Kitobni o'qish: «О годичных кольцах и пыльце. Истории о прошлом человечества глазами растений»

* * *

© Денис Новиков, 2026

© ООО Издательство «Питер», 2026

© Серия «New Science», 2026

* * *

Посвящается моим дорогим родителям

Сергею Геннадьевичу Новикову, доктору педагогических наук

и Елене Ивановне Новиковой, кандидату биологических наук

Благодарности

Марине Поповой, кандидату биологических наук – за консультацию в вопросах климатологии.

Вячеславу Кузьменко – за помощь в разборе исторических тонкостей эпохи викингов.

Главным редакторам портала «Биомолекула» (https://biomolecula.ru):

Антону Чугунову, кандидату физико-математических наук;

Вере Башмаковой – за помощь в профессиональном становлении автора в качестве научного журналиста. Без вас этой книги бы не было!

Предисловие
Каменные голоса

 
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
 

Федор Тютчев, «Не то, что мните вы, природа…»

В 2018 году жители чешского города Дечин стали очевидцами зловещего предзнаменования, высеченного на прибрежных камнях обмелевшей Эльбы. Непривычно жаркое лето вызвало настолько сильное падение уровня воды в одной из главных рек Европы, что удивленным людям открылось то, чего их предки не видели уже целую сотню лет. Надписи на обнажившихся камнях гласили:

 
«Если увидишь меня – плачь»;
«Мы плакали – Мы плачем – И вы будете плакать»;
«Тот, кто когда-то увидел меня, плакал.
Тот, кто увидит сейчас, будет плакать».
 

Пугающие тексты появились там не случайно, для жителей Чехии и Саксонии Эльба всегда была источником жизни, питающим поля и дающим жизнь домашнему скоту. Обмеление реки сулило людям лишь слезы, голод и смерть. И тогда, в отчаянии и с надеждой на будущее, кто-то брал в руки резец и оставлял на камнях предупреждения потомкам. Среди надписей были и даты, по которым можно прочесть хронологию бедствий. Наиболее старая из хорошо сохранившихся надписей была отмечена 1616 годом. Впрочем, если приглядеться, то на камнях можно заметить еще две даты постарше: «1417» и «1473».

Увиденное озадаченными горожанами – не что иное, как камни голода, одни из самых древних экологических памятников, созданных рукой человека. Прошлый раз их видели действительно довольно давно, в 1918-м. Тогда появление камней совпало с окончанием Первой мировой войны. Вот только никакой причинно-следственной связи между этими событиями не было. Люди воздвигали эти валуны отнюдь не в честь великих побед или окончания кровопролитных войн. Их не украшали орнаментами или гербами. Вместо этого отчаявшиеся крестьяне оставляли на них даты и короткие, но страшные послания, которые звучали как пророчества будущих бед. Не мистических, а реальных. Со вполне осязаемыми последствиями.

Камни голода появились в ответ на вполне естественное для природы, но страшное для человека явление – засуху. Этнические немцы, селившиеся на территории современной Чехии в XV–XVIII веках, делали эти надписи в периоды сильного понижения уровня воды в Эльбе с целью дать будущим поколениям предупреждение о ждущих их невзгодах, если уровень воды вновь опустится так низко. Эти камни могли бы остаться просто местной диковинкой, если бы не одно интересное обстоятельство. Дело в том, что кажущиеся на первый взгляд мистическими страшилками даты идеально совпадают с природными катаклизмами прошлого, реальность которых можно подтвердить с помощью научных методов. Вот только как это сделать? Ведь, по сути, ничего не мешало людям сделать эти отметки не в 1417-м или 1616 году, а в гораздо более поздние времена. И тем самым намеренно превратить заурядные валуны в интересный инфоповод для СМИ и новую точку притяжения туристов.

Камни голода стали известны широкой публике благодаря газетам, впервые написавшим о них в конце XIX века. Тогда прессе уже была доступна фотопечать, так что можно быть уверенным: появиться позднее конца позапрошлого столетия валуны точно не могли. Чтобы разобраться с тем, действительно ли камни голода – это свидетельства климатических катастроф довольно далекого прошлого, а не имитация ХIX века, ученым пришлось выйти за рамки изучения выбитых на них надписей. Потому что, когда речь заходит о поиске правды, нельзя полагаться лишь на то, что высечено на камне или записано на бумаге. К сожалению, даже самые убедительные тексты могут оказаться подделкой, а самые древние хроники – переписаны под нужды тех, кто держал перо.

Итак, специалисты принялись за работу. Теоретически помочь справиться с загадкой могли бы имена авторов надписей. Иногда люди и правда высекали на камнях голода краткую информацию о себе, но чаще оставляли лишь инициалы. Но они были слишком короткими, слишком обезличенными, чтобы передать историю целой жизни. Например, кто такой G. S.? Старик из деревни у реки? Или молодой пастух, потерявший во время засухи свое стадо? А кто носил длинное имя, сокращенное до J.D.J.W.? И когда он сделал надпись? Ученым предстояло выяснить все это.

Историки пробовали разные способы. Сравнивали надписи с налоговыми реестрами, судебными протоколами и завещаниями, смотрели архивы бургомистров. Проблема была в том, что в государственных архивах Чехии, Австрии и Саксонии не оказалось систематических записей, которые позволили бы сопоставить инициалы на камнях с данными конкретных людей. Церковные метрики того времени тоже крайне редко фиксировали полные имена крестьян, а если и делали это, то без указания места жительства или профессии. Кроме того, одни и те же буквы могли указать на десятки людей в одном и том же регионе. Все это серьезно осложняло дело.

Несмотря на трудности, ученым иногда улыбалась удача и кое-что занимательное все же находилось. Например, в старинных архивах им удалось обнаружить историю, которой ранее никто не интересовался. Одна из хроник рассказывала о том, как 15 июня 1754 года Прокоп Дивиш, католический священник и увлеченный натуралист, установил в своем приходе необычное устройство – высокий металлический шест, соединенный с землей длинными цепями. Он называл его «прибором для определения погоды», но по сути это был один из первых в мире громоотводов. Поначалу на изобретение никто не обращал внимания. Однако спустя пять лет, когда Моравию начала терзать очередная засуха, среди деревенских жителей все чаще стали ходить слухи, что именно диковинный прибор отгоняет дождевые тучи от полей. Подстрекаемые противниками Дивиша, крестьяне потребовали немедленно убрать шест. Не получив согласия, весной следующего года селяне разорвали цепи и уже на следующую ночь шквальный ветер обрушил конструкцию. Дело было сделано, и волнения улеглись, но по иронии судьбы летом 1760 года, когда после продолжительной засухи дельту Эльбы накрыли затяжные грозы, люди вновь пришли к Дивишу, но уже с обратной просьбой – вернуть его прибор обратно. Взбешенный прошлыми нападками изобретатель прогнал крестьян, и чудной прибор на поле больше не появился.

Эта история стала для ученых ценным свидетельством. Похоже, в 1759 году на Эльбе случилась серьезная засуха. А страх перед ней был настолько велик, что люди стали искать виновных повсюду. История и правда вышла интересной. Вот только была с ней одна проблема: места 1759-му на камнях голода не нашлось. Нет, это совсем не значит, что беды тогда не случилось. Видимо, тот год просто не дотянул до черты, когда отчаяние заставляло людей высекать предупреждения в камне. Вдохновленные этим примером историки решили заглянуть в прошлое еще глубже. Тем более что копать было куда, первые даты на камнях голода указывали на XV век, когда изобретения Дивиша и в помине-то не было.

Более древние тексты оказались не лишены зацепок. В хрониках XVI века ученым удалось найти записи о том, как главы церковных общин созывали людей на массовые молитвы и бдения, чтобы умилостивить Небо. Это неудивительно, ведь когда реки внезапно начинали мелеть, а колодцы пересыхать, единственным способом справиться с бедой для людей той эпохи было обращение к Богу.

Один из самых ранних документов такого рода был составлен в 1503 году. Тогда власти Праги объявили обязательный пост и строго наказали каждому доброму христианину молиться о дожде. А в 1616 году, во время одной из самых сильных засух XVII века (к тому же еще и четко отмеченной на камне!), местный священник, произнося проповедь в чешских Домажлицах, подчеркнул: «Такой засухи, такой нехватки воды, какую мы видим сейчас, ни один из живущих сегодня не упомнит за минувшую сотню лет».

Интересная находка, но даже она не могла дать полной картины засух былых времен. Изучение архивов так и не приблизило ученых к раскрытию тайны личности тех, кто высекал на камнях предупреждения. К сожалению, места на страницах хроник им не нашлось. Даже если в летописях и упоминалась засуха 1616 года, а на камне была указана та же дата, доказать, что инициалы G. S. принадлежат какому-то конкретному человеку, жившему в Дечине в тот год, невозможно. Что же оставалось делать в такой ситуации? Поверить на слово авторам старых текстов и ограничиться лишь анализом письменных источников? Раньше так и делали, но современная наука уже давно оставила эти времена позади.

Мы привыкли, что о прошлом нам рассказывают слова. Начертанные на бумаге, куске овечьей кожи, папирусе, бересте… Или же, как в этом случае, высеченные в камне. Сами по себе способы передачи информации тут не особенно принципиальны. Со всеми ними есть одна и та же проблема: слова пишут люди. А люди видят мир по-разному. Одни хотят прославить победителя, другие стремятся скрыть поражение. Кто-то просто ошибается, а кто-то сознательно приукрашивает правду. Поэтому исторические тексты – это не панорамная картина, а скорее фотография, сделанная с определенного ракурса. Одно неверное толкование – и мы уже на грани большой ошибки, а там и до лженауки рукой подать. К счастью, ученые, изучающие наше прошлое, уже давно не полагаются на одни лишь тексты. Чтобы увидеть полную картину происходившего, им нередко приходится выходить далеко за пределы написанного на бумаге (или высеченного на камнях голода!). Туда, где правда не зависит от чьих-то интересов.

Так уж сложилось, что течение человеческой жизни во многом зависит от природы. Так было, так есть и так, скорее всего, будет еще очень долго. Климат, ландшафт, растительность и вода – все это не просто фон, на котором творится история нашего вида. Это ее главные действующие лица. Именно поэтому историки и археологи со временем стали все чаще обращаться за помощью к естественным наукам, чтобы понять, как окружающая среда влияла на развитие человечества.

В сознании современных людей эта связь часто видится в обратном смысле: человек – активный, а природа – пассивная. Множество книг, посвященных вопросам экологии, главным образом говорят о том, как человек разрушает мир вокруг себя. Они рассказывают о вырубке лесов, загрязнении океанов, парниковом эффекте или же о вымирании видов. И все это, конечно, важно. Очень важно. Но мы не должны забывать еще и о другом, не менее значимом факте: природа не только страдает от воздействия людей – она формирует цивилизацию. Это ей решать, где человек может жить, как ему строить дома, чем питаться и когда уходить с насиженных мест. Великие империи гибли не только по причине войн или революций. Нередко ключевым моментом в истории их падения становились продолжительные засухи, резкие похолодания или же гнев непредсказуемых вулканов.

На страницах этой книги мы оставим в стороне привычные разговоры о том, как мы уничтожаем нашу планету, и обратим внимание главным образом на другое. На то, как окружающая среда повлияла на нас. И кто, как не растения, сможет рассказать эту историю лучше всех на свете? Ведь они появились на Земле задолго до нас, сопровождают нашу жизнь на протяжении всей истории и, быть может, переживут нас на многие миллионы лет. Они довольно разговорчивы и могут многое поведать. У специалистов, изучавших камни голода на Эльбе, получилось наладить с ними диалог. О том, что чешские земли в 1616 году действительно терзала жестокая засуха, историкам рассказали деревья. В отличие от людей, они не были способны на ложь, ничего не забывали, их невозможно было подкупить. Они всего лишь старались выжить. Росли, дышали, страдали от жажды. И сохранили для нас память о своей борьбе в годичных кольцах [1].

Впереди нас ждут еще десять историй о том, как изучение растений помогло ученым разгадать тайны былых времен, проанализировать причины и последствия глобальных катаклизмов, определить возраст предметов старины, изобличить подделки и даже поймать преступников. Путешествие в мир Флоры покажет, что поиск истины невозможен без тесного сотрудничества истории с естественными науками. Эта книга – не просто рассказ о научных методах. Она о том, как пыльца, застывшая в торфянике, превращается в подробную летопись восхождения империй, как годичные кольца деревьев становятся хроникой климатических катастроф, а болота и леса – живыми архивами прошлого. Это история о том, как наука училась понимать язык природы. Веками мир растений казался абсолютно безмолвным, но сейчас мы уже знаем, что он наполнен голосами людей. Нужно лишь знать, кого о них спросить. И они непременно зазвучат вновь.

Литература

1. Brázdil, R., Dobrovolný, P., Trnka, M., Kotyza, O., Řezníčková, L., Valášek, H., & Štěpánek, P. (2013). Droughts in the Czech lands, 1090–2012 AD. Climate of the Past, 9(4), 1985–2002. doi:10.5194/ cp–9–1985–2013.

Часть I
Дендрохронология

Глава 1.1
Властелины колец

 
И поет он о минувшем,
Про безвестного кого-то,
Кто вскопал впервые землю,
Проливая капли пота.
 
 
Кто зажег в нем искру жизни?
Кто такой? Откуда родом?
Государем был великим,
Полеводом, садоводом?
 

Муса Джалиль, «Дуб» (пер. И. Френкеля)

Сложно найти человека, который никогда в жизни не обращал внимания на годичные кольца на стволах спиленных деревьев, не разглядывал с интересом концентрические круги, словно страницы древней книги, уложенные в плотный том. Мы все хоть раз в жизни задерживали на них взгляд. Но задумывались ли вы над тем, как много эти кольца могут рассказать про историю нашего мира?

Древесина – один из самых универсальных материалов в истории человечества. Мы жгли ее, чтобы согреться, строили из нее дома, корабли и храмы, делали из нее мебель, оружие и музыкальные инструменты. При этом даже в давно срубленном, а ныне превращенном в предмет быта или произведение искусства стволе чувствуется гораздо больше жизни, чем в стальном изделии. Его текстура, сложные узоры, переходы от светлого к темному – все это с незапамятных времен вдохновляло художников и поэтов. А ученых заставляло задавать вопросы.

Люди давно приметили эту сложную структуру древесного материала, порождающую порой весьма причудливые узоры. Первым, кто попытался систематизировать наблюдения за годичными кольцами, был Теофраст – древнегреческий философ, ученик Аристотеля, по праву называемый «отцом ботаники». Давным-давно, еще в IV–III веках до н. э. в своих трудах он отмечал, что дерево растет неравномерно. А еще, что эта неравномерность связана со сменой времен года. Позднее, в XV веке, в «Трактате о живописи» Леонардо да Винчи развил эту логику и сделал удивительно точное наблюдение: деревья образуют по одному кольцу в год, а их ширина и форма зависят от климата, почвы, количества света и воды.

Для науки XV века это было по-настоящему прорывным выводом. Тогда ученые только начинали серьезно рассуждать о взаимном влиянии окружающей среды и живых организмов друг на друга. Нельзя поставить это мыслителям, жившим до наступления эпохи Ренессанса, в вину. Их мир был куда меньше современного. В самом прямом смысле этого слова. Достижения мореплавателей открыли взору европейцев Новый Свет, совершенно непохожий на известные земли. Он оказался наполнен массой удивительных животных и растений. Понятно, что людям сразу же захотелось понять, почему природа там, за океаном, так непохожа на их родные края. Поэтому неудивительно, что как раз во времена Ренессанса ученые начали изучать природу более тщательно и системно, чем их предшественники.

Открытия не заставили себя долго ждать. Но почему же гениального Леонардо так заинтересовала сокрытая под корой структура дерева, а не что-то иное? Не цветы, не развесистые кроны, которые, казалось бы, должны больше вдохновить живописца, а древесина? Ответ – в его работах. Вернее, в том, чтó в эпоху Леонардо использовали в качестве холстов. Большинство величайших работ мастера, такие как «Мона Лиза», «Дама с горностаем», «Спаситель мира», «Крещение Христа», были написаны не на ткани, а на деревянных панно. Именно доски, тщательно подобранные, высушенные и склеенные торец в торец, становились основой для шедевров. На первый взгляд такая техника выглядит примитивно, однако дело тут совсем не в архаичности эпохи Ренессанса или личной прихоти художника.

Когда Леонардо творил, искусство живописи на холсте уже было довольно неплохо развито, но мастера Возрождения, следуя традициям античных и византийских мастеров, предпочитали ткани дерево. Оно было прочнее, стабильнее, а его текстура создавала неповторимую глубину и мягкость изображения. Леонардо как истинный натуралист не мог не заметить, как кольца влияют на поведение краски, как они играют под слоями лака, как иногда проступают сквозь полупрозрачные слои пигмента. Поистине завораживающий образ, не так ли? В процессе нашего путешествия в прошлое мы еще обязательно вернемся к этому сюжету, но только чуточку позже.

В дальнейшем многие философы и мыслители Нового времени задумывались над тем, что же нам могут поведать эти концентрические круги на древесных спилах. Вот только вряд ли они могли представить, сколько удивительных историй о прошлом и настоящем могут рассказать нам деревья, хранящие память не только об эпидемиях и природных бедствиях, но и о судьбе чудесных предметов искусства. Эпоха Нового времени минула, так и не научившись общаться с прошлым на языке деревьев. Эти молчаливые свидетели истории начали говорить несколько позже, в XIX веке, когда наука и техника уже были готовы услышать голос растений, способный удовлетворить любопытство даже самого искушенного слушателя!

И правда, увидев вековой дуб, чей ствол не обхватить руками, редкий человек не задастся вопросом: а сколько же ему лет? Сто, двести, а может, тысяча? Что за люди его посадили, о чем они думали, в каком мире жили? Поразительно, но деревья могут поделиться с нами информацией не только о своем возрасте. Они могут ответить и на многие другие вопросы, нужно лишь научиться их правильно задавать. В этом нам и помогает дендрохронология – междисциплинарная наука, оперирующая данными, полученными путем анализа годичных колец. Со школьной скамьи нам известно, что кольца на стволе представляют собой своеобразный «паспорт» дерева. Многие отмечали для себя неоднородную структуру этого узора. Это своеобразный штрихкод, в котором записана некая информация. Остается подобрать ключ к этому шифру и найти способ его прочитать. Ключ же к расшифровке кроется в простой, но глубокой идее. Узор колец – это прямая реакция дерева на окружающий мир.

Для современной науки уже давно не секрет, что особенности развития организма сильно зависят от состояния среды, в которой он обитает. И деревья здесь, разумеется, не исключение. Леонардо был абсолютно прав, логика поэтапного нарастания годичных колец зависит от множества разнообразных по своей природе экологических факторов: температуры, влажности, солнечной радиации, концентрации углекислого газа в атмосфере, розы ветров, вулканической активности, минерального состава почвы и многих других. Этот список можно продолжать сколь угодно долго. А раз есть такая связь, то, проанализировав строение ныне живущих деревьев, можно сделать вывод и об условиях, в которых они произрастали в прошлые годы.

В 1833 году Александр Твининг обнаружил, что процессы нарастания колец у разных деревьев одного вида имеют общую закономерность. Стало быть, похожие друг на друга представители флоры одинаково реагируют на определенные изменения окружающей среды. Развивая свою идею, Твининг предложил использовать эту логику для реконструкции климатических условий, но к формированию стройной теории ему приблизиться не удалось. Это случилось несколько позже – ближе к середине ХХ века. И особенно примечательным в этой истории было то, что отцом-основателем науки о методах датировки событий и предметов по годичным кольцам стал вовсе не ботаник.

Американский астроном Эндрю Дуглас был первым, кто заметил, что развитие годичных колец очень тесно связано с циклами солнечной активности. Человек, всю жизнь изучавший звезды, вдруг заметил нечто поразительное: годичные кольца деревьев будто бы танцуют в ритме солнечной активности! Это было знаковым открытием, ведь климат в разных участках нашей планеты все же отличается. Это значит, что влияющих на рост обстоятельств должно быть очень много. Найти что-то общее в этом хаосе было действительно очень сложно. Но Дугласу это удалось. Благодаря его гению стало ясно, что все деревья чутко реагируют на глобальные ритмы природы.

Здесь стоит сделать небольшую ремарку. Не для формальности, а чтобы лучше прочувствовать, как сильно наука за последние сто лет повзрослела и обросла доказательными мышцами. Действительно, климат в Аризоне не похож на климат в Шотландии, а кустарник в тайге растет иначе, чем в степи. Влияющих факторов тут море. Дожди, ветры, пожары, извержения вулканов и многое, многое другое. Каждый вид реагирует на изменение окружающей среды по-своему. Собрать все это в одну стройную теорию казалось почти невозможным. Но Дуглас нашел ключ, им стало солнце. Оно, как дирижер, задавало единый ритм роста для всех деревьев на планете. Поэтому открытие ученого дало науке нечто большее, чем просто метод.

Оно дало уверенность: природа записывает историю, которую можно прочесть.

Конечно, сегодня ученые уже не сводят все к единому «солнечному знаменателю». Современная дендрохронология – это тонкая наука, где учитывают и тип почвы, и высоту над уровнем моря, и даже соседство с другими деревьями. Без этого ни одно серьезное исследование не обходится. Но тогда, в начале XX века, нужен был именно такой смелый, почти дерзкий шаг. Наука остро нуждалась в первом обобщении, которое объединило бы хаос наблюдений. И Эндрю Дуглас его сделал.

С момента публикации его первых работ минуло более сотни лет. Казалось бы, все уже давно должно быть открыто и сотни раз доказано. Особенно, если речь идет о такой на первый взгляд простой штуке, как деревья. Однако даже сейчас, в XXI веке, ученые не прекращают изучать влияние количества солнечных вспышек на хронологию годичных колец и совершают удивительные открытия. Для науки того времени это был настоящий фурор! Неудивительно, что, демонстрируя общественности разработанный им метод, Дуглас, как говорится, сразу зашел с козырей и разрешил один важный для североамериканской археологии вопрос.

Историкам долго не удавалось прийти к согласию в отношении возраста построек индейцев пуэбло на юго-западе США. Традиционный подход к датировке, основанный на анализе свойственной определенной археологической культуре керамики, давал весьма неточные результаты, поэтому выводы ученых «плавали» в диапазоне IX–XV веков н. э. Дендрохронология с ходу смогла дать четкий ответ: деревья, использованные коренными народами Америки для изготовления балок домов в Таос-Пуэбло, были срублены не ранее 1276, но и не позднее 1299 года н. э. Точно. Без «примерно». Без «возможно». Так наука впервые заговорила о прошлом с безоговорочной уверенностью [1].

Дуглас сделал столь блестящий вывод, опираясь на данные хронологии, построенной им на основе исследования желтой сосны (Pinus ponderosa) – типичного представителя флоры западных земель Северной Америки. Это растение живет долго, но все же его жизнь редко превышает период в 300–500 лет. А дома в Таос-Пуэбло возвели более шести сотен лет назад. Дуглас настаивал на этом. Так как же ученому-астроному удалось определить возраст построек, относящихся к XIII веку? Ведь он обязательно должен был бы столкнуться с пробелом в хронологии! Причем «слепое окно» в датировке по живым соснам было огромным, оно составляло как минимум сто лет. Настоящая пропасть, срок жизни нескольких поколений людей, особенно в те времена. Но, к счастью, науке удалось перешагнуть и ее.

На Земле есть живые деревья, чей возраст насчитывает более 4000 лет. Например, Мафусаил – остистая межгорная сосна (Pinus longaeva), произрастающая в США. Есть еще Прометей – представитель того же вида. Ну и еще пара деревьев и… и на этом все. Работать, по большому счету, не с чем. На такой скудной выборке построить достоверную шкалу нельзя, уж больно велика вероятность допустить ошибку. А статистика такое очень не любит. Получается, что наши возможности ограничены лишь относительно долгоживущими видами, вдобавок к тому еще и не образующими крупные популяции. Картина выходит довольно пессимистичной. К счастью, на деле все совсем не так. Стараниями настоящих властелинов годичных колец – ученых-дендрохронологов – с помощью деревьев мы можем заглянуть даже в доцивилизационные времена и стать свидетелями далеких, но очень ярких событий в человеческой истории. Растения сами дали нам для этого все необходимые инструменты.

Чтобы прочитать эту живую летопись, нужно сперва понять, как она создается. Под корой каждого дерева заключен сложный живой механизм, который каждый год добавляет к своей биографии новую главу. Историю здесь пишет крошечный, почти невидимый слой клеток под корой – камбий. Он работает тихо, незаметно, но невероятно точно, как часовой механизм природы. Камбий – настоящая мастерская роста. Расположенный между древесиной и лубом, этот слой состоит из молодых, гибких клеток, готовых в благоприятное время превратиться во что-то новое.

Весной, когда солнце пригревает, а почва наполняется влагой, камбий просыпается первым. Он начинает строить, и делает это быстро и энергично. У хвойных деревьев в это время рождаются крупные тонкостенные клетки. У лиственных – мелкие сосуды, аккуратные и плотные. Ботаники называют это ранней древесиной. А потом, ближе к лету, ритм меняется. Рост замедляется. Клетки становятся мельче, их стенки толстеют и набирают прочность. Так формируется поздняя древесина – плотная и темная. Ее появление знаменует окончание сезона роста.

Между весенним и летним слоями граница почти незаметна, есть лишь плавный переход. Его не так-то просто уловить. Но вот между концом одного года и началом следующего уже появляется четкая, хорошо заметная черта. Здесь клетки становятся совсем плоскими, толстостенными – как будто дерево ставит точку. Это терминальный слой, природный разделитель глав. Именно по нему ученые и считают годы: одно кольцо – один год. Просто, гениально, безошибочно (рис. 1).

Рис. 1. Поперечный срез ствола четырехлетнего лириодендрона (лат. Liriodendron) под микроскопом. Четко различима структура четырех годичных колец, разделенных слоями терминальной древесины. У лиственных пород деревьев клетки древесины образуют сложные узоры, уникальные для каждого вида: А – ранняя древесина; Б – поздняя древесина; В – терминальная древесина; 1–4 – годичные кольца. Круглые области – трахеи и трахеиды (сосуды), предназначенные для проведения воды. Последовательность крупных сосудов из ранней древесины и более мелких сосудов из поздней древесины создает четкую текстуру. Сосуды с крупной апертурой формируются в более благоприятные для роста периоды времени.

Источник: Berkshire Community College Bioscience Image Library (адаптация).

Но самое интересное начинается дальше. Годичные кольца дают науке не просто календарь. Кольцо получилось толстым? Значит, природа в тот год была щедра и год выдался теплым и достаточно влажным. На срезе за ним следует ряд тонких колец? Дерево тогда едва выжило, несколько лет оно боролось за жизнь, страдая от засухи или аномальных холодов. Так в каждом кольце сохраняется отпечаток климатических изменений, зафиксированный в древесине на века.

Особенно ярко эта летопись читается там, где времена года четко выражены. Чаще всего такое наблюдается в умеренных широтах¹. Там весна – это всегда взрыв жизни, а зима – глубокий сон. В таких регионах дожди и солнце, жара и заморозки сменяют друг друга с хирургической точностью. Именно здесь деревья становятся лучшими хронистами Земли, молчаливыми и абсолютно беспристрастными. Для науки это невероятно ценно, ведь мы говорим об истории, которую, как известно, пишут победители. А проигравшим слова не дают. Но только не в нашем случае! Деревья не позволят фактам исчезнуть в тумане мифов, политических интриг или простой человеческой забывчивости. Они – архивы без цензуры, в которых не переписывают даты, не стирают неудобные факты, не сжигают страницы после смены власти. Классик говорил, что рукописи не горят, и воистину был прав! Особенно, если речь идет о летописи годичных колец.

Итак, деревья – наилучшие хранители правды. Их кольца не лгут, не скрывают, не приукрашивают. Но как превратить эту летопись в точные календарные даты? Годичные кольца нетрудно рассмотреть на поперечном срезе ствола и без всякой дополнительной техники определить возраст растения. Достаточно просто посчитать. Звучит очень просто, но что же это получается? Неужели ученые ходят по лесам с топорами наперевес и рубят вековые деревья в угоду своим публикационным целям? На самом деле нет. Безусловно, объектом внимания дендрохронологов часто становятся стволы давно срубленных растений, срубы домов или деревянные предметы материальной культуры, но и без изучения живых деревьев никак не обойтись. И тут на помощь приходит не топор, а тонкий, почти ювелирный инструмент – возрастной бур.

Это устройство, похожее на длинное шило с резьбой, аккуратно ввинчивается в ствол. Если его вытащить из дерева, то на выходе мы получим тонкий цилиндр древесины, не толще карандаша. Ни ран, ни рубцов, ни ущерба для дерева. Оно даже не заметит операции. А ученый получит полную летопись жизни растения, от самой сердцевины до коры. Каждое кольцо на месте, и по ним уже можно отсчитать года. Теперь-то и начинается самое захватывающее, ведь пазл еще нужно правильно собрать. Один образец – это лишь одна история. Чтобы иметь перед глазами достаточно полную картину происходивших событий, нужно собрать десятки, а то и сотни таких образцов. Логика здесь такая: деревья одного вида, с одного склона, из одного леса – все они пережили одно и то же лето, одну и ту же зиму. Поэтому их кольца будут «звучать» в унисон. А узор, созданный чередой колец, будет неповторим и уникален для каждой отдельно взятой популяции деревьев. Ведь двух одинаковых лесов просто не бывает.

Тут настает время второго акта в этой детективной истории, поскольку ученым надо четко сказать: «это произошло в таком-то году» (к примеру, «в 1482-м»). Здесь уже не «примерно в XV веке», не «где-то во время крестьянских восстаний». Здесь – точный год. Каждое кольцо получает свой календарный адрес: «весна 1815-го», «зима перед чумой 1346-го». Как? Да очень просто! Особенно если вы знаете, когда дерево перестало расти. Мы уже упоминали, что дендрохронология чаще всего имеет дело с деревьями, которые давным-давно перестали быть живыми. Сотни лет назад люди превратили их в балки средневековых замков, обшивку затонувших драккаров², корпуса скрипок или же в доски для живописных панно. Они мертвы, но их кольца все еще хранят память. Проблема в том, что без внешней привязки – без «якоря» – мы точно не знаем, где начинается отсчет. И тут нас выручит живое дерево. Это наш современник, свидетель, хранитель непрерывной летописи, отправная точка. Тем самым возрастным буром у него берут тонкий керн³, а затем читают годичные кольца до самого последнего, самого свежего. Того, что сформировалось в прошлом году. Выполнив все эти манипуляции, мы уже точно можем сказать, где здесь «сегодня».

Дальше начинается настоящая магия науки. История начинает оживать. Ученый накладывает узор колец с живого дерева на узор с древней доски и ищет момент, где рисунок совпадает идеально: вот тут у всех деревьев региона есть тонкое кольцо – ага, засуха! Потом виден резкий скачок – это точно был теплый дождливый год. А потом снова спад. Нашел? Значит, у тебя перед глазами уже полноценный фрагмент истории. Теперь-то уже можно «пришить» древнюю доску к живому календарю и продлить хронологию дальше в прошлое. Как присоединить один кусочек пазла к другому. Этот способ называется перекрестной датировкой. Именно он превращает давно срубленное дерево в часы, которые тикают сквозь века. Без него штрихкод из годичных колец – это просто красивые полоски. С ним же каждое дерево становится точной машиной, дающей точную хронологическую карту событий былых лет. Продолжать действовать таким образом можно практически бесконечно, с каждым шагом погружаясь все глубже в прошлое (рис. 2).

Рис. 2. Перекрестное датирование. Ученые строят шкалу для датировки, основываясь на совпадении в узоре годичных колец с одинаковой толщиной, погружаясь в прошлое по цепочке «живые деревья → мертвые деревья → ныне существующие деревянные постройки → деревянные археологические памятники → окаменевшие деревья».

Таким образом ученые действуют со времен уже знакомого нам Эндрю Дугласа. Как-никак это он заложил фундаментальные принципы метода. А базисные вещи меняются редко. Астроном не зря обратил внимание на желтую сосну. Она широко распространена в землях Северной Америки. Поэтому немудрено, что индейцы использовал ее древесину в качестве строительного материала. Но вот беда – максимальный срок жизни растений этого вида не превышает 500 лет. Ученый был уверен, что Таос-Пуэбло появился раньше, и принялся искать способы справиться с проблемой. Проделав колоссальную работу, ему удалось найти перекрытие между «штрихкодами» ранних дат в хронологии живых сосен и поздними кольцами на бревнах из индейских построек. Временной мостик был построен, так что остальное уже было делом техники. Очень скоро Дуглас нашел совпадения между участками дендрошкал в самых разных поселениях коренных народов Америки и продлил свою хронологию почти на 2000 лет в прошлое, определив не только возраст Таос-Пуэбло, но и многих других археологических памятников в США [2].

Что же, появление принципа перекрестного датирования было по-настоящему значимым событием. Однако за поворотом специалистов уже ждал еще один научный перелом. Спустя 20 лет после опубликования первых работ Дугласа для «властелинов колец» поистине наступила новая эра. Открытие во втором десятилетии ХХ века явления изотопии предопределило будущее науки о датировании. Уран, свинец, калий, аргон и другие элементы стали отличными помощниками в определении возраста различных предметов. Но лучшим партнером для дендрохронологии стал углерод. Технология определения возраста старинных образцов органики была предложена Уиллардом Либби в 1946 году, так что у древесного метода датировки была небольшая фора по сравнению со своим «младшим братом». Дендрохронология, в отличие от радиоуглеродного датирования, Нобелевской премии не снискала. Первые работы по хронологии годичных колец появились все же раньше публикаций Дугласа. То есть еще до того, как Альфред Нобель составил свое знаменитое завещание. А по правилам фонда премию ученым посмертно не присуждают.

Такой исход может показаться несправедливым, но вот какая тут вышла ирония судьбы. Именно «старший брат», лишенный лавров и медалей, стал той самой опорой, без которой радиоуглеродный метод никогда бы не смог засиять так ярко! Прежде всего потому, что атомы, как оказалось, не всегда говорят правду. Или, точнее, кое-чего недоговаривают. Радиоуглеродный анализ дает нам цифры, но с некоторой долей погрешности. И ошибается порой на десятки, а то и на сотни лет. Чем глубже в прошлое, тем больше будет разбег дат. А что же деревья? Годичные кольца себе такой вольности не позволяют и всегда дают конкретный ответ. С точностью до года.

Чтобы понять, почему эти два метода прекрасно сработались, нужно заглянуть в саму природу жизни на нашей планете. Углерод – это ее основа. Из него построены все белки, жиры, углеводы и нуклеиновые кислоты, необходимые для передачи наследственной информации. Каждая клетка нашего тела, каждый лист на дереве, каждая бактерия в почве – все это собрано на основе углеродного скелета. Его атомы способны существовать в виде двух стабильных изотопов: углерод–12, углерод–13 (¹²С, ¹³С) и одного радиоактивного: углерод–14 (¹⁴С), который постоянно образуется в атмосфере Земли под воздействием космических лучей.

Как и стабильные собратья, радиоактивный изотоп вступает в реакцию с кислородом, образуя необходимый для фотосинтеза углекислый газ и фиксируясь в растениях. Наращивая свою биомассу, они становятся пищей для травоядных животных, на которых, в свою очередь, охотятся хищники. В результате этого поглощенный растениями радиоуглерод движется по пищевым цепям и накапливается абсолютно во всех живых организмах. Содержание стабильных изотопов углерода в биологических объектах после их смерти остается неизменным, а радиоактивный углерод–14 постепенно распадается. Следовательно, анализируя соотношение стабильного и радиоактивного углерода в древнем материале, можно сделать вывод о его возрасте на дистанции до 55 000 лет. Этот предел обусловлен тем, что примерно к этому времени количество углерода–14 в образцах становится настолько ничтожным, что его уже трудно измерить с достаточной точностью даже современными приборами [3].

Проблема состоит еще и в том, что скорость распада изотопа далеко не всегда удается надежно спрогнозировать. Даже сейчас это остается нетривиальной задачей, особенно если стараться построить шкалу без уточнений с помощью сторонних методов. Поначалу это вообще приводило к необъяснимым, на первый взгляд, казусам. Так, однажды ученые решили проверить радиоуглеродным методом возраст останков нескольких нидерландских дворян. Их годы жизни были доподлинно известны, все они родились в XI–XIII веках. В распоряжении специалистов были могильные плиты с высеченными датами, поэтому неожиданностей ждать как будто бы не приходилось. Однако, когда ученые взялись за анализ изотопов, их ждал настоящий сюрприз. По результатам датирования все эти знатные особы вдруг постарели на 400 лет, радиоуглерод четко указал на VII век. Почему? Да потому что ели много рыбы. Типичный рацион жителей побережья.

Такое объяснение звучит как абсурд, но у него есть крепкая научная основа. Оказалось, что радиоуглерод все же не всесилен, а работающих с ним могут подстерегать довольно неожиданные трудности. Например, изотопный метод предполагает, что каждый организм на Земле дышит одним и тем же воздухом, что все мы вбираем в себя одинаковое количество углерода–14. Сначала так и полагали, но реальность, как это часто бывает, оказалась сложнее. В любом правиле найдутся свои исключения. В случае радиокарбона этим исключением оказалась вода.

Дело тут было вот в чем. В океанах, морях, реках и озерах углерод часто успевает сильно «состариться», прежде чем успеет добраться из глубинных отложений до поверхности. Там, на дне, радиоактивный изотоп сотни лет был изолирован от атмосферы и уже успел частично распасться. Рыбы, моллюски и другие жители гидросферы поглощают его постоянно в течение всей жизни, так он включается в пищевую цепь. В результате оказывается, что еще до рождения в организмах всевозможных обитателей рек, морей и океанов углерода–14 оказывается гораздо меньше, чем могло бы быть, если бы они жили на суше⁴. Вот поэтому результат датирования и показал возраст дворян куда больше реального, «старый» углерод регулярно попадал в их организм с морепродуктами и остался там на века. Сейчас наука уже научилась делать поправку в таких ситуациях, но на заре развития метода этот эффект попортил ученым немало крови [4].

С деревьями же складывается совсем другая ситуация. После того как клетки камбия завершают свою сезонную активность и процесс формирования годичного кольца завершается, радиоактивные изотопы в нем начинают распадаться с постоянной скоростью. Это свойство оказалось очень ценным для ученых. Радиоуглеродный метод не всегда дает четкий ответ, потому что уровень радиоактивного изотопа углерода в атмосфере нашей планеты периодически в прошлом менялся. Так уж вышло, что содержание углерода–14 в атмосфере сильно зависит от солнечной активности, и от этого никуда не деться. Мощные вспышки на Солнце или же, наоборот, резкое снижение их количества, произошедшее однажды в прошлом, вносят свои коррективы и мешают точному определению возраста по изотопным шкалам.

И вот тут на помощь углеродному датированию приходят растения. После завершения формирования годичного кольца радиоизотопы в нем перестают обновляться, ведь растение больше не использует углерод для построения древесины. Сезон завершен, и потребности в наращивании тканей до следующего периода роста уже не будет. Именно поэтому деревья оказались идеальными архивными хранилищами уровня содержания радиоактивного изотопа углерода, когда-то поглощенного ими из атмосферы.

Однако содержание углерода–14 в атмосфере – величина непостоянная. Оно меняется, в том числе из-за колебаний солнечной активности. И что важно, эти изменения тоже «записываются» в изотопном составе древесных колец. Поэтому, используя данные дендрохронологии, ученые могут понять, в какие календарные годы произошли эти скачки, и сделать поправку в своей шкале радиодатировки. Ну а затем перенести эти выводы уже на углерод, выделенный из останков других организмов. Работая в паре, эти два метода позволяют получать точные данные, избегая ошибок, связанных с воздействием множества экологических факторов.

Звучит все это и правда красиво, но без одной проблемы тут все же не обошлось. Долгие годы у дендрохронологии был собственный, маленький, но очень злой «дьявол». Выглядел этот негодник следующим образом. Хронологическая шкала, построенная для, например, Шотландии, была бесполезна в датировках материала, собранного в Китае или США. Так уж устроен наш мир, природные сообщества очень ревнивы и требуют от ученых персонального анализа для каждого из них. Создать идеальную, работающую везде и всегда хронологию годичных колец долгое время представлялось совершенно непосильной задачей. И вот совсем недавно науке удалось этого «дьяволенка» победить. Ну или как минимум крепко взять за горло.

Ключ к решению проблемы был найден за пределами Земли. Началось все с открытия, сделанного в 2012 году молодой исследовательницей Фусой Мияке, тогда еще аспиранткой Нагойского университета. Анализируя годичные кольца японских кедров (Cryptomeria japonica), она обнаружила необъяснимый, но четкий всплеск радиоуглерода–14, приходящийся на 774–775 годы н. э. Этот сигнал был настолько сильным, что в 20 раз превышал колебания солнечной активности, которые обычно регистрируют современные астрономы [5].

Позже международная команда исследователей под названием COSMIC{COSMIC (Commensal Open-Source Multimode Interferometer Cluster) – комплекс обработки сигналов, подключенный к радиоастрономической обсерватории VLA. Это масштабный проект по поиску внеземного разума в рамках программы SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence).}* подтвердила: это явление не было локальной аномалией. В 2018 году в журнале Nature они опубликовали работу, показавшую, что те же самые пики углерода–14 присутствуют в древесине на всех пяти континентах – от западноамериканской сосны (Pinus ponderosa) до новозеландского каури (Agathis australis). Более того, в ледяных кернах Гренландии и Антарктиды в тех же временных слоях обнаружили всплески бериллия–10 – еще одного изотопа, образующегося под действием космических лучей. Это означало, что Земля в конце VIII века подверглась мощнейшему потоку высокоэнергетического излучения, возможно, произошедшего от сверхсильной солнечной вспышки или даже всплеска активности более далекой звезды.

Сегодня такие глобальные всплески радиоуглерода носят имя своей первооткрывательницы, их называют «события Мияке». После 774 года был найден и второй ясный сигнал – в 993–994 годах, а затем и еще несколько, самый древний из которых датирован 7176 годом до н. э. Для дендрохронологии это стало еще одним прорывом. До этого увязать древесные хронологии разных регионов, особенно там, где нет перекрывающихся периодов роста, было действительно крайне сложно. Но события Мияке работают как космические метки времени, видимые одновременно во всех деревьях планеты. Благодаря им ученые получили возможность синхронизировать дендрошкалы с точностью до одного года, независимо от вида дерева или климата региона [6].

Нужно отметить, естественно-научными методами дело не ограничилось. Авторы публикации нашли следы описываемых событий и в исторических документах. Так, британские астрономы VIII века отмечали регулярное появление «красного креста в небе, похожего на кровавое северное сияние» в промежутке между 773 и 776 годами. Врач Томас Шорт (1690–1772) упоминал запись из такого важного исторического источника эпохи раннего Средневековья, как «Хроники Титмара Мерзебургского», сделанную 7 января 993 года: «…в один из ночных часов, внезапно, как в полдень, в ночи засиял свет. Это длилось час, затем небо стало красным и ночь вернулась…» Но даже не это было самым интересным.

Через три года после публикации доказательств глобального характера последствий вспышек уже другая исследовательская группа применила полученные коллективом COSMIC данные к изучению возраста построек викингов – первых колонизаторов Северной Америки. Археологи обнаружили элементы деревянных домов на острове Ньюфаундленд еще в 1960 году, но однозначно ответить на вопрос об их возрасте долгое время не удавалось. Историкам известны исландские саги XIII века, описывающие экспедиции древнескандинавского мореплавателя Лейфа Эриксона в страну, называемую Винланд. Так варяги называли земли Северной Америки, лежащие за морями, далеко на западе. Анализ текстов указывал на то, что первые скандинавы достигли берегов Нового Света примерно на рубеже тысячелетий нашей эры, но это были все же косвенные выводы. Железные гвозди и элементы вооружения, оставленные викингами в поселении, – все это подкрепляло догадки, но конкретный год высадки колонистов все же оставался неизвестен. До тех пор, пока свое слово не сказали годичные кольца.

Дендрохронологи изучили образцы из Ньюфаундленда и смогли найти в деревянных элементах построек следы события Мияке 993 года. При этом годичные кольца, содержащие следы необычно высокого уровня углерода–14, были перекрыты 28 слоями, не содержащими радиоуглеродных аномалий. А это значит, что использованные для постройки знаменитых длинных домов деревья были срублены викингами спустя 28 лет после вспышки. То есть в 1021 году. Техника обработки древесины однозначно указывала на обработку бревен железными топорами, поэтому говорить об индейском происхождении стройматериалов не приходилось – аборигены Северной Америки тогда железа не знали. Конечно, можно предположить, что деревья были срублены скандинавами и раньше, но это маловероятно. Во-первых, лежалая древесина быстро сыреет и сильно теряет в прочности. Во-вторых, судя по всему, пришельцам на новой земле приходилось действовать оперативно, опасаясь стычек с местными. Кроме того, из саг мы знаем, что викинги ненадолго задержались в новой колонии – спустя две зимы после прибытия отряд Лейфа отплыл домой, оставив нам на память интереснейшую археологическую загадку [7].

Значимость полученных данных сложно переоценить – в этих исследованиях впервые была подтверждена глобальная межконтинентальная согласованность локальных дендрохронологических датировок. Подобные работы открывают удивительные горизонты для наук об исторической летописи нашей планеты. Еще совсем недавно погрешность радиоуглеродного датирования на предельных временных отсечках измерялась сотнями лет, что позволяло всевозможным приверженцам альтернативных исторических взглядов предъявлять к хронологам массу претензий. Появление методик, основанных на глобальной привязке абсолютных календарных датировок образцов с разных концов Земли к уровню солнечного излучения в будущем может дать нам возможность безошибочно датировать очень древние образцы не только по годам, но и по сезонам (основываясь на логике прироста уже упомянутых выше ранней и поздней древесин)! И это не фантастика, методика работает уже сейчас.

Археология говорит нам, что первые деревянные постройки появились около 10 000 лет назад. До столь древних времен ученые пока не дотянулись, но интересные результаты тем не менее есть. Именно дендрохронологи смогли приоткрыть завесу тайны, окружавшей развалины крепости Пор-Бажын, расположенной в Республике Тыва. Памятник изучали очень долго, однако установить время и предназначение постройки никак не удавалось. Кроме того, в Пор-Бажыне не было найдено никаких признаков заселения. Культурный слой был очень беден, не было ничего, что свойственно обжитому месту. Специалисты, изучавшие историю азиатского Средневековья, предполагали, что крепость была заброшена вскоре после строительства, но почему? Благодаря событию Мияке получили не только точную дату постройки, но и узнали, что деревья, из которых изготовили стройматериалы, были срублены летом. На это указала как раз та самая граница между ранней и поздней древесиной во внешних кольцах. Дендрохронологи отнесли начало строительства к 777 году, то есть к эпохе третьего Уйгурского каганата. Правивший тогда Бёгю-каган отказался от языческих культов и принял манихейство – религию, рассматривающую все сущее как непрерывную борьбу добра и зла. Далеко не все уйгуры одобрили идею кагана, и вскоре произошло восстание. Пор-Бажын возводили именно как святилище для обрядов новой веры, так что после смерти правителя потребность в нем отпала и манихейский храм был разрушен. Бёгю-каган погиб в 779 году, как раз к моменту завершения строительных работ. Поэтому обряды в нем не проводились, что и стало причиной отсутствия культурного слоя как такового на месте развалин [8].

Все эти примеры – лишь немногие из бессчетного количества историй, которые хранят годичные кольца деревьев. На самом деле, датирование последовательностей годичных колец давно вышло за рамки узкой археологической задачи и превратилось в мощнейший инструмент палеоэкологической реконструкции и анализа взаимодействия человека с природой. Для некоторые регионов уже построены непрерывные хронологии, уходящие в прошлое на 8000–12 000 лет. С их помощью ученые могут с поразительной точностью восстанавливать события, происходившие столетия и даже тысячелетия назад. Череда угнетенных колец откроет нам глаза на Великий голод⁵, вызванный извержением далекого вулкана, внезапно проснувшегося где-то за океаном. Тонкий слой ранней древесины прольет свет на знаменитые малый ледниковый период и «год без лета». Международные дендрохронологические базы данных помогут установить имя мастера, создавшего чудесную скрипку. Мир дендрохронологии очень широк, а ее прикладные возможности поистине безграничны. Листая страницы научных публикаций, мы увидим, что же еще деревья смогли рассказать ученым об истории нашего мира.

Литература

1. Douglass, A. E. (1921). Dating our prehistoric ruins: how growth rings in trees aid in the establishing the relative ages of the ruined pueblos of the southwest. Natural history, 21(1), 27–30.

2. Douglass, A. E. (1929). The secret of the Southwest solved by talkative tree rings. National Geographic Magazine. 56: 736–770.

3. Van der Plicht, J., Ramsey, C. B., Heaton, T. J., Scott, E. M., & Talamo, S. (2020). Recent developments in calibration for archaeological and environmental samples. Radiocarbon, 62(4), 1095–1117. https:// doi.org/10.1017/RDC.2020.22.

4. Зазовская Э. П. (2016). Радиоуглеродное датирование – современное состояние, проблемы, перспективы развития и использование в археологии // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2016. № 1(32). С. 151–164. DOI: 10.20874/20710437–2016–32–1–151–164.

5. Miyake, F., Nagaya, K., Masuda, K., & Nakamura, T. (2012). A signature of cosmic-ray increase in AD 774–775 from tree rings in Japan. Nature, 486(7402), 240–242. https://doi.org/10.1038/nature11123.

6. Büntgen, U., Wacker, L., Galván, J. D., Arnold, S., Arseneault, D., Baillie, M., & Young, G. H. (2018). Tree rings reveal globally coherent signature of cosmogenic radiocarbon events in 774 and 993 CE. Nature communications, 9(1), 3605. https://doi.org/10.1038/s41467-018-06036-0.

7. Kuitems, M., Wallace, B. L., Lindsay, C., Scifo, A., Doeve, P., Jenkins, K., & Dee, M. W. (2022). Evidence for European presence in the Americas in AD 1021. Nature, 601(7893), 388–391. doi: 10.1038/s41586–021–03972–8.

8. Kuitems, M., Panin, A., Scifo, A., Arzhantseva, I., Kononov, Y., Doeve, P… & Dee, M. (2020). Radiocarbon-based approach capable of subannual precision resolves the origins of the site of Por-Bajin. Proceedings of the National Academy of Sciences, 117(25), 14038–14041. https:// doi.org/10.1073/pnas.1921301117.

Глава 1.2
Рукой мастера

 
Я, как старые камни, жива.
Дождь веков нас омыл и промаслил.
На клею золотого желтка
нас возвел незапамятный мастер.
 

Белла Ахмадулина, «Собрались, завели разговор»

Наукам, изучающим прошлое, часто приходится решать задачи, связанные с определением возраста предметов старины. Ученые давно придумали для этого особый прием, получивший красивое латинское название terminus post quem (TPQ), что дословно означает «дата, после которой». Временная отсечка TPQ указывает на минимально возможную дату создания артефакта, раньше которой он никак не мог появиться на свет. Все, что было до, – автоматически отбрасывается.

На практике это работает следующим образом. Представьте себе археологический раскоп. Он похож на своеобразный слоеный пирог, где более поздние слои залегают поверх более ранних. Если мы обнаруживаем какой-то предмет в нижнем слое, то мы знаем, что он должен быть старше, чем артефакты из верхних. Поэтому керамический сосуд, найденный выше уровня обильных отложений пепла, был сделан гончаром уже после массового пожара. Сам пожар становится для нас отправной точкой отсчета, тем самым terminus post quem. Он не говорит, сколько лет прошло между катастрофой и изготовлением сосуда, но четко обозначает: раньше этого – невозможно.

На первый взгляд, такой подход кажется почти волшебным, как будто прошлое само подает нам подсказки. Но на деле все не так просто. Сам по себе terminus post quem дает лишь относительную хронологию. Чтобы превратить эти размытые рамки в точную дату, археологам нужны более сильные союзники. Очень хорошо, если мы имеем дело с чем-то, изначально имеющим четкую датировку. Вот простой пример. В ходе раскопок городской стены древнеримского поселения археологи обнаружили монетный клад, спрятанный предприимчивыми горожанами в ее основании. Монеты чеканились около 15 года н. э. Историки смогли это понять по отчеканенному профилю императора, правившего в тот период. Следовательно, стена могла быть построена только после 150 года н. э. То есть не раньше чем монетный двор выпустил эти деньги. Так сокровище превратилось во временной якорь, привязавший целое сооружение к конкретному моменту в истории.

Все это уже очень близко к пониманию хронологических рамок начала строительных работ, но все равно чего-то не хватает. Предположим, что специалистам не повезло и в их руках не оказалось таких прекрасных свидетелей былых времен, как монеты. И еще, как быть, когда мы работаем не с деньгами, а с чем-то другим? Тоже имеющим ценность, и зачастую не только материальную, но и культурную. Радиоуглеродное датирование, о котором мы говорили в прошлой главе, имеет свой предел погрешности. Причем чем старше анализируемый объект, тем больше будет этот разброс. Идеальных методов не существует, так что наличие некоторого отклонения от истинного значения вполне допустимо. Тем более что, выполняя подобные исследования, ученые тщательно следят за достоверностью своих результатов. Для предметов XV века лаборатория может назвать дату с точностью до двадцати с лишним лет. Для находок начала V века разброс уже достигает почти сорока лет. А вот специалистам по эпохе позднего палеолита (около 50 000 лет назад) придется смириться с разбросом данных примерно в 1600 лет. Поэтому узнать точные годы жизни какого-нибудь охотника на мамонтов у нас не выйдет [1].

Что же, разница между первым и вторым примером не так велика, хотя их разделяет целая тысяча лет. В этом плане люди, изучающие период заката Западной Римской империи, находятся в тех же условиях, что и знатоки Средневековья – историки-медиевисты. И в том и в другом случае предел погрешности находится в рамках продолжительности человеческой жизни. Однако вопрос заключается в другом: может ли ученых такое устроить? Это зависит от цели исследования.

Мы не зря завели разговор о ценностях, созданных рукой человека. Когда перед специалистами по датировке стоит задача проверить подлинность деревянного артефакта, одним радиоуглеродом обойтись они не могут. Особенно если речь идет о подделках, выполненных спустя несколько лет после смерти мастера, изготовившего оригинал. Например, прекрасную картину. Или же скрипку с потрясающе чистым голосом. Здесь цена погрешности, составляющей даже всего пару лет, может быть слишком высока.

На сегодняшний день именно дендрохронология остается единственной наукой, способной указать на конкретный год, раньше которого деревянный предмет не мог быть произведен.

Иными словами, четко установить ту самую границу terminus post quem путем датировки последнего, самого молодого годичного кольца. Оно-то и укажет на время рубки дерева. Из живой ели скрипку не изготовить, поэтому к качеству выводов, сделанных по дендрохронологической метке TPQ, придраться невозможно. Если применение принципа terminus post quem даст нам год, когда автор оригинала уже был мертв, то мы однозначно держим в руках подделку.

Мы столько раз критиковали радиоуглерод за его ограничения, что дендрохронология уже может начать казаться безупречной. Конечно, дерево – это действительно честный свидетель, но не всегда разговорчивый. Иногда оно молчит упрямо, иногда говорит на языке, который трудно расшифровать. И даже самый умелый специалист может столкнуться с тем, что древесина упрямо отказывается выдать свою тайну.

Во-первых, в руках у ученых должно оказаться достаточно много пригодных для анализа годичных колец. Представьте, что вы пытаетесь определить автора книги по одному-двум предложениям. Шанс есть, но невелик. Так и здесь: для надежной датировки нужно как минимум 50–70 годичных колец. Только тогда «штрихкод» климатических изменений станет читаемым. Если же от доски осталось лишь два десятка колец, шанс найти совпадение в глобальной базе данных резко падает. Во-вторых, не всякое дерево годится для хроники. Возьмем, к примеру, иву, растущую у берега реки. Она черпает не только влагу, упавшую в землю в виде дождя (его может и не быть), но и подземные воды, питающие почву. Засуха? Ей все равно. Ее кольца почти не реагируют на погоду. А значит, бесполезны для науки. Дендрохронологи предпочитают деревья, чувствительные к каждому капризу климата: дуб, сосну, ель – те, что «записывают» информацию о каждом годе «четким уверенным шрифтом».

Кроме того, человек может испортить даже самую точную запись природы. Плодовые деревья – яблони, груши, орех – веками живут под присмотром садовника. Их обрезают, поливают, удобряют. В результате их кольца отражают не столько погоду, сколько заботу человека. Такая древесина похожа на неразборчивый почерк. Записи есть, но разглядеть в них что-то полезное невозможно. И, наконец, даже идеальный образец бесполезен, если его не с чем сравнить. Дендрохронология – это не только измерение ширины годичных колец, но и их сопоставление с уже существующими хронологиями. Если вы нашли доску из неизвестного дерева в неизученном регионе, где еще не построена ни одна климатическая шкала, то вы в тупике.

К счастью, такие белые пятна на карте с каждым годом сокращаются. Ученые уже могут сопоставить дуб из Голландии с хронологией, построенной по деревьям из Польши или Дании. А если повезет, в годичных кольцах обнаружится след события Мияке, того самого космического всплеска 774 года, видимого по всему миру. Такая метка превращает даже «плавающую» хронологию в привязанную к реальному времени [2]. На первый взгляд все это выглядит фантастично, но на деле, когда дерево говорит, наука находит способ его услышать и понять. Впереди нас ждут именно истории о том, как звезды сошлись удачно, а ученые смогли поставить точку в спорах, длившихся десятилетиями.

В начале первой главы мы упоминали о том, что итальянские художники эпохи Возрождения предпочитали писать свои работы на деревянных панно. Эту традицию также сохранили их последователи из европейских стран, расположенных севернее: Германии, Франции и Нидерландов. Так, триптих голландского живописца Рогира ван дер Вейдена «Алтарь Мирафлорес» – один из самых ранних и при этом узнаваемых шедевров эпохи Северного Ренессанса – написан именно на деревянных панелях. Работа была создана по заказу кастильского короля Хуана II и затем подарена монархом монастырю Мирафлорес, расположенному в центре первой столицы Кастилии – городе Бургос. Там картина и хранилась на протяжении почти четырех сотен лет без особых происшествий, пока ее не украли французы во времена Наполеоновских войн, прокатившихся по Европе в начале XIX века. В ту пору армия Бонапарта вывезла с Пиренеев огромное количество разных произведений искусства, так что детально проследить дальнейшую судьбу каждого из них было невероятно сложно. Впоследствии это создало благодатную почву для массы сомнений в подлинности вновь обретенных шедевров из испанских коллекций, всплывавших после окончания войны в разных уголках света.

К счастью, «Алтарь Мирафлорес» скитался по свету недолго и, скорее всего, не покидал пределов Европы. Триптих Рогира избежал частных рук, что не могло не обрадовать искусствоведов. Картина обнаружилась не абы где, а в хранилищах Берлинской картинной галереи. Специалисты сразу признали в находке творение периода Северного Возрождения, правда сначала отнесли его к кисти другого известного голландца – Ханса Мемлинга. Впрочем, эта ошибка просуществовала недолго. Главным образом, благодаря сохранившимся записям из монастырских хроник.

В 1843 году, на основании анализа средневековых текстов, авторитетный немецкий живописец и историк искусства Иоганн Давид Пассавант назвал неожиданную находку утраченной работой Рогира ван дер Вейдена. Однако спустя десять лет резко изменил свое мнение. Причиной тому послужила техника исполнения картины, которая показалась Пассаванту непохожей на остальные работы Рогира. Так заключение искусствоведа породило очень живучее заблуждение о том, что «Алтарь Мирафлорес» из Берлинской галереи является всего лишь копией, созданной рукой неизвестного, но очень умелого подражателя в XVI веке.

Более ста лет ученые были уверены в правоте Пассаванта. И на то у них были веские причины. В 1908 году в Гранаде неожиданно объявился близнец «Алтаря», точнее, две его панели: левая и центральная. Правая чуть позже нашлась за океаном – в Нью-Йоркском художественном музее Метрополитен. Все это очень хорошо укладывалось в логику развития исторических событий, сопровождавших французскую экспансию на Пиренеи. Несложно поверить в то, что испанцам все-таки удалось сохранить на территории своей страны большую часть триптиха, уступив захватчикам лишь одну створку.

В пользу этой версии играла и география. Бургос – северный город, в то время как Гранада расположена на юге полуострова. Когда войска Наполеона наступали с севера, защитники Испании отступали, смещаясь на юг страны. И увозили с собой все, что имело финансовую или культурно-историческую ценность. Примерно таким образом «Алтарь Мирафлорес», в числе прочих предметов искусства, мог сменить место своей прописки на испанской земле. Во всяком случае, этот вариант развития событий нельзя было исключать, пока не доказали обратное.

Окончательно разрешить столь непростой вопрос помогли естественные науки. Изобретение инфракрасной рефлексографии серьезно расширило возможности ученых, изучающих произведения изобразительного искусства. Прелесть этого метода в том, что он позволяет заглянуть вглубь картины, не снимая верхние слои краски, и увидеть первоначальные авторские наброски, а также изменения, сделанные художником до полного завершения работы. Так, совсем недавно отечественными специалистами с помощью рефлексографии под верхним слоем картины «Колхозницы» Кузьмы Петрова-Водкина был обнаружен портрет Александра Сергеевича Пушкина, считавшийся утраченным на протяжении долгих 80 лет. Сотрудники Русского музея сделали свое открытие в 2018 году, когда метод был уже хорошо проработан, а техника отточена. История с «Алтарем Мирафлорес», напротив, относится к одному из первых примеров успешного применения нового изобретения.

В 1980-х годах искусствоведы еще раз изучили берлинский триптих. Они сравнили его с другими работами эпохи Северного Возрождения и заметили, что он написан в особой, свойственной технике Рогира манере. На верхнем слое краски отчетливо был виден уникальный стиль работы кистью. Очень типичный для голландца: немного резковатый, с крючковатыми мазками. Результаты нового анализа воодушевляли, ведь это делало выводы Пассаванта в корне неверными. Специалистам захотелось найти дополнительные доказательства своей правоты, тем более технологии это уже позволяли.

Инфракрасная рефлексография показала, что образец из берлинского музея имел очень тщательно прописанный нижний слой. И, судя по всему, неоднократно перерисованный. Это говорило о том, что художник в процессе работы вносил очень много изменений в композицию: подолгу рассматривал свое творение, а затем, недовольный результатом, стирал и заново наносил на панно контуры фигур. Панели из Гранады и Нью-Йорка были написаны по-другому. В них ученые не заметили следов творческих мук автора, сопровождающих рождение любого шедевра. Наброски на панелях были выполнены весьма шаблонно и практически не содержали следов корректировок. Обычно так бывает, когда пишут репродукции. В этом случае продуманный эскиз уже не нужен, ведь готовый образец композиции и так находится у копииста перед глазами [3].

Второй аргумент в копилку сторонников подлинности берлинского триптиха был положен, однако этого было все же мало. Окончательную точку в решении проблемы авторства смогла поставить только дендрохронология. Анализ даты производства дубовых панелей, на которых были написаны образцы из Гранады и музея Метрополитен, четко указал на последние десятилетия XV века. Именно в это время дерево, послужившее материалом для картин, было срублено. Принцип terminus post quem непреложен, и в соответствии с ним было установлено: раз Рогир умер в 1464 году, то к созданию этой работы приложить руку никак не мог. Как же ученым удалось установить, когда срубили дерево? Для ответа на этот вопрос нам нужно немного отвлечься от чарующего мира искусства и вновь заглянуть внутрь ствола дерева.

В первой главе мы заглянули под кору и увидели, как тихо, но неустанно трудятся клетки камбия – невидимые строители древесины. А теперь пришло время взглянуть на результат их стараний. Бурная деятельность камбия в весенний период рождает в дереве целый новый мир поверх старого. Они сильно отличаются друг от друга по фактуре. В центре ствола кроется темное, очень плотное, на первый взгляд безжизненное ядро. Оно сформировалось довольно давно, несколько лет назад. На периферии же можно увидеть светлую, сочную заболонь. Заболонь чувствительна к дождю и засухе, именно в ней рождаются новые годичные кольца. Через нее проходят сосуды, которые переносят воду и питательные вещества от корней к листьям.

Этот процесс жизненно важен для роста и развития дерева. Без достаточного количества воды и питательных веществ оно не сможет нормально функционировать. В отличие от заболони ядро физиологически неактивно, это своего рода завершенный архив информации о состоянии окружающей среды, в которой росло дерево. Как только клетки ядра окончательно перестают проводить воду, оно начинает накапливать в себе фенольные соединения, окрашивающие ядровую часть в темный цвет. Поэтому отличие между старым и молодым слоем древесины отлично видно на глаз. Все это не только придает древесине невероятно красивую текстуру, но и дает специалистам по дендрохронологии массу возможностей.

Если повезет и у дерева сохранилась заболонь, тот самый светлый наружный слой, ученые могут с поразительной точностью назвать год, когда оно было срублено. Для этого даже не понадобится радиоуглеродное датирование. Но удача – далеко не единственное условие. Нужно, чтобы сошлись сразу несколько обстоятельств. Во-первых, как мы уже говорили ранее, у исследователей должна быть готовая хронологическая «библиотека» в виде длинной последовательности годичных колец того же вида дерева, выросшего в том же регионе. Именно с ней они будут сравнивать «штрихкод» изучаемого образца.

Работа дендрохронологов здесь похожа на процесс поимки преступника по отпечаткам пальцев. И криминалистам, и специалистам по датировке, по сути, нужно решить одну и ту же задачу: опознать имеющийся у них материал путем его сравнения с базами данных. Во-вторых, на доске должна остаться хоть небольшая полоска заболони. Без нее невозможно понять, какое кольцо было последним, а значит, нельзя определить, когда дерево перестало расти и стало материалом для картины или скрипки.

И, наконец, не каждое дерево подходит для такой детективной работы. Только так называемые ядровые породы – те, у которых со временем формируется темное, плотное ядро, – оставляют четкую границу между старым и новым. У ивы или тополя такой границы нет, и их кольца почти бесполезны для точной датировки. К счастью для науки, Рогир ван дер Вейден писал свой «Алтарь Мирафлорес» на досках из дуба черешчатого (Quercus robur) – одного из самых надежных «хронистов» природы. Это дерево не только отлично реагирует на климат, но и четко разделяет ядро и заболонь. Так что, когда триптих попал в руки дендрохронологов, дерево уже было готово выдать свою тайну.

Теперь, когда мы понимаем, как устроено дерево, пришло время заглянуть в мастерскую самого времени. Как же ученые превращают темные кольца ядра в точную дату рубки дерева, даже если внешняя часть заболони давно снята топором или пилой? Все дело в том, что свежесрубленное дерево не становится настоящей твердой древесиной мгновенно. Его наружные слои остаются живыми еще несколько лет, прежде чем постепенно превратиться в плотное, темное ядро. У дуба, например, этот переход занимает в среднем около 15 лет. Поэтому если у нас получилось определить возраст самого позднего из темных колец ядра, то мы можем смело прибавить к этому числу полтора десятка лет и получить достаточно точную дату вырубки дерева. Даже если на доске не осталось ни следа заболони – а так чаще всего и бывает, ведь плотники стараются использовать только прочное ядро, – природа все равно оставляет нам подсказку. И ученые знают, как ее использовать.

Опираясь на эту логику, ученые проанализировали годичные кольца на дубовых панелях из берлинской коллекции. Тут специалистов ждал интересный сюрприз. Они нашли совпадение с хронологиями, построенными для дубов, произраставших в Балтийском регионе. Похоже, что материалы, из которых были вырезаны деревянные створки триптиха, привезли в Голландию издалека. А картина, в некотором смысле, успела знатно поколесить по Европе еще до Наполеоновских войн. Во всяком случае в виде заготовок для панелей – уж точно! Относительно возраста образцов из Берлина можно сказать следующее: то самое молодое из колец ядра было датировано дендрохронологами 1406 годом. Помня об особенностях развития тканей дуба, они прибавили к этому результату 15 лет и получили окончательную дату. Получилось, что дерево было срублено около 1421 года, что совсем не противоречит факту из биографии художника – Рогир ван дер Вейден родился в 1399-м [4].

Что же касается имени художника, написавшего репродукцию «Алтаря», то оно нам наверняка не известно. Но у ученых все же есть некоторые соображения по этому поводу. Позднее дендрохронологам удалось установить: панели из музеев Гранады и Нью-Йорка были сделаны из того же дуба, что и серия работ испанского художника Хуана де Фландеса. Согласно архивам монастыря Мирафлорес, де Фландес жил в Бургосе в период с 1492 по 1496 год. За время пребывания в Кастилии он успел написать насколько картин по заказу дочери короля Хуана II Изабеллы. Известная своей набожностью, принцесса вполне могла заказать де Фландесу копию работы Рогира, а затем отвезти ее в одну из своих многочисленных резиденций [5].

В пользу этой версии у искусствоведов есть неплохой аргумент – химическая природа грунтовки. В северных регионах Европы художники эпохи Возрождения пользовались в основном карбонатом кальция для подготовки панелей к росписи, южане же предпочитали сульфаты этого металла. Анализ показал, что автор гранадского образца выбрал именно второй вариант. Вероятно, Хуан де Фландес работал над репродукцией «Алтаря», имея прямой доступ к оригиналу, пока жил при дворе Изабеллы. Но при этом остался верен традициям живописи, распространенным среди творцов испанской школы Ренессанса [6].

Так дендрохронологи не только помогли восстановить историческую справедливость, но и открыли новое, чрезвычайно обширное поле для применения своих знаний. После публикации первых работ по датировке панельной живописи ученые обратили внимание на скрипки, альты, виолончели и гитары. А все потому, что технология производства верхней и нижней дек струнно-смычковых инструментов делает их очень удобными для датирования. Деки для скрипок принято изготавливать из ели (верхнюю) и клена (нижнюю), так как обе породы обладают идеальным сочетанием плотности, гибкости и резонансных свойств.

Так считают скрипичных дел мастера. Дендрохронологи же находят в этой традиции иные плюсы. И тот и другой род деревьев широко распространен в Северном полушарии. Поэтому шанс найти в каталогах подходящую абсолютную хронологию для перекрестной датировки будет выше, чем для другой древесины. Кроме того, мастера стараются выбирать для работы заготовки с идеально ровной структурой – только они дадут чистый резонанс. Для этого древесина не должна иметь сучков или каких-либо других следов деформации годичных колец. Словом, более удобный материал для дендрохронологического анализа и придумать-то сложно (рис. 3).

Рис. 3. Таинство рождения скрипки. А – деку собирают из двух отдельных деревянных деталей с радиальным расположением колец (левая половина деки отвечает за звучание низких нот, правая – за звучание высоких). В центре деки находятся внешние (наиболее молодые) годичные кольца. Б – участок колец для дендрохронологического датирования (тот самый «штрихкод»). Белыми стрелками на рисунке показаны молодые годичные кольца (внешние) с обеих сторон деки скрипки. Датировка этих колец имеет решающее значение для определения возраста инструмента. В – процедура выемки древесины из ствола для сборки деки. Источник: [7].

Казалось бы, методология хорошо отработана, а принципы работы предельно ясны. Ни одна тайна не сможет устоять перед таким напором науки! Но по иронии судьбы именно здесь дендрохронологи столкнулись с загадкой, об которую им было суждено сломать немало копий в ученых спорах. Для любого метода настоящая проверка на прочность наступает лишь тогда, когда он встречается с величайшей загадкой в своей области. В мире дендрохронологии такой проблемой, ставшей испытанием для целой науки, оказалось наследие, оставленное нам несколько столетий назад одним-единственным человеком. Воистину, эта загадка имела свое имя, фамилию и вполне конкретную мастерскую в Италии. Потому что когда речь заходит о тайне звука, все дороги неизбежно ведут в Кремону – на родину самого известного скрипичного мастера.

Конечно же, история о дендрохронологии и скрипках не могла обойтись без имени Антонио Страдивари, за свою почти вековую жизнь создавшего множество шедевральных инструментов. Секрет их звучания и по сей день остается предметом жарких споров в среде мастеров скрипичного ремесла, историков музыки, химиков, экологов, а также множества других специалистов. Ученые пытались раскрыть эту тайну с помощью разных подходов. Одни специалисты анализировали структуру лакового покрытия, другие изучали особенности произрастания, хранения и обработки древесины, из которой были вырезаны деки. Однако однозначного ответа получить не удалось. Во всяком случае, такого, который бы устроил всех [8]. Выдающийся лютье⁶ умер почти 300 лет назад, оставив нам немало загадок. Настолько непростых, что одна из них сумела поссорить не только музыковедов, но и дендрохронологов.

Особенный интерес в профессиональной среде властелинов годичных колец вызвала потрясающе сохранившаяся скрипка «Мессия». В 1939 году она была подарена Музею Эшмола (Оксфорд, Англия) частной фирмой W. E. Hill&Sons, несколькими месяцами ранее отклонившей предложение о покупке инструмента от самого Генри Форда. Коллекционеры преследовали благородную цель и решили, что «Мессия» не должна быть собственностью баснословного богатого любителя старины, навсегда сокрытой от людских глаз. Ее предназначение было в другом – служить источником вдохновения для новых поколений мастеров. Так скрипка и попала в Оксфорд, где хранится в открытой экспозиции по сей день.

Поначалу вопрос подлинности «Мессии» ни у кого не вызывал сомнений. Внутренняя сторона нижней деки инструмента была снабжена биркой с надписью Antonio Stradivari, 1716, что прекрасно соответствовало золотому периоду творчества итальянца. Однако спустя 60 лет в мире культуры разгорелись нешуточные споры о подлинности хранящейся в музее скрипки. Музейные работники с осторожностью доверяют артефактам, полученным из частных коллекций. И на то есть веские причины. Мы знаем немало примеров искусных копий, почти неотличимых от оригинала. Чего только стоит один «Алтарь Мирафлорес»! А уж если в подлинности предмета начинает сомневаться человек опытный и уважаемый, то как с ним не согласиться?

История повторилась. Как и в случае с картиной Рогира, без давления авторитета не обошлось. На этот раз масла в огонь подлил видный эксперт в области истории струнно-смычковых музыкальных инструментов Стюарт Полленс. Он заявил, что «Мессия» – это всего лишь реплика одной из работ Страдивари, созданная Жаном-Батистом Вийомом в XIX веке. Вийом увлекся копированием старых скрипок в 1827 году и достиг в этом деле немалых успехов. Многие его скрипки были совершенно неотличимы от оригиналов, исполненных рукой Страдивари. Такие разговоры безусловно наносили репутационный вред музею и в конечном итоге заставили хранителей обратиться к дендрохронологам за помощью.

Ученые принялись за работу. Данные, полученные одной из исследовательских групп, оказались сенсационными. Временная отметка terminus post quem для самого молодого кольца на верхней деке была датирована ими 1844 годом! Музейные работники были в панике. Неужели оцененная в 20 миллионов долларов скрипка – всего лишь очень качественная реплика? На их счастье, к организации исследования, давшего такую датировку, у других дендрохронологов возникли серьезные вопросы. Дело в том, что результат, указавший на середину XIX века, был получен на основе экспериментальной методики и на поверку оказался весьма спорным. Авторы пытались доказать надежность своего подхода, но тщетно. Вскоре их выводы были окончательно опровергнуты [9].

Спустя несколько лет после этих событий уже другие специалисты сравнили «Мессию» с другой работой Страдивари – альтом «Аркинто», чья подлинность не вызывала ни у кого сомнений. Оказалось, что узоры древесных колец на деках инструментов полностью повторяют друг друга. Такая идентичность может говорить только о том, что материалом для их производства послужило одно и то же дерево. Однако при этом самое молодое кольцо «Аркинто» было датировано 1686 годом. Дека скрипки оказалась чуть моложе, дендрохронологи отнесли заболонь «Мессии» к 1701-му.

На первый взгляд это может показаться парадоксом, но на самом деле здесь нет ничего удивительного. Классический альт должен обладать более глубоким, бархатным голосом, чем скрипка. Такого эффекта можно добиться только от старой и плотной древесины ядра, в то время как молодая заболонь еще содержит поры и поэтому всегда будет звучать выше. Несомненно, такой опытный мастер, как Антонио Страдивари, знал это и, конечно же, удалил слои внешних колец в процессе работы над «Аркинто» [10].

Вопрос был закрыт, а хранители музея могли вздохнуть с облегчением. Для исполнения идеальной реплики Вийому пришлось бы найти то же самое дерево, с которым работал Страдивари. Кроме того, оно должно было пролежать в идеальных условиях более 100 лет, дожидаясь француза. И не потерять за это время всех своих музыкальных свойств. Словом, слишком много невероятных совпадений должно было произойти, чтобы «Мессия» оказалась подделкой. Искусствоведческий детектив подошел к концу, но грустить по этому поводу не стоит. Ему на смену пришла другая, не менее захватывающая история. Гений Страдивари помог родиться новой гипотезе. Быть может, секрет неповторимого звучания инструмента заключается не только в исключительном мастерстве человека, его создавшего, но еще и в том, что сама природа предложила всемирно известному лютье из Кремоны уникальный материал, рожденный в эпоху глобальных климатических аномалий.