Kitobni o'qish: «Галерея теней»

Глава 1. Приоткрытая дверь

Дверь в квартиру Софи Мельниковой не была взломана. Она не закрылась до конца: створка держалась на узкой полоске света, будто хозяйка вернулась за ключами и сейчас окликнет из глубины прихожей.

Андрей Романов остановился на коврике, не касаясь ручки. В подъезде пахло мокрой собачьей шерстью, табаком из шахты вентиляции и дорогим кофе от соседей снизу. Из квартиры тянуло иначе: духами, выдохшимся вином и резкой аптечной нотой, чужой для белых стен и свежих тюльпанов у зеркала.

— Романов, перчатки, — сказал криминалист из прихожей. — Правый косяк не задевать. Там смазано.

— Ладонь?

— Похоже. Сняли, но лучше не украшай коллекцию.

Андрей натянул перчатки и вошел. За спиной Ирина Игнатенко отрывисто допрашивала участкового; тот отвечал так, будто заранее извинялся за все здание сразу. Квартира напоминала не жилье, а тщательно подготовленный показ: белые стены, тяжелые рамы, кресла без вмятин, журналы веером, ни одного случайного предмета. На консоли лежали хлопковые перчатки для картин. Не в коробке, не в шкафу — сверху, как вещь, которой пользовались недавно и не успели вернуть на место.

Софи лежала в спальне у туалетного столика. Шелковый халат сбился на плече, тонкая цепочка ушла под воротник. Одна туфля стояла у кровати, вторая оказалась под банкеткой; ее носок был припудрен осколками разбитой пудреницы. Судмед работал без привычных шуток. Андрей не мешал. Он отметил следы борьбы на запястьях, открытую шкатулку, сдвинутый край ковра и зеркало, повернутое на несколько градусов к стене. Кто-то стоял здесь слишком близко, а затем слишком старательно приводил комнату в вид.

Ирина подошла к ленте у дверного проема.

— Первично: не похоже на самоубийство, — сказала она тихо. — В анализы уйдет все, что нашли в бокалах и рядом. На шее следы внешнего воздействия. Подробности потом.

— Дверь?

— Без взлома. Цепочка не наброшена. Соседка снизу слышала музыку ближе к полуночи, потом мужской голос. Ее формулировка: «У Софи всегда кто-то бывал, я не лезла».

— Значит, гость не был для нее чужим.

— Или вошел вместе с тем, кому она открыла.

В гостиной порядок был ненастоящий. На низком столике стояли два бокала: у одного край был помечен коралловой помадой, второй вытерли хуже — на ножке осталась мутная дуга. В пепельнице лежали две сигареты: тонкая, дорогая, и короткая без фильтра, дешевая, грубая, как чужой ботинок на белом ковре. У секретера выдвинут ящик. На полу валялась фотография в серебристой рамке, упавшая лицом вниз.

Андрей поднял ее за угол. Софи смеялась в объектив, запрокинув голову; рядом стояла высокая женщина в черном — прямая, сухая, без светской улыбки. Не подруга на память. Скорее человек, которого в кадре не должны были заметить.

— Узнаешь? — спросила Ирина.

— Пока нет. Но она здесь не для красоты.

В ящике лежали каталоги, счета, приглашения, копии переводов. Их не раскидали в поиске: стопки сдвинули ровно, конверты раскрыли и снова вложили в папки, скрепки переставили почти на прежние места. Аккуратность выдавала чужие руки лучше беспорядка. Искали не деньги и не украшения. Искали одну вещь — и боялись показать, какую.

Между каталогами Андрей нашел плотную карточку цвета старой кости: «Галерея теней. Закрытый показ. Только по приглашениям». Внизу стояла дата недельной давности. На обороте — несколько фамилий от руки. Две зачеркнуты. Напротив одной — короткая галочка.

Ирина прочитала через его плечо:

— Белов. Каримов. Вяземская. Кравцов. «Настя — обязательно». Почерк ее?

— Похоже. Проверим.

К ним подошел криминалист с прозрачным пакетом.

— Под комодом. Дальняя ножка.

В пакете лежала серьга: белое золото, черный оникс. Одна, без пары.

— Не Софи, — сказала Ирина.

— Или нам очень хотят, чтобы она была не Софи.

Андрей подошел к окну. Белые тюльпаны на подоконнике темнели по краям. Рядом стоял манекен в недошитом платье, усыпанный булавками. На спинке кресла висел кашемировый палантин, брошенный как попало. Для квартиры Софи это было криком: здесь вещи не бросали, здесь их расставляли.

На крышке секретера осталось чистое прямоугольное пятно. Пыль вокруг была почти незаметной, и от этого след выделялся резче — как вынутая страница в книге.

— Здесь лежал футляр или конверт, — сказал Андрей.

Ирина присела рядом.

— И его забрали.

— Не сразу. Сначала не нашли.

У кресла он заметил обрывок бумажной наклейки: «хр. 17/94». Край был свежий, клей еще липнул к перчатке. Андрей вложил обрывок в отдельный пакет.

— Это уже не бытовая ссора, — сказала Ирина.

— Ссора могла начаться дома, — сказал Андрей. — Но здесь кто-то пытался вернуть смерть в порядок.

Из спальни позвали судмеда. Андрей задержался на пороге. При жизни Софи, судя по афишам и снимкам, занимала пространство шумно: интервью, закрытые ужины, благотворительные проекты, выставки, где все улыбались слишком широко. А умерла она среди предметов, которые после нее пытались разложить так, будто ничего не произошло.

— Она ждала неприятностей, — сказал он.

— По чему?

Он показал карточку, чистое пятно на секретере и архивную наклейку.

— Женщина, которая держит дом как витрину, не хранит рядом список гостей, чужую серьгу и метку из архива случайно. Это не сорвавшийся вечер. Это то, что она держала на случай беды.

На лестничной клетке дверь квартиры мягко закрылась за ними, почти вежливо.

— С чего начнем? — спросила Ирина.

— С приглашения. Потом — женщина в черном. И камеры подъезда.

— Думаешь, будет провал?

— У таких сбоев обычно есть сосед.

У дверей лифта их уже ждала соседка снизу. Вера Павловна, маленькая женщина с распухшими от бессонницы веками, держала в руках связку ключей так крепко, будто собиралась защищаться ими от всего подъезда.

— Я сказала участковому, но он записал не то, — заговорила она сразу. — Музыка была странная: включалась и выключалась. Сначала пианино, затем пауза, потом опять. У Софи такого не бывало. Она если уж ставила музыку, то на полквартала.

— В какое время? — спросила Ирина.

— В без десяти двенадцать. Я смотрела сериал, там как раз реклама пошла. Потом шаги. Мужчина прошел вниз по лестнице, не на лифте.

— Видели?

— Через глазок? С такой цепочкой? Только спину. Темная куртка, плечи широкие. И еще запах. Табак дешевый, горький. У нас так никто не курит, у нас все или бросают, или притворяются, что бросили.

Андрей переглянулся с Ириной. Дешевая сигарета в белой пепельнице получила не хозяина, но тень хозяина.

— А до этого кто приходил? — спросил он.

Вера Павловна покачала ключами.

— Девушка в сером пальто. Красивая, нервная. Вышла рано, еще до девяти. Потом курьер с коробкой, но он не поднялся, Софи сама спустилась. И ближе к десяти — мужчина в костюме. Не из тех, кто звонит два раза. Он позвонил один раз, как человек, которому откроют.

— Лицо?

— Сбоку. Я не запоминаю лица, я запоминаю, как человек идет. Этот шел без спешки. В подъезде у нас плитка скользкая, все смотрят под ноги. А он смотрел прямо, будто пол ему должен.

Ирина записала почти дословно. Такие фразы редко попадали в протокол без потерь, но у них был вес: в них человек оставлял не паспорт, а привычку.

— Вы слышали разговор?

— Слов нет. Тон. Сначала она смеялась. Потом сказала громко: «Я не вещь из вашего фонда». Это я запомнила. Потому что странно, правда? Не «оставьте меня», не «уходите», а вот так. А следом хлопнуло что-то стеклянное.

Внизу открылась дверь подъезда, и холодный воздух поднял по лестнице запах мокрой улицы. Вера Павловна поежилась.

— Я должна была позвонить. Но вы же понимаете, сколько здесь людей с деньгами. Они потом знают, кто звонил. У нас консьержка три месяца без работы сидела, когда пожаловалась на одного гостя.

Андрей понимал слишком хорошо. В его памяти всплыла другая квартира, другой свидетель, который две недели говорил «ничего не видел», пока его сына не перевели на вечерние смены в самый дальний филиал банка. Тогда дело рассыпалось не из-за отсутствия фактов, а из-за усталости людей от страха. С тех пор Андрей не любил фразу «свидетель не подтвердил». Она часто значила: человеку дали понять, сколько стоит его правда.

— Сейчас вы позвонили, — сказал он.

— Не сейчас. Уже поздно.

— Поздно для Софи. Не для дела.

Вера Павловна посмотрела на него так, будто проверяла, есть ли в этих словах очередная служебная вежливость. Не нашла или решила не спорить.

На улице возле подъезда оперативник показал Андрею запись с камеры соседнего дома. Картинка дергалась, фонарь засвечивал стекло, но в промежутке между двумя машинами был виден внедорожник. Он остановился на сорок секунд у входа, потом медленно ушел к набережной. Передний номер отсутствовал, задний замазан грязью, но две цифры — три и восемь — вспыхнули в свете фар так четко, словно кто-то оставил им малую, злую милость.

Ирина взяла планшет.

— Если это Орлов, он вернется в дело раньше, чем захочет.

— Если не Орлов, кто-то очень старательно под него одет.

— Думаешь, подстава?

Андрей посмотрел вверх, на темное окно Софи. Белые тюльпаны за стеклом теперь казались больничными.

— Пока думаю, что здесь каждый оставил по одной вещи, которую хотел бы забрать. Софи оставила нам слишком много крошек, чтобы это было случайностью. Убийца оставил слишком мало, чтобы это была паника.

В машине он еще раз развернул карточку закрытого показа. «Галерея теней». Дешевое название для богатого проекта, если не знать, кто именно прячется в этих тенях. На обороте рядом с фамилиями Софи поставила не одни галочки. У самой кромки, почти под сгибом, Андрей заметил тонкую линию — не букву, скорее знак: маленький прямоугольник с чертой снизу.

Он сфотографировал его и отправил криминалистам.

— Что это? — спросила Ирина.

— Может, метка рамы. Может, привычка художника. Может, место, где открывается дверь.

— Дверей сегодня достаточно.

— Эта может оказаться единственной, которую Софи успела оставить открытой сама.

В тот же вечер криминалисты вернулись с предварительной сводкой. Андрей стоял у стола в лаборатории и смотрел, как на экране проступают линии отпечатков, смазанные, обрывочные, будто человек пытался стереть не пальцы, а сам факт прикосновения. На ножке второго бокала нашли следы перчатки с микроскопическим разрывом у большого пальца. На дверном косяке — частичный отпечаток ладони, слишком плохой для уверенной идентификации, но хороший для сравнения, если появится конкретная рука. В пепле дешевой сигареты — волокно темной шерсти, прилипшее к губам, и след редкого крепкого табака, который покупали не в сетевых магазинах, а у одного поставщика для охранных агентств.

— Это пока не улика, а направление, — сказал эксперт.

— Направления иногда приводят быстрее улик.

Из лаборатории Андрей поехал к консьержке дома Софи. Ее звали Тамара Семеновна; в день смерти она была на смене до десяти вечера, потом ее заменила молодая племянница. Тамара Семеновна сначала говорила о простуде, давлении и плохой памяти, но, услышав имя Софи, перестала притворяться.

— Софи Николаевна всегда здоровалась, — сказала она. — Не как все эти. Смотрела в глаза. А последние дни будто мимо людей ходила. Один раз спустилась ко мне ночью, попросила, если к ней придет «мужчина без фамилии», не говорить, что она дома.

— Мужчина без фамилии?

— Так и сказала. Я спросила: «Как же я узнаю?» Она ответила: «Он сам сделает вид, что фамилия ему не нужна». Я подумала про богачей. У них у всех лица такие, будто паспорта для других придумали.

Тамара достала из ящика тетрадь посетителей. Официально гости дорогих квартир в нее не записывались, но консьержка вела свой список: время, машина, кто поднимался, кто принес цветы, кто грубил. В ночь убийства после двадцати одного часа стояли две записи: «К. юрист, без цветов» и «П. охрана, курит». Фамилий не было, но привычка наблюдать оказалась ценнее формальной дисциплины.

— Почему не отдали участковому?

— Он спросил тетрадь. Я показала новую, красивую. Эту нет. Не знаю почему. Рука не поднялась. У меня внук работает в охране. Я знаю, как быстро люди теряют работу, когда в тетради лишняя фамилия.

Андрей сфотографировал страницы, оформил изъятие и поймал ее взгляд.

— Вы сделали правильно.

— Я сделала поздно.

— Поздно — когда тетрадь сожгли. Вы ее сохранили.

На обратном пути он думал, что дело Софи держится на людях, которые сначала испугались, а потом не смогли до конца предать собственную память: соседка, консьержка, журналист, Лера. Их нельзя было сделать героями, но без них геройская версия тоже была бы ложью. Расследование редко шло по прямой. Чаще оно собиралось из маленьких задержанных движений: не стереть запись, не выбросить вторую серьгу, не забыть запах табака.

Глава 2. Закрытый показ

К полудню материалы легли на стол Андрея плотной пачкой: биллинги, последние вызовы, фотографии карточки, первичный протокол, справки по фонду Белова и список гостей закрытого показа. На бумаге жизнь Софи Мельниковой выглядела образцово: меценатские вечера, съемки, частный музей, интервью о памяти искусства, колонка о «личной ответственности художника». Андрей верил в этой папке только времени звонков.

Ирина положила перед ним распечатку.

— За три недели — пять обращений в охранное агентство. Два раза просила менять код домофона. Затем звонок реставратору Эдит Марковой. После него — Лере Вяземской. Амиру Каримову звонила почти каждый день.

— Белов?

— Два разговора. Оба короткие. После второго она едет в частный яхт-клуб. Ночью вызывает врача. В карте — «острое тревожное состояние, мигрень». На следующий день тот самый показ.

— Камеры?

Ирина поморщилась.

— Лифт на восьмой этаж не писал с 00:17 до 00:29. Охрана говорит: сбой сервера. Сбой почему-то не тронул ни парковку, ни второй лифт, ни холл. Во двор въезжал темный внедорожник без переднего номера. Задний заляпан грязью, но две цифры видны.

— Уже не пусто.

Имя Белова всплывало часто и чисто, как отполированная монета. Девелопер, коллекционер, основатель фонда, человек с фотографий, где рукопожатия важнее лиц. Рядом с ним всегда стояли «представители», «партнеры», «доверенные лица» — цепочка рук, через которую удобно передавать поручения и не пачкать манжеты.

— Женщина с фотографии? — спросил Андрей.

Ирина развернула планшет.

— Настасья Волгина. Стилист, несколько лет работала с Софи. Потом резкий разрыв. Официально — «разошлись по проектам». Неофициально — ссора на вечере у Белова. Долгов нет, судимостей нет. Вчера была в клубе «Марсель» на презентации. Сегодня там закрытый прием.

— Поехали.

У клуба толпились фотографы, водители и охрана с лицами людей, которым платили за умение не узнавать никого лишнего. Ирина показала удостоверение старшему смены. Андрей за это время отметил вход: две камеры, мертвая зона у гардероба, черный ход за барной стойкой.

Внутри было тесно, громко и дорого. Свет резался о зеркала и стекло; у бара пахло лаймом, лаком для волос и перегретой проводкой. Разговоры обрывались, когда рядом проходил фотограф, и возобновлялись на полтона ниже. Улыбки здесь держались дольше, чем смысл сказанного.

Настасью он увидел почти сразу. Она стояла у дальней стойки одна. Не позировала, не искала взглядов, не изображала скуку. Черный брючный костюм, волосы убраны, бокал в руке как вещдок, который ей поручили подержать. Она не отдыхала. Она держала в поле зрения двери.

— Настасья Волгина? — спросил Андрей.

Она повернулась и осмотрела его без спешки.

— Для налоговой, журналистов или бывших подруг?

Он показал удостоверение.

— Следователь Романов. Моя коллега, следователь Игнатенко. Нам нужно поговорить о Софи Мельниковой.

На имени Софи пальцы Настасьи чуть плотнее легли на ножку бокала.

— Здесь? Под эту музыку? Мертвым, конечно, все равно, но живым иногда бывает стыдно.

— Можно выйти, — сказала Ирина.

— Надо было выходить раньше.

Андрей уловил злость, а под ней — давнюю усталость.

— Что значит «раньше»?

Настасья посмотрела через его плечо на зал.

— Значит, до того как ее стали называть сложной, истеричной, неблагодарной. Во двор. Через три минуты. И без парада.

Она ушла, не обернувшись.

Во внутреннем дворе глянец заканчивался сразу: мусорные контейнеры, железная лестница, мокрый песок в ящике для окурков, холодная стена. Музыка доносилась глухо и уже не обещала праздника.

Настасья ждала под навесом.

— У вас мало времени, — сказала она. — Они уже чистят телефоны. Не совесть, телефоны.

— Кто «они»? — спросила Ирина.

— Люди, которые неделю назад сидели с ней в закрытой комнате. Белов, Амир Каримов, юрист музея Кравцов и охранник Белова — Павел Орлов. Орлова в списке нет, потому что у таких людей списки для декора.

— Из-за чего спорили?

— Из-за холста и архива. Формально Софи готовила выставку о провенансе. Перевожу с музейного: должна была придумать красивую биографию вещам с грязным прошлым. Но она начала читать документы.

— И нашла?

Настасья усмехнулась без веселья.

— Достаточно, чтобы Белов перестал говорить с ней как с художницей и начал — как с должником.

Она достала телефон и открыла чат.

— Ночью мне пришло голосовое. Без текста. Сначала помехи, потом ее голос: «Если со мной что-то случится, не дай им сделать вид, что я сама виновата». Отправлено в 00:11.

— Почему не пришли сразу? — спросил Андрей.

— Потому что испугалась. Потому что знала, как они давят на людей: потом и врачу показывать нечего. Потому что я не героиня. Запишите любую формулировку, смысл один.

Ирина аккуратно зафиксировала файл и вернула телефон.

— Серьга с ониксом. Знаете, чья?

— Леры Вяземской. Софи подарила ей пару после их предпоследней ссоры. Лера носила их постоянно, пока не перестала. На показе они говорили в туалетной комнате. Лера плакала. Софи вышла после нее с красным следом на рукаве.

— Кровь?

— Помада. Не спешите радоваться.

Настасья говорила резко, но детали держала крепко. В таких свидетелях Андрей ценил не доброжелательность, а точность.

— Что Софи хотела передать полиции?

— Конверт. Называла его страховкой. Говорила: если не успеет, искать там, «где память хранится без свидетелей». Тогда я решила, что это очередная ее театральность. Она любила большие фразы. Просто в этот раз фраза оказалась адресом.

На верхней площадке хлопнула дверь. Настасья замолчала, дождалась, пока шаги уйдут, и заговорила тише:

— Завтра Лера будет в кафе у музея на Сретенке. Десять пятнадцать. Она цепляется за ритуалы даже тогда, когда вокруг уже пожар.

— А вы? — спросила Ирина.

— Буду рядом. Послушаю, кто первым заговорит не своим голосом.

— Нам понадобится официальное объяснение.

— Дам. Только не путайте их язык про наследие и память с тайной. Там все проще: счета, испуганные наследники, подписи, которые слишком вовремя появляются, и привычка покупать чужую биографию вместе с рамой.

Она повернулась к двери.

— Настасья, — сказал Андрей.

Она остановилась.

— Если они чистят телефоны, что уцелело?

— Холст. Его кнопкой не удалишь. Только руками. А при людях руки становятся заметными.

В отделе Андрей не стал сразу разбирать бумаги. Он попросил поднять записи со всех камер вокруг клуба, яхт-клуба, дома Софи и музея Белова, а сам еще раз прошел по списку гостей закрытого показа. На первый взгляд там собрались люди, для которых слова «приватный» и «закрытый» звучали как гарантия чистоты воздуха. На второй — половина фамилий держалась за деньги Белова, другая половина хотела сделать вид, что держится за искусство.

В списке были странности. Против имени журналиста Артема Гущина стояла пометка «не пускать в зал после второго блока». Гущин когда-то писал о пропавшей коллекции Волковых, но материал сняли за день до публикации. Против фамилии реставратора Эдит Марковой Софи поставила две точки, будто сомневалась, приглашать или нет. Имя Павла Орлова отсутствовало вовсе, хотя на фотографиях с закрытого показа его спина появлялась у дверей трижды.

— Вот смотри, — сказала Ирина, увеличивая снимок. — Все улыбаются в сторону фотографа. Одна Софи смотрит не в кадр, а вправо. Туда, где Орлов. И рука у нее на папке.

Папка была тонкая, черная, с эластичной лентой. Не каталог, не пресс-релиз. Андрей увеличил изображение до зерна. На углу папки виднелась белая наклейка с тем же обрывком маркировки: «хр. 17/94».

— Значит, наклейка из квартиры не случайно попала на пол, — сказал он. — Она таскала архив с собой.

— Или архив таскали за ней.

Первым из списка они нашли Гущина. Он сидел в редакционном кафе у окна, закрывшись ноутбуком и чашкой остывшего американо. Увидев удостоверения, журналист вздохнул почти с облегчением.

— Наконец кто-то пришел не из юридического отдела фонда.

— Вы были на закрытом показе, — сказала Ирина.

— Был. До середины. Потом меня попросили «не мешать работе кураторской группы». На человеческом это значит: вывели через служебный выход.

— За что?

— Я спросил, почему в новом каталоге нет упоминания о семье Штерн. Софи побледнела. Кравцов улыбнулся. Белов сказал, что вопрос не к теме вечера. А через пять минут охранник объяснил, что моя аккредитация закончилась.

Гущин открыл папку на ноутбуке. На экране появились сканы старой газетной полосы, нечеткие фотографии картин, таблица с фамилиями.

— Я копал это два года. У меня были наследники, два свидетеля, один бухгалтер, который пил и говорил правду только после второго стакана. Потом бухгалтер исчез в клинике, свидетели передумали, редакция получила письмо на двадцать страниц, и материал положили в стол. Софи нашла меня сама. Сказала, что у нее есть «не история, а механизм». Я должен был помочь ей с публичной частью, если фонд начнет давить.

— Почему не помогли?

Гущин резко захлопнул ноутбук.

— Потому что она перестала отвечать. А потом ее убили. Вы хотите услышать, что я струсил? Струсил. Мне уже ломали карьеру один раз. Второго раза я боялся больше, чем себя уважал.

Андрей не спешил с осуждением. Страх редко был красивым, но часто приносил полезные подробности.

— Что за механизм?

— Старые долги. В девяностые у музеев и частников не было денег на хранение, экспертизы, охрану. Появились люди, которые обещали «спасти» коллекции. Забирали на реставрацию, оформляли временное хранение, подменяли акты, путали номера. Позже прежний владелец узнавал, что работа списана, продана, пропала или вдруг принадлежит фонду, которому он никогда ничего не дарил. Софи поняла, что имя ее отца использовали как заглушку. На него вешали пропажи, а следом продавали «обнаруженные» работы через правильные руки.

— Белов?

— Белов вошел позже. Умнее предыдущих. Он не крал из подвала. Он покупал уже испачканное, отмывал через фонд и ставил рядом с табличкой о сохранении наследия.

Гущин написал на салфетке два адреса.

— Первый — бывший зал «Пассаж теней». До революции там показывали спиритические сеансы, затем был склад реквизита, позже реставрационная мастерская. Софи хотела начать выставку с истории этого места. Второй — старый нотариальный архив. Если там уцелели книги, увидите, как бумаги путешествовали быстрее людей.

— Почему «Галерея теней»?

— Потому что тени у картин длиннее, чем у владельцев. Это ее фраза. Софи говорила красиво, когда злилась.

На выходе из кафе Ирина получила ответ по яхт-клубу. В ночь после второго разговора с Беловым Софи действительно была там, но не одна. С ней спорил мужчина, похожий на Кравцова. Камера у входа дала плохой ракурс, зато микрофон служебной будки записал обрывок:

«Подпись или тишина. Другого вам не оставили».

Ирина убрала телефон.

— Теперь у нас три давления: Белов, Кравцов, Орлов. И один Амир, который пока нигде не пачкается, но везде открывает двери.

— Посмотрим, как он их закрывает.

К вечеру Андрей снова пересмотрел фото Настасьи рядом с Софи. В черном платье она не улыбалась. За ее плечом висел фрагмент старой афиши: силуэт женской головы и надпись «Сеанс памяти. Галерея теней». Случайная декорация вдруг стала частью схемы. Софи любила театральные совпадения, но в деле совпадения быстро превращались в адреса.