тебя так мало друзей, Элла.

– Я ничего не говорила.

– Еще как говорила. Все, что ты хотела сказать, было написано у тебя на лице.

Я морщу нос. Не то чтобы Джорджиана ошибалась, но некоторые вещи изменить нельзя. Так что я на нее не смотрю. Я иду, опустив голову, и считаю трещины на асфальте, пока мы не садимся в машину.

Всё о Еве
Мэрилин

1952 год

Машина ждет на улице, и Мэрилин почти готова к выходу.

Она берет тюбик красной помады Max Factor оттенка «коралловое сияние», красит губы так, как делала с тринадцати лет, и наносит тушь на длинные ресницы. Преображение никогда не занимало много времени, что тогда, что сейчас. Становясь Мэрилин, Норма Джин заставляет мужчин тяжело дышать, высунув язык, как волки, а женщин – шипеть, как змеи.

На ее жемчужно-белых зубах остается пятно от помады. Она промакивает губы салфеткой, потом посылает своему отражению воздушный поцелуй и громко чмокает, заставляя саму себя захихикать.

– Я Мэрилин Монро. – Имя чувственно стекает с ее рубиновых губ, будто подтаявший шоколад или дорогое шампанское. Такое имя сложно забыть, по крайней мере сейчас. Все думали, что она нашла свое место под солнцем. Но ради каждой роли, даже самой незначительной, ей приходилось долго сражаться в тени.

Раньше – на протяжении нескольких лет – она была голодающей актрисой, которая плакала в своей съемной комнатушке после того, как не один и не два, а целая толпа циников говорили ей, что она недостаточно фотогенична, недостаточно талантлива.

Что ее слишком легко забыть.

Ее оценивали, снабжали ярлыком и откладывали в сторону. Засовывали ее новую личность в ту же коробку, что и старую, будто между ними нет никакой разницы. В те дни ей бывало одиноко. Совсем как тогда, когда она жила в сиротском приюте или подобно многим другим детям, оставшимся без надзора, прислуживала своим опекунам.

Там про нее тоже позабыли.

А потом что-то случилось. Немного внимания – и не того, о котором мечтают большинство девушек, плохого внимания, – и теперь она может хоть каждый день есть филе-миньон. Но для этого ей нужно спрятать Норму Джин подальше. Нужно держать свою настоящую сущность в тайне.

Мэрилин берет с обувной стойки белые туфли на десятисантиметровых шпильках и надевает. Они идеально подходят к ее облегающему белому платью.

Эта женщина – Мэрилин – должна оставаться той, кого все вожделеют. Платиновая блондинка с блестящими локонами. Приоткрытые губы и заразительный хрипловатый смех. Широко распахнутые, невинные, влекущие голубые глаза. Фигура, ноги, грудь. Маникюр и педикюр. Шелковистая кожа. Идеальная секс-бомба, даже если она никогда не окажется в постели ни с кем из этих мужчин.

Волки получают пять за старание, но двойку – за все остальное. Проходимцы.

Последний взгляд в зеркало. Она выглядит безупречно.

Даже сидя в воображаемой коробке, Норма Джин никуда не девается – она цепляется за край, заглядывает в щель между слоями картона и ждет того дня, того часа, когда она сможет выбраться и немного побыть собой. Тех часов, когда она ляжет и будет читать книгу, чтобы узнать что-то новое. Тех минут, когда бремя чужой жизни ненадолго спадет с ее плеч, стечет, подобно воде после горячей ванны с эфирным маслами, и она останется стоять нагой и чистой.

Но, может быть, она и не хочет быть Нормой Джин. В той девочке столько печали. Прошлое въелось в нее до мозга костей, прочертило карту из множества сожалений. Ну а Мэрилин может взять лучшее, что в ней есть, придумать новое – и вуаля, вот она.

Ее все желают. Другие женщины хотят ею стать. Мужчины хотят заниматься с ней любовью. Она – кумир для девочек, которые учатся красить губы, а постеры с ней висят на стене у мальчиков, которые едва испытали влечение.

Мэрилин берет сумку, открывает застежку, чтобы заглянуть внутрь, кладет помаду и снова закрывает.

Норма Джин была мечтательницей. Она представляла себя звездой с тех самых пор, как навестила на работе мать, разрезавшую кинопленку. От щелчка камеры фотографа на авиационном заводе, где она вносила свой вклад в победу, до первой эпизодической роли. Маленькие детали, постепенно складывавшиеся в единую картину. Никто не посмеет сказать, что успех дался ей легко. Она подлизывалась к важным шишкам, смеялась над их сальными шуточками, отстранялась от их прикосновений. Череда отказов проложила путь к заветному «да», в котором она нуждалась. К осознанию, что она не просто Норма Джин, очередная пустоголовая блондинка, мечтающая пробиться в Голливуде.

Мэрилин еще раз пшикает на себя Chanel № 5 и идет к выходу. Со столика у дверей она берет конверт с адресом Эллы Фицджеральд. Это уже третье письмо ей.

Мэрилин обожает музыку. Вот бы она умела петь получше! Когда она распевает у себя в гостиной любимые песни, написанные Эллой, Билли, Дорис и Сэмми Дэвисом – младшим, с которым у нее как-то раз завязалась интрижка, – ее голос звучит не так уж и плохо. Но перед зрителями она каждый раз начинает пищать, вновь проявляется заикание, от которого она так долго избавлялась, и Мэрилин отходит на второй план. Ее вновь сменяет Норма Джин.

Но недавно ей предложили роль в новом фильме – «Джентльмены предпочитают блондинок». Это комедийный мюзикл, от которого зависит ее карьера. Мэрилин хочет спеть безупречно. И ей это под силу. Она справится, если ей поможет кто-то вроде Эллы Фицджеральд.

Дорогая мисс Фицджеральд,

А-Тискет, А-Таскет⁶,

пусть день к вам будет ласков…

* * *

Мэрилин улыбается репортерам, выходя из студии NBC после записи эпизода «Текст заявления», сольного выступления из серии «Театр голливудских звезд». Она машет рукой, не глядя ни на кого конкретно, так, чтобы каждый решил, что жест адресован именно ему. Она прекрасно умеет работать на публику.

Мэрилин нервничала перед выступлением на радио в прямом эфире. На съемках фильма можно сделать сколько угодно дублей, пока сцена не выйдет идеальной. Если Мэрилин забудет реплику или начнет заикаться от волнения, всегда можно начать заново. Но прямой эфир? В нем нет права на ошибку. Она слушала интервью с Эллой, но та, как ни странно, говорит с репортерами очень скованно, даже обсуждая музыку. В основном ее интервью научили Мэрилин, чего делать не стоит.

И все же Мэрилин отлично справилась. Скоро все узнают, что она не только превосходно играет в фильмах, но и на радио выступает не хуже.

– Мэрилин! Мэрилин! – перекрикивают друг друга репортеры, как голодные боровы.

– Большое вам спасибо, – говорит она, направляясь к такси, которое увезет ее домой.

– Мэрилин, это правда, что ты встречаешься с Джо Ди Маджо? – Этот вопрос заставляет ее на миг замереть. Перед глазами у нее встает образ высокого, очаровательного бейсболиста, в которого она по-настоящему влюбилась.

– Он чудесный человек и, говорят, играет тоже неплохо, – игриво отвечает она. На их первом свидании она понятия не имела, кто он такой.

Новости о том, что он знаменит, застали ее врасплох. Джо посмеялся и сказал ей, что это очень мило.

Вот бы Джо был здесь, чтобы отметить ее успех. Но он уже вернулся в Нью-Йорк.

– Мэрилин, ты не собираешься к Джо в Нью-Йорк?

Она очень любит Нью-Йорк. Особенно Бруклин. Ей вспоминается Бруклинский мост – самый удивительный мост, который она видела, с поразительной историей.

– Сейчас мне нужно готовиться к съемкам в Лос-Анджелесе. Может быть, загляну на следующей неделе, когда буду открывать конкурс красоты «Мисс Америка» в Нью-Джерси. – Она в восторге от платья, которое ей сшили для этого мероприятия. Такое стильное и сексуальное – в самый раз для Мэрилин Монро. В нем она чувствует себя красоткой.

– Если бы ты участвовала в конкурсе, то затмила бы всех.

Мэрилин смотрит в сторону, откуда раздался голос:

– Как мило с вашей стороны.

– Когда Ди Маджо приедет тебя навестить?

– Ох, я понятия не имею. – Они просто хотят отметить нужный день в своих календарях, чтобы за ней проследить. – Боюсь, менеджер просто так его не отпустит. – Она одаряет репортеров сияющей улыбкой, и ей отвечают вспышками камер.

– Мэрилин, Джейн Расселл получит за ваш следующий фильм намного больше тебя. Что ты об этом думаешь? – Такого вопроса Мэрилин не ожидала. На миг она теряет дар речи.

Она не в курсе, сколько зарабатывает Джейн. Кто-то выкрикивает цифру. Если это правда, Джейн действительно платят намного больше, чем ей. Мэрилин кажется, будто ее ударили обухом по голове.

После первой встречи Мэрилин решила, что ее партнерша по съемочной площадке весьма очаровательна. Джейн напоминает настоящую амазонку своей точеной фигурой, блестящими каштановыми волосами и выразительными карими глазами. Во время первой читки Джейн вела себя так дружелюбно, почти как старшая сестра. Готовясь к съемкам, Мэрилин много занималась со своей преподавательницей актерского мастерства, Наташей. А благодаря Джейн с ее спокойным голосом и изящными манерами каждая сцена выходила безупречной.

Пока все эти мысли стремительно проносятся у нее в голове, Мэрилин сохраняет хладнокровие и ни на миг не перестает улыбаться. Но в глубине души она в ярости.

– Джейн очаровательна. Я счастлива, что буду работать вместе с ней. – Мэрилин не покажет им, что выбита из колеи. Репортеры сказали это лишь затем, чтобы ее спровоцировать. Они всегда хотят ее спровоцировать. Скандалы поднимают продажи не хуже, чем секс.

Ее сердцебиение учащается. Пора уезжать.

Мэрилин посылает в толпу воздушный поцелуй и садится в такси, на мгновение прижимая ладони к прохладному кожаному сидению. Потом машет репортерам, которые обступают машину, пытаясь заглянуть внутрь. Боровы превратились в стервятников, старающихся урвать себе кусочек мертвой туши.

Приехав домой, она по-прежнему думает про Джейн и репортеров. В почтовом ящике ее ждет конверт со знакомым ярлыком для обратной отправки. Она писала Элле уже несколько раз, но ответ пришел впервые.

Элла Фицджеральд.

Мэрилин улыбается и торопливо вскрывает конверт, едва дойдя до входной двери. Внутри ее ждет написанное от руки короткое послание:

Дорогая Мэрилин,

в упорстве вам не откажешь.

Мэрилин несколько раз перечитывает письмо от кузины Эллы, Джорджианы, которая, если верить постскриптуму, написала ей от имени мисс Фицджеральд.

Письмо – очень сокровенная вещь. Поэтому Мэрилин все время пишет что-то в дневнике. Это помогает ей понять, кто она на самом деле, и разобраться в мешанине собственных мыслей.

В письмах Элле она раскрывает свой внутренний мир в надежде, что Элла доверится ей и ответит. Мэрилин – та еще оптимистка.

Дорогая Элла,

вчера вечером я лежала у себя в гостиной и слушала вашу пластинку. Мне вспомнилось мое замужество. Я была слишком молода, когда вышла за Джеймса. В шестнадцать лет мы думаем, что знаем все на свете, но знаем ли мы на самом деле хоть что-нибудь?

Но мне уже не шестнадцать, и если мне хочется без ума в кого-то влюбиться – например, в бейсболиста, – то я это сделаю.

Что вы думаете о любви?

Мэрилин

Ответ Эллы уместился в шесть слов: «Не могу ответить на этот вопрос».

Мэрилин удивилась такому ответу, ведь она слышала, как Элла поет о любви. Следующее письмо от Эллы было длиннее, следующее за ним – еще длиннее.

Они ни разу не встречались лицом к лицу, но Мэрилин верит, что скоро это случится.

Когда Мэрилин слушает ее пение, Элла кажется ей открытой книгой. Мэрилин думает, что понимает ее. Чтобы так петь, нужно быть по-настоящему заботливым, творческим, одаренным человеком, нужно любить свою работу всей душой. Разве не об этом говорила Джорджиана в самом первом письме – чтобы запеть, нужно найти голос у себя в душе?

Встретив Эллу, Мэрилин покажет ей, что она – такая же.

Сочиняя письма Элле, она перестает быть Мэрилин Монро, гламурной кинозвездой. Она становится просто… собой. Немного Мэрилин, немного Нормой Джин. Женщиной с сердцем, с мечтами, которая просто хочет, чтобы кто-то послушал ее шутки и не исправлял ее дикцию, не сомневался в ее интеллекте, не пялился на ее грудь, не добивался, чтобы она произнесла что-то с придыханием, когда ей совершенно нечего сказать. Мэрилин нравится иметь подругу, приятельницу по переписке, пусть даже она не всегда отвечает лично. Элла отлично вписывается в эту роль.

Записав все, что произошло с ней с прошлого раза, Мэрилин приклеивает на конверт марку и спешит к почтовому ящику, цокая по тротуару каблучками.

Письмо легко проскальзывает в щель ящика, и сердце Мэрилин слегка подпрыгивает в груди.

Она смотрит вверх, на голубое калифорнийское небо, и вдыхает аромат высаженных по периметру жилого комплекса бугенвиллей и стрелиций. Когда-то она не верила, что ее мечтам суждено осуществиться. Думала, что никогда не сможет заполучить того, чего хочет. А теперь на ее лице расцветает улыбка. Она прижимает ладонь к груди и вздыхает.

И в жизни, и в любви все складывается благополучно.

Ее карьера взлетает все выше, несмотря на финансовые трудности. Она больше не играет в эпизодических ролях и в передачах. Теперь она звезда и снимается вместе со знаменитостями.

И у нее появилась новая цель. Сто тысяч долларов за фильм. А потом – и миллион. Ее ничто не остановит. А сейчас пора готовиться к уроку танцев. Звездами не рождаются – ими становятся.

Пока не придет настоящая
Элла

1952 год

Темперанс Фицджеральд, или Темпи. Мамино прозвище стало бы отличным сценическим псевдонимом. Она могла бы выступать на Бродвее, в клубе «Коттон», распевать свинг в барах Гарлема. Таланта ей было не занимать. Она не так уж часто проявляла его дома, но, позволив себе расслабиться и спеть «It’s the Girl»⁷ сестер Босвелл, станцевать чарльстон или блэк-боттом, она зажигала своим выступлением весь мир. Или, по крайней мере, нагревала половицы нашей маленькой кухни в Йонкерсе.

До пятнадцати лет я улыбалась редко. И только благодаря маме.

Интересно, почему она не попыталась пробиться в большую лигу?

Слишком бедна.

Слишком необразованна.

Слишком невезуча.

Все вышеперечисленное.

Или во всем виновата набившая оскомину грустная история: слишком часто ошибалась в мужчинах?

Почему я обвиняю мужчин? А почему бы и нет? Они постоянно разбивают наши мечты. Отчимы. Мужья. Товарищи по группе. Не все, но многие из них. Но я всем сердцем и всей душой верила, что когда-нибудь найду хорошего мужчину – быть может, Рэя, – мужчину, который будет меня любить и которого я буду любить в ответ, и мы с ним будем вместе. Я его не отпущу. Я думала, что никогда не отпущу Рэя, но почему-то мы никак не можем найти компромисс. Золотую середину, где я смогу быть джазовой певицей, ведь это моя сущность, а Рэй – одним из лучших басистов в мире.

Почему-то мы понимаем друг друга лишь на сцене.

Он добродушный человек. Не любит ссориться. И часто уходит посреди ссоры, когда обстановка слишком накаляется. Проблема в том, что в последнее время никакого накала между нами нет. Ни пылающей злости, ни огненной страсти. Одна лишь вежливая беседа или вовсе молчание.

Почему любовь сгорает дотла прежде, чем кто-то вообще замечает пожар? До чего же обидно.

Меня подбрасывает. И еще раз. Я сжимаю подлокотник. Сон мгновенно обрывается. У меня екает в груди. Мотор рычит, как обленившийся лев. Я открываю глаза. Быстро моргаю. Туман, застилавший мой взор, рассеивается, когда я выглядываю в маленькое овальное окошко.

У меня вырывается вздох облегчения.

Я не падаю. Я лечу на трансатлантическом рейсе Pan Am⁸, вылетевшем из аэропорта Айдлуайлд в Нью-Йорке пятнадцать часов назад. И вот мы наконец приземляемся в Лондонском аэропорту.

Впереди лишь бескрайнее небо.

Первый этап первых европейских гастролей «Джаза в филармонии» Нормана Гранца подошел к концу, и члены группы приветствуют Лондон радостными возгласами.

А меня душит чувство вины.

Отчасти, как ни странно, из-за Мэрилин Монро. Она пишет мне раз в неделю, а я так и не отправила ни одного письма в ответ. Это работа Джорджианы. Но чувство вины накапливается, и его тяжесть давит на меня так, словно кто-то наступил мне на шею или положил наковальню на грудь. Мой брак разваливается, я почти не провожу времени с сыном, постоянно занята записями и выступлениями. Разве я могу просить прощения за то, что я певица? Но почему я вечно подвожу тех, кого люблю?

На прошлой неделе мне захотелось на что-то отвлечься. Я забрела в кабинет Джорджианы в Куинсе, нашла в верхнем ящике стола пачку писем от Мэрилин и принялась читать. Кузина несколько раз упоминала, что у Мэрилин отличное чувство юмора. Я надеялась прочитать что-то, что меня развеселило бы.

Но письма оказались на редкость откровенными. Даже чересчур. У Мэрилин тоже хватает проблем с мужчинами – от мужей и бойфрендов до сумасшедших отцов. И если мне придется прочесть еще хоть одно предложение о Джо Ди Маджо… Я за себя не отвечаю.

Но она затрагивает и другие темы. Некоторые письма я даже перечитывала.

Дорогая Элла,

движение за гражданские права – одна из важнейших проблем в современной Америке. Битва против сегрегации школ непременно должна завершиться победой. Я бы предпочла, чтобы люди были менее терпеливы…

Она прямо заявила, что поддерживает движение. Это такой голливудский жест. Я не до конца уверена в ее искренности. Однако большинство американцев – что белых, что черных – не знают, что я думаю о движении. Само собой, я негритянка, поэтому они считают, что я безоговорочно поддерживаю Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Так и есть, но я не затрагиваю подобные темы открыто. Гражданские права – слишком серьезная проблема, чтобы обсуждать ее с каждым встречным, и уж тем более с любопытными репортерами, ищущими способ тебя опозорить.

Может быть, мне не стоит так уж строго судить Мэрилин. Вполне возможно, у нее есть свой пиар-менеджер, который запрещает ей говорить с журналистами о движении за гражданские права. «Они здесь не за тем, чтобы слушать твое мнение о политике», – так говорит Хейзел Уикс, мой пиар-менеджер.

Не исключено, что Мэрилин тоже «рекомендуют» держать рот на замке, если в разговоре поднимаются темы посерьезней сплетен из колонки Уолтера Уинчелла или раздела «Общество» журнала Jet.

Поначалу я пишу для Мэрилин совсем короткие послания. Не более чем нацарапанные от руки записки, к которым Мэрилин, кажется, питает слабость. Но в них нет ничего такого, что не напечатали бы в журнале DownBeat⁹.

Самолет остановился. Все готовятся к выходу. Нас ждет пересадка в Лондонском аэропорту и следующий рейс.

Я закрываю сумку и проверяю, что замок защелкнулся. Мне бы не хотелось потерять ни одного письма. Как из тех, что прислала мне Мэрилин, так и из тех, которые я собираюсь отправить ей.

На взлетно-посадочной полосе нас уже поджидают репортеры. Не целая толпа, но достаточно фотографов и журналистов, чтобы все (кроме меня) заулыбались, в том числе и Норман. Должна признать, я рада видеть его улыбку. В последнее время они с Лореттой, его женой, часто спорят насчет ухода за дочерью-инвалидом. Как-то раз он даже разрыдался у меня на глазах, немало меня шокировав. Я не думала, что он вообще умеет плакать.

– Впечатляет, не правда ли? – Норман, стоящий рядом со мной, подбородком указывает на двух фотографов в бейсболках с надписью «Пресса» и с блокнотами в руках, спешащих к нам. – Хорошо, что мы прилетели в Лондон. Здесь живут настоящие поклонники джаза, – добавляет он и направляется к фотографам. Вокруг постепенно собирается толпа – случайные прохожие пытаются сообразить, кто он и почему путешествует с неграми, я полагаю. Потом они замечают в руках членов группы музыкальные инструменты.

Я слышу, как Норман громко и четко произносит:

– Эти гастроли – наша давняя мечта.

Приближаются и остальные: Джорджиана, участники «Трио Оскара Питерсона» (Оскар, мой муж Рэй, с которым я больше не живу, и Ирвинг Эшби), а также Флип Филлипс, Лестер Янг, Хэнк Джонс и Макс Роуч. Но нам особенно нечего сказать репортерам.

Потом нас ведут по длинному коридору в помещение, на двери которого висит табличка с надписью «Таможенная служба Великобритании».

– Почему мы не встали в очередь с другими пассажирами? – спрашиваю я Джорджиану, пока мы пытаемся угнаться за мужчинами.

– Может быть, деятелей искусства пропускают отдельно, – неуверенно отвечает она.

В комнате нас встречают несколько мужчин за длинной стойкой, одетых в униформу и белые перчатки, с суровыми выражениями на лицах. Норман болтает о чем-то с Оскаром, встав в начало очереди, но их прерывают.

– Парень, – один из мужчин в униформе тычет пальцем в Оскара, – положи сумку на стол и открой.

Разговор резко обрывается. Это слово – «парень» – пропитано хорошо знакомым презрением. Наши товарищи по группе напрягаются. Мы с Джорджианой машинально хватаемся друг за друга. У нас чутье на неприятности.

Британские таможенники роются в наших чемоданах, сумках и кейсах с музыкальными инструментами.

– Выверните карманы.

Члены группы подчиняются.

– У вас есть при себе что-нибудь запрещенное?

– Вы всем задаете этот вопрос? – интересуется Норман ледяным тоном. Проверка перестала быть рутинной.

– Неужели это обязательно? – добавляет Оскар, но таможенники его игнорируют.

Норман спрашивает:

– Почему вы не досматриваете багаж других прилетевших американцев? Только у негров.

Я делаю шаг вперед и кладу свою сумку на стойку, но один из таможенников поворачивается и шепчет что-то на ухо другому.

– Вам придется пройти личный досмотр.

– Что? – громко говорит Джорджиана. – Что вы собрались с ней делать?

– Вам тоже, мисс.

Норман немедленно подходит ко мне.

– Что вам нужно от этих женщин?

Меня всю трясет. Мы проделали такой долгий путь и столкнулись с подобным отношением. Мое сердце разбито, и мне хочется брызгать слюной от злости.

– Хотят их обыскать, – шепчет Оскар.

– Концерты отменяются! – кричит Норман. – Если нас встречают таким образом, мы отменим концерты. Все до последнего.

Он закрывает оставшиеся на стойке сумки, чемоданы и кейсы. Потом раздает вещи владельцам.

– Идемте. Идемте отсюда.

Из кабинета позади выходит еще один таможенник и подходит к Норману, подняв руки в извиняющемся жесте. Они отходят в сторону на пару минут, после чего нас выпускают из таможенной службы.

Хотелось бы мне сказать, что Норман всегда сохраняет спокойствие. Но, где бы мы ни столкнулись с тенью Джима Кроу¹⁰, он всякий раз выходит из себя. Я этому рада. Самой мне не под силу закатить скандал. Я слишком много повидала. К тому же Норман – белый, он может публично возмутиться из-за дискриминации и предрассудков. Неграм это не позволено.

Европейские гастроли «Джаза в филармонии» охватывают двенадцать городов. Неделю спустя мы прибываем в Осло, столицу Норвегии, и выступаем в набитом битком концертном зале «Виктория».

«Потрясающе!», «Бесподобно!», «Невероятно!» – кричат нам зрители. Уходя со сцены, мы не можем с ними не согласиться. Что за вечер! Что за прекрасный вечер!

После выступления я сижу на обитом бархатом табурете в своей персональной гримерке. Я одновременно возбуждена и измотана, но это приятная усталость – та, которая приходит после феноменального выступления. Я чувствую себя всесильной, как стихия, пока не замечаю свое отражение в зеркале и не ахаю.

Моя подводка размазалась, а от тонального крема и вовсе ничего не осталось – я стерла его на второй песне, тогда же мои локоны распрямились из-за пота. Не осталось ничего, что смягчало мои черты. Я похожа на мокрое кухонное полотенце.

Стук в дверь. Это Джорджиана.

– Да, золотце. В чем дело?

Дверь открывается. Джорджиана заглядывает внутрь, но не входит.

– Пришел мужчина, хочет с тобой познакомиться, Элла.

– Ты смеешься? – Я в недоумении бросаю на нее сердитый взгляд. Мы всегда получаем такие просьбы после выступления и всегда отвечаем на них отказом. – Если это не Синатра, не Нэт Кинг Коул и не реинкарнация Чика Уэбба, я не стану с ним разговаривать, и тебе это прекрасно известно.

– Да, но он дружит с владельцем концертного зала, и тот попросил Нормана об одолжении. Норман согласился. Просто поздоровайся с ним, и все.

Я взмокла во время выступления. Мое тело блестит от пота, как бисерины на платье.

– Мне нужно принять душ и переодеться. – Я демонстративно вытираю лоб. – Так что нет, не сегодня. Завтра мы еще будем здесь.

– Зато он не будет. Он занятой человек. А Норман не разбрасывается словами. Я скажу, чтобы он подождал двадцать минут. – Она совсем меня не слушает. – Его зовут Ларсен. Он работает агентом для деятелей искусства: художников, скульпторов и так далее.

– Я поговорю с ним минут пять, не больше. Следи за временем.

– У тебя двадцать минут. Я пока найду, чем его занять.

Я открываю было рот в попытке объяснить, что за двадцать минут я даже с табурета не поднимусь – вот насколько я устала, – но Джорджиана уже закрыла за собой дверь.

Придется поспешить. К счастью, в гримерке есть душевая кабина, а у меня припасено темно-синее коктейльное платье с пайетками и глубоким декольте – творение мадам Зельды. Его легко надеть и снять. Как только я разделаюсь с этим мужчиной, тут же отправлюсь в отель, чтобы заказать еды в номер и поспать.

Двадцать минут спустя дверь в гримерку открывается. Джорджиана делает шаг в сторону, и внутрь заходит этот самый Ларсен. Я сразу обращаю внимание на его внушительный рост. Боюсь, у меня заболит шея, если я буду долго на него смотреть.

– Добрый вечер, – говорит он, снимая фетровую шляпу. Потом, удерживая одной рукой и шляпу и что-то еще, он низко кланяется. Распрямившись, он тянется ко мне – для рукопожатия, как я предполагаю, подавая ему руку. Но вместо этого он запечатлевает на ней поцелуй – на костяшках пальцев, а не на тыльной стороне ладони, потому что я запаниковала и сжала руку в кулак.

– Ох, простите. – «Я вовсе не собиралась вас ударить», – чуть не вырывается у меня.

– Мисс Фицджеральд, знакомство с вами для меня большая честь. Я счастлив, что вы смогли уделить мне время. Не хочу вам докучать, просто позвольте сказать, что ваш голос обворожителен. Я провел самый незабываемый вечер в своей жизни, слушая, как вы поете, и глядя на ваше выступление. Вы – настоящий дар свыше.

У него очаровательный акцент, и мне приятно слушать его комплименты, пусть они и чересчур льстивы.

– Нет. Нет. Что вы. Спасибо.

Мы неловко стоим на некотором расстоянии друг от друга и улыбаемся. Я прикидываю, не предложить ли ему сесть. Наша встреча тогда явно затянется на дольше, чем пять минут, но, может быть, это не так уж и плохо. В конце концов, он назвал мое выступление обворожительным.

– Вы умеете делать комплименты женщинам. Но кое-что вы упустили.

Он потрясен.

– Прошу вас, объясните. Что я упустил? Что бы это ни было, я приношу свои извинения и обещаю исправиться.

– Ваше имя. Мое вы и так знаете. Джорджиана говорила, вас зовут Ларсен. Но какое же ваше полное имя?

Он смеется, и я вдруг замечаю его внешность: светлые волосы, сверкающие голубые глаза и кожа – белая, но не бледная. Должно быть, он много времени проводит под солнцем.

– Меня зовут Тор. Тор Эйнар Ларсен.

Я хмурюсь, чтобы не рассмеяться:

– Тор. Какое необычное имя.

– Вполне обычное для норвежца. Особенно для потомка викингов.

Мне не под силу сдержать широкую улыбку.

– Так вы викинг? Я еще ни разу не встречала викинга.

– Я польщен стать для вас первым. – Он поднимает руку, в которой по-прежнему держит шляпу. – Не возражаете, если я положу ее на стол?

Он кладет шляпу, но в руке у него остается что-то еще. Что-то знакомое.

– Я не верю своим глазам.

– Мне не хотелось показывать ее вам в толпе. Потому я и попросил о встрече наедине. – Он переводит взгляд на пластинку, потом снова на меня. – Надеюсь, вы не возражаете. Я был бы очень рад получить ваш автограф.

Я делаю шаг ближе. Мои руки подрагивают.

– Это оригинальная пластинка. Да?

Он кивает, сияя от гордости:

– Оригинальная пластинка в оригинальном конверте от Decca Records.

– Моя первая работа с Decca Records. Тридцать восьмой год. «А-Тискет, А-Таскет». – Я смотрю ему прямо в глаза. – Как? Откуда?

– Семнадцать лет назад я купил две пластинки. Я знал, что когда-нибудь вас повстречаю, так что сохранил одну пластинку в первозданном виде.

– Бог мой. – Я прижимаю ладонь к колотящемуся сердцу. – У меня нет слов.

– Я стал вашим величайшим поклонником, как только послушал эту пластинку.

Я опускаю руки.

– Конечно же, я дам вам автограф.

Спиной ощущая взгляд Тора, я подхожу к столу и освобождаю место для пластинки. Потом ищу в сумке ручку, пытаясь унять дрожь в пальцах.

– Вы настоящий поклонник, – говорю я с искренней благодарностью.

Нацарапав на конверте свое имя, я протягиваю пластинку Тору. Наши взгляды встречаются, и ни один из нас не хочет отворачиваться.

– Завтра я улетаю в Париж по важному делу. Я буду там в дни ваших выступлений. Если у вас найдется время, мы могли бы выпить по чашечке кофе. Мне трудно представить, что это будет наша первая и последняя встреча.

У меня порхают бабочки в животе, совсем как у девчонки. Меня смущает собственная застенчивость. Я даже не знаю этого мужчину, с какой стати мне краснеть из-за его внешности и обаяния? И вообще, куда подевалась Джорджиана? Пять минут уже давным-давно прошли.

– Вы агент для деятелей искусства?

Он делает шаг назад. Я вижу по глазам, что он воспринял мой уход от ответа как отказ.

– Да. Я работаю с европейскими галереями, представляю скандинавских художников и других творцов. – Он берет со стола свою шляпу и пластинку. – Вы успели навести обо мне справки?

– Я… То есть моя ассистентка… – Почему я так нервничаю? Запинаюсь, будто школьница.

– Не переживайте. Слухи следуют за мной по пятам.

– О чем вы?

– Если вы мной интересовались, то, возможно, услышали, что среди… некоторых женщин я известен как жиголо.

– Прошу прощения? – Откуда вдруг такая откровенность? – Вы не так меня поняли. Я никого не расспрашивала про вашу личную жизнь.

– Значит, мое признание было преждевременным. – Я замечаю усмешку в уголках его губ. – Я холостяк, и у меня было несколько интрижек с разными женщинами. В том числе и с весьма состоятельными. Но я хороший человек. Порядочный мужчина.

– Ах.

– Я не хотел вас шокировать. Приношу свои извинения. Надеюсь, вы все же рассмотрите мое предложение. Я был бы очень рад узнать вас поближе. – Он ищет что-то в кармане пальто. – Вот моя визитная карточка. На ней указан номер телефона. Оператор всегда знает, как со мной связаться. Просто назовите свое имя, и мне сообщат о вашем звонке. – Он дотрагивается до моей ладони, передавая визитку. – Еще тут есть адрес. Может быть, мы вступим в переписку, мисс Фицджеральд.

У меня совершенно пересохло во рту, но я откашливаюсь и нахожу силы ответить:

– Пожалуйста, Тор. Зовите меня Эллой.

– Элла. До скорой встречи.

После его ухода я остаюсь смотреть на закрытую дверь. Чем ему удалось так меня заинтриговать?

Привлекательная внешность, оригинальная пластинка с моим первым хитом, низкий поклон – этого должно быть слишком мало, чтобы меня сразить. Хотя признание о его репутации жиголо было неожиданным.

Я совсем позабыла, каково это – встретить кого-то, кого хочется узнать поближе. Мне на ум приходит интересная идея. Сначала Мэрилин с ее забавными письмами, потом этот мужчина, чье очарование заставило отозваться что-то в моем сердце. Возможно, в этом году у меня появятся сразу два новых друга за пределами музыкальной индустрии. Чудеса, да и только.

Джентльмены предпочитают блондинок
Мэрилин

1953 год

– Бриллианты… Бриллианты… Лучшие друзья девушек. – В конце песни Мэрилин игриво приподнимает плечи и подмигивает своей аудитории – операторам, дольщикам¹¹, осветителям, продюсерам и режиссеру.

Мэрилин нравится работать над этим фильмом. «Джентльмены предпочитают блондинок» – комедия, в отличие от серьезных фильмов, вышедших в этом году, – «Можешь не стучать» и «Ниагара». На этот раз Мэрилин создаст образ, который очарует толпу и позволит ей неплохо заработать. Вдобавок ей выдался шанс спеть – может быть, теперь Элла Фицджеральд воспримет ее всерьез.

Она спускается со сцены в черном облегающем комбинезоне в сеточку с россыпью фальшивых бриллиантов на груди и бедрах – Билли Травилла создал наряд специально для этого выступления. Один ассистент забирает у нее огромное страусиное перо, а другой промакивает пот у нее на лице и снова наносит пудру.

– Мэрилин. – К ней подходит один из продюсеров. – Тебя вызывает мистер Занук. Говорит, это срочно.

– Ох. – Мэрилин хмурится. – Мне переодеться?

– Лучше сразу иди наверх.

Один из ассистентов подает халат, чтобы ей не пришлось идти через все здание 20th Century Fox полуголой, в одном только костюме в сеточку. Ее бы это не смутило. Но она явно дала понять, что никому не позволит вольностей, так зачем лишний раз искушать волков? Очень неловко будет, если придется кому-то отказать. Она бы предпочла сказать прямо: «Пошел к черту, придурок!»

Секретарша руководителя студии немедленно пропускает ее в кабинет. Мистер Занук сидит за огромным дубовым столом с каменным выражением лица, таким же жестким, как пирог, который Мэрилин как-то испекла на слишком высокой температуре.

– Садись, Мэрилин. – К ее удивлению, голос мистера Занука полон яда. Потом он бьет кулаком по столу, заставляя ее вздрогнуть.

Он что, с ума сошел? Что его так разозлило?

Мэрилин садится, скрещивая ноги, и из промежутка между полами халата выглядывает ее покрытое сеточкой колено. Мистер Занук переводит на него взгляд и издает раздраженный вздох, будто ему невыносимо одно лишь ее присутствие. Он встает, обходит стол и прислоняется к нему, сложив руки на груди:

– Я узнал кое-какие плохие новости.

У Мэрилин перехватывает дыхание, а пустой желудок сводит судорогой.

– В чем дело? – Она тут же думает, что с кем-то произошел несчастный случай. Ведь это и есть настоящие плохие новости: они касаются кого-то, кто тебе дорог. Или, может быть, они прознали, что ее мать содержится в психиатрической лечебнице. Мэрилин тщательно скрывала этот факт.

– Есть вопросы насчет одной фотосессии.

– Что? – Мэрилин откидывается на спинку стула. Ее волнение испаряется без следа. Никто не пострадал. Кого волнует какая-то там фотосессия? Она фотографировалась сотни раз.

– Скажи, что это не ты. – Мистер Занук поворачивается, чтобы взять что-то со стола, и затем предъявляет раскрытый календарь с фотографией ее обнаженного тела. Красный бархат на фоне прекрасно подчеркивает нежный кремовый оттенок ее кожи. Она сидит, подобрав ноги под себя и отведя их вправо, ее рука закинута за голову, а грудь выставлена на всеобщее обозрение.

– Ах, – говорит она с улыбкой. Ей пришлось понервничать во время съемки, но чего только не сделаешь ради куска хлеба. – Не думала, что когда-то увижу эти фотографии.

– Значит, ты признаешься? Ты – Мона Монро. – Он изображает в воздухе кавычки, произнося ее псевдоним.

– Да, это я. – Мэрилин возвращает календарь Зануку, до сих пор не понимая, что его так разозлило. Она отлично выглядит на фотографии. – Это было несколько лет назад. Я не могла заплатить за машину. А фильмы в то время приносили мне слишком мало денег. – Наверное, это не самый подходящий момент, чтобы попросить о прибавке. Она уже подписала контракт на семь фильмов с фиксированной оплатой. Занук едва ли согласится его пересмотреть. Он смотрит на нее так, будто мечтает немедленно уволить.

– Не признавайся, что это ты, – он не предлагает, а приказывает.

Мэрилин хмурится:

– Это еще почему? Все было совершенно прилично. Мистер Келли, фотограф, даже позвал в студию свою жену, чтобы я чувствовала себя комфортно. Ничего непристойного не произошло. – На самом деле Мэрилин поначалу отказалась фотографироваться обнаженной – думала, что хорошие девочки так не поступают. Но ей были очень нужны деньги. Фотосессия – лучше того, чем занимались некоторые другие девушки. Или того, что предложил ей при первой встрече Занук, но получил отказ.

– Неважно. Такие новости могут вызвать страшный скандал. Фильм провалится в прокате. Если станет известно, что ты позировала голой, твоей карьере конец. – Он издает фыркающий звук и растопыривает пальцы, изображая, как улетучится ее карьера. Ему под силу воплотить угрозу в жизнь, если Мэрилин не подчинится.

Ох, как же это выводит ее из себя. Мэрилин выпрямляется, чувствуя, как разгорается в груди пламя злости. И почему мужчины вечно унижают женщин за их тело? И ее, и Эллу, над которой издеваются в журналах за то, что ее внешность не соответствует чужим ожиданиям.

– Я не сделала ничего плохого, мистер Занук. Эти календари уже продают по всему городу, и я не могу помешать людям, которые хотят их купить. Врать я не собираюсь. – И эта история едва ли навредит ее карьере. Мэрилин больше всего любят за ее тело. – Если уж на то пошло, – она пытается скрыть усмешку, – мужчины валом повалят в кино, чтобы на меня посмотреть.

– А их жены – нет.

– О, они придут именно с женами. – Мэрилин водит рукой по бедру, лихорадочно соображая, как все исправить. – Я дам интервью. Расскажу правду. Я не единственная женщина в мире, которая впала в отчаяние из-за бедности. Да и вообще, на этих фотографиях ничего толком не видно. – Мужчины постоянно расхаживают с голыми торсами, и никого это не смущает. Что такого особенного в ее сосках?

Мистер Занук теряет дар речи. Потом тыкает в нее пальцем:

– Разберись с этим, иначе ты уволена. – Он хватает телефонную трубку и кричит секретарше: – Свяжись с кем-нибудь из United Press. И с Травиллой. Нам немедленно нужен новый костюм для «Бриллиантов».

Он швыряет трубку, обходит стол и рывком выдвигает ящик. Достает оттуда пузырек, открывает крышечку – она падает на стол с тихим стуком, – закидывает в рот сразу несколько антацидных таблеток и жует так яростно, будто от этого зависит его жизнь.

– В этом костюме ты больше не появишься. Придется переснять сцену. Интервью мы устроим.

Мэрилин кивает, хотя этот костюм ей вполне по душе. Он сияет как настоящие бриллианты и придает ей сексуальности – в самый раз для ее персонажа. Потом ей в голову приходит идея:

– Думаю, будет лучше, если интервью возьмет женщина.

– Что? С какой еще стати? – Он отправляет в рот еще несколько таблеток гидрокарбоната натрия. Кажется, еще немного, и он начнет пузыриться изнутри.

– Вы переживаете из-за женской аудитории, – говорит Мэрилин. – Разве не лучше будет, если мою историю расскажет девушка, которая отнесется с пониманием?

– Хм-м. – Он снова берет трубку: – Пусть из United Press пришлют репортера-женщину.

Мэрилин встает, чтобы поскорее покинуть кабинет мистера Занука. Ее не уволили, и она не хочет искушать судьбу. Вот бы мистер Келли сейчас оказался перед ней – он же говорил, никто не узнает, что это она. Но как он мог сдержать это обещание? На снимках ведь прекрасно видно ее лицо.

Как бы то ни было, Мэрилин умеет выходить сухой из воды. И на данный момент ей это вполне удается.

Чуть позже приезжает Элин Мосби из United Press, пока Травилла торопливо подшивает на Мэрилин новое платье для песни про бриллианты. Бедолаге пришлось создать для нее новый наряд за считаные часы. Ярко-розовое платье без бретелек облегает ее тело. Его дополняют длинные перчатки, а большой бант на спине привлекает внимание к изгибам фигуры. Мэрилин оно нравится даже больше, чем костюм в сеточку с бриллиантами. Платье кажется ей намного более сексуальным, потому что оставляет некоторую загадку. К тому же она любит розовый цвет.

И, если уж на то пошло, это платье намного больше подходит Ли, ее героине, чем откровенный костюмчик танцовщицы.

– Элин Мосби. – Темноволосая репортерша, которая и сама могла бы стать звездой с такой внешностью, пожимает Мэрилин руку.

Мэрилин улыбается:

– Спасибо, что пришли. – Она надевает теплый халат и ведет Элин в помещение, которое Занук выделил для интервью.

Мэрилин усаживается на диванчик, поджав под себя ноги, а Элин садится рядом. Кроме них в студии никого нет, только несколько софитов освещают площадку, на которой сейчас ничего не снимают.

– Я слышала, руководство студии не обрадовалось вашему решению признать, что на снимках действительно изображены вы, – говорит Элин.

– Совсем не обрадовалось. Но мне нечего скрывать. Я ни в чем не виновата. И мне уже начали приходить письма от поклонников. Руководители вообразили себе какой-то страшный скандал, которого нет и в помине. Совсем как кружевного белья на тех снимках.

Элин смеется. Мэрилин рада, что ей удалось наладить с журналисткой контакт. Она умеет проявить себя в выгодном свете, хоть и ненавидит это делать.

– Я даже заготовила колкую фразочку на случай, если меня не оставят в покое. Всегда хорошо продумать ответы заранее. Во время похода по магазинам или ужина с друзьями вспышки камер могут застать меня врасплох, и я не сразу нахожу нужные слова.

– Прошу, поделитесь, – Элин улыбается и наклоняется к ней с интересом.

– Я скажу так: очень рада, что фотографии в календаре вам понравились. Лучше, когда тебя снимают на камеру, чем на час.

Расхохотавшись, Элин чуть не роняет карандаш.

– Такого я не ожидала.

– Вот и хорошо, – Мэрилин посмеивается. – Надеюсь, этот ответ застанет их врасплох и даст мне время сбежать.

Элин записывает что-то в блокноте, потом постукивает карандашом по губам и задумчиво разглядывает Мэрилин:

– Не обижайтесь, мисс Монро, но вы гораздо искренней, чем я ожидала.

Мэрилин пожимает плечами и поплотнее укутывается в халат:

– Мне часто такое говорят. Люди хотят, чтобы ты соответствовала их ожиданиям. А я работаю в шоу-бизнесе – следовательно, мне надо устраивать шоу. Меня хотят видеть сексуальной, немного беспомощной, но при этом уверенной в себе женщиной. Но, поверьте, у меня нередко подкашиваются ноги, и приходится постараться, чтобы не упасть в грязь лицом. – Бывало, она по много часов отрабатывала реплики со своей преподавательницей по актерскому мастерству, а потом моментально все забывала, едва ступив на съемочную площадку. – Вы делали что-либо неприятное из-за острой нехватки денег? – спрашивает Мэрилин.

Элин удивлена такому вопросу.

– Знаю, вы пришли взять интервью у меня, а не наоборот, но мне правда интересно. Когда я приехала в Голливуд, то поселилась в женском общежитии вместе с другими девушками, мечтавшими прославиться. Мы выживали на хлебе и воде. – Погрузившись в воспоминания, Мэрилин качает головой, печально улыбаясь. – В общем, у меня была машина, на которой я ездила на учебу и на пробы. Без машины я бы не смогла перемещаться по городу.

– Транспорт – это очень важно.

– Да. Но однажды у меня не нашлось денег, чтобы внести очередной платеж за эту старую жестянку. Поэтому я и позвонила Тому Келли, фотографу. Он уже предлагал мне сняться обнаженной, но я всегда отказывалась, – Мэрилин пожимает плечами, – а потом согласилась. И оказалась права, разве не так? Не из-за шумихи сейчас, а из-за того, что я смогла заплатить за машину и приехать на следующие пробы. Иначе я бы сейчас не сидела здесь и не разбиралась с этой проблемой. Так что, вы ответите мне?

Элин вертит карандаш в пальцах и смотрит на Мэрилин с куда большим уважением, чем до этого.

– Мне часто не хотелось писать какую-то статью, но я делала это, чтобы мне заплатили.

– Думаю, это считается.

– Например, несколько месяцев назад меня отправили освещать собрание нудистов и велели прийти без всего, только с блокнотом и карандашом.

Мэрилин ахает и прикрывает ладонью рот от изумления.

– И вы согласились?

– О да. – Элин заслоняет блокнотом низ живота, а рукой – грудь. – Ходила там вот так.

– Чего только не сделаешь ради репортажа и зарплаты, – Мэрилин смеется.

– Спасибо вам за то, что нашли время поговорить. И за вашу откровенность.

– Я рада, что интервью брали вы, а не какой-нибудь старый волк с сигарой. – Мэрилин морщится.

Элин улыбается и похлопывает рукой по блокноту:

– Ваша смелость меня восхищает. И вы правы. Вы ни в чем не виноваты, и я расскажу об этом людям.

Мэрилин преображается, ступая на красную ковровую дорожку. Сегодня, на премьере «Джентльмены предпочитают блондинок» в Китайском театре Граумана на Голливудском бульваре, она ощущает это особенно ясно.

В какое бы дизайнерское платье она ни была одета, взгляды притягивает ее улыбка. Озорная искорка в глазах. Ее красные губы блестят – помада этого оттенка распродается мгновенно. Камеры запечатлевают ее сияющую кожу и платиновые волосы.

Мэрилин машет рукой. Ее ослепительная улыбка не угасает ни на миг. Она находится в своей стихии – устраивает шоу, дает зрителям именно то, чего они хотят: яркую, соблазнительную звезду.

Ее, совсем как Лану Тернер, начали называть новой «девушкой в свитере»¹². Мэрилин вспоминается волшебный красный свитер, который она позаимствовала в подростковом возрасте. Это был даже не свитер, а кардиган, который она надела задом наперед. Она выглядела просто возмутительно на фоне других девочек, которые носили белые блузки и застегивали свои кардиганы спереди.

Мэрилин хочет стать новым воплощением гламура. Она позирует и посылает в камеру воздушный поцелуй, а потом поворачивается к зданию театра. В первой половине дня они вместе с Джейн Расселл прижали ладони к цементу, а затем встали на него прямо в туфельках, навеки оставив на аллее свой след. Мэрилин написала свое имя витиеватым почерком, а в качестве точки над i вдавила в цемент сережку (использовать бриллиант ей не разрешили).

Джо Ди Маджо, высокий и заботливый, радостно улыбается, когда они заходят в театр рука об руку. Мэрилин, кажется, вот-вот влюбится в него без оглядки, несмотря на предостережения некоторых друзей. Двери закрываются, заглушая гомон толпы снаружи.

Она окидывает взглядом звезд, пришедших на премьеру. Неожиданно для самой себя Мэрилин пригласила Эллу в надежде, что та посмотрит на нее и послушает ее пение. Но Эллы нигде не видно.

Они переписываются уже несколько недель. Элла отличается добротой и иногда смешно шутит, хотя, кажется, не всегда намеренно. В одном из писем она рассказала, как в ответ на чью-то просьбу объяснить джаз она исполнила «Любимый, вернись ко мне», заменив бóльшую часть припева скэтом. Мэрилин бы многое отдала ради того, чтобы это увидеть. Такой взгляд на мир крайне ее интригует, как и многое другое в характере Эллы.

Мэрилин думает, что, встретившись с Эллой лично, она наконец-то обретет настоящую подругу. Большинство так называемых друзей чего-то от нее хотят, как и многие другие люди, с которыми она когда-либо сближалась. Но Элла ни о чем не просит. Они просто делятся друг с другом своими мыслями. Не играют никаких ролей. Всего лишь ведут прямой, откровенный разговор – на письме, а не вживую.

Выпив по коктейлю в вестибюле вместе с другими актерами и гостями, они идут в зал. Запах попкорна с маслом навевает воспоминания о детстве, когда она порой весь день напролет смотрела фильмы в кинотеатре.

Они устраиваются на мягких, обитых бархатом сиденьях. Когда свет гаснет, Джо берет ее за руку.

Мэрилин притоптывает в ритм музыке, глядя на себя, поющую на экране. Некоторые терпеть не могут смотреть на свою трехметровую копию, но только не Мэрилин. Она с детства мечтала сниматься в кино, так с чего бы ей отворачиваться?

После финальной сцены экран скрывается за роскошным бархатным занавесом, и Мэрилин улыбается так широко, что ее лицевые мышцы, наверное, будут болеть наутро.

– Ты была бесподобна, – шепчет Джо.

Она знает, что он прав. Если заядлые кинозрители не слышали ее имя раньше, то теперь уж точно услышат.

– Спасибо. – Она сжимает его руку. Целая жизнь, проведенная в одиночестве, и вот Мэрилин готовится кого-то к себе подпустить.

Мужчина, который ушел
Элла

1953 год

Мне было два года, когда мы с мамой переехали из Вирджинии в Йонкерс. Мой настоящий отец нас давно бросил. Я совсем его не помню, но помню отчима. Когда мне было пятнадцать, мама умерла, и он должен был обо мне позаботиться. Но не сложилось, и вместо этого меня отправили к маминой сестре Вирджинии – той самой женщине, которая сейчас воспитывает моего сына, Рэя-младшего. Теперь, став старше и мудрей, она может позаботиться о ребенке намного лучше, чем тогда.

Но мне не под силу избавиться от воспоминаний об отчиме. Наверно, из-за этого я действовала так быстро, когда приняла решение о разводе.

Небольшая поездка в Мексику в августе – и мое шестилетнее замужество подошло к концу. Я вновь свободная женщина, но рыдаю уже целую неделю. Никак не могу остановиться. Печаль накрыла меня плотным покрывалом. Я лежу в постели, глядя в потолок, и тону в чувстве вины, поражения, в мыслях о прошлом. Что со мной не так?

Хорошо, что у меня остались музыка и друзья по переписке. Последним я раньше не увлекалась. Даже не догадывалась, что мне так понравиться читать и писать письма.

Послания от Мэрилин – самые увлекательные. У нее в жизни происходит больше драмы, чем в сериале «Облава». Взять хотя бы скандал с фотографиями. Любая другая женщина засела бы дома, сгорая от стыда. Но Мэрилин совершенно спокойна. Безумство придает ей сил.

А вот я пишу ей гораздо более вежливые и сдержанные письма. Единственная мало-мальски скандальная тема, которую я поднимаю, – это мое знакомство, или дружба… или, возможно, что-то иное?.. с норвежцем Тором Ларсеном.

Джорджиана даже не знает, что мы с ним переписываемся, а уж тем более видимся. Но Мэрилин знает все: его полное имя, как мы с ним познакомились, как я не смогла повидаться с ним в Париже и как теперь, спустя год с лишним после нашего знакомства, мы уже бессчетное число раз встречались во время моих европейских гастролей.

Мы наслаждаемся как личным общением, так и перепиской.

Дорогая Мэрилин,

он голубоглазый блондин. Повстречайся мы с Тором в Америке, я бы никогда не рискнула показаться с ним на публике, если бы только он не был музыкантом, певцом, репортером или моим менеджером. Но, когда мы вместе, мы не в Америке. Европейцев и англичан мало заботит моя личная жизнь. Они нам не мешают. Тор, пусть он и не знаменит, ведет шикарный образ жизни – и не только потому, что он жиголо, в чем он признается со смехом. Он не раз ужинал с королевскими семействами и легко рассуждает об искусстве и деятелях искусства, начиная от импрессионистов и заканчивая Фредом Астером, а также от Сид Чарисс до Марго Фонтейн. Это английская балерина. Он даже разбирается в истории джаза в Великобритании и Европе.

Не знаю. Просто он мне нравится. Что тут скажешь?..

Дорогая Мэрилин,

возможно, тебя это удивит, но благодаря тебе я полюбила письма. Твое чувство юмора, твои рассказы об ухажерах и голливудских делишках каждый раз меня либо смешат, либо трогают. Тор в письмах так же многословен, как и во время наших встреч в Париже, Осло или Лондоне. Он импресарио, и в его письмах сквозит любовь к картинам, танцам, музеям и театральным постановкам. Мне всегда нравятся работы, которые он мне рекомендует посмотреть, например «Крик» Эдварда Мунка.

Я в восторге от этой картины. Никогда раньше не испытывала ничего подобного. Обычно в турах я покупаю книги рецептов, если есть время между выступлениями.

Это чувство меня пугает…

Дорогая Элла,

тебя беспокоит, что он голубоглазый блондин, но ты же не пытаешься притащить его в Нью-Йорк. Вы с ним даже не целовались. Верно? Не опережай события. Следуй зову сердца. Он тебе нравится. Не рассказывай про него никому, пока не определишься, чего хочешь. Я могу дать тебе пару советов. Все зависит от того, каких именно отношений ты ищешь и найдется ли в них место Тору.

Ну а пока не накручивай себя. Просто получай удовольствие…

Не то чтобы я прислушивалась к советам каждой светской львицы из Голливуда. Окажись Мэрилин сейчас передо мной, я бы ей ответила: «Я через это уже проходила. Мое сердце рвется в горящее здание, пытаясь избежать пламени, но жаждая тепла. Мне тридцать шесть, у меня за спиной два неудачных брака, приемный сын, с которым я провожу слишком мало времени, и друг из Норвегии, о котором мне не следовало бы так много думать».

Но Мэрилин здесь нет, а записывать все это я не собираюсь. Вместо этого я дочитываю письмо. Она рассказывает, как сильно любит Джо Ди Маджо, как хочет остепениться и завести семью, но при этом продолжить голливудскую карьеру.

Пожалуй, в этом мы с ней похожи – хотим все и сразу. Но в мире, где последнее слово принадлежит мужчинам, не так-то просто совместить карьеру, любовь и семью.

Я перечитываю одну строчку: «Все зависит от того, каких именно отношений ты ищешь».

Возможно, Мэрилин права. Конечно, я ни за что не стану заводить серьезных отношений с мужчиной вроде Тора, но мне бы не помешало что-то новое и веселое в жизни. И мы встречаемся лишь по ту сторону океана. Может быть, я и познакомлюсь с ним поближе.

Пришел вечер субботы, и мне совершенно нечем заняться – целая неделя без единого выступления или записи в студии. Неслыханное дело. И я понятия не имею, на что потратить время.

Я люблю автомобили. В гараже у меня стоит сразу несколько. Я решаю покататься на одном из них. Мой «Роллс-ройс» 1950 года – двухдверный «Сильвер Доун» с откидным верхом – был одним из последних подарков, которые Рэй преподнес мне в попытке заслужить прощение. Это великолепная машина. Дорогая. Роскошная. После развода мне даже в голову не пришло ее вернуть.

Я уговариваю Джорджиану ко мне присоединиться. Она тратит пятнадцать минут на ворчание и жалобы, после чего садится на пассажирское сиденье.

– Куда хочешь отправиться? – Я поворачиваю ключ зажигания и жму на газ. Рокот мотора вызывает приятное возбуждение.

– Не спрашивай. Это же ты вытащила меня на улицу. – Джорджиана придерживает концы шарфа, которым обмотаны ее волосы, потому что я опустила верх машины. Зачем иначе ездить в кабриолете? – Мне и дома было неплохо, – продолжает она, перекрикивая ветер.

– Я развелась меньше двух месяцев назад, – я тоже повышаю голос. – Мне нужно исцелить разбитое сердце и повидать мир.

– Твое сердце не разбито. – Я не могу отвернуться от дороги, но и по голосу понимаю, что кузина закатывает глаза.

Мне не нравится, когда она обесценивает мои чувства.

– Тебе-то откуда знать? Ты так давно в разводе, что твое сердце обратилось в камень. Ты даже не помнишь, что такое любовь, и уж тем более по ней не тоскуешь.

Джорджиана взрывается:

– Чтоб тебя, Элла! Я была влюблена. Но ты бы этого даже не заметила. Ты видишь только то, что касается тебя самой: большие дома, роскошные шубы, дорогие машины, неподходящих тебе мужчин и выступления на сцене. Ты даже не можешь позаботиться о ребенке, которого якобы так отчаянно хотела. Так что не читай мне нотаций о любви. Ты любишь только то, что важно для тебя в данный момент. А потом забываешь об этом навсегда.

Я продолжаю следить за дорогой сквозь застилающую глаза пелену слез. Даже не помню, когда Джорджиана в последний раз так меня отчитывала. Наверное, отчасти я это заслужила, но она разбередила старые раны. Мне очень больно.

Я еду по скоростной магистрали, направляясь к Среднему Манхэттену. Ветер бьет в лицо, и я не слышу ничего, кроме ветра.

Спустя несколько километров молчание между нами делается невыносимым.

– Мне жаль, – говорю я.

– Ничего тебе не жаль. – Джорджиана удерживает концы шарфа. – Ну и ладно. Я сказала то, что хотела.

Мой эгоизм – давний камень преткновения, но сейчас мне не хочется его обсуждать.

– Давай поужинаем в «Бёрдлэнде». Там подают сэндвичи и неплохую жареную курицу. Ты выпьешь какой-нибудь алкогольный коктейль, я – «Ширли Темпл».

Джорджиана посмеивается:

– На людях ты и сама звучишь как Ширли Темпл. Как маленькая девочка.

– Да ну тебя, Джорджиана. Я и дома так говорю.

– Да, но, когда ты поешь, твой голос звучит совсем иначе. На сцене ты хочешь, чтобы тебя заметили. А вне сцены пытаешься слиться с фоном.

– Ты рассердилась сильнее, чем я думала. – Я продолжаю следить за дорогой.

– Открывая ящик Пандоры, никогда заранее не знаешь, что из него выберется. – Джорджиана шарит в сумке. – Притормози, мне надо закурить.

Она достает пачку сигарет.

– Черт, совсем забыла. – Двумя пальцами она сжимает конверт. – Тебе письмо от Мэрилин.

Я бросаю на конверт беглый взгляд, пытаясь припомнить, что я написала Мэрилин в прошлый раз.

– Положи ко мне в сумку. Потом прочту.

Джорджиана поддевает печать на конверте.

– Я могу прочесть тебе вслух. В последнее время вы так активно переписываетесь. Что-то задумали?

– Просто убери его. И ничего мы не задумали. – Я поглядываю на Джорджиану краем глаза, пока она не сует письмо в сумку. – Мы ни разу не встречались вживую. Что мы можем замышлять?

– Это уже третье или четвертое письмо за месяц. Я думаю, скоро что-то случится.

– Ничего не случится. – Я выезжаю на Бродвей и направляюсь к 52-й улице. – Я написала ей про ателье «У Зельды». Мэрилин подумывает о том, чтобы тоже заказать там платье. Но у нее тоже есть любимый модельер. Какой-то Уильям Травилла.

– Вы что, собрались обменяться модельерами? Ужасная идея.

– Я этого не говорила. Мне не обмениваемся, просто обсуждаем. Боже. – Шины визжат от резкого поворота.

– Кажется, ты тоже рассердилась сильнее, чем думала. – Джорджиана указывает на вывеску: – О, сегодня играет Диззи Гиллеспи. Ты поэтому вышла из дома? Хотела поболтать с другом?

– Он и твой друг тоже. Не используй его в качестве аргумента в споре.

– Так ты признаёшь, что мы спорим?

Я паркуюсь и глушу мотор.

– У нас с Диззи общие вкусы. Мы любим обсуждать музыку. Мою любимую музыку, импровизированную, без репетиций. Ту, которая идет из сердца. – Я дотрагиваюсь до ее руки, и она ко мне поворачивается. – Ты это знаешь.

– Да.

– И ты знаешь меня всю мою жизнь.

– Верно.

– И за все это время я особо не изменилась, так?

Джорджиана смеется:

– Так. Я понимаю, о чем ты. – Она открывает дверцу машины. – Но мне это все равно не нравится.

Поужинав, послушав выступление Диззи и поболтав с ним, мы с Джорджианой, уставшие и переевшие, выходим из «Бёрдлэнда» около полуночи и садимся в кабриолет. Когда я подъезжаю к дому, Джорджиана уже давно спит на пассажирском сиденье. Неудивительно – она выпила два «Сингапурских слинга», поужинав перед этим жареной курицей с картофельным пюре. Я завидую тому, что у нее есть возможность поспать в дороге. Оказавшись дома, я намереваюсь немедленно раздеться и лечь.

Все планы моментально вылетают у меня из головы, когда я вижу, кто стоит на пороге моего дома в Куинсе.

Я расталкиваю Джорджиану, чтобы она тоже на это посмотрела:

– Просыпайся, вылезай и иди к себе в комнату. Не останавливайся. Ничего не говори. Я сама разберусь.

Сонная Джорджиана приоткрывает один глаз и не сразу понимает, в чем дело. Потом она резко выпрямляется:

– Господь всемогущий. Что Рэй здесь забыл?

– Именно об этом я и собираюсь его спросить.

Джорджиана открывает пассажирскую дверцу, а я вылезаю из машины с другой стороны. Потом мы синхронно захлопываем дверцы.

– Пообещай мне, Джорджиана. Иди сразу к себе. Ладно?

– Тебе точно не нужна помощь?

– Все будет нормально.

Она одаривает меня скептическим взглядом:

– Ни за что ему не уступай, слышишь? Мне все равно, чего он хочет. Не поддавайся. – Она морщит нос и содрогается. – И я не хочу видеть его на диване в гостиной завтра с утра.

Мы ведем этот разговор, направляясь по дорожке к крыльцу, и вовсе не шепотом. Так что Рэй Браун слышит каждое слово.

– Зачем ты приехал? – наверняка он ждет этого вопроса, и я задаю его, едва приблизившись.

– Я хочу повидаться с сыном и забрать кое-какие вещи.

Я прохожу мимо, открываю дверь и пропускаю вперед Джорджиану.

– Лучше бы ты позвонил или прислал телеграмму вместо того, чтобы являться без предупреждения. – Я захожу в дом вслед за Джорджианой. Наверно, я ответила слишком резко. Мы в разводе. Пора оставить боль и злость в прошлом. Я поворачиваюсь к Рэю:

– У тебя все хорошо? Ничего ведь не случилось?

– Неважно, случилось или нет! – кричит Джорджиана через всю гостиную и прихожую. – Ему следовало позвонить. Просто так приезжать невежливо.

– Джорджиана, я разберусь.

Продолжая ворчать, она бредет по коридору, ведущему в ее комнаты.

Рэй идет следом за мной в гостиную. Наверняка все в доме спят, кроме нас двоих (и Джорджианы, которая, скорее всего, притаилась неподалеку), но меня это особо не волнует. Я просто не хочу беспокоить Рэя-младшего и мою тетю.

– Я бы предпочла, чтобы ты уехал. Уже полночь, слишком поздно, чтобы будить Рэя-младшего.

– Если мне нельзя с ним увидеться и забрать вещи, могу я хотя бы с тобой поговорить?

– Нам не о чем разговаривать. Тем более в такой час. – Я иду к холодильнику.

– Мы по-прежнему друзья, разве нет?

Я открываю холодильник, пялюсь на заставленные едой и напитками полки, потом достаю пакет апельсинового сока. По привычке я чуть не предложила налить Рэю стакан, но тогда он еще дольше здесь проторчит. Это уж точно.

– Завтра утром тетя Вирджиния отвезет Рэя-младшего к тебе в отель. Только скажи название.

Он пожимает плечами.

– Я приехал сюда сразу из аэропорта. Рассчитывал переночевать у тебя.

– Ты пьян?

– Нет. Трезв, как пастор в воскресенье.

– Ты не можешь здесь остаться.

– Ну хватит, Элла. Я прожил в этом доме много лет. Он размером с дворец. Тебе даже не придется меня видеть.

Мне не под силу на него взглянуть. Мы разошлись полюбовно. Во время гастролей мы спокойно ужинаем вместе. Но внезапный визит напоминает мне вторжение. Он стоял у меня на пороге посреди ночи, будто имеет на это право.

– Что бы ты ни хотел мне сказать, выкладывай и убирайся. – Я захлопываю дверцу холодильника, шагаю к буфету и достаю стакан. – Давай. Что там у тебя?

– Я кое с кем встречаюсь, и я бы не хотел, чтобы ты узнала об этом из журнала Jet или из чьих-то досужих разговоров.

Апельсиновый сок выплескивается через край стакана. Звонит телефон. Я не уверена, что шокировало меня больше: слова Рэя или все остальное.

– Телефон звонит, ты слышал?

– Кто звонит тебе в такой час?

Я мотаю головой.

– Поверить не могу, что ты об этом спросил. – Я беру со столешницы тряпку и вытираю лужицу сока. – И поверить не могу, что ты заявился в такой час. Я не знаю, что мне чувствовать. Но плакать я не собираюсь. Новости ты сообщил. Можешь проваливать. – Телефон продолжает звонить.

– Кто-нибудь возьмет трубку?

– Пусть звонит! – кричу я.

– Элла, – пищит Джорджиана.

– Что такое? Я думала, ты уже спишь. – Я кривлю душой.

– Тебе звонят. – Она неторопливо заходит на кухню. – Твоя подруга, Мэрилин.

– О чем это она? – Рэю хватает наглости выразить недовольство. – Что еще за Мэрилин? Монро? Она звонит тебе? В такой час?

– В Лос-Анджелесе на три часа меньше, – поясняет Джорджиана. В одной руке она держит телефонную базу на длинном проводе, в другой – трубку, прикрывая микрофон ладонью.

– Мы заняты, – говорит Рэй.

– Ты рассказываешь ей про свою новую подружку. Как по мне, это непременно кончится ссорой. – Джорджиана смотрит ему прямо в глаза: – Элле такой разговор ни к чему.

Я подхожу к Джорджиане, и она, по-прежнему удерживая телефон, встает между мной и моим бывшим мужем.

– Доброй ночи, Рэй, – говорит Джорджиана с нажимом. – Кажется, тебе велели уходить.

– Я подожду, пока она не закончит говорить по телефону.

– Даже после двух «Сингапурских слингов» Джорджиана легко сможет вышвырнуть тебя из моего дома.

Он стоит не шелохнувшись, но я больше не могу на него смотреть. Я постепенно осознаю новость и начинаю чувствовать что-то, чего бы мне не хотелось. Боже, мне надо отвлечься.

– Давай сюда телефон, Джорджиана.

Матерь Божья, смилуйся
Мэрилин

1953 год

Мэрилин сидит у себя на диване и накручивает на палец телефонный провод, стараясь запастись терпением. Из трубки доносятся приглушенные голоса. Они с Эллой переписываются уже некоторое время, но все же письма – это не то же самое, что телефонный разговор. И Мэрилин пока не уверена, будет ли он отличаться в лучшую или в худшую сторону.

– Вот и она, мисс Монро. – В трубке слышен шорох, а затем наступает тишина, но по звукам дыхания она понимает, что Элла наконец-то подошла к телефону.

– Алло. – Элла говорит с придыханием, ее голос намного мягче, чем на пластинках.

– Мисс Фицджеральд, как же я рада, – говорит Мэрилин с улыбкой. – Я уже не один десяток раз набирала ваш номер, а потом тут же вешала трубку. Я уже говорила об этом в письмах, но скажу еще раз: я всегда восхищалась вашим пением. Часами могла слушать ваши пластинки. У вас есть проигрыватель для пластинок? Ох, ну разумеется, есть. Что я несу? Поверьте, я так признательна, что вы ответили на мой звонок. – Из-за волнения она начинает тараторить, поэтому делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сейчас она ощущает себя не Мэрилин, кинозвездой, а всего лишь Нормой Джин, маленькой девочкой, впервые повстречавшей своего кумира.

– Ты же знаешь, что в Нью-Йорке сейчас за полночь?

Мэрилин бросает взгляд на часы на прикроватном столике. В Калифорнии семь минут десятого.

– Боже. Я об этом даже не подумала. Мне перезвонить?

– Все нормально. Я рада, что ты позвонила. У меня тут небольшая проблема, и я совсем не против. Сделать. Перерыв.

У Мэрилин невольно округляются глаза, когда Элла с нажимом произносит последние несколько слов. Они адресованы не ей, а кому-то, кто продолжает бубнить на фоне.

– Чем я могу помочь? – Раздражение в нежном голосе Эллы утихает.

– Да-да… Прости, я волнуюсь. Надо было сразу сказать, зачем я звоню. – Мэрилин выпрямляет ноги и скрещивает их заново, пытаясь подобрать слова. У нее сосет под ложечкой, совсем как на пробах.

– Незачем волноваться, – говорит Элла. – Сколько можно играть друг с другом в кошки-мышки? Давно пора было встретиться или хотя бы поболтать по телефону.

Мэрилин делает еще один глубокий, медленный вдох. Это не так-то просто. Ее буквально распирает от желания поделиться с Эллой хорошими новостями.

– Да, – соглашается она, стараясь дышать помедленней.

– У тебя все хорошо?

– Да, говорю же, просто волнуюсь. Нужно себя перебороть, верно? В общем, помнишь, я просила тебя позаниматься со мной пением для роли в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок»?

– М-м?

Из трубки по-прежнему доносятся посторонние звуки, и Элла, кажется, думает о чем-то другом. Мэрилин рассчитывала на приватную беседу, чтобы поговорить с Эллой о пении более откровенно, чем в переписке.

– Вы не могли бы пойти куда-то еще? Я говорю по телефону. – Элла делает паузу. – Ты тоже, Джорджиана.

Ах, Джорджиана. Та самая кузина, которая любезно ответила на первое письмо Мэрилин.

– Мэрилин… Можно я буду так тебя называть? – спрашивает Элла, когда шум затихает.

Мэрилин приободряется. Вот теперь-то они точно смогут поговорить.

– Да, конечно.

– Мэрилин, ты же не будешь снова просить меня позаниматься с тобой? Я не могу этого сделать. Я никому не даю уроков.

– Да, да, конечно. Хотя мне интересно почему. Ты никогда об этом не говорила.

На некоторое время воцаряется молчание, и Мэрилин волнуется, не прервалась ли связь.

– Потому что я самоучка, – говорит Элла задумчиво. – За всю жизнь я не взяла ни единого урока. Я научилась благодаря постоянной практике. Пение звучит из моего сердца. Там я нахожу свой голос. По крайней мере, так я всем говорю.

Мэрилин поражена. Она была уверена, что Элла с ее выдающимися вокальными данными и удивительным талантом потратила кучу времени на обучение. С другой стороны, в глубине души она, наверное, догадывалась, что талант Эллы – от Бога.

– Ничего себе. Я все время беру разные уроки. А тебе все дается само собой?

– Ну, у моей семьи не было на это денег. Я обходилась тем, что имела. В детстве я много слушала. Больше всего мне нравились сестры Босвелл. Однажды мама выручила пару лишних долларов и купила для меня одну из их пластинок. Я просто влюбилась в Конни Босвелл. Днями напролет распевала ее песни, пока совсем не посадила голос.

– О, я знаю, каково это – расти в бедности. Было время, когда я жила на хлебе и воде. И тоже самостоятельно упражнялась в актерском мастерстве. Отрабатывала реплики перед зеркалом. Было ужасно неловко, если кто-то врывался посреди монолога. – Мэрилин смеется, вспоминая, как другой приемный ребенок в семье Болендер застукал ее в драматичной позе и с разинутым ртом, когда она отчитывала воображаемого Кларка Гейбла. – Еще я любила петь в ду́ше. Пела твои песни, Билли, Дорис, Фрэнка и Сэмми Дэвиса – младшего. Мой любимый альбом – «Элла поет Гершвина».

– Наши вкусы совпадают. Я тоже люблю этих исполнителей, – отвечает Элла со смешком. – Значит, ты выросла не в Беверли-Хиллз? Не в семье солидного голливудского продюсера?

– Не-а. Впрочем, я действительно жила неподалеку. Моя мама была монтажером. Это единственное, что связывало меня с Голливудом. Я успела пожить со многими людьми, которым я была не нужна… и в сиротском приюте тоже. – Не верится, что она это сказала. Раньше Мэрилин никому не признавалась. – Я им всем показала, не так ли?

– Выходит, мы обе поднялись из низов. – На несколько мгновений Элла погружается в глубокое молчание. – Приют, говоришь?

– Это были худшие годы моей жизни. Но та девочка умела мечтать.

– Меня и саму на несколько лет сослали с глаз долой. И меня тоже спасли мечты. Говоришь, тебе нравится альбом «Элла поет Гершвина»?

– Да, обожаю его. «В народе говорят, что любовь слепа»¹³, – Мэрилин пропевает строчку из своей любимой песни.

– Гершвин – великолепный композитор. Но мне нравятся и многие другие. Несколько лет назад Decca выпустила «Сувенирный альбом», чтобы поклонники смогли послушать кое-какие из моих ранних песен. Хотя пришлось потратить время на уговоры. Мой менеджер, Мо Гейл, был не особо полон энтузиазма. – Хрипловатый смех Эллы звучит почти столь же лирично, как ее музыка.

Мэрилин широко улыбается. Этот альбом у нее тоже есть, но она сдерживается, чтобы не начать бурно восторгаться.

– У тебя тоже есть несговорчивый менеджер?

– Вообще-то… – говорит Элла. – Это секрет, но я подумываю сменить менеджера и начать работать с Норманом Гранцем. Мы с ним вместе устраивали европейские гастроли.

– Ах да, гастроли «Джаза в филармонии», ты рассказывала, – вспоминает Мэрилин. – Мой друг Сэмми Дэвис – младший очень уважительно отзывается о мистере Гранце. Не забудь сказать, когда начнешь с ним работать. Тогда у нас будет еще кое-что общее – наши менеджеры. Парочка Норманов.

Элла смеется:

– А кто тогда твой Норман?

– Норман Брокау. Племянник моего бывшего менеджера…

Как же ей не хватает Джонни Хайда. Именно он помог ей пробиться в Fox и заключить контракт с Зануком. Да, он был несколько приставуч и распустил лживый слух об их помолвке, но это не его вина; он просто был без ума в нее влюблен. Он был неплохим парнем, и с ним она чувствовала себя полноценным человеком, а не безмозглой куклой. Ее мучили угрызения совести за то, что она не любила его в ответ.

Впрочем, Норман стал ему прекрасной заменой. Именно за ужином с Норманом в «Браун Дёрби» она впервые встретилась с Джо. Он был там вместе с Уильямом Фроули, которого все называли Фредом, как его героя в «Я люблю Люси», и захотел с ней познакомиться. Как же она рада, что из любопытства согласилась. Чаще всего в подобных ситуациях мужчины приглашали ее к себе домой поужинать стейками, которые приготовил бы выдуманный повар. Такое случалось не раз.

Подчиняясь порыву сердца, Мэрилин говорит:

– Давай как-нибудь встретимся. Вместе послушаем музыку. Будет весело. И, в отличие от всех этих голливудских типов, друг с другом мы можем быть искренними.

– Давай. Когда в следующий раз окажемся в одном городе в одно и то же время.

– Ох! – восклицает Мэрилин. – У меня совсем вылетело из головы, зачем я позвонила! Я только что заключила контракт на запись музыкального альбома. – Элла – первый человек, которому она хотела это рассказать. И не в письме. – С ума сойти, они решили, я достаточно хороша, чтобы записать альбом. Я не могла отказаться от такого предложения.

– Поздравляю. Не сомневаюсь, ты привела их в восторг. Прости, что я не смогла попасть на премьеру.

– Спасибо. И не переживай. Эти мероприятия – сплошная скукотища.

Мэрилин снова слышит чьи-то приглушенные голоса.

– Прости, моей кузине нужна помощь. – Тон Эллы меняется, ее вздох эхом отдается в трубке. – Но я бы предпочла, чтобы мне не нужно было с этим разбираться. – Конец фразы она произносит громче.

– Да, конечно, – говорит Мэрилин. Кажется, ситуация серьезная. – Все в порядке?

– Да, – Элла произносит одно-единственное слово и замолкает.

Мэрилин ждет. Ей не хочется вешать трубку, хотя Элле явно кто-то досаждает.

– Было бы неплохо вместе прогуляться по магазинам.

– С тобой? Да нас же захлестнет толпа.

– В каком смысле «с тобой»? Можно подумать, ты одна толпу не привлечешь. Впрочем, это не беда. Иногда я хожу за покупками инкогнито, оставляю свою маскировку в магазине и выхожу как Мэрилин Монро, чтобы всех удивить.

– Ну еще бы, – говорит Элла шутливым тоном. Голоса на фоне затихли.

Мэрилин хихикает:

– Попробуй, вдруг тебе тоже понравится.

– Может, и попробую, но не сегодня, – Элла смеется.

– Надеюсь, мы еще сможем поболтать. И сходить вместе в джазовый клуб, когда я буду в Нью-Йорке или когда ты будешь в Лос-Анджелесе.

– Было бы неплохо. Прости, что не смогла помочь тебе.

– Ох, Элла, поверь, ты мне очень помогла. Мне было необходимо поговорить с кем-то, кто понимает, почему для меня важно спеть как можно лучше. На это способны только другие певцы.

– Элла! Он ушел, – из трубки доносится пронзительный голос другой женщины.

Элла снова вздыхает, очень протяжно и утомленно.

– Слушай, у нас тут час ночи. Мне пора ложиться. Но мы непременно встретимся, когда окажемся в одном городе – неважно в каком.

– Где-то я это уже слышала, – говорит Мэрилин с широкой улыбкой.

– Серьезно, давай увидимся.

– Договорились. Позвони мне или я сама тебе позвоню. Будем на связи. И, Элла, я очень рада с тобой познакомиться.

– Я тоже.

Мэрилин кладет трубку. Она испытывает радость от того, что позвонила, еще больший интерес к Элле и восторг от предвкушения их следующего разговора, который состоится лицом к лицу.

– Непременно.

* * *

На съемочной площадке фильма «Река не течет вспять» в Канаде поговаривают, будто проблема в Мэрилин. Коллеги перешептываются у нее за спиной, обсуждают, что съемки движутся медленно из-за ее капризов.

Она всего лишь стремится, чтобы ее реплики звучали идеально, разве это каприз?

Интересно, приходится ли певицам вроде Эллы терпеть такое отношение? Наверняка продюсеры хотят, чтобы они спели идеально. Никому не нужны фальшивые ноты на записи.

– Скорее бы контракт закончился, – жалуется она в трубку сквозь сжатые губы.

– Они купаются в деньгах благодаря тебе, но не желают заплатить нормальный гонорар, – рычит в ответ Джо.

– Именно. – Мэрилин так приятно, что Джо ее поддерживает. Когда она жалуется Наташе, своей преподавательнице по актерскому мастерству, та просто велит ей молчать и делать, что сказано, а при необходимости – выпить таблетку, чтобы заглушить боль. Но с какой стати Мэрилин должна это делать? Будь она мужчиной, ей бы не пришлось мириться с чем-то подобным. Она прикладывает трубку к другому уху и зажимает ее плечом, открывая флакончик с красным лаком.

– Всем остальным актерам на главных ролях платят намного больше. А я считаюсь приглашенной актрисой, как если бы появлялась лишь в одном эпизоде, хотя я звезда фильма. На постерах изображено именно мое лицо.

– Они тебя не уважают. Да и Наташа тоже. – Джо недолюбливает ее преподавательницу, считает, что та слишком корыстна. Кажется, в этот раз он прав – Наташа совсем не поддерживает Мэрилин.

– Верно. – Она красит ноготь на ноге и стирает лак, попавший на кожу. – На прошлой неделе Отто на меня разозлился. Мы снимали сцену, в которой я прыгаю в реку. Вода оказалась такой холодной, что я оцепенела и не смогла сама выбраться на берег. Даже не знала, что в августе в Канаде бывает так холодно. – От одного только воспоминания ее пробирает мороз по коже.

– Скалистые горы, ничего не поделаешь, – посмеивается Джо.

– Я могла бы страшно простыть. Вдобавок здесь все время идет дождь. А Роберт Митчем чуть ли не каждый день пьян. Он правильно произносит в лучшем случае половину реплик. Но проблемы якобы доставляю я. – Мэрилин перекладывает трубку на другое плечо и начинает красить ногти на пальцах, выглядывающих из-под толстого гипса.

– Им следует заботиться о своих актерах. Куколка, ты не доставляешь никаких проблем. Они просто ищут козла отпущения.

А Митчема никто винить не станет, это уж точно.

– Что ж, я для этого идеальный кандидат. Я повредила лодыжку. Врач сказал, что несколько дней нужно будет ее поберечь. – Мэрилин кипит от раздражения. Наташа не отреагировала на ее жалобы. Но Джо о ней действительно беспокоится.

– Я прилечу к тебе, – заявляет Джо. – Дальше так продолжаться не может. Думаю, мне стоит поговорить с этим Отто Премингером по-мужски.

Она смеется, но чувствует себя неуверенно. Точно так же, как на съемочной площадке. Закрыв флакончик с лаком, она рассматривает накрашенные ногти.

– Можешь попробовать, но вряд ли он станет тебя слушать. Я никогда еще не работала с таким ужасным режиссером. Он страшно упрям. Слышит только собственный голос. Но будет здорово, если ты составишь мне компанию. Мне нужно на кого-то опереться.

– И морально, и физически, да?

– Да. – Она вдруг страшно хочет его увидеть. Джо такой надежный, а она так долго искала кого-то, кто заботился бы о ней вопреки всему. – Ох, Джо, ты сможешь приехать завтра?

– Я сегодня же вечером сяду на самолет, милая. Обещаю.

Верный своему слову, вскоре после полуночи Джо стучится к ней.

Мэрилин на костылях ковыляет к двери, отпирает ее и распахивает так широко, как только может, не теряя равновесия.

– Вы поглядите. – Джо входит в комнату и обнимает Мэрилин. – Раненая, но все такая же прекрасная.

Мэрилин смотрит на него, и ее переполняет счастье – он здесь, он возьмет на себя часть ее ноши. Джо подхватывает ее на руки, и костыли падают на ковер с глухим стуком.

– Ты не шутила, здесь и правда холодно, – шепчет он, целуя ее в губы.

– После заката становится еще хуже. – Она содрогается.

– Я знаю, как нам согреться. – Джо подмигивает и несет ее к кровати.

– Ты по-прежнему считаешь меня привлекательной? Даже с этой штуковиной на ноге? – Мэрилин поднимает закованную в гипс ногу и шевелит накрашенными пальчиками.

– Мэрилин, ты останешься невероятно прекрасной, даже если тебя закатают в гипс с ног до головы. – Он ведет пальцами по ее подбородку, шее, плечу.

Мэрилин улыбается, наслаждаясь его присутствием. Стоило только попросить, и он приехал. Они встречаются уже довольно давно, и, кажется, она влюблена.

– Как же я рада тебя видеть.

– Ты глоток свежего воздуха, в котором я нуждался. – Он усаживает ее на постель и встает рядом, подкладывая ей под спину несколько подушек. – Не хочешь выпить?

– Не откажусь. Что ты предлагаешь?

– Фирменный коктейль Джо.

– Звучит отлично.

Джо смешивает пару коктейлей, кидает в них кубики льда и дает Мэрилин один из стаканов. Чокнувшись с ней, он произносит:

– За нас. И за наши будущие битвы со всякими там Отто.

Сердце Мэрилин трепещет от восторга; она подносит стакан к губам и вдыхает запах виски и апельсинов с легкой ноткой карамели.

– Ты хочешь биться вместе со мной?

– Я брошу вызов любому, кто посмеет обидеть мою девочку. В начальной школе меня не просто так называли Голиафом. – Он подмигивает. Вот бы им довелось ходить в одну школу. Может, он, как Голиаф, защитил бы ее от издевательств других детей.

– Можешь стать моим Голиафом, когда пожелаешь.

Джо тихонько рычит, берет у нее стакан и отставляет в сторону вместе со своим, а потом прижимает ее к матрасу и начинает яростно щекотать.

Мэрилин смеется от всей души, выпуская на свободу чувства, которые держала под замком. Она не помнит, когда в последний раз была так счастлива. Когда в последний раз была так… влюблена.

– Займись со мной любовью, Джо, – шепчет она, когда их смех затихает. Она прижимается к нему, рассматривает его точеный профиль, угловатое лицо, крепкий нос. Он улыбается уголком рта, одновременно очаровательно и игриво. Она поглаживает его подбородок кончиками пальцев, привлекает к себе, желая полностью раствориться в этом мужчине, который ее обожает.

Она знает без тени сомнения, что хочет быть с ним вечно.

Я плакал в церкви
Элла

1953 год

Эта встреча – одна их тех, когда я хочу поскорее войти, сказать «спасибо» и «до свидания», развернуться, спуститься на лифте, сесть в машину и перешагнуть порог дома прежде, чем уляжется пыль.

Само собой, все едва ли будет так легко.

Я припарковалась у «Савоя», который расположен прямо у гарлемского офиса Мо Гейла. Весьма удобно – ведь Мо создал этот танцевальный клуб и продолжает получать процент от его прибыли.

– Надеюсь, Мо предвидел такой исход. – Я нервно сглатываю.

– Мне подняться с тобой? – спрашивает Джорджиана с пассажирского сиденья. Она укутана в меха и совсем не похожа на человека, который планирует выходить из машины.

– Я справлюсь, – говорю я не слишком-то уверенным тоном. – Серьезно, все будет нормально.

– Сколько времени это займет? – Она смотрит из окна машины на огромные снежинки, падающие с неба и покрывающие тротуар белой пеленой.

– Минут пятнадцать. – Я натягиваю лайковые перчатки. – Надеюсь.

– Оставь ключи от машины, – говорит Джорджиана. – Если ты задержишься, я буду в «Савое». Есть еду и пить бурбон.

– Джорджиана, сейчас два часа дня.

– Я не стану садиться за руль. Поведешь ты, – говорит она. – И между прочим, я считаю, что ты совершаешь ошибку. Мне нужно выпить, чтобы оплакать конец твоей совместной работы с Мо. – Она жестом выгоняет меня из машины: – Иди и не впускай холодный воздух в салон.

Я бросаю на нее сердитый взгляд. Она хочет, чтобы меня мучила совесть из-за моей неблагодарности. Но я вовсе не считаю себя неблагодарной. Мо выручил меня после смерти Чика, однако Норман Гранц меняет мир джаза. Благодаря ему певцы и музыканты негритянского происхождения выступают не только в задымленных ночных клубах Нью-Йорка, Чикаго и Детройта, но и в концертных залах и театрах по всему миру. Перед нами открывается другой мир, и, после неполных двадцати лет в шоу-бизнесе, я хочу выступать на новых площадках перед новыми поклонниками джаза. Надеюсь, Мо поймет, что мною движет, и мне не придется тратить час на объяснения.

Я выхожу из машины и быстро захлопываю дверцу.

Через несколько минут я уже сижу на стуле в его кабинете, наклонившись вперед и готовясь выбежать за дверь, как только Мо повысит голос. Пальто я не снимаю, хотя в помещении так натоплено, что в воздухе висит пар.

– Я думаю, что мне пора двигаться дальше, Мо. Иными словами, я хочу расторгнуть с тобой деловые отношения. – Я дрожу, будто только что вылезла из сугроба.

Он упирает язык в щеку. Мне знаком этот жест – он означает недовольство.

– Элла, ты бы не достигла таких успехов без меня. Благодаря мне в этом году ты выступала в самых престижных ночных клубах страны.

Да. Но не на Сансет-стрип и не в концертных залах, а все остальные мои выступления состоялись в рамках гастролей «Джаза в филармонии» Нормана Гранца.

– Ты прав, Мо. – Я смотрю на сильный снегопад за окном. – Но после развода и других перемен в моей жизни я решила, что пора попробовать что-то новое.

– Ты меня не проведешь.

– Я и не пытаюсь, – возражаю я, но он прав. Именно это я и надеялась сделать.

Мо присаживается на уголок стола.

– Я знаю, что ты недоговариваешь. Норман Гранц тебе не подходит, Элла. Если ты начнешь с ним работать, то скоро поймешь, что я имел в виду. – Он сжимает зубы и со свистом втягивает в себя воздух. – Твой контракт с Decca Records еще не истек. Об этом контракте договорился я. Так что нам еще предстоит подзаработать вместе. – Он стряхивает пепел куда-то на стол – надеюсь, там притаилась пепельница, которую я не вижу. – Мы все еще одна команда. Заруби это себе…

– На носу, – договариваю я. – Я буду очень рада продолжить наши отношения. – Я встаю, и коленки у меня подкашиваются не так сильно, как я ожидала. Мы оба знаем, что где-то через год контракт с Decca нужно будет продлевать. Тогда-то я и оборву все связи с Мо. Это единственный разумный ход. Так говорит Норман. – Надеюсь, ты понимаешь, что это решение далось мне нелегко. Ты направлял мою карьеру после смерти Чика. Я всегда буду за это признательна.

Суровое выражение лица Мо чуть смягчается. Выходя из кабинета, я чувствую, как стальная хватка тревоги ослабевает. Я горда собой. Целую неделю я провела перед зеркалом в своей розовой ванной комнате, отрабатывая выражение лица, тон голоса и слова, которые произнесу и которые оставлю при себе. Я репетировала, и репетиции оказались отличной идеей. Спасибо за подсказку, Мэрилин.

Едва ступив на тротуар за стенами офиса Мо, я поднимаю лицо к небу. Снежинки падают мне на лицо, и я чувствую облегчение. Приятная прохлада щекочет щеки и кончик носа. Настал конец эпохи, но перемены – это не так уж и плохо.

Джорджиана так и сидит в машине.

– Как все прошло? – спрашивает она.

– Неплохо. Я по-прежнему буду работать вместе с ним для Decca Records.

– А, ну да. Логично, – соглашается Джорджиана. – И что теперь?

– Поехали домой. Я проголодалась, а тетя Вирджиния готовит ужин. – Я трогаюсь с места и петляю по заснеженным улицам Гарлема, пока не выезжаю на скоростную магистраль. – Включи-ка радио.

– Секунду. – Джорджиана достает из сумки блокнот. – Я хочу проверить список гостей на завтрашний ужин. Убедиться, что никого не пропустила.

– Напомни, кто там будет? – На праздники у нас всегда собирается целая толпа.

– Сара Воан с мужем. Оскар и Диззи. И Рэй спрашивал, можно ли ему приехать утром на Рождество, чтобы отдать подарки Рэю-младшему.

– Пф-ф-ф. Видимо, теперь так будет всегда.

– Ах да, еще тебе пришла открытка от Мэрилин. Очень милая, – говорит Джорджиана неискренним тоном. – Здесь на фото Мэрилин и Джо. Она полностью одета. В отличие от тех фотографий, которые растиражировала каждая желтая газетенка в Америке да и, наверное, во всем мире.

Я закатываю глаза.

– Не будь такой бесчувственной. Я думала, ты ее большая фанатка. Не суди ее строго. Это старые фотографии, и она не давала разрешения на их публикацию в журнале. Особенно в таком журнале. Но своего тела она не стыдится. Короче, это нарушение контракта.

– С каких пор ты так много знаешь о личных делах Мэрилин? В открытке ничего такого не было написано. – Джорджиана сама на себя не похожа. Она говорит капризным голоском, как Рэй-младший, когда он расстроен.

– Мы с Мэрилин не только переписываемся, но и общаемся по телефону. Время от времени.

– Тот звонок был не единственным? Что еще вы обсуждали с мисс Монро?

Она говорит непривычным тоном. Я продолжаю следить за дорогой, но поглядываю на Джорджиану краем глаза. Она надула губы.

– Мэрилин посмотрела тот ковбойский фильм, где я пою «А-Тискет, А-Таскет». Ей очень понравилось.

– Ну и старье. Зачем она смотрит старые фильмы? И как она вообще его откопала?

– Я попросила ее об этом. Она все время твердит про уроки пения и актерского мастерства. Я написала, что хотела бы однажды сняться еще в одном фильме.

Я плавно маневрирую в плотном потоке машин.

– Ну и пробка. Домой мы приедем нескоро. – Я показываю на радио: – Будь так добра, найди нам что-нибудь послушать.

– Попроси Мэрилин, чтоб тебе дали роль в одном из ее фильмов. Она имеет связи в Голливуде.

– Боже мой, Джорджиана. Я и без нее смогу получить роль. Но отказываться от помощи не стану, если она предложит.

Джорджиана зажигает сигарету, но ручку на радиоприемнике и пальцем не трогает.

– Вы стали подружками не разлей вода. Что еще ты сделаешь из-за Мэрилин Монро? Ты поэтому сменила менеджера? Она тебя уговорила?

– Разумеется, нет. Что ты несешь? Неужели ревнуешь? Если кто-то меня и убедил, это была не Мэрилин, а Норман Гранц.

– Ему я тоже не доверяю. И вообще, не смей так говорить, никого я не ревную! – восклицает Джорджиана.

Она расстроена. Я нечаянно задела ее за живое.

– Хорошо. Как скажешь. – Я сворачиваю со скоростной магистрали.

Через несколько дней после моего разрыва с Мо Гейлом мы с Норманом Гранцем выпиваем по чашечке кофе в закусочной Куинса. Норман ненавидит декабрьский Нью-Йорк, но все же он прилетел меня повидать. После нашего разговора я вернулась в свой тюдоровский особняк, а Норман отправился в Лос-Анджелес. Теперь я самая счастливая джазовая певица в мире.

Осталось лишь поделиться хорошими новостями с собравшейся семьей, хоть и немногочисленной.

Сегодня – канун Рождества. Мы впервые встречаем его без Рэя, его родных и многих членов моей семьи.

Дом кажется совсем пустым, и, как это часто бывает во время праздников, я скучаю по маме, по Чику Уэббу, по маленькой девочке, которая пела в «Аполло», но хотела танцевать.

Слава Богу, у меня есть хорошие новости.

Я сижу в гостиной и смотрю, как под сверкающей елкой возится со своими старыми игрушками Рэй-младший. Весь дом украшен и наполнен запахом хвои. Мы нарядили сразу три дерева: два стоят на первом этаже, а третье – в главной спальне. Всюду развешаны и расставлены ветки омелы, остролиста, золотые гирлянды, фарфоровые олени, шоколадные Санта-Клаусы, карамельные тросточки и цветы в хрустальных вазах. Картина неописуемая.

Джорджиана смотрит телевизор, сидя в кресле, а тетя Вирджиния присматривает за Рэем-младшим. Мой четырехлетний сын обожает проказничать и может устроить беспорядок в мгновение ока.

– Вы меня слышали? – Я уже все сказала, но никто не отреагировал. – Мы встретились с Норманом, и теперь он официально стал моим новым менеджером.

Джорджиана ворчит:

– Твоя карьера неплохо складывалась и со старым менеджером. – Она берет журнал и начинает перелистывать, будто ей больше нечего сказать.

– Ну хватит, Джорджиана. Выслушай меня. – Я готовлюсь снова объяснить свои мотивы.

– Ладно, говори, – коротко отвечает она.

Я устраиваюсь на диване, ставлю локти на колени и потираю оставшийся без кольца безымянный палец.

– Норман больше года соблазнял меня одними и теми же обещаниями.

Джорджиана кидает журнал на столик.

– Это я и так знаю.

– Он хотел вплотную заняться моей карьерой с тех пор, как я впервые поехала с ним на американские гастроли «Джаза в филармонии». Тогда я считала его показушником. – Я улыбаюсь Джорджиане и бросаю взгляд на тетю Вирджинию. Она тоже прислушивается к нашему разговору. – Он называл меня величайшей джазовой певицей в мире и обещал добиться того, чтобы я получала уважение и гонорары, которых заслуживаю.

Тетя Вирджиния берет Рэя себе на колени.

– Он поможет тебе заработать больше денег?

Низким голосом, стараясь получше изобразить Нормана, я говорю:

– «Ты величайшая певица нашего времени, и я хочу, чтобы весь мир об этом узнал и воздал тебе по достоинству».

– Он прав, золотце, – говорит тетя Вирджиния.

Я жду, что скажет Джорджиана. Но она по-прежнему настроена скептически.

– Спасибо, тетушка. – Я распаковываю карамельную тросточку. – Джорджиана, вот это тебя точно порадует. Мы договорились всего на год, и он не будет брать процентов. И мы не подписывали контракт. Просто пожали друг другу руки.

– Что?! – взрывается Джорджиана. – Да он хочет тебя надуть.

– Я сказала точно так же. Глядя ему в глаза, обозвала его лжецом. Но он непреклонен. За год он хочет показать мне, на что способен.

– Бог мой, – ахает тетя Вирджиния. – Ты оказываешься в очень выгодном положении.

Джорджиана качает головой:

– Мне это не нравится. И Норман мне не нравится. Но еще больше мне не нравится, что ты не будешь ему платить. Это подозрительно. Так или иначе он на тебе заработает, я уверена. В профессиональных отношениях все должно быть честно.

Я киваю. Мне понятно, что она имеет в виду.

– Я не хочу, чтобы он проворачивал махинации у меня за спиной. Нужно ему заплатить. Мы не будем подписывать контракт, но свой процент он получит. Хорошо, Джорджиана.

– Лучше так, чем бесплатно, – соглашается она. – Это меня устраивает.

Меня охватывает предвкушение.

– Норману можно довериться. Он знает, в каком направлении мне следует двигаться дальше.

Джорджиана вздыхает:

– Ты уже определилась. Не знаю, чего ты хочешь от нас. Но я бы чувствовала себя спокойней, если бы у тебя на руках была бумажка с надписью «Контракт» в левом верхнем углу и подписью Нормана внизу.

– Все будет хорошо. Даю тебе слово.