Kitobni o'qish: «Детский юнгианский психоанализ»

Denyse Lyard

Les analyses d enfants

Une clinique jungienne

Albin Michel

Печатается с разрешения издательства Albin Michel.

Перевод – С.А. Бикина, О.Я. Журавлева

© Editions Albin Michel S.A., 1998

© «Когито-Центр», перевод на русский язык, оформление, 2008

Введение

Аналитическая психология и детский анализ должны были пройти длинный путь, прежде чем объединиться. В настоящее время появляется все больше и больше аналитиков, занимающихся детским юнгианским анализом во всех уголках мира. Поначалу, следуя путем психиатра и аналитика их Цюриха Карла Густава Юнга (1875–1961), они ограничивались лишь аналитическим «пониманием», базируясь на воспитательном аспекте и просветительской работе среди родителей, не проводя анализа маленьких пациентов.

Сдержанность и колебания Юнга понятны, если принять во внимание его собственный опыт влияния бессознательного, с которыми он столкнулся ребенком прежде, чем стал способен противостоять этому сознательно. Из его автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления»¹ мы узнаем, что эти ощущения у него появились с четырех лет. Они нашли свое выражение в ужасных нуминозных снах, которые ставили под сомнение жизненные ценности родителей и их ближайшего окружения. Разочарование, так рано появившееся у маленького мальчика, лишило его ощущения безопасности, которое обычно обеспечивают родительские ценности. Именно этот ранний мучительный опыт может объяснить недоверие Юнга ко всему, что может акцентировать бессознательные влияния у ребенка. Он считал, что родители и воспитатели должны помочь ребенку освободиться от этих бессознательных влияний, чтобы он мог построить собственное Я, в дальнейшем способное на конфронтацию. Поэтому анализу ребенка он предпочитал анализ родителей, выстраивая линию поведения воспитателя по отношению к ребенку. Отсюда и родилась семейная психотерапия.

Желая покончить с мифом о том, что якобы Юнг никогда не проявлял интерес к детству и к развитию, я обратилась к его письмам на эту тему. Должна констатировать, что в начале своей карьеры его наблюдения за детьми и его мысли о психологии детей были связаны с изменением его отношения к идеям Фрейда, что подтверждает их переписка 1907–1912 гг.² Этот переломный этап в жизни и творчестве Юнга мы рассмотрим в первой части книги.

Обратимся к понятиям анализ и аналитическое отношение. Надо дать им определения потому, что их понимание различно у юнгианцев, фрейдистов и лаканистов. В одной из своих лучших книг «Психология переноса»³ Юнг дал определение этих понятий.

Анализ – это сложное переживание в отношениях двух бессознательных и двух сознаний в неравноправной позиции, где аналитик предвосхищает своего анализируемого в осознании происходящего процесса. В этом динамическом поле может появиться множество структур, образующих Я, – тех, которые составляют личное бессознательное, – и организующих структур личности любого человека (сознательное и бессознательное), то есть человеческих схем, которые составляют коллективное бессознательное. Активизация бессознательных содержаний при переносе позволяет анализанду их осознать и противостоять им благодаря отношениям с аналитиком, отношениям, порождающим различение: «Да, это действительно мое, а это мне не принадлежит; я выбираю больше не быть таким». Способ стать самим собой, актуализировать, осуществить реализацию проекта становления себя, своей самости, себя абсолютно целого. Способен ли на это ребенок? Есть ли в нем Я достаточно выстроенное, чтобы пережить противостояние? И особенно важно – имеет ли он возможность войти в отношение со своей самостью? Последняя уже существует?

Первые теории, касающиеся психотерапии и юнгианского психоанализа детей, были созданы благодаря Майклу Фордхаму, лондонскому детскому психиатру и ученику Юнга. Он был вынужден выковать свое собственное оружие в период Второй мировой войны, находясь в изоляции на острове, вдали от учителя, но рядом и в сотрудничестве с аналитиками-фрейдистами, в частности, с Мелани Кляйн.

Хотелось бы заметить, что дети организуют свои отношения с миром, с другими людьми и с самими собой по схемам, в которых главную роль играет тело и бессознательное во взаимодействии с островками Я, которые, хотя и существуют с самого начала, но выстраиваются в целостное Я постепенно. Именно с этой сомато-психической целостностью анализ вступает в отношение, тем самым помогая ребенку развиваться в новом качестве.

Фордхаму принадлежит разработка понятия «первичная Самость»⁴, эта биопсихическая целостность, которую я называю также «центральным организатором». Он описывает модель функционирования, из которой вытекает терапевтическое отношение, так любимое англичанами, и к которой я обращусь во второй части моей книги.

Эрих Нойманн, другой юнгианец второго поколения, был аналитиком в Тель-Авиве с 1934 по 1960 годы, он оставил богатое наследие, в котором отразились его разнообразные интересы. В конце жизни Нойманн стремился обозначить структуру и динамику рождающейся личности ребенка. Его подход отличается от подхода Фордхама, он исключительно полезен тем, кто сталкивается с самыми архаичными зонами психики. Еще в своей работе «Происхождение и развитие сознания»⁵, представляющей широкую этно-мифологическую картину, он углубился в изучение Феминности, а в «Великой Матери»⁶, истории Эроса и Психеи⁷, продолжил изучение Феминности в супружестве⁸. В «Ребенке»⁹ он затронул клинический аспект человеческого развития; к сожалению, это произведение осталось незаконченным. Сегодня многие концепции, созданные Нойманном, используются большинством юнгианцев, среди которых – и детские, и взрослые аналитики. Я рассмотрю эти концепции во второй части моей книги, они включают в себя понятия, которые я обычно использую.

Этот краткий исторический экскурс позволяет понять, почему детский психоанализ так поздно нашел свое место в рядах юнгианских обществ аналитической психологии. Его официальное признание произошло на девятом конгрессе международной Ассоциации аналитической психологии, который состоялся в Иерусалиме в 1983 году. С тех пор детские аналитики прокладывают свой путь и помогают аналитикам взрослых найти первопричину конфликта. Я ставлю перед собой такую же цель, обобщая свой клинический опыт в последних частях своей книги.

Часть первая
К.Г. Юнг и ребенок

Глава первая
Диалог с Фрейдом

Читая переписку Фрейда и Юнга (1906–1910), я поняла, какую важную роль в жизни и творчестве Юнга сыграли его встречи с юными пациентами, а также возможность наблюдать за реакциями старшей дочери на появление на свет младшего брата в конце 1908 года. Из этих писем становится ясно, как Юнг меняет свою точку зрения на детство и отношение к детям. Это подтверждается биографией Фрейда, написанной Петером Геем¹.

Гумберт, точка зрения которого совершенно отличается от моей, в своей книге, посвященной Юнгу², обратил внимание на эту смену взглядов. Им соответствуют, пишет Гумберт, два различных подхода: один, когда наблюдатель психических феноменов работает в лаборатории, и другой, когда он вступает в конфронтацию с бессознательным. С этого момента Юнг нацелен не на выработку психологической теории, а на осознание динамизма опыта, будет ли он интрапсихическим или пережитым в переносе. Это процесс, в котором аналитик является не только наблюдателем, но и активным участником.

Гумберт определяет перелом во взглядах Юнга как следствие его разрыва с Фрейдом и тягот, пережитых с 1912 года, во время одинокого противостояния натиску бессознательных сил.

Мое собственное чтение навело меня на мысль, что этот разрыв был подготовлен уже в 1907 году в связи с расхождением точек зрения не только на психотических больных, но и на детство. Расхождением, в котором чувство (оценочная функция) играло большую роль. Анима – векторная инстанция фемининности у мужчины – обеспечивает зарождение оценочной функции. Конечно, именно отношения с «одаренной пациенткой», в которой биографы хотели бы признать Сабину Шпильрейн, привели Юнга к осознанию существования этой женской составляющей в нем самом. В любом случае, я считаю, что «маленькая Анна», выражаясь высокопарно, была психопомпом для своего отца. Проще говоря, процесс взросления и интеграции сексуальности у девочки, чей отец, отметим это, был ее защитником и гарантом, позволил Юнгу следовать своим путем: настолько взаимодействие было плодотворным.

Я еще вернусь к этому, а теперь передо мной стоит задача дать хронологию работ Юнга о детстве.

С 1900 по 1909 годы, будучи ассистентом Блейлера в цюрихской психиатрической больнице Бургхёльцли, вместе со своими коллегами по работе Юнг проводит важное лабораторное исследование на тему «ассоциации слов». Тогда он занимает позицию психолога и наблюдателя психических феноменов. Это исследование было напечатано во втором томе его «Полного собрания сочинений»³, вышедшего как на немецком, так и на английском языках. Оно привело его к выявлению «аффективной тональности комплексов», которые нарушают ассоциативные цепочки мыслей. «Психология Dementia Ргаесох»⁴, появившаяся в 1907 году, принесла в психиатрическую клинику новое понимание комплексов, которые введены в употребление с 1885 года Фрейдом и Брейером в «Этюдах истерии».

Две публикации Юнга привлекают внимание Фрейда, который видит в них «научное» подтверждение его теорий (письмо 1F от 11.04.1906). Между ними завязывается оживленная и очень поучительная переписка, они впервые встречаются в Вене в 1907 году. Со своей стороны, Юнг был очарован «Этюдами истерии» и особенно – «Толкованием сновидений». В любом случае и письма, и публикации Юнга показывают внутренний конфликт между его восхищением, его желанием примкнуть к учению мэтра и силой собственных убеждений, подкрепляемых клиническим опытом и работой с психозами, в отличие от Фрейда, который больше занимался неврозами.

Например, свое письмо от 13.05.1907 г. (24J), после долгой дискуссии о динамике проекции при паранойе и при Dementia Ргаесох, о правильном употреблении терминов «аутоэротизм» и «аутизм» (первый из которых часто использовался Фрейдом), Юнг заканчивает рассказом о шестилетней девочке, находящейся у него на лечении (в начальном периоде появления подавленных воспоминаний). Ему не удается, несмотря на «хороший глубокий гипноз», выявить реальную сексуальную травму. «Откуда ребенку известны все эти сексуальные истории?» – спрашивает он. Таким образом, фрейдистская теория обольщения терпит фиаско, и в то же время незнакомый таинственный внутренний голос говорит Юнгу о возможности существования некоего врожденного знания.

Следующие 1908–1909 годы богаты важнейшими личными событиями. В конце 1908 года, после двух дочерей, рождается его третий ребенок – сын Франц-Карл. «Жалко, что мы не крестьяне», – пишет он Фрейду 3 декабря 1908 г. (117J), «а то я мог бы сказать, что теперь я могу покинуть этот мир в полном спокойствии, так как у меня есть сын».

Фрейд отвечает ему уже 11 декабря (118F), принося свои поздравления в связи с новой карьерой, открывающейся перед Юнгом. «Вы скоро поймете, какое это благословление – не иметь начальника над собой». Какое странное смешение предвидения и слепоты: действительно, Юнг покидает Блейлера и Бургхёльцли, чтобы поселиться «в городе» Куснахте. Фрейд продолжает: «слияние социального освобождения, рождения сына и работы над комплексом отца, мне кажется, указывает, что вы – на перекрестке вашей жизни и двигаетесь в правильном направлении».

В этом же письме Фрейд первый раз упоминает «ядерный комплекс невроза», то есть эдипов комплекс, замеченный им при наблюдении маленького Герберта, ребенка из его окружения, к которому он тепло относился и считал «кем-то вроде внучатого племянника». Эти наблюдения и размышления конкретизировались в «Анализ фобии у мальчика пяти лет»: знаменитом анализе маленького Ганса.

Юнг продолжает обмен мнениями на эту тему, и в письме от 19.01.1909 г. (126J) приводит реакцию и вопросы своей старшей дочери по поводу рождения Франца-Карла. «Моя Агатли вносит свой вклад…» Здесь начинается диалог с той, которая станет «маленькой Анной» в работах своего отца.

Этому заявлению предшествуют очень точные заметки Юнга по клиническому наблюдению грудных детей. Он описывает здесь «эти так называемые детские гримаски, эти маленькие обмороки с легкой эклампсией во время и после сосания». Это едва начинающаяся конвульсия, иногда с закатыванием глазок наверх, и легкое подрагивание подбородка. «Впечатление – что это оргазм сосания», – комментирует он. Затем дает описание мимики, появляющейся в первые месяцы жизни, которая вырабатывается из этих «детских рефлекторных судорог». Нойманн в «Ребенке» также опишет «пищевой оргазм», демонстрацию сытости и благополучия после сосания, приносящего удовольствие и символизирующий обмен любовью.

Таким образом, материал для первых работ о детстве был почерпнут из:

– лабораторных работ, а также из его личного и клинического опыта (появились комментарии, сопровождающие его этюд «семейной констелляции», а также первая версия «Значение отца в судьбе отдельного человека»);

– из наблюдения за старшей дочерью и собственного опыта отцовства: «Конфликты детской души»;

– из опыта эксперта-психиатра психоаналитической ориентации: «Слухи»;

– из супервизий и работ своих учеников: «Психоанализ ребенка», который будет иллюстрировать его работу «Попытка представить теорию психоанализа».

В статистическом исследовании своей ученицы доктора Эммы Фюрст в «Семейной констелляции»⁵, где сравниваются реакции разных членов семьи на слова-стимулы, Юнг особо отмечает два клинических случая. Первый описывает аналогичные реакции сорокапятилетней матери и ее шестнадцатилетней дочери, и создается впечатление, что девушка заражена материнским восприятием жизни. Второй случай – молодая женщина разрушает свой брак, который мог бы быть счастливым, из-за гипнотической привязанности к отцу – властному и психически неуравновешенному. Вот как Юнг развивает эту тему:

«Мать передает своему ребенку не постулаты морали, не прописные истины, которые формировали бы характер ребенка в процессе развития; решающее влияние оказывают личные аффективные состояния и бессознательное родителей и учителей. Скрытые конфликты родителей и тайные переживания, подавленные желания, все это влияет на эмоциональное состояние ребенка (…), которое мягко, но уверенно, хотя и неосознанно, проникает в его душу»⁶.

Несмотря на то, что Юнг пока еще не употреблял этого термина, он описывает здесь действие родительского комплекса с идео-аффективными сознательными и бессознательными составляющими, которые характеризуют отношение к родителям и учителям. Комплекс Матери, комплекс Отца, Родительский комплекс организуются вокруг человеческой личности и ее отношений с окружающими. Межличностные взаимодействия определяют отношение к матери, к отцу, к родительской паре и окружению. Эта организация, в свою очередь, влияет на поведение ребенка, который вынужден реагировать и адаптироваться к окружающему миру тем же способом, что и его родители. Но в пубертатный период все может измениться.

«Отсюда депрессии периода полового созревания, частые и глубокие, симптомы трудностей в выработке новой модели поведения»⁷.

Здесь намечается теория неврозов, которую Юнг ясно выразит позднее: невозможность вынести переживаемый конфликт, вытекающий из новых требований жизни, с которыми сталкивается субъект.

В заключение статьи ставится следующий вопрос:

«Самая важная цель воспитания подрастающего ребенка, кажется, – освободить его от бессознательной привязанности к воздействию его первого окружения таким образом, чтобы он мог взять оттуда все ценное и отбросить все ненужное»⁸.

Напомнив о только что опубликованном наблюдении Фрейда за маленьким Гансом, Юнг делает вывод:

«Наше знание о тонкостях детской души настолько неадекватно, что сложно сказать, чья это ошибка – родителей, ребенка или окружения»⁹.

На протяжении более двадцати лет детские специалисты стараются осознать процесс с помощью понятий интеракции (взаимная реакция двух феноменов) и систем. Это не «ошибка», а реакции друг на друга.

Забегая немного вперед, мы должны констатировать, что именно благодаря понятиям комплекс и имаго, выработанным в эти годы, Юнг смог сам себе это объяснить. Юнгианская психология комплексов, действительно, выявляет в динамической перспективе способ построения Я, которое достигает восприятия и осознания других и всего мира благодаря многоуровневой системе, каковыми являются комплексы. И это не противоречит отсутствию всякой организации при психозе. Что касается родительских имаго, в них отражается то, каким образом воспринимаются и признаются как таковые отец, мать и их заместители с помощью основных схем внутреннего психического поля ребенка. Позднее это разовьется в понятие архетип, выработанное в 1914–1919 годах.

Но сейчас мы с вами все еще в 1909 году. Основываясь на исследованиях словесных ассоциаций доктором Эммой Фюрст, Юнг пишет работу «Значение отца в судьбе отдельного человека»¹⁰, на этот раз обратив особое внимание на влияние отца. Первая версия появляется в 1910 г. в первом томе Ежегодника психоанализа и психопатологических исследований (Jahrbuch fur psycho-analystishe und psycho-pathologische Forschungen)¹¹, который издавался под руководством Блейлера и Фрейда. Юнг был главным редактором. Именно здесь мы находим первые формулировки, касающиеся архетипов, которые появятся после переработки текста в третьем издании в 1948 г. В 1926 году в предисловии ко второму изданию, представляя неизмененный текст, Юнг заметил:

«корни души и судьбы простираются гораздо дальше “семейного романа”, и не только дети, но и родители являются ветками одного большого дерева»¹².

Позднее он будет настаивать, что его работа над материнским комплексом, описанным в «Метаморфозах и символах либидо», ставит на один уровень роль матери и роль отца, у Фрейда же роль последнего преобладает.

«Случаю угодно, чтобы они (отец и мать) были первыми человеческими существами, которые передают чувствительности ребенка мощные и смутные законы, (…) вовсе не (…) выдуманные разумом людей, но силы и законы природы, во власти которых человек как будто подвешен за веревочку»¹³.

Как бы то ни было, какова же собственная точка зрения Юнга на лабораторное исследование, проведенное его ученицей Эммой Фюрст в 1909 году? Изучив ее клинические случаи и учитывая свой клинический опыт, Юнг расширяет понятие регрессия либидо до «инфантильного канала» (старое русло реки). Он говорит о либидо, которое

«ведет к тому, что снова оживают давным-давно забытые сновидения времен детства (…) если такой разочарованный человек сверх того и невротик, то он идет еще дальше назад, он возвращается к тем своим связям времен детства, которых он никогда не покидал совсем и целиком и к которым и нормальный человек привязан столькими нитями: к отношениям с отцом и матерью»¹⁴.

Он настаивает:

«Каждый сколько-нибудь основательно проведенный психоанализ обнаруживает более-менее ясно эту регрессию»¹⁵.

Как и в предыдущей статье, Юнг напоминает, что

«исконная причина инфантильного приспособления к родителям лежит, конечно, в аффективном отношении обеих сторон, то есть в психосексуальности родителей, с одной стороны, и ребенка, с другой. Это своего рода психическая зараза, а мы знаем, что движущие пружины такой заразы – не истины логики, а аффекты и их телесные проявления»¹⁶.

Юнг констатирует, что в возрасте от одного до пяти лет появляются

«борьба инфантильной констелляции и индивидуальности, родительское влияние, связанное с доисторическим (детским. – ДЛ.) периодом, вытесняется, попадает в бессознательное, вместе с тем оно не элиминируется, но с помощью невидимых нитей управляет индивидуальными (как это кажется) творениями созревающего духа»¹⁷.

Английское издание демонстрирует нам более ранний очень интересный вариант: в первой версии Юнг не использует слово «конфликт» – понятие, принадлежащее исключительно юнгианской терминологии, – а говорит о «борьбе между вытеснением и либидо». Фрейдистское понятие «вытеснение» не устраивало Юнга. Конфликт относит нас к областям более широким, чем просто подавленное сексуальное либидо, он требует адаптации, превосходящей силы субъекта, который при столкновении с такими серьезными трудностями регрессирует.

Юнг приводит в качестве примера клинический случай мальчика восьми лет, которого родители привели на консультацию. Ему снятся ночные кошмары – черная змея и злой черный человек, стремящийся убить мальчика или его мать, находящуюся в соседней комнате. Мальчик, конечно же, страдает ночным энурезом, который является поводом позвать мать. В 1909 г. Юнг интерпретирует это состояние мальчика как начавшуюся под давлением полового созревания

«борьбу между его инфантильным отношением и растущим сознанием. Родительское влияние, которое является для ребенка доисторической эпохой (инфантильной), вытесняется и попадает в бессознательное, но вместе с тем оно не исключается, а с помощью невидимых нитей управляет, казалось бы, индивидуальными творениями созревающего духа»¹⁸.

В своей интерпретации 1948 года он идет дальше, появляется термин «архетип».

«Ребенок наследует систему отношений, которая предвосхищает появление родителей и возможность их действия (…) за отцом стоит архетип Отца (…) и секрет родительской власти»¹⁹.

Работа «Конфликты детской души»²⁰, напротив, никогда не пересматривалась и не исправлялась. Это был доклад на одной из конференций в университете Кларка (Ворчестер, штат Массачусетс) во время первого путешествия Юнга вместе с Фрейдом и Ференци в Америку в сентябре 1909 г. От Петера Гея мы узнаем о том, что Юнг рассказал «о психологии ребенка и опыте вербальных ассоциаций». В июне 1915 г. в предисловии к четвертому изданию Юнг отмечает²¹, что он оставил этот доклад неизменным «верстовым столбом», хотя некоторые его воззрения, конечно, изменились. Это сочинение – продукт, который нельзя отделить от времени и условий его возникновения. Мне кажется, что для него этот маленький труд, прелюдия к «Метаморфозам и символам либидо», был результатом свободных и уважительных отношений между родителями и детьми. В работе речь идет о двух сестрах, но героиней является старшая, которую Юнг называет – случайность ли это? – Анной. Так же звали и дочь Фрейда, которой на тот момент было четырнадцать лет.

Начиная с трех лет, «Анна» посредством слов и, если их не хватает, действий задает те главные человеческие вопросы, которые появляются в этом возрасте. Они касаются жизни, смерти и того, откуда мы пришли? куда мы идем? На своем жизненном пути она поневоле сталкивается с сексуальностью. Это как серия мгновенных снимков, которую Юнг предоставляет нам и которая позволяет судить о постоянной работе, происходящей внутри девочки. «Анна», когда ей это нужно, противопоставляет свои теории и мнение взрослых, откуда и происходит конфликт между мифом и принципом реальности.

Сначала Анна напрямик задает вопрос бабушке о том, как стареют и умирают люди. Это тот год, когда мать беременна братиком, чего она, кажется, абсолютно не замечает, хотя однажды задает вопрос, не получит ли она «живую куклу, младенца». Ответ бабушки: «Потом я буду ангелом», – полностью удовлетворяет Анну, такое решение «зараз убивает двух зайцев»²². В ее расследовании по поводу появления детей взрослые, забавляясь, отвечали ей, что аист приносит детей с неба, где они были ангелами. В глубине ее души уже живет миф о реинкарнации, который убаюкивает тревоги и переживания девочки.

Но в то утро, когда отец ласково будит ее, чтобы сообщить о рождении маленького Фрица, этот мир уже не успокаивает девочку. Ей четыре года. Он сажает ее к себе на колени и спрашивает, обрадует ли ее появление маленького брата. «Я бы его убила», – резко реагирует она. Позднее Юнг объясняет:

«Выражение “убить” выглядит очень опасным, но оно, в сущности говоря, совершенно невинно, потому что “убить” и “умереть” в детском смысле означает лишь удаление (пассивное или активное)»²³.

Это объяснение касается также и девочки-подростка, которая мечтает о смерти своей матери, чтобы стать «маленькой супругой» своего отца. Что касается меня, я менее лирична: порыв убить – это нечто, что проживается в глубине человеческого существа, это порыв, который должен гуманизироваться в подростковый период, в период оживления и подготовки перехода к действию. Юнг резюмирует этот инцидент:

«“убить” в устах ребенка – вещь невинная, особенно если знать, что малышка употребляет слово “убить” совершенно promiscue (без разбору – лат.) для всевозможных видов разрушения, удаления, уничтожения и т. д. Но все же тенденция, которая здесь выявляется, заслуживает внимания (см. анализ “маленького Ганса”)»²⁴.

Этот миф цикла жизнь-смерть беспокоит Анну в связи с ее матерью, а родители, со своей стороны, очень удивлены и озабочены некоей стесненностью Анны, когда она входит в комнату недавно родившей матери: показное безразличие к младенцу и исключительная сдержанность по отношению к матери. В общем, в этой новой ситуации она проявляет осторожность. Юнг сожалеет, что пребывание у бабушки, любящей рассказывать о том, как детей приносит аист, оставляет миф без объективного элемента.

После возвращения Анна испытывает желание, как это обычно бывает, заботиться о новорожденном, быть ему маленькой матерью. Это делает ее ревнивой и агрессивной по отношению к няне, которая заботится о новорожденном, а недоверие к матери по-прежнему остается. Анна начинает играть в няню со своими куклами: хороший способ овладеть ситуацией. В период интенсивного погружения в себя она прячется под столом, чтобы рассказывать себе истории. Это «мечтательное и лирическое состояние» часто возникает, как указывает Юнг,

«именно в то время, когда человек (в юношеском возрасте) склоняется к тому, чтобы разорвать узы семьи и самостоятельно вступить в жизнь, но внутренне он все еще осторожничает и удерживается ностальгическим чувством по теплу родительского стойла»²⁵.

Итак, сейчас Анна оплакивает утрату определенных отношений с родителями, особенно с матерью. Не характерное для нее непослушание показывает, что она ищет свое новое место «в аффективных отношениях с матерью»²⁶.

«К детям обычно прислушиваются очень мало и обращаются с ними (на всех возрастных ступенях) во всех существенных вопросах как с невменяемыми, но во всем несущественном их дрессируют до автоматического совершенства. За сопротивлением всегда лежит какой-то вопрос, какой-то конфликт, и мы знаем об этом в другое время и при других обстоятельствах. Но мы обычно забываем увязать услышанное с сопротивлением»²⁷.

Что касается интроверсии, то, несмотря на то, что пока еще Юнг воспринимает ее скорее как психиатр, а не аналитик, имеется две страницы, где он набрасывает то, что будет основным стержнем его теории²⁸ метаморфозы либидо и вытеснит его фрейдистские воззрения о вытеснении.

В 1912 году он опубликует книгу «Метаморфозы и символы либидо»²⁹, которая станет причиной его разрыва с Фрейдом.

Но вернемся к Анне. Каков же конфликт, запускающий этот мотивирующий механизм, который, по моему мнению, является скорее ассимиляцией, чем защитой?

Анна все еще стремится узнать, откуда появляются дети и как ее мать, а не няня, смогла заиметь ребенка, и что, если однажды она?.. В какой-то момент мадам Юнг вдруг инстинктивно поняла: она может рассказать дочери, что, когда она была маленькой, ей тоже хотелось быть няней, но потом она стала мамой: «вот я и должна воспитывать детей». Юнг добавляет:

«Ответ матери опять показывает, куда, собственно, метит ребенок»³⁰.

Далее следует длинный отрывок, в котором Юнг признает, что величайшая заслуга Фрейда в области психологии состоит в его утверждении о том, что мотивы поведения лежат далеко за пределами сознательного.

«В качестве критерия для психологии поступков Фрейд установил не сознательные мотивы, а результат (последний, однако, не в его физическом, а в психологическом смысле). Это понимание позволяет увидеть поступок в каком-то новом, биологически значимом свете»³¹.

Для Юнга это первый шаг в поисках смысла, а не причины, этот подход становится для него все более и более характерным. Гумберт формулирует этот подход в виде вопроса: «Зачем это нужно?»

Как бы то ни было, разговоры Анны с матерью только усилили ее интерес к вопросу о том, как у мамы появляются дети. Отсутствие прямого ответа на ее явно не выраженные вопросы, заданные исподволь, только еще раз убеждают ее, что родители лгут и здесь есть какая-то волнующая тайна. Анна прибегает к уже использованному способу регрессивной защиты:

«Поэтому чувство обращается к другой компенсации, а именно к оставленным уже инфантильным формам принуждения к любви, из которых самым излюбленным является ночной рев и призывание матери»³².

В это время происходит землетрясение в Мессине, оно становится темой беседы за семейным столом, которая вызывает интерес у Анны и помогает обосновать ей свою тревогу: «Дом скоро рухнет». Это становится настоящим ночным кошмаром, и в то же время днем ребенок проявляет высокую интеллектуальную активность, изучая родительские книги о вулканах и землетрясениях. Комментарий Юнга:

«Здесь перед нами очень энергичная попытка сублимации страха во “влечение к науке”, однако это совершенно преждевременно (…) поощрение сублимации в этом возрасте ведет только к закреплению элементов невроза. Корнем научного влечения является страх, а страх – это выражение конвертированного либидо, т. е. интроверсии, ставшей теперь невропатической»³³,

которая может только помешать развитию. Юнг советует своей жене дать Анне необходимые объяснения. Этот разговор происходит в присутствии ее младшей сестры, у которой это вызывает скорее непристойный интерес. Так сестры узнают, что ребенок развивается как растение в животе у матери, потом выходит оттуда сам. Но через какое отверстие? Через рот или другой выход? Прямой вопрос не был задан, и внутренняя работа происходит в молчании. Слишком большое любопытство маленькой сестры к отверстиям в нижней части тела было пресечено запретом матери говорить об этом – по крайней мере, за столом.

«Тогда-то она в первый раз и узнала о существовании исключительных законов для этих частей тела и, как впечатлительный ребенок, вскоре поняла, что там находится какое-то “табу”. Поэтому эту область следует исключить из расчетов…»³⁴.

Юнг понимает, что Анна слишком покорно реагировала на родительский запрет, в то время как ее младшая сестра не скрывала своего негативизма; но если Анна ничего не говорит, это не означает, что она меньше думает об этом. Вопрос о выходном отверстии отложен на время, а вот роль отца, старательно замаскированного под большого брата, очень интересует сестер, каждую по-своему:

«у него дом (…) и он не рушится (…) он все знает, все может и все имеет, он ходит туда, куда дети не могут пойти (…), ему позволяют делать все то, что дети делать не смеют (…) он обладает большими животными: коровами, овцами, лошадьми и собаками»³⁵.

Это «примитивное определение божественности», объясняет Юнг, в своей основе имеет отца, который определяется девочками, из-за их незнания других вариантов, на роль старшего маминого брата. Сегодня я охотно поговорила бы о первом появлении фигуры Анимуса – представляющей маскулинность женщины, которая действительно опирается на образ отца и несет в себе защиту, знание и признание девочки как личности.

«Тем самым реализуется важное для ребенка желание: землетрясение уже не опасно. Поэтому страх и фобия должны отпасть, и вот они проходят. С этого момента боязнь землетрясений совершенно исчезла»³⁶,

и вместе с нею исчез интерес к научным знаниям. Но, как и всем детям ее возраста, Анне необходимо обобщать все получаемые знания и она задает одни и те же вопросы разным людям. «Неужели все рождаются из тела матери?» Получая многочисленные подтверждения, Анна перестает сомневаться, хотя несвоевременная простуда, заставившая Юнга оставаться в постели, чуть не спровоцировала появление прежних сомнений. Категорическое утверждение отца: «мужчины не рожают детей, а только женщины»³⁷ – кажется, убедило ее полностью, но вызвало новый вопрос: «Что может делать отец? Для чего он нужен?» С другой стороны, рассказанный Анной сон раскрывает ее упорный интерес к способу появления ребенка.

«Сегодня ночью мне приснился Ноев Ковчег, и внутри там было много зверушек, и внизу там была крышечка, которая отворяется, и зверюшки вываливаются»³⁸.

Тонкий намек на то, что она точно знает, что дети выходят из живота матери через нижнюю часть ее тела, говорит Юнг.

Следующий сон затрагивает другую проблему:

«Я видела во сне маму и папу, они долго были в кабинете, и дети были там же»³⁹,

иначе говоря: «Что же вы можете там делать вдвоем, когда нас там нет?» Юнг обращает наше внимание на то, что место происшествия во сне – библиотека – место получения знаний, там Анна пыталась успокоить свои волнения по поводу землетрясения. Но давление настолько сильно, что ночные кошмары появляются снова; во время одного из них Анна пылко рассказывает матери:

«Я хочу увидеть весну, как на лугу распускаются цветочки… я хочу сейчас посмотреть на Фрицика, у него такое милое личико; что делает папа? Что он говорит?»⁴⁰.

Это важнейший вопрос, на который мадам Юнг по сути не отвечает. Утром Анна просто рассказывает свой сон:

«Мне приснилось, что я могу делать лето; потом кто-то спустил Полишинеля в ватерклозет»⁴¹.

Анна хочет родить ребенка, предполагает Юнг, соединяя свои интерпретации сна и наблюдение за поведением дочерей: они играют в беременных с подушкой под юбкой. Эта гипотеза подтвердилась маленькой сценкой, однажды сыгранной Анной перед матерью:

«она засунула себе под юбку куклу, потом медленно ее вытащила, головой вниз, приговаривая: “Смотри, вот сейчас появится ребеночек, он уже совсем вышел”»⁴².

Утверждение и одновременно просьба подтвердить правильность ее интерпретации родов.

Бессознательное продолжает свою работу. Следующий пункт: как ребенок попал в мать? Юнг рассказывает:

«Как-то раз на десерт были апельсины, и Анна, нетерпеливо глядя на один из них, сказала: “Я хочу его проглотить целиком, чтобы он попал в самый низ моего живота, и тогда у меня будет ребенок”»⁴³.

Юнг проводит интересную параллель со сказками и наводит нас на мысль об архаических оральных желаниях.

«Решение приходит в форме аллегорий, которые вообще свойственны архаичному мышлению ребенка»⁴⁴.

В это время «символ» для Юнга, как ученика Фрейда, имеет слегка пренебрежительный оттенок из-за использования его для обозначения мысли, называемой архаичной. Но в любом случае размышление о мифе смягчает пренебрежение и намечает одно из главных направлений поиска.

«Сказки, как представляется, это мифы детей и потому содержат в себе, помимо всего прочего, и мифологию, которая складывается у ребенка по поводу сексуальных процессов»⁴⁵.

То, что Юнг уделяет этому много внимания, свидетельствует о важности для него этой темы.

«Сказать, что сказка – это миф ребенка, означает дать слишком краткое определение. В действительности миф передается ребенку от матери, являющейся его хранительницей…»⁴⁶.

Работа бессознательного приводит Анну к тому, что она хочет понять роль отца. Юнг рассказывает эпизод, когда, войдя в комнату родителей, занятых своим туалетом, она

«прыгнула в кровать отца, улеглась на живот и стала сучить ногами.

При этом она кричала: “Правда, так делает папа?”»⁴⁷

Родители смеялись, но не отвечали. Юнг пишет, что довольно редко в четыре с половиной года ребенок идет дальше этого, так как

«ребенок ничего не знает о сперме и о половом акте. Возможно единственное объяснение: мать должна что-то съесть, потому что только так что-то может войти в ее тело»⁴⁸.

Через пять месяцев передышки вопросы бессознательного концентрируются вокруг мужчины. Анна выросла, изменилась. В ее отношении к отцу появился некий страх, возникла иная тональность:

«(…) ее интерес к отцу принял особый оттенок, который с трудом поддается описанию. В языке недостает слов, чтобы передать совершенно особый вид нежного любопытства, которое светилось в глазах ребенка»⁴⁹.

В то же время Анна с сестрой оставляют на ночь свои большие куклы, окрещенные в данном случае «бабушками», в домике в глубине сада.

«Кажется весьма вероятным, что бабушка просто замещает мать. Таким образом, малышка уже приступает к тому, чтобы убрать мать»⁵⁰,

и доходит даже до того, что говорит своей сестре: «Когда мама умрет, мы будем делать то, что захотим».

Отцу она задает вопрос, который ставит его в тупик: «Скажи, как глаза вросли в голову?» Отец прекрасно видит, к чему она клонит, и пытается уклониться, но Анна настаивает:

«Но как же тогда Фрицик вошел в маму? И где он тогда вышел наружу?

(…) Его вставили (посадили)? Значит, посадили семечко?»⁵¹

Тогда Юнг прибегает к теории семени, которую Анна сама создала, наблюдая за садовником, сеющим семена и возделывающим лужайку в саду.

«Он объяснил ребенку, который слушал его с величайшим вниманием, что мать – как земля, а отец – как садовник. Отец дает семена, и они растут в матери, и так появляется ребеночек. Этот ответ удовлетворил ее в высшей степени, она тотчас же бросилась к матери с криком: “Папа мне все рассказал; я теперь знаю все!” Однако что такое это “все” – она никому не сказала»⁵².

На следующий день Анна хочет поддразнить мать, утверждая, что отец ей говорил об ангелах и аисте. Но мать не попадается в эту ловушку: «Этого папа тебе, конечно же, не мог сказать», – отец и мать полностью единодушны. Я считаю, что это единение родителей – главное в безопасности ребенка, а Юнг отмечает:

«Но куда большим преимуществом было то обстоятельство, что она получила доступ к более интимному отношению с отцом, и это отношение нисколько не угнетало ее интеллектуальную независимость. Отец, разумеется, был не спокоен, ему было не по себе при мысли, что он выдал тайну ребенку в возрасте четырех с половиной лет, тайну, которую другие родители тщательно скрывают»⁵³.

Между тем, история о садовнике была красивой, полной поэзии и давала возможность родителям не вдаваться в физиологические подробности. Что же касается бессознательного, то оно продолжало свой путь, отмеченный в течение нескольких недель двумя снами – трудными, по мнению Юнга, для интерпретации, несмотря на его понимание конечной цели снов:

«Она в саду, много садовников стоят возле деревьев и мочатся, и среди них также и ее отец (…)

Столяр обстругивает ей гениталии [накануне столяр приходил для починки плохо выдвигавшегося ящика, и Анна наблюдала за его работой]»⁵⁴.

Здесь у Анны обнаруживаются все элементы мозаики: ее отец «орошает» дерево своей уриной, и его гениталии должны «что-то испытывать, чтобы дело пошло, но что?»⁵⁵. Понадобится еще несколько месяцев общения с ее маленькой сестрой (живущей в своем внутреннем ритме), чтобы Анна смогла собрать все элементы воедино в чувственном и когнитивном аспектах. Мать и дети были на каникулах, и Юнг, которого удерживала в городе работа, вечером приехал их навестить. В шутку он предлагает Анне вернуться вместе с ним.

«“Да, и тогда я должна спать вместе с тобой?” Одновременно она нежно взяла его под руку, точно так же, как это обыкновенно делала мать. В ответ (о, какое разочарование!) отец спокойно сказал: «Ты должна спать в соседней комнате»⁵⁶.

Он устанавливает границу, запрещая инцест и смешение поколений. Именно тогда Анне приходит на память недавний сон, который, как казалось, помог ей преодолеть огромное разочарование из-за отсутствия двух юных кузенов, сильно ее интересовавших. Это был сон про старого малознакомого дядюшку, заместившего отца:

«Мне снилось, что я в спальне у дяди и тети. Они оба лежали в постели.

Я отдернула с дяди одеяло, уселась на его живот и стала подскакивать на нем вверх-вниз (как на лошади)»⁵⁷.

Этот сон имеет двойное значение, являясь демонстративной компенсацией неудовлетворенного желания и одновременно – носителем окончательного объяснения:

«… сновидение, наконец, дает существенное пояснение: это происходит в постели, путем ритмических движений, описанных выше (…). Наблюдения на этом заканчиваются»⁵⁸.

В заключение Юнг отмечает, что маленькая сестра Анны

«тоже нуждается в определенном просвещении, и при том тогда, когда проблема сама собой явится перед ней. Если она еще не назрела, то пользы от разъяснения, похоже, никакой нет»⁵⁹.

С другой стороны, он яростно выражает свое несогласие с каким бы то ни было групповым сексуальным воспитанием в школе. Надо уважать индивидуальность каждого ребенка:

«Я не приверженец сексуального просвещения детей в школе и вообще какого-либо механического, общего для всех просвещения (…) надо видеть детей такими, какими они являются на самом деле, а не такими, какими мы желаем их видеть, а при воспитании надо следовать линии развития природы, а не мертвым предписаниям»⁶⁰.

Это и есть основное правило, которому должен следовать детский аналитик при встрече со своим маленьким клиентом.

Дополнение, написанное в 1915 г., то есть после разрыва с Фрейдом, объясняется тем фактом, что его дочери, так же как и большинство детей, вплоть до поступления в школу, «предпочитали воображаемые решения реальности». Лишь в школе другие интересы стали занимать их ум.

«С тех пор я спрашиваю сам себя, не является ли фантастическое или мифологическое (…) объяснение, которое ребенок, несомненно, предпочитает, более подходящим для него, чем естественнонаучное мышление (хотя и более верное, но грозящее создать непреодолимое препятствие для фантазии). Как показывает настоящий случай, это препятствие не оказалось непреодолимым и фантазия отодвинула науку в сторону»⁶¹.

Юнг пишет:

«…мало полезным мне кажется навязывание гипотезы, дающей верное объяснение. Ведь ее тупая ограниченность просто подавляла бы свободу в развитии мышления и ребенок был бы втиснут в рамки конкретного понимания, что исключило бы дальнейшее развитие»⁶².

Это значит подрезать крылья духовной жизни, основе абстракции, всей культуре, которая не имеет ничего общего с вытеснением сексуальных инстинктов моралью.

«… закон, неизменно присущий функции мышления: закон самостийности и эмансипации от конкретивизма чувственных восприятий. Это следует признать особым принципом функционирования мышления, принципом, который только в поливалентных инфантильных зачатках слит воедино с началами сексуальности»⁶³.

В конечном итоге Юнг отказывается считать сексуальность единственным двигателем умственной активности человека.

В мои намерения не входит сравнительный анализ двух наблюдений за детьми, происходивших почти одновременно: наблюдение Фрейдом фобии маленького Ганса и только что описанных наблюдений Юнга. Я остановлюсь на констатации, что отношение к ребенку, которое рекомендует Фрейд родителям Ганса, полностью отлично от отношения Юнга, проявляемого им к собственной дочери. Об этом пишет Фрейд в своем письме от 18.08.1910 г. (209F), там же он едва заметно упрекает Юнга в отсутствии выработки аналогий случаю маленького Ганса.

«С наслаждением я прочитал интересную историю детей (Анны и Софи), сожалея, что исследователь не перенес ее полностью на отца; это всего лишь тонкий рельеф, а между тем эта история могла бы быть полноводной, как река. Этот опыт будет потерян для большей части читателей из-за своей утонченности».

Для меня же, напротив, отношение Юнга и его жены к процессу развития их детей кажется более плодотворным и уважительным, они являются одновременно и наблюдателями, и действующими лицами. Родители дали свободу развитию психики – по мере того, как происходит осознание, обогащается Я, создавая воспитательные преграды, которые придают импульсам человечность. Они, не подгоняя природу, позволили естественно развиваться психике детей, но вовремя открыли им «научную» правду, проявив тем самым нежное уважение и к личности, и к процессу развития, а не буржуазное ханжество, как это иногда называют, на что намекает Фрейд.

Если бы передо мной стояла задача рассказать всю длинную историю Анны и ее родителей, то этот случай мог бы стать для нас, детских аналитиков, примером нашей эвристики, нашим способом действия. Родители или аналитик в психотерапевтическом процессе, являясь всего лишь носителем принципа реальности, могут предложить широкое энергетическое поле слушания и отношения, где бессознательное могло бы выражаться и развиваться так, как ему удобно. Наша задача – найти смысл в двойном значении: то, что «это значит», и то, куда «это ведет», отношение, позволяющее развитию и взрослению найти естественные ориентиры без того, чтобы психическое завязло в расслабляющей игре воображения.

Наконец, возвращаясь к моей гипотезе о важности пережитого опыта взаимодействия Юнга и его дочери для жизни и творчества отца, я вижу здесь два момента, два разных направления: одно – это психическое отношение Юнга, второе – его все более и более личные интересы, все менее и менее обусловленные реакциями на мысли и работы Фрейда.

Психическое отношение теперь совсем другое: ребенок больше не является просто объектом научного наблюдения, он становится его субъектом, и Юнг понимает это. Для него существенны не только выводы, сделанные из клинических наблюдений, но и тот способ, которым они получены, – не в процессе подтверждения теоретических выкладок, а в самом процессе возникновения феномена. Он перестает быть психологом и становится аналитиком-практиком, феноменологом, вовлеченным в события и отдающим себе в этом отчет, специалистом, включенным в феномен и знающим об этом, т. е. осознающим свой контрперенос.

Что касается поворота, который начинается в жизни Юнга, то он является следствием эволюции его взглядов и убежденности в правильности своих выводов – как клинических, так и теоретических. Это новое воззрение Юнга неизбежно сталкивается с тем направлением, которое Фрейд дает своим сентиментальным привязанностям (если верить Петеру Гею). Эти разногласия проявились и в политике двух аналитических школ; назревало столкновение Венской фрейдистской школы и становившейся все более и более юнгианской Цюрихской школы.

Несмотря на то, что «светские» элементы имеют неоспоримое значение во внутреннем кризисе, который предстоит пережить Юнгу, я хотела бы здесь сосредоточиться на его отношениях с Анной и его описании этого опыта, что мне кажется основой будущего произведения. Я уже отмечала, что именно этот опыт и его толкование являются прелюдией к «Метаморфозам либидо». Юнг уже считает, что происхождение либидо имеет в своей основе не только сексуальность, и придает ему индифферентный энергетический аспект и динамику. Механизм изменений описан лаконично, Юнг рассказывает о фобических эпизодах Анны, о регрессии на более архаические уровни, которую они навязывают, об интеллектуальных защитах, смягчающих взлеты и падения процесса взросления после преодоления порога на пути к новым энергетическим инвестициям. Здесь он впервые задает вопросы о роли мифов и разворачивает поиски скорее смысла, нежели причины. Отрывок о «больших братьях» является первой формулировкой того, что впоследствии он назовет Анимусом, и для нас, детских аналитиков, это бесценная иллюстрация появления Анимуса у маленькой девочки. Наконец, я уже отмечала значение для взросления запрета на инцест. Однако мы отлично знаем, что проблема психического инцеста есть центральная в юнгианской концептуализации психической энергии.

В этот же очень плодотворный период в своем письме к Фрейду Юнг объявляет, что должен «подготовить этой зимой шесть лекций на тему умственных проблем периода детства». Он готовит их, а также составляет для публикации американские доклады. Записка издателя, сопровождающая его письмо от 30.01.1910 г. (175J nl), подтверждает, что они были прочитаны в январе и феврале 1910 г., но никогда не были опубликованы. Из воспоминаний одного из участников мы знаем, какие темы были затронуты: слабоумие, эпилепсия, истерия.

Также в 1910 г. Юнг публикует «Слухи»⁶⁴. В период, когда он уделяет пристальное внимание открытым конфликтам, спровоцированным сексуальностью в детской душе, руководство соседней школы приглашает его для объяснения случая одной тринадцатилетней ученицы. Скандал разразился из-за ее достаточно двусмысленного сна, касающегося ее учителя: после того, как девушка рассказала сон подругам, она была отправлена из школы домой, так как все, в первую очередь учитель, обвиняли ее в развращенности. Юная Мари, самая зрелая девочка из класса и до недавних пор – блистательная ученица, под большим секретом рассказала трем близким подругам свой сон. Подруги тут же разболтали об этом всему классу, поэтому и возник скандал. Вот что рассказала Мари – варианты идентичны – своей матери, Юнгу и учителю по его просьбе:

«Класс пошел в баню; так как не было свободного места, я должна была пойти на половину мальчиков… Потом мы заплыли в озеро очень далеко. (Кто? – Мари говорит: “Мы, Лина [ее младшая сестра], учитель и я”.) В это время мимо проплывал пароход. Учитель нас спросил, не хотим ли мы сесть на пароход. Так мы приехали к К., у которого как раз была свадьба. (Кто? – “Друг учителя”.) Нам позволили участвовать в празднике. Потом мы отправились в путешествие. (Кто? – “Я, Лина и учитель”.) Это было свадебное путешествие. Мы приехали в Андермат; в отеле не было свободного места, и мы вынуждены были провести ночь в сарае. Там женщина родила ребенка, и учитель был крестным отцом»⁶⁵.

Учителю, которому трудно было допустить, что это был не более чем сон, пришла в голову интересная мысль собрать весь класс и дать им задание написать каждому свой собственный рассказ. Комментарий данного анкетирования предоставляет нам Юнг.

Для начала он рассматривает рассказ Мари как «аналитик» и подчеркивает особенности, характерные для пересказа сна. В рассказе много «двусмысленности», но не хватает переходов, которые заменены «показательными пропусками». «Придуманная» история могла бы изобиловать сценами раздевания, переодевания, мытья в бане. Но ничего такого нет; наоборот, очень важно прикрыть наготу учителя. Переходя от истории с пароходом к теме свадьбы, Мари не вдается в подробности. В отеле снова «нехватка места, как и вначале, исключающая разделение полов». Тема рождения абсолютно неожиданна, и роль учителя-крестного двусмысленна. И, наконец, последний – не по значению – аргумент: Мари является персонажем вторичным, полузрителем. Юнг заканчивает словами, что этот сон

«настолько легок в интерпретации, что мы можем оставить ее для сотоварищей Мари»⁶⁶.

Далее следует комментарий по поводу рассказа трех сердечных подруг, а затем и версий остальных. Разница между ними значительна.

Три первых свидетельства очень близки к оригинальному рассказу, и все трое намекают на две составляющие, не упоминающиеся в рассказе самой Мари. Это история с судорогами ноги, из-за чего трудно было плыть и поэтому нужна была помощь учителя, и факт получения фаты двумя девушками по прибытии к К. С другой стороны, рассказ каждой из близких подруг содержит персональные детали, соответствующие степени зрелости каждой. Например, одна из них добавляет гастрономические детали, свидетельствующие о детских оральных интересах. Другая девочка рассказывает о надколотых каштанах, украденных учителем, что Юнг интерпретирует как намек на известный женский генитальный орган.

Что касается свидетельств других участников анкетирования, они являют собой примеры безудержного буйства воображения, где каждый амплифицирует то, что его больше затронуло.

Какое же заключение делает Юнг из всей этой «болтовни»? Первое – то, что слухи, сопровождающие анализ сна, выразившего все то, что «витает в воздухе» среди этой группы детей допубертатного возраста, во главе с «большим и сильным» учителем, довольно впечатляющи.

Почему Мари – мечтательница? Она – лидер класса, самая зрелая, способная к установлению своих правил. Ее желания и побуждения могут воплотиться в образ, потому что он отвечает внутренней биологической реальности. Внешний мир предоставил этой внутренней реальности адекватный объект – учителя. Другие ученицы откликаются на ее сон, потому что он выражает именно то, что для них пока еще не может быть выражено словами: первые сексуальные смятения, которые вызывает учитель в девушках этого возраста. Менее зрелые подстегивают свое воображение.

Но почему именно в этот момент? Примерная ученица Мари стала плохо учиться, что свидетельствовало, как и в отношении других учениц, о происходящем половом созревании. Накануне взбешенные девушки обдумывали план мести, предлагая различные исключительно садистские сценарии смерти учителя. Мари была не менее изобретательна, чем остальные. И следующей ночью вместе со сном появляется другой аспект ее инстинктивно-аффективной позиции: появление у нее одновременно страстного желания и страха мужчины, завуалированное всеми этими недомолвками девочки-подростка. Это так естественно в ее возрасте, делает вывод Юнг в медицинском заключении, реабилитируя юную Мари.

Тонкость и деликатность этого анализа показывают нам понимание Юнгом всех движений души ребенка, который находится на пороге подросткового периода. Фрейд в своем письме от 3 декабря 1910 г. (223F) всего лишь вскользь упоминает о «вашей прелестной истории о школьной болтовне». Конечно, в это время это не та тема, которой он сильно заинтересован, и «маленькая Анна» затрагивает его куда больше. Здесь он критикует только что сделанный отчет Альфреда Адлера:

«Он хочет втиснуть всю красоту психологического разнообразия в узкое русло единственного течения Я “злого” и агрессивного, как если бы ребенок только и думал о том, чтобы “быть выше”, играя роль мужчины и изгоняя из себя женственность»⁶⁷.

А сам Фрейд, всегда ли он признавал «всю красоту психологического разнообразия»? Его сентиментальные разрывы заставляют нас в этом сомневаться.

В августе 1911 г. в Брюсселе на первом международном педагогическом конгрессе Юнг представляет «Психоанализ ребенка». Это комментарий нескольких аналитических сеансов, который войдет в немецкое издание 1913 г., появившееся в Германии. Это цикл его лекций «Теория психоанализа», прочитанных в 1912 г. в университете Фордхама в Нью-Йорке.

Речь идет об умной одиннадцатилетней девочке, родители которой обратились к Юнгу в связи с постоянными пищеварительными и респираторными болями, из-за которых ей приходилось пропускать много занятий и несколько дней оставаться в кровати. Иногда по утрам она отказывалась идти в школу, становилась хмурой, закрывалась, часто плакала и жаловалась, что больна.

Она доверилась матери, рассказав о своей влюбленности в преподавателя-мужчину и о своем страхе потерять его уважение потому, что сейчас она не может хорошо трудиться на уроке. Она переносит свои чувства на бедного мальчика, которому отдает свои полдники, деньги и который привязался к ней, а потом начал преследовать, поэтому она испытывает отчаяние. Диагноз Юнга – невроз, и он предписывает аналитический курс с одной из его ассистенток – мисс Мэри Молтзер⁶⁸. Имеются две интересные клинические записи:

«Мы не должны забывать о том, что, вопреки единообразию конфликтов и комплексов, каждый случай уникален, т. к. уникален каждый индивид. Каждый случай представляет индивидуальный интерес для психоаналитика, и течение анализа каждый раз уникально»⁶⁹.

Из этого вытекает, что «научные» правила и категории неадекватны.

«Аналитик есть, напротив, наблюдатель, которому должно избегать формул и давать живой реальности воздействовать на него в полном изобилии, лишенном законов»⁷⁰.

Юнг комментирует первые десять аналитических сеансов этого ребенка, стоящего на пороге полового созревания, попутно высказывая свою точку зрения на динамику либидо.

Первая встреча выявляет реальный конфликт. В девочке сосуществуют два желания, одно – регрессивное: остаться в кровати и слушать, как мама рассказывает разные истории; и в то же время другая ее часть стремится идти погулять и играть с детьми на улице. История, которую ей нравится слушать перед сном – история заболевшего принца, к которому не пускают его бедного маленького друга. Так девочка осознает, что существует некая связь между ее болезнью и ее несчастной любовной историей.

Во время второго разговора выясняется, что девочка очень любит своего преподавателя. И когда терапевт говорит ей, что не надо бояться этой любви, что, напротив, она поможет ей учиться, это становится для нее большим облегчением: «Значит, я могу его любить?». Я, со своей стороны, вижу в этом начало переноса: «И вас я могу любить тоже?»

Юнг относит свой комментарий к превращениям либидо, которые ясно выражают динамику этого конфликта:

«(…) ее либидо должно было привести ее к своему преподавателю, это выходит за рамки семейных инцестуальных связей (…) ее задача была адаптироваться к своему преподавателю»⁷¹.

Ребенок отступил перед этим препятствием и предпочел разыграть для себя любовную историю с кем-то более доступным.

Юнг продолжает:

«Либидо, не использованное в нормальных целях, застывает и неизбежно регрессирует к более ранним объектам и способам адаптации. Как результат – драматическая активация инцестуальных комплексов»⁷².

Это может привести субъекта к фантазированию о реальном инцесте. Однако

«(…) инцестуальная фантазия имеет не причинное, а всего лишь второстепенное значение, в то время как причиной является сопротивление человеческой натуры любой форме сознательного усилия (…) Говоря иначе, сопротивление сознательному усилию тождественно предпочтению инцестуальных отношений»⁷³.

Юнг дает нам ключ к пониманию этих школьных фобий, которые так трудно лечить. Регрессивные порывы появляются совершенно неожиданно:

«Как только либидо освобождается от выполнения необходимой задачи, оно становится автономным и, не обращая никакого внимания на протесты субъекта, выбирает свои собственные цели и упорно стремится к их осуществлению⁷⁴.

И в качестве заключения:

«Нам очень трудно контролировать либидо: оно стремится к естественным целям, ибо именно для этого оно и предназначено. Если же эти цели не осуществляются должным образом, то даже самая продуктивная жизнь становится никчемной, т. к. мы должны принимать во внимание состояние человека»⁷⁵.

Для Юнга именно в этом и кроется одна из главнейших причин неврозов, как у детей, так и у взрослых.

В течение третьего сеанса девочка поведала свой сон, относящийся к пятилетнему возрасту, когда у нее появляется маленький брат.

«Я была в лесу с моим братом, который собирал землянику. Пришел волк и набросился на меня. Я стала убегать, поднимаясь по лестнице, волк бросился за мной. Он поймал меня и укусил за ногу. Я проснулась, смертельно напуганная».

Этот сон – без сомнения, напоминающий историю Красной Шапочки, – позволяет Юнгу дать краткое изложение своего подхода к мифам, как к неким снам человечества. Это – продукция бессознательного, которая у разных народов появляется в сходных формах, т. е. имеет универсальный характер. Ребенок использует на свой лад и в своих личных целях один из таких мотивов; его спонтанные ассоциации дают клиническую опору для интерпретаций и комментариев Юнга.

Как и аист, волк является символом рождения и сексуальности. Он напоминает девочке о том, как в пять лет (как у Анны) она столкнулась с тайной рождения и сексуальности. Образ волка напоминает ей о строгости ее отца к проявлениям ее «дурных привычек», о переживаемом конфликте, усиленном половым созреванием. Возможность поделиться своей проблемой приносит ей значительное облегчение. «Может ли воспитание быть носителем невроза?» – вопрошает Юнг, делая заключение об инстинктивном происхождении закона морали.

«Мы никогда не поймем причин страха и подавления сексуальности у ребенка, если мы принимаем во внимание только моральное влияние воспитания. Реальные причины залегают гораздо глубже, в самой человеческой натуре, может быть, в этом трагическом конфликте между натурой и культурой, или между индивидуальным сознанием и коллективным чувством»⁷⁶.

Во время четвертого, пятого и шестого сеансов девочка рассказала и прокомментировала сны, которые указывали на ее отношение к отцу, к сексуальности и к своему желанию иметь детей. В ответ аналитик дает некоторые разъяснения о половом созревании, необходимом, чтобы иметь детей. Уточнения немного разочаровывают девочку.

Этот случай заинтересовал меня тем, что в нем впервые появляется краткий обзор того, что будет представлено Юнгом в Лондоне в июле 1914 г.⁷⁷ в качестве его метода конструктивного анализа, в отличие от метода Фрейда, который Юнг определяет как редуктивный. Что это значит? Отныне Юнг различает два подхода к аналитическому материалу: первый – фрейдистский, в том виде, в каком он существует на тот момент. Этот подход отыскивает причины и неосознанные стремления, определяющие сон, «имеет тенденцию чуять незначимое». Второй подход – цюрихской школы, юнгианский подход, называемый конструктивным или перспективным, нацелен на поиск во сне того, что может обогатить, расширить сознательное отношение, и того, к чему стремится психическое. При этом здоровая сторона личности усиливается, а больная – становится слабее.

Девочке снится, что «она такая высокая, как колокольня церкви», и что она может отрезать голову этому полицейскому, который напоминает ей отца. Юнг в своих интерпретациях считает более важным неосознанное стремление вырасти, развиваться и стать автономной, чем фаллические притязания переживающего инфляцию Я, проявившиеся в маниакальных защитах. Он настаивает на компенсирующем и телеологическом определении такого сна, эмоциональный эффект которого показывает скорее интуитивное знание, чем сознательное понимание символов, которые он несет. Символы, считает Юнг, влияют на психическое через интуицию⁷⁸.

Это, по моему мнению, является основой юнгианского анализа детей, даже очень маленьких, и дает нам способ работы с архетипическим материалом, который они нам так часто предоставляют, – материалом, который не следует сводить до истории их отношений с мамой и папой. Задача терапевта – быть гостеприимным слушателем, понимающим символы, воспринимать их посредством своей интуиции, и это то, что он может дать ребенку.

На седьмой встрече девочка поняла, что детей иметь ей пока рано, но она в депрессии; ее регресс проявляется в том, что она не желает подчиняться требованиям учителя, адаптироваться к школе.

Восьмой сеанс показал решительный отказ от научных объяснений аналитика. Ребенок приводит в подтверждение школьный слух, что «девочка одиннадцати лет родила ребенка от ее ровесника», слух, который подрывает авторитет аналитика. Фантазию она предпочитает реальности, что говорит о сопротивлении.

Однако невозмутимое психическое продолжает свою работу по осознанию. Вот сон, рассказанный на девятой встрече: аист, дождь и гром говорят об оплодотворении. Это подтверждается и на десятом сеансе. Когда ребенок рассматривает различные теории о рождении, которые у него возникают, Юнг снова настаивает на параллелизме между мифологией и индивидуальной фантазией, равно как и на факте, что телесные ощущения учитывают фантазии, которыми сопровождаются неврозы. Тошнота, рвота, различные кишечные боли – это эхо фантазий об оплодотворении и рождении, осуществляемом через голову, рот или анус; эти фантазии готовы появиться всегда, каков бы ни был уровень информации или даже опыта.

Как бы то ни было, эволюция этой девочки идет своим чередом, а «хорошая ученица» снова занимает свое место за партой.

«Либидо, пленник в лабиринте фантазий, освобождается, как только ребенок осознает ошибочность своих представлений через объяснения»⁷⁹.

Последнее замечание Юнга вызывает особый интерес у тех, кто занимается детством.

Явное преобладание мифологических элементов в психическом ребенка ясно показывает способ, которым мало-помалу развивается индивидуальная душа, отталкиваясь от «коллективной души» раннего детства, что дало рождение старой теории состояния совершенного знания до и после индивидуального существования»⁸⁰.

Обидно, что он оставил нам только это указание и никогда больше не развивал свое предчувствие, даже имея такой мощный инструмент, как архетип. Фордхам и Нойманн займутся развитием данных идей Юнга в своем клиническом опыте. Что же касается Юнга, то он полностью поглощен другой проблемой.

Глава вторая
Разрыв

В августе 1911 г., после всех поисков и размышлений, выходит первая часть работы Юнга – той работы, которая резко изменила его жизнь и стала основной причиной его разрыва с Фрейдом: «Метаморфозы и символы либидо»¹. То, что он пишет в предисловии к четвертому изданию 1950 года, подтверждает написанное мною в начале этой главы. По его словам, в тридцать шесть лет он вступил в возраст метанойи – изменений, вызванных естественным жизненным процессом.

«Эта работа была написана в какой-то степени не по моей воле, в полной неуверенности и в горячке медицинской практики, без учета времени и средств (…) все это свалилось на меня, как лавина, которую невозможно было сдержать»².

Спустя сорок лет Юнг объясняет:

«(…) поспешность, с которой книга была написана, явилась взрывом всех психических составляющих, которые не могли найти себе место в узкой и удушающей психологии Фрейда и его “Мировоззрении (Weltanschauung)”»³.

Юнг не мог довольствоваться тем, что он называл фрейдистской «редуктивной причинностью». Он упрекал этот подход в «недостатке стремления к цели». Для него психическое – это процесс, который он стремится определить на протяжении всей книги.

Используя все богатство амплификаций, делая ссылки на мифы, легенды, религиозные сюжеты, используя лирическую работу молодой американки мисс Миллер, Юнг демонстрирует свое представление о психическом, предлагая:

«воспринимать бессознательное, как объективное и коллективное психическое»⁴.

В книге он говорит о двух видах мышления: понятийном и образном. Он предлагает собственную концепцию происхождения, энергетики и динамики либидо. Изучение либидо на архаическом уровне привело Юнга к пониманию инцеста, абсолютно отличному от фрейдистского понимания.

Преодолев конкретность Фрейда, Юнг воспринимает фантазию инцеста как неизбежный возврат к Матери, то есть к бессознательному, откуда могут подняться новые формы либидо в борьбе Сына-героя против Матери-дракона. В любом случае изменения происходят только после принесения в жертву детских привязанностей и инфантильной ностальгии, признанных устаревшими самим Я, участвующим в процессе. На этом пути человеку необходима поддержка мифа — мифа, который связан с его происхождением и объединяет его с остальными людьми. При отсутствии мифа человек

«оказывается запертым в своем безумии (…), которое воспринимается им как реальность (…). Эта игра его рассудка не задевает его душу»⁵.

Вспомним, как часто встречаются сказочные мотивы в материале, собранном у детей.

«Эта работа стала перекрестком, где расходились две дороги (…) программа для следующих десятилетий моей жизни»⁶.

Именно в 1911 г. было положено начало всему творческому пути Юнга, в конце жизни он скажет:

«Моя жизнь – это история самореализации бессознательного»⁷.

В дополнение к этой большой работе Юнг составляет текст лекций, которые он прочитает в сентябре 1912 г. в Университете Фордхама в Нью-Йорке. Юнг настолько опасается того, какой прием будет оказан его трудам, что он не решается раскрыть их содержание в переписке с Фрейдом. Действительно, в «Попытке представить психоаналитическую теорию»⁸ Юнг решительно выступает против Фрейда, в частности, против его взглядов, касающихся детской сексуальности.

Первый ключевой момент критики относится к самому понятию сексуальность.

«Если мы понимаем сексуальность как полностью развитую функцию, мы должны ограничить этот феномен рамками полового созревания, и тогда мы не вправе говорить о детской сексуальности»⁹.

В понятие «сексуальность» входят как биологические феномены, так и многочисленные психологические функции, в которых фантазийная жизнь играет не последнюю роль. Необходимо различать два жизненно важных инстинкта. Один – сексуальный, цель которого – продолжение человеческого рода: он проявляется у индивида, достигшего полового созревания. Другой инстинкт направлен на самозащиту, он может вступать в конфликт с сексуальностью, функция питания играет в нем первостепенную роль.

«В царстве живой природы в течение долгого времени жизненный процесс есть лишь функции питания и роста»¹⁰.

Первостепенно то, что акт питания доставляет удовольствие, это аспект либидо, и Юнг яростно выступает против сексуального определения удовольствия у Фрейда.

«Получение удовольствия не идентично с сексуальностью, ни в коем случае»¹¹.

Юнг дает свою энергетическую концепцию либидо. Она

«понимается только как название энергии, которая проявляется в жизненном процессе и субъективно воспринимается как направление и как желание»¹².

Вот как он понимает метаморфозу питательного инстинкта, направленного на выживание, в сексуальное либидо:

«У грудных детей либидо, как энергия, как жизненная деятельность проявляется сначала в зоне, относящейся к питанию, когда при совершении акта сосания пища принимается в процессе ритмического движения и сопровождается выражением удовлетворения»¹³.

Процесс развития привносит новые составляющие, которые медленно накапливаются у ребенка и расцветают в момент полового созревания.

Юнг описывает механизм трансформации, перемены, которые происходят, когда младенец постепенно овладевает ритмичными движениями руки. У грудного младенца различаются две фазы: первая – непосредственно ритмического сосания, сопровождаемая удовольствием от питания; вторая – постепенного перемещения удовольствия, которое происходит по мере освоения движений рукой. Вначале младенец получает удовольствие от сосания большого пальца – это младенец умеет делать еще в утробе, – потом ритмическое удовольствие покидает оральную зону и палец обращается к другим отверстиям, к коже и, наконец, к гениталиям, что приводит к первичной мастурбации.

Здесь Юнг категорически не согласен с Фрейдом, говорящим о «полиморфных перверзиях» ребенка, он считает, что говорить так – значит проецировать на ребенка неврозы взрослого.

«Когда развивается сексуальность, ее детские стадии не должны восприниматься как “перверзия”, а как рудиментарные и переходные стадии, которые сами собой развиваются в нормальную сексуальность. Нормальная сексуальность развивается наиболее быстро и полно при условии постепенной миграции либидо»¹⁴.

Мне кажется, что эта точка зрения абсолютно справедлива, она отсылает аналитиков, включая меня, к рано эротизировавшим детям, которым не хватало первичного удовольствия от кормления. Это те случаи, когда мать очень спешила при кормлении или, прикладывая дитя к груди, эмоционально отсутствовала. Мать предпринимает попытки восполнить свое отсутствие излишними ласками, но ребенок ищет утешение в своем теле. Эта эротизация берет свое начало в тревожащем недостатке чувственности, который характеризует это первичное неудовлетворительное отношение. Метаморфоза либидо остается блокированной на питательном уровне – самом архаичном: можно было бы назвать это оральной фиксацией. Отметим, однако, что Юнг никогда не использовал термин «оральность».

В любом случае он не видит в этой фиксации либидо единственной причины невроза. Юнг определяет причину как актуальный конфликт, являющийся результатом требований жизни, созревания, вступивших в конфронтацию с отношениями, которые остались незрелыми.

«Психическое созревание углубляет разногласие между задержкой детских привязанностей и новыми запросами взрослеющего индивида, изменениями условий жизни, происходящими в период созревания. Таким образом подготавливается почва для некоей диссоциации личности, что становится истинной причиной невроза. Чем больше либидо вовлечено в процессы, связанные с задержкой развития, тем интенсивнее будет конфликт»¹⁵.

Хочу уточнить, что когда Юнг говорит о диссоциации, а он предпочитает это понятие, имеется в виду способность психики к диссоциации: вне поля сознания дробить целые зоны. Речь идет о невротическом расщеплении. В этом термине нет ничего пренебрежительного. Когда оно происходит, Юнг говорит о психотической или шизофренической диссоциации.

Какова же судьба либидо в этом конфликте?

«Обычно отставание эмоционального развития сопровождается родительским комплексом. Когда либидо не используется с целью реальной адаптации, оно более или менее интровертируется»¹⁶.

Тогда оно оживляет бессознательное и активизирует там воспоминания… которые не принадлежат детям, но являются результатом возврата к родительским образам, это «целый слой идей, относящихся к родителям»¹⁷.

«Любовь, восхищение, сопротивление, ненависть и бунт еще цепляются за их образы, измененные эмоциями, искаженные желанием, эти образы мало связаны с реальностью»¹⁸.

Лишь во втором издании (1955 г.) Юнг связал это очарование с нуминозностью скрытого архетипа. Личность сталкивается с чем-то трансперсональным. Детские аналитики часто сталкиваются с тем, что юные пациенты ведут беспощадный бой с ведьмами, колдунами, великанами, королями и королевами.

«Родительский комплекс присутствует у всех: индивидов. Не обязательно, что он не всегда активен, он может существовать и в тени бессознательного»¹⁹,

уточняет Юнг, который воспринимает его как «ядерный комплекс» неврозов.

Что касается эдипова комплекса, он принимает его только как

«удобную формулировку детских желаний по отношению к родителям, конфликта, вызываемого этими желаниями, как, впрочем, любым эгоистическим желанием»²⁰.

На тот момент он признает за эдиповым комплексом у мальчиков и комплексом Электры у девочек особенную роль и считает правомерным говорить о них только после полового созревания индивида. В действительности Юнг полагает, что либидо ребенка бисексуально или, как минимум, сексуально индифферентно; он считает, что привязанность ребенка к матери имеет другое происхождение.

«Как мы знаем, первая любовь ребенка, вне зависимости от его пола, принадлежит матери. Если на этой стадии любовь интенсивна, отец оказывается ревниво отброшенным как соперник (…) В этом возрасте мать для ребенка пока еще существо, которое защищает, заботится, кормит, и из-за этого является источником удовольствия»²¹,

которое все еще «не идентифицируется с сексуальностью».

Таким образом, Юнг не может следовать теории Фрейда о вытеснении эдипова комплекса. Он считает, что этот комплекс принадлежит самой структуре бессознательного, также как и другие формы отношений, присущие человеку. Отсюда следует, что мы не можем считать его просто подавленным, напротив, он легко может активизироваться и в определенных жизненных обстоятельствах захватить поле сознательного.

С другой стороны, фантазия инцеста лежит в глубинах психики любой личности, Юнг говорит об этом в «Метаморфозах»:

«естественный порядок вещей таков, что семейные объекты теряют свои стесняющие чары, что заставляет либидо повернуться к другим объектам; это действует как важный фактор регулирования, предупреждающий отцеубийство и инцест»²².

Фрейд предлагает «барьер инцеста» как запрет. А вот Юнг выдвигает гипотезу о том, что фантазия о жертве, наиболее частая в период полового созревания, облегчает переход от детской зависимости к взрослой автономии²³. Психологический инцест и жертва являются краеугольным камнем его теории трансформации либидо, чего Фрейд так и не смог принять. В издании 1955 г. Юнг все еще защищается, показывая тем самым глубину своих страданий:

«Эти гипотезы не являются беспочвенными идеями. Я никогда не рискнул бы попирать существующие теории, если бы мой собственный огромный клинический опыт не доказал мне правоту моих предположений»²⁴.

Глава третья
Юнг таков, каков он есть

Итак, разрыв произошел. Отныне Юнг вынужден один продолжать свой путь, на котором радикальное изменение отношения создает совершенно особенный процесс познания, характерный для Юнга. Он находится во взаимодействии с собственными проявлениями бессознательного, сталкивается с проявлениями бессознательного у своих пациентов, и у него более нет старшего и опытного собеседника, с которым можно было бы все обсудить. Он признается, что тонет. Чтобы продвигаться вперед, он вынужден отказаться от какой бы то ни было внешней точки зрения; он более не психолог-наблюдатель, фиксирующий видимые механизмы. Он должен пережить, испытать на себе воздействие аффектов, порывов, фантазий и суметь противостоять этому, дабы отыскать в них смысл. «Что это означает? К чему это ведет? Что я там делаю?» – спрашивает Гумберт¹. Там, где бессознательное воспринимается как «действующее лицо», друг или враг, а часто и тот, и другой одновременно, Юнгу открывается совершенно иное измерение анализа. Задача состоит в том, чтобы найти свой путь с помощью постепенных разграничений, имеющих терапевтический характер, за счет изменений, происходящих как в сознании, так и на бессознательном уровне.

Вот почему Юнг не дал определение бессознательного, но старался выявить процессы, приводящие к становлению сознания. В процессе этой работы он выработал следующие концептуальные понятия: архетипы коллективного бессознательного, организаторская функция самости, понятие бисексуальности с неизбежными следствиями: сизигия, архаическая чета, некий первоначальный гермафродит, откуда происходят Анима и Анимус, гендерные персонификации бессознательного у мужчины и женщины. Из этих понятий следует специфическая концепция отношений переноса, как встречи двух сознаний и двух бессознательных, – отношений, в которые полностью вовлечены как анализируемый, так и аналитик.

Поскольку Юнгу не к кому обратиться за поддержкой и опорой для прояснения и подкрепления своей точки зрения, он обращается к истории человечества в поисках аналогичных исследований. Он ищет способ, сходный с подкреплением гипотез в мире точных наук, – способ проверки с помощью воспроизведения опыта, накопленного в процессе развития человечества. Так появляется третий том его произведений, где представлены заинтересовавшие его после 1918 года гностицизм, даосизм и алхимия, которые он воспринимает как способы объяснения с бессознательным, и этими способами человечество пользовалось веками. Но рассмотрение этого периода в жизни и творчестве Юнга выходит за рамки моей работы.

Между 1914 и 1919 годами Юнг формулирует понятие архетип. Первое определение этого понятия он дает в Лондоне в июле 1914 г. на конференции «О психологическом понимании»² перед Психолого-медицинским обществом. Юнг обсуждает фрейдистскую интерпретацию случая Шребера исходя из своего опыта работы с психотиками. В июле 1919 г., снова в Лондоне, он в первый раз дает определение «архетипам коллективного бессознательного»³.

Несмотря на то, что понятие является краеугольным камнем, на котором строится юнгианское понимание процесса развития у ребенка, Юнг не создал соответствующую теорию. Прошло более двадцати лет, когда его глубокое понимание динамики архетипа позволило ему уточнить и исправить некоторые из его формулировок, касающихся совместных влияний внешней и внутренней среды на психологическую жизнь ребенка. И, наконец, только с 1938 г. он вернется к изучению процессов, связанных с родительскими архетипами.

Начиная с 1913 года, Юнг называет свое направление в психологии «Аналитическая психология», чтобы отличать его от «Психоанализа» Фрейда. Он представляет свое направление как способ понимания духовного становления – индивидуального или коллективного, – не ограниченного только терапевтическими актами. Три года подряд он высказывает эту точку зрения на международном конгрессе по проблемам воспитания: в 1923 году в Терите недалеко от Монтре в Швейцарии, в 1924 году – в Лондоне, и в 1925 году – в Гейдельберге.

В 1923 г. в работе «Значение аналитической психологии для воспитания»⁴ он еще раз выражает свое несогласие с фрейдистским психоанализом, а также формулирует основные закономерности развития ребенка⁵. И в первую очередь говорит о биологической структуре Души. За ней следует обширная картина отношений сознания (совокупность комплексов и идей, напрямую связанных с Я⁶) с бессознательным. Эти отношения описаны с точки зрения их возникновения, а не подавления.

«Это не стабильное, не устойчивое отношение, а непрерывный взаимообмен и постоянное смещение содержаний».

Несмотря на существование Я с самого начала⁷, Я центрируется и организуется очень постепенно и прогрессивно из «постпенного сопряжения отдельных фрагментов». Сознание возникает из бессознательного

«…как новый остров, рождающийся из глубин моря, всплывает сознание. Этот процесс мы поддерживаем воспитанием и образованием детей. Школа есть не что иное, как средство целесообразного поддержания процесса образования сознания. Культура есть, следовательно, максимально возможная степень сознательности».

Маленький ребенок долгое время остается игрушкой инстинктов и окружения, особенно семейного. И только в школе возникает задача

«освободить юного человека от бессознательного тождества со своей семьей и сделать его самосознательной личностью».

Мимоходом Юнг отмечает, что часто сны маленьких детей имеют намеки на бессознательное родителей.

В то же время он признает, что необычный и якобы взрослый характер некоторых из них зависит от присутствия архетипических представлений именно в психическом ребенка⁸.

Одним из главных интересов Юнга в этот период являются сны и их интерпретация; большинство его конференций заканчивается этой темой. Тем не менее, он не говорит нам ничего о том, что было бы характерным именно для ребенка.

В 1924 г. в Лондоне на трех конференциях под общим названием «Аналитическая психология и воспитание»⁹ была представлена широчайшая картина того, что станет впоследствии полем детской психиатрии. Но только двадцать лет спустя, в 1945 г. во Франции, будет создана кафедра детской психиатрии под руководством профессора Джорджа Хьюера. Юнг был первооткрывателем и проницательным клиницистом.

На первой конференции была принята классификация детских психических расстройств, состоящая из пяти групп. На мой взгляд, некоторые ее клинические аспекты актуальны и сегодня.

Например, «умственная отсталость» сопровождает некоторые псевдо-дефицитарные состояния, когда расстройство поведения и интеллектуальная заторможенность выражают отчаяние ребенка по поводу собственного несоответствия ожиданиям родителей. Юнг советует обратить особенное внимание на бессознательное матери. Он полагает также, что, вопреки настоящему дефициту, ребенок способен достичь некоего уровня зрелости, если амбиции его воспитателей не травмируют его.

Под очень спорной рубрикой о «моральной отсталости» Юнг впервые описывает последствия раннего массивного недостатка материнской нежности, изучать который начнет Боулби в Англии только в 1941 г. Юнг считает, что в этом случае ребенок недостаточно регулирует свое импульсивное поведение. Продуманная деятельность может служить способом защиты и позволить добиться улучшений у смышленых пациентов, которые сохраняют, однако, «болезненные аутоэротические» тенденции. Этот способ защиты перекликается, по моему мнению, с тем, что Нойманн опишет в 1963 г. как «защищающееся негативное Я».

Подход к эпилепсии, в частности, к легким припадкам эпилепсии, с учетом значения органического фактора, акцентируется на психологическом факторе, являющемся результатом актуального конфликта с несовместимой тенденцией, против которой болезнь выступает в качестве защиты. В этих «еще функциональных случаях» Юнг рекомендует анализ, позволяющий персонализировать побуждение и противостоять ему сознательно.

Среди «невропатий», где соседствуют расстройства поведения, истерические приступы и психосоматические проявления, я нахожу исключительно яркий пример годовалой девочки, страдающей ранними запорами, основная причина которых скрывается в фобии матери. Юнг дает нам первый анализ патологии первичной самости.

И, наконец, классификация заканчивается «психозами», где я нахожу превосходное описание того, что мы квалифицируем сегодня как предрасположенность к психиатрическому заболеванию.

Три ремарки Юнга в качестве заключения:

1. Он «предостерегает от неосторожных и легкомысленных действий в анализе детей, так как это есть очень деликатное дело».

2. Эдипов комплекс решительно есть не что иное, как симптом регрессивной тенденции каждого ребенка, не желающего – не более, чем его родитель – покинуть свое бессознательное.

3. Детский невроз является симптомом, за которым стоят проблемы родителей. Это приводит Юнга к понятию семейного невроза, способного простираться на поколения, подобно проклятию Атридов.

Тема второй конференции – методы исследования неизвестного, на ней не уделяется особого внимания детским проблемам. Среди четырех рассмотренных способов: метод ассоциаций, анализ симптомов, анамнестический анализ и анализ бессознательного. Анамнестический анализ, которым так часто пренебрегают, мне кажется обязательным в случаях работы с детьми. Юнг рекомендует тщательную реконструкцию исторического развития невроза во время бесед с родителями. Эти сеансы являются терапевтическими сами по себе, а не только потому, что позволяют устранить некоторые препятствия в развитии, не отделимые от патогенного отношения родителей.

Первая часть третьей конференции снова посвящается обсуждению снов, реальному происхождению неврозов и креативности бессознательного. Вторая часть касается психотерапии детей и представляет четыре клинических случая ученицы Юнга Фрэнсис Дж. Викс, психолога школы Святой Агаты в Нью-Йорке. Несколько предварительных размышлений позволяют нам лучше понять сдержанность Юнга. Ребенок живет под воздействием родительской и воспитательной среды, с одной стороны, и коллективного бессознательного, с другой. Задача воспитателей состоит в формировании Я, не только осознающего себя самого, но и умеющего адаптироваться во внешней среде. Юнг опасается, что анализ, то есть вступление в отношения с бессознательным, не только персональным, но и коллективным,

«очень легко может вызвать что-то вроде нездорового любопытства или даже создать аномальную скороспелость и самоосознанность, если вдаваться в психологические подробности, которые представляют интерес только в случае взрослого»¹⁰.

Приведенные примеры акцентируются на обустройстве окружения, осознании актуального конфликта и прояснении тенденции: либо несовместимой с моралью (агрессивность или побуждение убить), либо неизвестной.

Четвертый случай рассказывает, как психотерапевт использует образ двойника, позитивную тень в работе с ребенком, страдающим ранними серьезными заболеваниями. Эта работа с тенью дала возможность для расширения личности.