Kitobni o'qish: «Рождение неолиберальной политики. От Хайека и Фридмена до Рейгана и Тэтчер»

Daniel STEDMAN JONES

MASTERS OF THE UNIVERSE

Hayek, Friedman, and the Birth of Neoliberal Politics

Princeton University Press Princeton & Oxford

Перевод с английского: А. А. Столяров

Научное редактирование: А. В. Куряев

Электронное издание на основе печатного издания: Рождение неолиберальной политики. От Хайека и Фридмена до Рейгана и Тэтчер / Д. Стедмен-Джоунз; пер. с англ. А. А. Столярова. – Москва; Челябинск: Социум; Мысль, 2017. – 522 с. – ISBN 978-5-906401-71-7; 978-5-244-01191-3. – Текст: непосредственный.

© 2012 by Daniel Stedman Jones

© ООО «ИД «Социум», 2017

Предисловие автора к изданию 2014 г

До недавнего времени понимание происхождения и эволюции неолиберализма оставалось весьма поверхностным. Отклики на публикацию книги «Masters of the Universe» в 2012 г., свидетельствуют о колоссальном интересе к подробному анализу этой – кажущейся всемогущей – политической силы. Подтверждением может служить переполненный зал на состоявшейся в январе 2013 г. презентации издания в Лондонской школе экономики. Наряду с другими исследованиями по истории неолиберальной мысли появление настоящей книги можно рассматривать как начало процесса создания детальной исторической картины идеологического и политического явления, прежде не привлекавшего особого интереса историков.

Обнадеживает уровень погружения в материал книги, продемонстрированный авторами многочисленных умных рецензий, написанных людьми разных политических и идейных убеждений. Практически во всех рецензиях можно найти конструктивные мысли, уточняющие и дополняющие материал книги. Однако положительная в целом реакция не была всеобщей. Критике, прежде всего со стороны консерваторов (и либертарианцев), подверглась отрицательная оценка влияния неолиберальной мысли на политику в США и Великобритании на протяжении трех десятилетий, предшествовавших финансовому кризису 2007–2009 гг. Основной упрек заключается в том, что в книге не обсуждается версия, согласно которой финансовый кризис был не столько кризисом рынков, сколько кризисом регулирования: несмотря на риторический дрейф в неолиберальном направлении, на практике господствующая парадигма экономической политики осталась уперто социалистической. Именно об этом говорил Милтон Фридмен незадолго до своей смерти в 2006 г.¹

Очевидно, что мнение о благотворности или пагубности влияния, оказанного неолиберализмом, это вопрос суждения. Первая половина книги посвящена изложению неолиберальной теории. Затем дается оценка влияния и последствий конкретных аспектов неолиберальной мысли, нашедших применение в политической борьбе и экономической политике. Однако некоторые критические замечания рецензентов вызваны неверным толкованием содержащихся в книге утверждений.

Ошибочные интерпретации вызваны сложностью описываемых процессов. В «Masters of the Universe» исследуется беспорядочное и несовершенное применение экономических и политических идей в мире социально-экономической политики. Центральный тезис состоит в том, что неолиберальное влияние на большую политику с 1970-х годов по настоящее время, поначалу нараставшее медленно и касавшееся весьма специфических сфер – денежно-кредитной политики и регулирования, – было одновременно локальным и глубоким. Поэтому в настоящем предисловии будет полезно кратко сформулировать основные утверждения этого тезиса.

Во-первых, влияние неолиберализма на политику США и Великобритании было очень медленным. Несмотря на популярность «Дороги к рабству», люди, определявшие социально-экономическую политику, игнорировали идеи Фридриха Хайека на протяжении 30 лет после окончания Второй мировой войны. Но в течение всего этого времени меры неолиберальной социально-экономической политики разрабатывались в других форматах – в рамках аналитических центров и усилиями интеллектуальных и идеологических предпринимателей. Для распространения неолиберальных идей и для оттачивания их политического посыла была создана трансатлантическая сеть исследователей и организаций. Конкретные идеи начали действовать в 1970-е годы, поскольку давали прямые ответы на насущные проблемы того времени. Прорывными неолиберальными идеями в этом отношении стали монетаризм и дерегулирование.

Во-вторых, в 1980-х годах воздействие идей, разработанных этим передовым отрядом интеллектуалов, обеспечило быструю и глубокую перенастройку политики от активизма государства к рынку, когда на смену Лейбористкой и Демократической партиям пришли Консервативная и Республиканская. Произошла смена главных целей: вместо полной занятости и построения государства благосостояния, достижения которых пытались добиться с помощью кейнсианского управления спросом и расширением государственного сектора, всеобъемлющей целью экономической политики стала борьба с инфляцией, безжалостно проводимая председателем Федерального резерва Полом Волкером. То же самое происходило в Британии, вначале при лейбористах, а затем при консерваторах. Правительства как Рейгана, так и Тэтчер стремились ограничить государство благосостояния, но не имели возможности сократить его более-менее значительно. Лейтмотивом микроэкономической политики обоих правительств, в особенности кабинета Тэтчер, была либерализация рынков путем дерегулирования и приватизации. В США, разумеется, имелось не так много объектов для приватизации, но общее направление реформ при Рейгане – монетаризм, экономическая теория предложения, дерегулирование – было кристально ясным.

В-третьих, и в-главных, после 1979 г. электоральные успехи политиков, являвшихся радикальными сторонниками рынка, подобных Тэтчер и Рейгану, наткнулись на пределы трансформации политической сцены. За гранью возможного осталось сколько-нибудь заметное посягательство на крупнейшие программы государства благосостояния – систему социального страхования и Медикэр в США и Национальную службу здравоохранения в Британии. Вместо этого, несмотря на частичный провал прорыночной неолиберальной программы реформ, возможно, наиболее устойчивым достижением обоих правительств стала успешная трансформация политической культуры по обе стороны Атлантики. «Большое правительство», «облагай налогами и трать», «зависимость от социальных пособий» стали восприниматься как пороки, коих следовало избегать любыми способами; а эффективность, выбор и рыночная предприимчивость – как добродетели, которые следует поощрять и поддерживать.

В конечном итоге, согласно истории, изложенной в «Masters of the Universe», эта культура создала питательную среду для катастрофического провала регулирования в ходе финансового кризиса 2007–2009 гг. Это был изъян в системе, о котором говорил Алан Гринспен в своем знаменитом выступлении перед Комитетом по надзору и правительственной реформе при Палате представителей (см. наст. изд., с. 440 прим. 31). Справедливости ради следует сказать, что это был и провал государства, проявлявшийся вне зависимости от того, какие партии находились у власти, правые или левые. Клинтон, Блэр и Браун столь же активно занимались дерегулированием финансовых рынков, как и все остальные. Этот просчет совершили политики, представлявшие весь политический спектр, и, как говорится в книге, он был характерен для всего культурного сдвига, в котором доминировало представление о рынках как о непогрешимых и самокорректирующихся генераторах богатства. Недавний кризис показал, что для обеспечения конкурентности рынка и реализации его динамического потенциала требуется надлежащее регулирование. Не следует забывать ключевое положение разработанной Джорджем Стиглером теории экономического регулирования – о захвате регулятора регулируемыми (с. 169–170), следует также помнить о ранних неолиберальных архитекторах немецкого экономического чуда (с. 161 сл.) или идеях Генри Саймонса, принадлежавшего к первой чикагской школе (с. 128 сл.). Условия эффективной конкуренции на рынке должны поддерживаться прочным законодательным каркасом и надлежащим проведением в жизнь регулирующих норм.

Дэниел Стедмен-Джоунз,

1 октября 2013 г.

От автора

Этот замысел я вынашивал многие годы, когда учился в Оксфордском университете и изучал проблемы государственной политики в лондонском аналитическом центре «Демос». Признательности всегда заслуживает большее количество людей, чем можно перечислить на паре страниц, но некоторые, безусловно, достойны особого упоминания. Я всегда хотел провести исследование по трансатлантической политике и вместе с моим большим другом и коллегой по «Демос» Рэйчел Джапп задумал проект по трансферу политики между США и Великобританией. Однако шанс осуществить эту идею появился лишь тогда, когда я продолжил обучение, чтобы получить степень магистра по политической теории и американской политике на факультете политологии Пенсильванского университета.

Реальная же возможность открылась тогда, когда я начал сотрудничать с профессором Майклом Кацем на историческом факультете Пенсильванского университета. Я очень многим обязан Майклу, который убедил меня перейти с факультета политологии и писать докторскую работу по истории. Своей ненавязчивой манерой руководства и умением вникать во все детали он оказал самое большое влияние на мое аспирантское образование в целом и на эту книгу в частности. Я хочу поблагодарить других моих наставников, профессора Уоррена Брекмана и профессора Томаса Сагрю, которые давали мне бесценные советы, оказывали помощь и поддержку в годы работы над этой книгой. Беседы с ними (и с Майклом) помогали мне сосредоточиться на самом главном и целенаправленно работать над проектом. Я чрезвычайно признателен двум моим ближайшим друзьям и коллегам по Пенсильванскому университету Дэниелу Амстердаму и Тиму Уиверу. Мы подбадривали друг друга в непростом процессе научной работы, где всегда чередуются успехи и неудачи. Особую благодарность я хотел бы выразить профессору Питеру Хеннесси из Колледжа королевы Марии в Лондоне; он любезно консультировал меня по английской литературе, связанной с темой этой книги. Без его советов спектр рассмотренных в ней идей и вопросов был бы, конечно, не таким широким. Также я весьма признателен профессору Дэниелу Роджерсу из Принстонского университета; его книга «Атлантические перекрестки» («Atlantic Cross-ings») служила одним из главных ориентиров в моей работе, а сам он выступал строгим, но справедливым экзаменатором моей докторской подготовки. Наконец, Крис Элсопп и Роберт Скидельски не пожалели времени на чтение глав рукописи, посвященных экономической политике. Ответственность за общую концепцию и все ошибки, которые могли остаться в тексте, естественно, несу я один.

Я благодарю всех тех, кто любезно согласился уделить время и дать мне интервью; своими размышлениями и воспоминаниями они очень помогли осуществлению моего проекта. Это Аннелиз Андерсон, Мартин Андерсон, Имонн и Стюарт Батлер, Джон Бланделл, Джим Богтон, Леон Бриттен, Эндрю Дагуид, Питер Джей, Уильям Киган, Эд Крейн, Норманн Ламонт, Тим Ланкестер, Найджел Лоусон, Мадсен Пири, Джон Редвуд, Роберт Скидельски, Эд Фелнер, Дуглас Херд, Майкл Ховард, Джон Хоскинс, Джеффри Хоу и Джордж Шульц. Также я выражаю признательность сотрудникам Президентской библиотеки Рональда Рейгана, Гуверовского института войны и мира при Стенфордском университете, Архива Консервативной партии при Бодлеянской библиотеке и Архива Тэтчер при Колледже Черчилля в Кембридже; они оперативно и умело помогали мне в поиске нужных материалов. В частности, Дайан Барри и Эндрю Райли с неизменной готовностью откликались на мои просьбы и дали мне немало ценных советов. Профессор Мэри Чемберлен любезно снабдила меня диктофоном, который я использовал для записи интервью.

Я хочу выразить благодарность моим редакторам из издательства Princeton University Press, Йену Малколму и Элу Бертрану; без них эта книга никогда бы не вышла в свет. Также я признателен всем сотрудникам издательства, особенно Хане Пол и Дебби Терагден, которые подошли к публикации книги со всей аккуратностью и внимательностью.

Многие мои друзья и родственники оказывали мне содействие и предоставляли кров во время моих изысканий в Лондоне, Оксфорде, Кембридже, Филадельфии, Калифорнии, Вашингтоне и Нью-Йорке. В их числе Кристофер Глас, Адам Соло, Лаура Скарано, Дженни Сьюн, Алексис Сампьетро, Ларисса и Конрад Персонс, Джейк Стивенс, Клара Хейворт, Таня Напс, Верити, Элизабет и Марк Аллен, Кейт и Марк Стейер и Уильям Пул. Моя семья – Абигаль, Найджел, Майри, Джозеф, Молли и Тэлиа – щедро дарили мне свою любовь и поддержку; благодаря им я чувствовал себя счастливым и полным сил. Беатрис Райли оказала мне неоценимую помощь в окончательной шлифовке рукописи. Наконец, я благодарю моих родителей Салли и Гэрета Джонсов, которым посвящена эта книга.

Дэниел Стедмен-Джоунз, март 2011 г.

Хронологическая таблица

Введение

Идеи экономистов и политических мыслителей – и когда они правы, и когда ошибаются – имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается по сравнению с постепенным усилением влияния идей. Правда, это происходит не сразу, а по истечении некоторого периода времени. В области экономической и политической философии не так уж много людей, поддающихся влиянию новых теорий, после того как они достигли 25- или 30-летнего возраста, и поэтому идеи, которые государственные служащие, политические деятели и даже агитаторы используют в текущих событиях, по большей части не являются новейшими. Но к добру или худу рано или поздно именно идеи, а не корыстные интересы становятся опасными.

Джон Мейнард Кейнс

«Общая теория занятости» (1936)²

В 1970-х годах неолиберальные идеи – монетаризм, дерегулирование и рыночные реформы – не были чем-то новым. Однако, как предполагал еще Кейнс, это были идеи, к которым политики и чиновники обращались для того, чтобы справиться c крупнейшим со времен Великой депрессии экономическим кризисом. Моя книга рассказывает о том, почему это произошло и как неолиберальная вера в могущество рынков приобрела доминирующую роль в политике Англии и США и сохраняла ее на протяжении последней четверти ХХ в. вплоть до финансового кризиса 2008 г.

Кончину послевоенного экономического устройства ускорила череда катастрофических событий: Вьетнамская война, первый нефтяной кризис 1973 г. и почти полный коллапс трудовых отношений в Англии. Складывалось впечатление, что вдохновленная Кейнсом политика, на которую правительства полагались в надежде обеспечить послевоенному поколению золотой век процветания и высоких доходов, исчерпала себя. Последовавший в 1971 г. крах Бреттон-Вудской международной денежной системы ознаменовал собой конец эксперимента с фиксированными курсами валют. Предположение, что между инфляцией и безработицей существует простая и управляемая обратная зависимость, знаменитая «кривая Филлипса» (названная по имени новозеландского экономиста-кейнсианца Уильяма Филлипса), оказалось опасным заблуждением. Повторявшиеся кризисы платежного баланса были самым важным симптомом так называемой «английской болезни», промышленного упадка. И в Англии, и в США появление стагфляции – экономической депрессии в сочетании с инфляцией – означало, что жизнь заставляла правительства сменить курс.

На повестке дня стояла новая политика, призванная заменить Новый курс, „либерализм“³ «Великого общества», английскую социальную демократию и кейнсианскую экономическую политику. Стоявшим у власти кейнсовским «практическим людям» эти новые подходы к макроэкономическому управлению, к дерегулированию производства и финансовых рынков, к «проблеме» влияния профсоюзов, к снижению уровня жизни в городах и нехватке доступного жилья казались привлекательными и реальными ответами на экономический и политический кризис 1970-х годов. Поэтому когда развеялась химера стабильности, порожденная Бреттон-Вудским соглашением, политики правого и, что не менее важно, левого толка обратились к рецептам таких известных людей, как Фридрих Хайек, Людвиг фон Мизес, Милтон Фридмен, Джордж Стиглер и Джеймс Бьюкенен (все, кроме Мизеса, в разное время стали нобелевскими лауреатами). Эти мыслители стояли на позиции, которая получила название неолиберализма. Нарисовать точный исторический портрет неолиберазлизма достаточно трудно. Этот термин оторвался от своих сложных и разнообразных истоков. Его очень часто используют как весьма расплывчатое и условное обозначение ужасов глобализации и повторяющихся финансовых кризисов. Но в моей книге трансатлантический термин «неолиберализм» имеет следующее значение: это основанная на принципах индивидуальной свободы и ограничения полномочий государства идеология свободного рынка, которая связала человеческую свободу с действиями рационального и нацеленного на свою выгоду индивида в сфере рыночной конкуренции.

В Европе и США неолиберальные идеи медленно формировались на протяжении пятидесяти лет усилиями «академических писак». Неолиберализм возник в межвоенные годы из дискуссий в либеральной среде по поводу усиления профсоюзов, всеобщего избирательного права и методов управления экономикой в военное время, которые консолидировали наметившуюся в конце XIX – начале ХХ в. тенденцию к росту полномочий правительств и бюрократии. Такие новые политические течения, как Новый „либерализм“ Г. Г. Асквита и Дэвида Ллойд Джорджа в Англии, рассматривали государство не как препятствие для свободы, а как способ предоставить гражданам больше свободы с помощью новых форм социального и пенсионного обеспечения. В США прогрессистские реформаторы полагались на новые научные подходы к социальным проблемам, разработанные в Европе. После свержения царизма большевиками в 1917 г. призрак коммунистической революции уже не исчезал. Тревожное политическое явление возникло и в виде чернорубашечников Муссолини. Во всех этих тенденциях либералы видели угрозу существующим свободам.

Привлекательность социализма и перспектива революции добавили злободневности дискуссиям, которые экономисты вели по поводу осуществимости экономического планирования. В 1920-х годах в Кембриджском университете Джон Мейнард Кейнс предложил решить проблему экономических спадов с помощью расширения государственных расходов в качестве антициклической меры. Тем временем в 1920 г. в Вене ведущий представитель австрийской экономической школы Людвиг фон Мизес анализировал главную проблему экономического расчета при социализме: можно ли эффективно размещать ресурсы в условиях плановой экономики. Позже ученик Мизеса, друг и идейный оппонент Кейнса, Хайек добавил завершающие штрихи; он считал, что механизм цен работает как генератор информации и посылает столь точные и понятные сигналы производителям и потребителям, что никакие плановики не способны их заменить. После краха Уолл-стрит капитализму, казалось, пришел конец. Хайек спорил с Кейнсом по поводу предложения последнего использовать налогово-бюджетную (фискальную) политику для ликвидации колебаний экономических циклов. Эта дискуссия завершилась публикацией работы Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), которая преобразовала экономическую политику, ибо, как тогда казалось, объясняла, за счет чего можно справиться с рецессиями¹.

Великая депрессия заставила многих ранних неолибералов австрийской школы, фрайбургской школы и Лондонской школы экономики признать, что для выполнения главной задачи государства – поддержания рыночного порядка необходимы некоторые формы государственного вмешательства и социального обеспечения. Так считал Хайек, так считали его друг и впоследствии коллега по Лондонской школе Карл Поппер и лидер первой Чикагской школы экономики Генри Саймонс. В Германии фрайбургская школа, известная как «ордолибералы» (по названию журнала «Ordo», главному органу этого течения после 1948 г.), полагала нужным использовать возможности государства для поддержания рыночного порядка. В этом она отклонялась от доктрин laissez faire⁴ XIX в. и новейшего активистского „либерализма“ Ллойд Джорджа и Франклина Рузвельта. Она хотела воссоздать неолиберализм в духе свойственной классическому либерализму преданности индивидуальной свободе. Таким образом, неолиберализм формировался в межвоенный период как совокупность точечных реакций на конкретные ситуации – опыт войны и экономической депрессии, наступление фашизма, нацизма и коммунистического тоталитаризма, – и эти ситуации сильно отличались от условий конца ХХ в., когда этот термин стал синонимом либерализации рынка и глобализации.

После 1945 г. Хайек и Фридмен сначала помогли разработать, а потом консолидировать программу неолиберальной социально-экономической политики и политическую стратегию. В 1947 г. Хайек собрал группу разрозненных интеллектуалов на встречу в Швейцарии, чтобы обсудить, как можно отстоять либерализм перед лицом вызовов со стороны «коллективизма»; этот термин понимался очень широко и включал в себя нацистский и советский тоталитаризм, „либерализм“ Нового курса и английскую социальную демократию. Группа приняла название Общества Мон-Пелерен. Затем в статье 1949 г. «Интеллектуалы и социализм» Хайек сослался на успехи левых английских фабианцев в подтверждение своей мысли, что в рамках рыночной системы индивидуальную свободу можно защитить только с помощью стратегии формирования общественного мнения, которую продвигает и направляет элита. Как и Кейнс, Хайек считал, что идеи проникают в политику очень медленно. Поэтому для успеха свободной рыночной системы необходимо сосредоточиться на изменении умонастроения «торговцев подержанными идеями», интеллектуалов. Стратегия была ясна: теоретики неолиберализма должны привлечь на свою сторону широкие круги интеллигенции, журналистов, экспертов, политиков и чиновников. Это было осуществлено с помощью трансатлантической сети финансовых спонсоров и возглавлявших аналитические центры идеологических предпринимателей, а также с помощью популяризации неолиберальных идей журналистами и политиками.

В последующие десятилетия неолиберальный центр тяжести сместился из Европы в США, прежде всего в Чикагский университет. Статус Хайека как теоретика-основоположника оставался незыблемым, а самым талантливым прозелитом неолиберализма проявил себя Милтон Фридмен, неутомимый «публичный интеллектуал» и поборник рыночной системы. Другие чикагские экономисты – Джордж Стиглер, Аарон Директор, Рональд Коуз и Гэри Беккер – предложили новые направления анализа свободного рынка. Хайек в 1950-х годах тоже работал в Чикаго, в университетском Комитете по социальной мысли (на экономическом факультете его австрийские теории воспринимались не очень благосклонно). Он тоже неустанно пропагандировал свои идеи. Союзницей чикагской школы была виргинская школа Бьюкенена и Таллока с ее теорией общественного выбора. Теория рационального выбора, разработанная Уильямом Райкером в университете Рочестера, тоже, подобно чикагской и виргинской теориям, использовала экономические рационально обоснованные модели максимизации полезности для объяснения государственной политики и прочих сфер социальной и политической жизни. Эти обитавшие в США неолибералы сформировали интеллектуальные узлы в самой сердцевине трансатлантической сети, объединявшей аналитические центры, бизнесменов, журналистов и политиков, которые распространяли все более четкие идеологические сигналы о превосходстве свободных рынков.

Отточенную неолиберальную теорию, созданную этими усилиями, следует отличать от чисто научного вклада австрийской, чикагской и виргинской экономических школ. Фридмен сам утверждал, что специальные и эмпирические исследования, выполненные им как экономистом, относились к иной сфере, нежели его политическая теория и общественная деятельность. Он имел в виду, что его исследования были открыты для строгой эмпирической проверки и поэтому теоретически могли быть пересмотрены; если же говорить о защите достоинств рынка, то она, напротив, проистекала из глубоких и неизменных политических убеждений. Однако несомненно, что рыночные симпатии Хайека, Фридмена, Стиглера, Бьюкенена и Таллока снискали доверие благодаря научным достижениям этих людей. Их академический авторитет способствовал тому, что политики и чиновники с большей серьезностью воспринимали неолиберальные идеи, когда эти последние соответствовали новому набору проблем, – как предложения Кейнса соответствовали им в период Великой депрессии.

В середине 1970-х годов неолиберальные подходы к макроэкономическому управлению и регулированию впервые возобладали в администрации президента-демократа Джимми Картера и в окружении лейбористских премьер-министров Гарольда Вильсона и Джеймса Каллагэна. Картер начал дерегулирование транспортного и банковского секторов и назначил Пола Волкера главой Федерального резерва. После 1975 г. Вильсон, его преемник Каллагэн и министр финансов Денис Хили предприняли резкое сокращение государственных расходов и отказались ради обуздания инфляции от долго лелеемой послевоенной цели – полной занятости. Эти неолиберальные начинания были предприняты левыми политиками, поскольку „либерализм“, социальная демократия и кейнсианство выглядели беспомощными перед лицом стагфляции. Но уже в 1960-е годы у ведущих английских и американских политиков наметилась склонность к перемене позиции по целому ряду проблем, особенно по отношению к профсоюзам, социальному обеспечению, жилищному строительству и развитию городской инфраструктуры. Для тех сфер, где прежняя политика явно провалилась, – например, доступное жилье и реконструкция городов, – с большей готовностью проводился поиск решений, основанных на рыночных принципах.

Несмотря на то что политика менялась постепенно, неолиберальное наследие не следует рассматривать только как настоятельные рекомендации по постепенному переходу от государственного снабжения к рыночному экспериментированию. Напротив, изначальная привлекательность неолиберальных рецептов в конце концов, в 1980-х годах, привела к повсеместному и гипертрофированному господству философии свободного рынка. Это был перебор. Некоторые предложения неолибералов действительно отвечали проблемам 1970-х годов – стагфляции, ухудшению трудовых отношений, провалу стратегий по социальному обеспечению и борьбе с бедностью, снижению экономической конкурентоспособности. Но отсюда никак не следовало, что непременным атрибутом реализации этих предложений должно стать усиление веры в рыночную систему. Ведь именно безграничная вера в могущество рынка и возможности дерегулирования привела поколением позже, в 2007–2008 гг., к краху международной финансовой системы. Кроме того, радикальная рыночная философия вступила в противоречие с более умеренной первоначальной позицией самих неолибералов. Этот скачок сделали энергичные правые политики после избрания Маргарет Тэтчер в 1979 г. и Рональда Рейгана в 1980 г. О том, как неолиберальные представления – об индивидуальной свободе, свободных рынках и дерегулировании – трансформировались в электорально успешные программы в Англии и США в период между 1940-ми и 1980-ми годами, и пойдет речь в этой книге.

Три фазы неолиберализма

В истории неолиберализма четко выделяются по крайней мере три фазы. Первая продолжалась с 1920-х годов примерно до 1950 г. В межвоенной Европе сам термин начал наполняться содержанием, по мере того как экономисты австрийской школы и немецкие ордолибералы пытались очертить контуры рыночного общества, которое, по их мнению, было наилучшим способом организовать экономику и обеспечить индивидуальные свободы. Термин «неолиберальный» одобрили участники коллоквиума Уолтера Липпмана, организованного в 1938 г. французским философом Луи Ружье в Париже для обсуждения книги Липпмана «Хорошее общество» (Lippmann «The Good Society», 1937). На этом термине остановились потому, что обозначал нечто большее, чем просто возвращение к экономической доктрине laissez faire. Чтобы справиться с вызовами 1930-х годов, неолиберализм должен был переформулировать идеи либерализма. В числе участников были Хайек, Александр Рюстов, Вильгельм Рёпке, Людвиг фон Мизес, а также французский экономист Жак Рюэфф и разносторонний венгерско-английский ученый Майкл Полани. Эти люди вместе с другими из Европы и Америки впоследствии, в 1947 г., создали Общество Мон-Пелерен под руководством Хайека и Рёпке и при финансовом содействии швейцарского бизнесмена Альберта Хунольда.

Влияние того либерализма, за который выступало Общество Мон-Пелерен, заметно уже в статье Милтона Фридмена «Неолиберализм и его перспективы», опубликованной в 1951 г.² Хотя эта статья прошла практически незамеченной и во многих отношениях не характерна для стиля мышления Фридмена, в ретроспективе ее можно рассматривать как важное переходное звено между первой и второй фазами неолиберализма, между интересами преимущественно европейских основателей течения, представлявших Австрию, Лондон, Манчестер, Францию, Швейцарию и Германию, и интересами следующего поколения, представители которого хотя и далеко не все были американцами, но группировались главным образом в Чикагском и Виргинском университетах. Конечно, «первая Чикагская школа» экономики, к которой принадлежали Фрэнк Найт, Джейкоб Вайнер и Генри Саймонс, тоже сыграла роль в формировании неолиберализма, но большинство ранних неолибералов были все же европоцентричными.

Вторая фаза неолиберализма длилась с 1950 г. вплоть до кульминации политики свободного рынка при Тэтчер и Рейгане в 1980-х годах. Почти весь тот период, когда „либерализм“ Нового курса и английская социальная демократия находились в зените, когда торжествовали неокейнсианские рецепты экономической политики, обернулся для неолибералов, на первый взгляд, тощими годами. Если не считать Германию, в 1950- 1960-х годах они не имели реальных политических успехов. Но зато неолиберализм консолидировался идейно и мужал политически. Он превращался в узнаваемое идейное направление и политическое движение. Группа теоретиков, исследователей, бизнесменов и политиков приобретала все большую уверенность в себе, оттачивала выверенную программу рыночных рекомендаций и выдвигала ее на первый план. Любопытно, что именно в этот период пропагандисты неолиберализма стали не так часто употреблять сам термин «неолиберализм». Это было довольно странное время, потому что именно тогда американские теоретики неолиберализма все чаще применяли это понятие к таким сферам, как отраслевая организация, денежная политика и регулирование. Но причина, возможно, в том, что в американском контексте этот термин в то время не имел значительной смысловой нагрузки.

Особенностью позиции чикагской школы была «методология позитивной экономики», из которой потом возникли фридменовское возрождение монетаризма и стиглеровская теория захвата регуляторов регулируемыми. Этому эмпирическому уклону сопутствовали новые теории и исследовательские проекты; эти разработки были осуществлены в 1950-х – 1960-х годах при финансовом содействии заинтересованных деловых кругов, и в них отмечалось, что монополия по природе своей сравнительно безвредна, а крупные корпорации играют положительную роль. Чикагская школа считала, что гораздо более опасным проявлением монополизма является власть, присвоенная профсоюзами. Однако мнение чикагской школы резко контрастировало с позицией европейского неолиберализма и даже с позицией таких ее собственных предшественников, как Фрэнк Найт, Джекоб Вайнер и особенно Генри Саймонс. Немецкие ордолибералы, например, всегда придавали большое значение энергичной антимонопольной политике. Наряду с прикладными разработками чикагские экономисты поднимались и на более высокий уровень. В полемической книге Фридмена «Капитализм и свобода» (1962) – Филипп Мировски и Роб Ван Хорн назвали ее «Американской „Дорогой к рабству“»³ – рынок предстает как совокупность средств, доставляющих и социальные блага, и цели, т. е. саму хорошую жизнь.

Третья фаза в истории неолиберализма, начавшаяся после 1980 г., связана с активным внедрением принципов рыночной либерализации и финансовой дисциплины в политику развития и международной торговли. Неолиберализм вырвался за границы круга, ограниченного пределами преимущественно североатлантической и западноевропейской научной элиты и внутренней национальной политики, и проник во многие глобальные институты, особенно в бывших коммунистических странах и в развивающемся мире. Его принципы были восприняты экономистами и руководством Международного валютного фонда (МВФ), Всемирного банка, Всемирной торговой организации (ВТО), Евросоюза и вошли в состав Североамериканского соглашения о свободе торговли (НАФТА). 1980-1990-е годы примечательны пресловутой политикой «структурной реформ», которую продвигали все эти организации и соглашения. В 1989 г. английский экономист Джон Уильямсон подытожил основные ее положения, назвав это «Вашингтонским консенсусом»; последний включал налоговую реформу, либерализацию торговли, приватизацию, дерегулирование и гарантию прав собственности⁴. Решительность, с которой проводилась эта политика, резко критиковали такие экономисты, как Джозеф Стиглиц и Пол Кругман, а также бескомпромиссные оппоненты капитализма в движении антиглобалистов, громко заявившего о себе во время конгресса ВТО в Сиэтле в 1999 г.

Предметом настоящей книги является вторая фаза неолиберализма. В этот период первые дискуссии о правильном сочетании рынка с нарождавшимся социальным государством или о «совместимых» экономических интервенциях, предусмотренных концепцией «поэтапной социальной инженерии» Карла Поппера, выливались в полное отрицание экономического планирования, социальной демократии и „либерализма“ Нового курса. Более умеренная позиция характерна для таких работ, как «Дорога к рабству» Хайека (1944) и «Открытое общество и его враги» Поппера (1945), или программ, намеченных в «Хорошем обществе» Липпмана (1936) и в «Экономической политике для свободного общества» Генри Саймонса (1946). В подобных работах признавалась необходимость систем социального обеспечения. Но после того, как Хайек в 1947 г. основал Общество Мон-Пелерен, неолиберальные теоретики начали отказываться от компромиссов, которые были наследием 1930-1940-х годов, и переходить на позицию, уже почти не обремененную сомнениями в достоинствах рынка⁵. Экономисты из Чикагского, Виргинского и Рочестерского университетов все настойчивее превозносили свободный рынок, дерегулирование и стимулирующее воздействие рациональных ожиданий. Эти идеи продвигались в 1950-1960-х годах такими аналитическими центрами, как британский Институт экономических дел (IEA) или Американский институт предпринимательства (AEI).

Хотя после 1950 г. чикагская и виргинская теории стали более прямолинейны, а перья Фридмена, Стиглера и Бьюкенена с большей энергией превозносили рынок, в политической сфере это привело к тому, что неолиберальные идеи стали четче и резче. Скажем, такие организации, как IEA и AEI, говорили о необходимости социального и экономического неравенства, поскольку оно служит двигателем социального и экономического прогресса. (Хайек в своих поздних работах тоже предпочел более «эволюционистский» подход к социальной и политической философии⁶.) Благодаря упрощению тезисов неолиберальные идеи стали пользоваться повышенным спросом во всякого рода дискуссиях, которыми сопровождались многочисленные кризисы „либерализма“ и социальной демократии в 1960 – 1970-х годах. Поборники неолиберализма, в частности Фридмен, сразу подметили это обстоятельство. Простота сделала неолиберальные лозунги более энергичными, и это означало, что они попали в поле зрения ведущих политиков, – особенно когда экономическая ситуация по обе стороны Атлантики ухудшилась.

Добавочную привлекательность придавала неолиберализму его внешняя созвучность с традициями и мифами американского индивидуализма. Если такие фигуры, как Барри Голдуотер и Рональд Рейган, одобряли неолиберальную политику, это отнюдь не означало, что они считали себя неолибералами. В условиях Америки неолиберальные идеи прокладывали дорогу тихо и незаметно, под видом грубого индивидуализма или либертарианства, – течения хотя и отличного от консерватизма, но имевшего с ним общее пространство. Рейган умело соединил эти две традиции с другими формами социального и религиозного консерватизма. Важный аспект этой фазы в истории неолиберализма состоял, таким образом, в том, как политические привлекательные, преимущественно экономические неолиберальные рекомендации сочетались с формами резкой реакции социального и культурного консерватизма на „либеральный“ прогрессизм 1960-х годов. Это была та идеология, которая в конечном счете снискала расположение политиков и общества США после 1968 г.

Некоторые наблюдатели, особенно политики, состоявшие в консервативном (Англия) и республиканском (США) правительствах в 1980-х годах, скептически относились к утверждению Кейнса, что «кабинетные писаки» оказывают воздействие на политику. Дело, говорили они, в другом: экономическая реальность Англии и США привела к победе на выборах Тэтчер и Рейгана. И их действия были успешными именно потому, что были правильными. Однако исторический процесс, о котором я сейчас говорю, процесс проникновения идей в программы политических партий, наглядно показывает, как идеи движутся, меняются, искажаются и порой смешиваются с полярными противоположностями в неприглядном мире электоральной и всевозможной прочей, в том числе государственной политики⁷. И настоящая книга, в отличие от тех исторических работ, личных суждений и комментариев, которые рисуют благостную картину неизбежности или триумфа политики новых правых, в значительной мере посвящена тому, чтобы показать, насколько непредсказуемыми, случайными и неожиданными путями проявлялось влияние неолиберальных идей. Но прежде чем приступить к этой истории, нужно сначала четко обрисовать место неолиберализма в истории идей и широком дискуссионном контексте; это позволит правильно позиционировать основные положения данной книги.

Неолиберализм и история

Как отметила политолог Рэйчел Тернер, и в широких дискуссиях, и в научной литературе термин «неолиберализм» используется в очень расплывчатом значении⁸. Общий абрис истории термина как будто не вызывает разногласий, но вот точное его содержание обычно ускользает от понимания. Это, наверное, неудивительно, поскольку историки только начали изучать происхождение термина и уточнять его действительное значение. Задача усложняется еще и тем обстоятельством, что на разных берегах Атлантики термины «либерализм», «неолиберализм», «новый либерализм», «новые демократы», «новые лейбористы», «неоконсерваторы» понимаются по-разному⁵.

Попытки уточнить значение термина, – например, изданный Филипом Мировски и Дитером Плеве сборник «The Road from Mont Pelerin» (2009), – сделали акцент на динамической природе неолиберализма. Статьи сборника посвящены «коллективу неолиберальных мыслителей», который сознательно ограничен учеными и теоретиками Общества Мон-Пелерен. Если исходить из того, в каком расплывчатом значении обычно используется этот термин, стремление уточнить его путем привязки к определенному обществу, его членам и их работам, конечно, можно счесть похвальным. Вместе с тем такое узкое понимание сопряжено с опасностью упустить из вида ряд более широких политических коннотаций, особенно во второй фазе истории неолиберализма. Я вкладываю в термин «неолиберализм» более широкое содержание. В моей книге он обозначает не одну лишь конкретную группу ученых и политиков, принадлежащих к одной определенной организации, но применяется как к мыслителям и организаторам исследований, которые развивали стратегию Хайека, так и к практическому воплощению неолиберальных идей после 1970 г. Таким образом, я выхожу за пределы теоретических дискуссий в Обществе Мон-Пелерен и дополняю их более широким политическим ракурсом.

Неолиберализм не был совершенно однородным и целостным политическим движением. Некоторые целесообразные с точки зрения государственного управления действия Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана вступали в противоречие с идеалом рыночного органицизма, особенно наглядно явленным в обращениях Хайека к Эдмунду Бёрку⁹. Такие политики, как Маргарет Тэтчер, Рональд Рейган, Джек Кемп и Найджел Лоусон (никто из них не состоял в Обществе Мон-Пелерен), утверждали, что их политика – это составная часть традиции, восходящей к классической либеральной политической экономии Давида Юма, Адама Смита, Давида Рикардо и либералам манчестерской школы⁶,¹⁰, Ричарду Кобдену и Джону Брайту. А если брать более современных мыслителей, то она опирается на идеи Хайека, Фридмена и Бьюкенена. Подобные заявления отражают вполне определенный взгляд на историю либерализма; они свидетельствуют об усвоении неолиберальной идиоматики. Перечисленным политикам, например, нравился либерализм Джона Стюарта Милля в статье «О свободе», но не нравился его «Утилитаризм».

Неолибералы как авторитарного, так и либертарианского толка с подозрением относились к «новому либерализму» Л. Т. Хобхауса⁷⁸ или Уильяма Бевериджа и Джона Мейнарда Кейнса, поскольку „либерализм“ этого типа уповал на вмешательство государства. Также им не нравились «Великое общество» Линдона Джонсона, английская социальная демократия Клемента Эттли и Ная Бивена и даже консерватор Рэб Батлер (тот самый «Бат» в «батскеллизме», как остроумно окрестил послевоенную английскую политику автор журнала «Economist» Норман Макрей⁹). Но больше всего они не любили Новый курс Франклина Рузвельта. Политическая неоднородность неолиберализма, как и разнообразие ученых и дисциплин, ассоциируемых с самим Обществом Мон-Пелерен, требует серьезного исторического объяснения. Как и почему термин «неолиберализм» действительно приобрел гораздо более широкое значение, чем то, которое, возможно, хотели сохранить за ним Хайек и его единомышленники на встречах и дискуссиях в своем обществе?

Неолиберальные идеи, несомненно, имеют немалое внешнее сходство с классическим либерализмом и либерализмом laissez faire манчестерской школы. Вместе с тем им присущи важные особенности, не свойственные более ранним формам либеральной мысли. Как показывают последние исследования, ранние неолибералы – в Австрии, Париже, Швейцарии и Германии, в Лондонской школе экономики, Манчестере и Чикаго – были критически настроены и по отношению к классическому либерализму, и по отношению к тому, что они воспринимали как эксцессы laissez faire¹¹. Потом, в послевоенные десятилетия, неолиберальные ученые и политики начали распространять эту критику и на другие области, в том числе путем связывания свободной рыночной системы со свободой как таковой. Ряд важных расхождений и различий между ранними формами либерализма и неолиберальной мыслью будет подробно рассмотрен в главе 3.

Вплоть до последнего времени в описании неолиберализма преобладал мемуарно-журналистский подход, рассматривавший неолиберализм скорее как свершившийся политический и экономический факт, чем как историческое явление, которое еще ждет своего объяснения. Обсуждение неолиберализма сосредоточено на его нынешнем существовании в качестве категории текущей политики и обходит вниманием его происхождение, развитие и последствия (прошлые). Историческая перспектива почти полностью отсутствует. Лишь совсем недавно исследования таких историков, как Энгус Бёргин и Бен Джексон, начали восполнять этот пробел, особенно в отношении 1930-1940-х годов. Они существенно улучшили наше понимание того, чем вдохновлялись ранние либералы и, соответственно, понимание контраста между этими ранними годами и более поздним временем. Но несмотря на эти усилия, история неолиберализма по-прежнему находится во власти двух диаметрально противоположных интерпретаций, каждая из которых страдает крупными недостатками.

Первая – это миф об исторической неизбежности торжества неолиберализма. Этот миф подпитывают не только интеллектуалы и политики неолиберального толка; его укрепляют некоторые историки и политологи. Самый яркий и академичный образец этой концепции, в данном случае применительно к Англии, – книга Ричарда Коккетта «Мыслить немыслимое» (Richard Cockett «Thinking of the Unthinkable»); в ней повествуется о центральной роли английских аналитических центров в разрушении послевоенного консенсуса по макроэкономической политике в Англии¹². Что касается США, то Джордж Нэш рисует детальную картину консервативного интеллектуального влияния и, в частности, историю «фьюжионизма», слияния различных направлений консерватизма, которое одобрял и поддерживал Уильям Бакли и практически осуществил Рейган. Книга раскрывает невероятную сложность и внутреннюю противоречивость течения «новых правых»¹³. В том же духе выдержаны биографии таких видных политических фигур, как Барри Голдуотер, Энох Пауэлл, Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер, их собственные мемуары и воспоминания их коллег, в частности Джеффри Хау, Найджела Лоусона и Алана Гринспена¹⁴.

Неолиберализм представляет собой призму, сквозь которую можно рассматривать трансформацию всего политического спектра, а не только отдельно взятых сегментов Консервативной или Республиканской партий. Правый крен политики в Англии и в США – это не просто история подъема или успеха какой-то новой версии консерватизма. Успех неолиберальных идей не был непосредственным побочным продуктом подъема «новых правых» или триумфа тэтчеризма. Изменение экономической политики в 1970-х годах стало возможным благодаря успеху предложений, которые стояли выше узкой партийной принадлежности. Ужасное экономическое положение привело к тому, что монетаризм, дерегулирование и профсоюзная реформа проникли в политику Картера и Каллагэна как троянские кони, наполненные спорной неолиберальной верой во всемогущество рынка. Важность этого обстоятельства – а именно того, что признание необходимости изменить политику в некоторых ее экономических аспектах совершенно не подразумевает абсолютизации господства свободного рынка, – в значительной степени недооценивалась. Во многих работах совершенно не прослеживается связь между политикой Рейгана и Тэтчер и ее предшественницами – соответственно политикой лейбористской и демократической партий; единственное, что говорится, это то, что им пришлось вынужденно, против воли, стать адептами чуждой идеологии. Консервативные авторы привыкли считать, что некоторые ключевые решения лейбористского и демократического правительств в 1960-1970-е годы были притворством; а левые и „либеральные“ авторы называют их постыдными. Эти оценки упускают из вида важные составляющие успехов и неудач неолиберального политического проекта.

Вторая основная интерпретация неолиберализма, известная своим критическим к нему отношением, считает неолиберализм монолитным и опасным проявлением влияния США на глобальную политику. С этой точки зрения неолиберализм, уже полностью сработанный в политической мастерской чикагских экономистов, вышел на сцену почти сразу после того, как в Чили генерал Аугусто Пиночет в 1973 г. сверг демократическое правительство Сальвадора Альенде. Цель неолиберализма состояла в том, чтобы причинить как можно больше вреда бедному населению развитого и, в особенности, развивающегося мира. По этой версии, «чикагские мальчики» в Чили – это первая группа, продвигавшая разрушительную программу рыночной либерализации, которую потом в виде «структурных реформ» стали навязывать такие организации, как МВФ, Всемирный банк и Министерство финансов США¹⁵. Фридмен и Хайек – теоретические основоположники, а Тэтчер и Рейган – образцовые практические политики западного неолиберализма. Этот термин заключает в себе отрицательный оттенок смысла. Английский географ-марксист Дэвид Гарви, например, утверждает, что «неолиберализация» на самом деле представляла собой очень эффективную форму классовой борьбы со стороны финансового капитала, – как в Китае, так и на Западе¹⁶. Эндрю Глин полагал, что в 1970-х годах катализатором рыночных реформ в развитом мире стал кризис прибыльности бизнеса¹⁷. Наоми Кляйн, изъясняющаяся более понятным для масс языком, назвала неолиберализм «шоковой доктриной ужасного капитализма», которую подпитывают такие катастрофы, как теракт 11 сентября [2001 г.], война в Ираке и ураган Катрина¹⁸.

В подобного рода концепциях содержится ряд ценных наблюдений, особенно по поводу неприглядных связей между бизнесом, финансовым капиталом и политической властью. Но в целом они оставляют желать много лучшего. Как отметил Мировски, ошибочно сводить неолиберальные идеи к неоклассической экономической теории, что склонны делать эти авторы¹⁹. С точки зрения общественного мнения неолиберальные идеи сформировались под преобладающим влиянием чикагской экономической теории. Но на самом деле они представляли собой коктейль, основой которого было не только убеждение в могуществе рынков или, говоря проще, корпораций, но и крайнее недоверие к власти государства, к его вмешательству и к бюрократии. Подобным же образом интеллектуальные и политические стратегии, реализуемые неолибералами в послевоенный период, установили новые точки соприкосновения между научным сообществом и политикой. Новый тип политической организации был подкреплен успешной работой аналитических центров, выступающих за свободный рынок, созданных в США и Англии, – таких как Американский институт предпринимательства (AEI), Фонд экономического образования (FEE), Институт экономических дел (IEA), Фонд «Наследие», Центр исследования социально-экономической политики, Институт Катона и Институт Адама Смита. Руководители этих организаций – Ф. А. Xарпер, Леонард Рид, Ральф Харрис, Артур Селдон, Энтони Фишер, Эд Фелнер, Эд Крейн, Имонн и Стюарт Батлеры, Мэдсен Пири – были профессиональными идеологическими предпринимателями, распространявшими неолиберализм. Их успешная деятельность оказала долговременное устойчивое влияние на политическую деятельность, которая в каждой стране обычно имела разные результаты.

Но ни концепция «неизбежности», ни марксистский или неомарксистский подход нас, конечно, не удовлетворят. Если не считать достойных упоминания попыток политологов и социологов Пола Пирсона и Моники Прасад провести сравнительный анализ английской и американской политики при Рейгане и Тэтчер²⁰, практически отсутствуют исследования, рассматривающие становление неолиберализма в его подлинном трансатлантическом контексте. Литература крайне неоднорода и посвящена либо очень узким вопросам, либо очень широким. Эти историографические лакуны не позволяют правильно понять связь между Европой, Англией и США, которая сыграла важнейшую роль в становлении неолиберальных идей и их кристаллизации в послевоенный период. Несмотря на последующую «англизацию» и «американизацию» Хайека, Поппера и Мизеса, нельзя недооценивать влияние, которое оказали на их интеллектуальное формирование проблемы и традиции, характерные для континентальной Европы. Их воздействие – в частности, страх перед нацистским тоталитаризмом и сведение воедино под ярлыком «коллективизма» таких разных политических течений, как прогрессисты, „либералы“, социалисты и социал-демократы, – в свою очередь, влияло (порой косвенным образом) на то, как неолиберализм развивался впоследствии усилиями американских теоретиков, например Фридменом и Бьюкененом.

Историкам еще предстоит подробно исследовать нюансы послевоенного неолиберализма, отношение его политических и организационных форм к теориям главнейших его академических представителей и те пути, которыми эти идеи распространялись с помощью идеологической инфраструктуры и международных организаций. Трансатлантический характер неолиберализма часто воспринимается как некая данность, не требующая тщательного исследования ее истоков и эволюции. Не придавалось серьезного внимания тому, насколько методы неолиберальной политики отличались от неолиберальной политической философии, и какими путями неолиберальные идеи встраивались в левое политическое течение. Желание критиков рассматривать неолиберализм как идеологию злокозненной глобализации препятствовало правильному пониманию истоков его широкой популярности, поскольку американским и английским избирателям он преподносился в риторическом облачении соответственно Республиканской и Консервативной партий.

Трансатлантическая неолиберальная политика

Ядром трансатлантической неолиберальной политики была экономическая составляющая, а именно монетаристская критика неокейнсианства и превознесение свободных рынков. Ей сопутствовала и сыграла решающую роль в успехе этой политики реакция на так называемое общество вседозволенности [permissive society], громко заявившее о себе беспорядками 1968 г. (в США она сочеталась с сильным противодействием со стороны правых движению за гражданские права чернокожего населения). Эта позиция неизменно присутствовала в программах неолиберальных политиков, находившихся у власти. Вторым измерением неолиберальной политики было решительное ведение холодной войны против советского коммунизма. Но в неолиберальной политике экономическая критика всегда имела особый вес. В разгар неурядиц 1970-х годов экономические доводы против явной неадекватности кейнсианского управления спросом и крупных расходов на социальные нужды и доводы в пользу борьбы с инфляцией и засильем профсоюзов выглядели безоговорочно убедительными. Своим приходом к власти Тэтчер и Рейган обязаны в первую очередь экономическим идеям.

Некоторые аспекты истории неолиберальной политики, безусловно, хорошо изучены. И все же данная книга вносит свой вклад в трех различных историографических плоскостях. Во-первых, она дополняет существующую литературу по консерватизму, либерализму, подъему правых и самому неолиберализму за счет концентрации внимания на недооцененном реальном значении трансатлантической природы неолиберализма. Суть в том, что неолиберализм не просто появился в разных местах в одно и то же время; он появился как связующее их звено. В книге «Антлантические перекрестки» (1998) Дэниел Роджерс изображает трансатлантическую сеть прогрессистов эпохи fin de siede¹⁰ и начала ХХ в., искавших способы обуздания «дикого» капитализма в Европе и США; он показывает, что корни Нового курса лежат в разысканиях и выводах, общих для американских и европейских реформаторов. Отчасти под влиянием этого подхода данная книга позиционирует неолиберализм в его корректном трансатлантическом контексте.

Появление «новых правых» в США и Англии в целом и политика Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана в частности порой преподносятся как случайные совпадения. Их схожесть объясняют непредсказуемым сочетанием времени, места и личных качеств. Некоторые из тех, кто дал интервью для моей книги, например Мартин Андерсон и Питер Джей, придерживаются той точки зрения, что вся значимость этого совпадения вполне проявилась лишь после того, как Тэтчер и Рейган заняли свои посты, и не в последнюю очередь благодаря их общему отношению к СССР и холодной войне. С другой стороны, наличие трансатлантической связи, которую часто объясняют просто хорошим личным знакомством Рейгана и Тэтчер, просто констатируется, без надлежащего выяснения ее подлинной природы. Эта узкий угол зрения оставляет без внимания глубинные взаимосвязи, параллели и, самое главное, различия неолиберальной политики в Англии и США.

Как сейчас представляется, действительные масштабы координации практической политики между правительствами Тэтчер и Рейгана и их членами были хотя и заметными, но ограниченными²¹. История предпринимательских зон, рассмотренная в главе 7, служит важным примером очевидного трансатлантического трансфера политики. Идея прибыла через Атлантический океан в лице Стюарта Батлера. Он покинул Институт Адама Смита, который в 1977 г. основал вместе со своим братом Имонном и Мэдсеном Пири, чтобы после 1979 г. занять важное место в вашингтонском фонде «Наследие» Эда Фелнера. Пожалуй, удивительно, что таких наглядных примеров больше нет. Но несмотря на сравнительную скудость прямого обмена, связь идей двух администраций и их общая история принципиально важны для понимания политической влиятельности и воздействия неолиберализма. Различие приоритетов администраций Тэтчер Рейгана нередко придавало результатам неолиберальной политики сугубо самостоятельный и специфически местный характер.

Во-вторых, моя книга сосредоточена на интеллектуальной истории политического развития неолиберальной мысли. Она основана на обширной собственной работе в архивах Калифорнии, Вашингтона, Нью-Йорка, Лондона, Оксфорда и Кембриджа; я смог ознакомиться с бумагами Фридриха Хайека, Карла Поппера, Милтона Фридмена, Института экономических дел и Консервативной партии. Кроме того, она основана на ряде исследовательских интервью с политиками, консультантами, членами рейгановской и тэтчеровской администрации и представителями ведущих английских и американских неолиберальных аналитических центров. Эти интервью придают исследованию колорит, вскрывают некоторые мотивы и резоны интервьюируемых, а также обладают еще одним, пожалуй самым важным, достоинством: то, что не высказано открыто, но читается между строк, позволяет лучше понять всю сложность и противоречивость использования неолиберальной теории в политической борьбе и государственной политике. Неолиберальную политику поддерживали такие разные фигуры, как чикагский экономист Генри Саймонс, австрийский философ Карл Поппер, виргинский теоретик «общественного выбора» Джеймс Бьюкенен и даже лейбористский министр Эдмунд Делл. Неолиберальная политическая когорта объединила таких деятелей, как чилийский диктатор Аугусто Пиночет, консервативный политик Кейт Джозеф, бывший глава Федерального резерва Алан Гринспен и, по-видимому, даже демокритический президент Билл Клинтон и английские премьеры-лейбористы Тони Блэр и Гордон Браун. Явная несовместимость столь разных участников сама по себе указывает на трудности, о которых я уже упоминал в связи с проблемой единообразного определения неолиберализма.

Всегда были и до сих пор сохраняются несколько версий неолиберализма, которые можно обсуждать как по отдельности, так и в различных сочетаниях. Эта сложность проявляется в отношениях между неолиберальной теоретической мыслью и классическим Просвещением, Французской революцией и консервативной реакцией на нее, Американской революцией и ее продуктом, Конституцией США, манчестерским и миллевским либерализмом, а также новыми политическими движениями ХХ в. Прояснение этих связей позволяет лучше понять, что противопоставляется неолиберализму: это марксистский и английский фабианский социализм, социальная демократия, группа «Одна нация» и патерналистский консерватизм, Новый курс, Великое общество и тоталитаризм левого и правого толка. Такой анализ вскрывает специфические особенности разных версий неолиберализма, их истоки и их ориентацию во власти. Сосредоточившись на идеях, мы можем точнее оценить пределы неолиберального влияния и решить проблемы, связанные с нестрогим использованием термина «неолиберальный» в качестве общего понятия.

Третий новый историографический аспект – это исследование неолиберализма как политического и вместе с тем интеллектуального движения. Оно показывает, какими методами определенный набор идей был не без искажений переведен на язык политического курса и в конечном итоге – политической борьбы. Процесс, в ходе которого идеи соединились с властными полномочиями, привел к компромиссу, но вместе с тем он привел к созданию широкой системы, которая приобрела значительное политическое влияние. В этом последнем смысле речь идет об истории системного сплетения неолиберальных организаций и идей с реальной властью. В результате (особенно в главах 6 и 7) возникает детальная картина социально-экономической политики. А история того, как теории австрийской, чикагской или виргинской школ применялись для решения конкретных социальных и экономических проблем, сталкивалась или конкурировала с традиционными, консервативными, „либеральными“ или популистскими электоральными программами, позволяет воспроизвести живую картину уловок и приемов политической борьбы. Политики разных мастей и направлений могли выбрать и взять нужное им из меню неолиберальных предложений. Английский посол в США при Джеймсе Каллагэне в 1977–1979 гг. и экономический обозреватель газеты «Times» Питер Джей стал монетаристом с конца 1960-х годов, но он не считал, что экономическая свобода сводится к погоне за прибылью. Джей напоминает нам, что можно верить в эффективность рыночной конкуренции и при этом не желать демонтажа социального государства. Впечатляюще символичный крах советского коммунизма после 1989 г. затемнил эту истину, побудив некоторых демократических и лейбористских деятелей поддержать политику, продолжавшую программу крайне правых²².

Безоговорочная поддержка, оказанная свободному рынку со стороны Тэтчер и Рейгана в период быстрой глобализации, обернулась побочными эффектами, особенно заметными в тех городских коммунах, которые понесли ущерб от спада производства, особенно в Англии в 1980-х годах. Экономическая политика Тэтчер часто оказывалась враждебна по отношению к тем затрагиваемым ею группам, которые традиционно поддерживали противников консерваторов из Лейбористской партии. В США Рейган сумел создать новую республиканскую коалицию, представлявшую собой взрывоопасную на вид комбинацию сочувствовавших Рейгану рабочих-демократов и крупных корпораций. Изучение идей, политических курсов и политической борьбы в единой трансатлантической перспективе проливает свет на эту запутанную неприглядную реальность, позволяя лучше представить историю неолиберальной политики. Совокупность этих трех элементов создает новую призму для оценки адекватности неолиберализма в разных его ипостасях и практических проявлениях в Англии и США.

В 1979 г. Маргарет Тэтчер стала премьер-министром, а в 1980 г. Рональд Рейган стал президентом. Несмотря на разные культурные интонации и национальные контексты – наследие рабства и сегрегации в США, иммиграции и империи в Британии, федеративная система в противоположность централизованному управлению, – и Тэтчер, и Рейган заняли свои посты с по существу одинаковым манифестом. Он был основан на идеологии свободного рынка и критике социальной демократии и „либерализма“ Нового курса, которые господствовали в политической культуре обеих стран со времен войны. По известным словам Стюарта Холла, Тэтчер и Рейган предложили электорально мощную программу «авторитарного популизма», которая нанесла сокрушительный удар оцепеневшим противникам из Лейбористской и Демократической партий²³. Неолиберализм был как раз тем внятным, хотя и несколько широким набором идей, который лучше всего подходил, чтобы приобрести политический капитал на возможностях, созданных социальными и экономическими бурями 1970-х годов. Глубинные социальные и экономические тенденции обернулись кризисами дезорганизацией и упадком городской инфраструктуры. Но затем электоральные успехи Тэтчер и Рейгана в 1980-х годах вызвали всеобъемлющий политический и теоретический сдвиг в сторону неолиберальной рыночной идеологии. Последовал отказ от веры в эффективность и моральную силу государства в пользу опрометчивой веры в возможности индивида и свободного рынка как поставщика свободы.

Через 30 лет после этого прорывного движения в 1970-х годах стало ясно, что вера в рынки превзошла энтузиазм даже некоторых ведущих неолиберальных апологетов послевоенных десятилетий. Во время неистового финансового кризиса 2007–2008 гг. неолиберальные идеи, вдохновлявшиеся простодушной верой в могущество и добродетели рынков, подверглись порицанию за алчность, проявленную на Уолл-стрит и в лондонском Сити. Проповедовавшаяся такими людьми, как бывший глава Федерального резерва Алан Гринспен, и широко распространенная уверенность в безусловном превосходстве рынка и его способности к самонастройке привела к дерегулированию финансового сектора и в конечном счете поставила всю международную экономическую систему на грань полного краха. Хотя в начале 2009 г. и последовало кратковременное обращение к неокейнсианским рецептам ради исцеления от кредитного сжатия, творцы английской и американской политики в целом склонялись к тому, чтобы возвратиться к положению, существовавшему перед 2007 г., и не проводить никаких кардинальных реформ. Это намерение отчетливо проявилось в отказе английского и американского правительств серьезно заняться финансовым сектором после разительного провала нерегулируемого рынка. Вместо этого разгребать завалы поручили тем самым экономическим технократам, которые и были главными проводниками политики, послужившей первопричиной кризиса. Например, такие бывшие члены экономической команды Клинтона, как Ларри Саммерс и Тимоти Гайтнер, стали при президенте Обаме после его избрания в 2008 г. соответственно директором Национального экономического совета и министром финансов²⁴.

Как отмечает в своей ретроспективной оценке жизни и достижений Милтона Фридмена другой нобелевский лауреат по экономике, Пол Кругман, «абсолютизация laissez faire [неолибералами вроде Фридмена] сформировала такой интеллектуальный климат, при котором вера в рынки и пренебрежительное отношение к государству часто попирают фактическую очевидность»²⁵. Эта фактическая очевидность, как мы увидим, имеет очень сложный и неоднозначный характер в тех двух областях, которые детально разбираются в моей книге, – в области макроэкономической стратегии и в области доступного жилья и городской политики. По верному замечанию экономического социолога Джеми Пека, идеал чистого свободного рынка никогда не был достижим, поскольку сам по себе столь же утопичен, как марксистская иллюзия бесклассового общества²⁶. Политические, теоретические и культурные перемены, вызванные неолиберальной политикой после 1970-х годов, привели к серьезным социальным и экономическим последствиям и не в последнюю очередь к тому, что сменявшие друг друга правительства так и не удосужились обратить внимание на то, как их политика ломала жизненный уклад городских сообществ. Столь радикальный сдвиг политической культуры и фокуса общественного внимания от социальной демократии к рыночному обществу не был чем-то заранее запланированным или предусмотренным. Решающую роль сыграли удача, умение пользоваться возможностями и ряд случайных обстоятельств. В любом случае это не было неизбежным.

Глава 1
Послевоенное устройство

В наше время эти экономические истины стали само – очевидными. Мы, можно сказать, приняли еще один «Билль о правах», на основе которого можно построить безопасность и благосостояние для всех, независимо от социального положения, расы и вероисповедания. Вот основные из этих прав:

право на полезную и оплачиваемую работу в промышленности, торговле или сельском хозяйстве страны;

право на доход, достаточный для покрытия потребностей в пище, одежде и отдыхе;

право фермеров реализовывать свою продукцию по ценам, обеспечивающим их семьям достойную жизнь;

право каждого предпринимателя – крупного или мелкого – вести бизнес в условиях, исключающих несправедливую конкуренцию или засилье монополий внутри страны или за границей;

право каждой семьи на достойное жилище;

право на полноценное медицинское обслуживание, на реальную возможность приобрести и сохранить хорошее здоровье;

право на достаточное экономическое обеспечение в старости и в болезни, страхование от несчастных случаев и безработицы;

право на хорошее образование.

Все эти права можно объединить одним словом: безопасность. После победы в войне мы должны быть готовы двигаться вперед в осуществлении этих прав, к новым рубежам человеческого счастья и благосостояния.

Франклин Рузвельт,

послание «О положении страны», 11 января 1944 г.

В январе 1944 г. президент Рузвельт сообщил Конгрессу, как в основных чертах он видит послевоенное общество, основанное на социальных и экономических правах граждан. В то же самое время в Лондоне готовилась к выходу классическая полемическая работа Хайека «Дорога к рабству». Там, где Рузвельт видел возможность ввести и расширить „либеральные“ достижения Нового курса, который только укрепился в ходе военных усилий, Хайек и его единомышленники видели угрозу экспансии социализма, коллективизма и тоталитаризма. Когда ярость войны утихла, стал заметен конфликт двух диаметрально противоположных мировоззрений: американского „либерализма“ Нового курса и английской социальной демократии, с одной стороны, и резко критической позиции по отношению к ним, которая легла в основу трансатлантического неолиберализма, – с другой. Однако было несомненно, что „либерализм“ Нового курса господствовал в США, а английский премьер-министр Клемент Эттли начал создавать послевоенное устройство, символическим выражением которого стала основанная в 1948 г. Национальная служба здравоохранения, детище министра здравоохранения Эньюрина (Ная) Бивена.

По мнению многих прогрессистов левого толка, программа Рузвельта на послевоенный период разворачивалась слишком медленно, и это было одним из самых прискорбных упущений в новейшей истории США. Но несмотря на то, что демократы не смогли выполнить все обещания Рузвельта (особенно в части всеобщего медицинского обеспечения; правда, это частично исправил президент Барак Обама в 2010 г.), Справедливый курс Гарри Трумэна, Солдатский Билль о правах, расширение социального страхования в 1949–1950 гг. задали тон подъему американского „либерализма“¹. В то же время в Англии так называемый «доклад Бевериджа» 1942 г. («О социальном страховании и сопутствующих услугах») выразил стремление к тому, чтобы послевоенное устройство основывалось на политике социального государства, которую проводили новолиберальные правительства Асквита и Ллойд Джорджа в начале ХХ в. И действительно, в мае 1945 г. неблагодарные избиратели отстранили от власти Уинстона Черчилля и Консервативную партию, заменив их лейбористами Эттли. Будучи одним из великих реформаторских правительств, лейбористы воплотили предложения Бевериджа о социальном обеспечении с рождения до смерти и – опять же по инициативе Ная Бивена на посту министра здравоохранения – развернули широкую государственную программу по восстановлению разрушенного бомбами жилого фонда.

Таким образом, в середине века две страны с очень разными системами и очень разными обстоятельствами ощутили влияние схожих социальных и либерально-демократических импульсов. Память о Великой депрессии 1930-х годов сделала устранение безработицы, бедности и нужды главным пожеланием избирателей. Они требовали от лидеров, чтобы общество «никогда больше» не испытало такого унижения и такого ухудшения жизни из-за краха на рынке². Либералы-реформисты и умеренные консерваторы в Англии, либеральные республиканцы и консервативные демократы Юга (во всяком случае, белые) в США были преданы этим целям не меньше, чем сторонники Лейбористской и Демократической партий³. В 1945 г. и в США, и в Англии в политической культуре, в общественном диалоге и на выборах доминировали мыслители и партии центристского и левого толка. 55 лет спустя, на заре нового тысячелетия, царило совершенно другое умонастроение, которое предприниматель и филантроп Джордж Сорос назвал «рыночным фундаментализмом»⁴. В числе творцов этой перемены было движение, впервые заявившее о себе в последние годы Второй мировой войны. Трансатлантический либерализм и течение, распространявшее его программу, возникли как критика того, что Хайек и другие называли «коллективистским» характером политики президента Рузвельта и премьер-министра Эттли. Эта критика была вызвана чувством сильного страха перед тоталитаризмом, угрозу которого Хайек и его единомышленники видели в безоглядном расширении функций государства и административного аппарата в первой половине ХХ в. Но для возникновения условий, при которых эти новые идеи смогли войти в политические программы республиканцев и консерваторов и, соответственно, повлиять на государственную политику, должны были произойти глубокие структурные сдвиги в экономике, сопряженные не только с определенной политикой, но и с целым рядом внешних событий и обстоятельств. А это случилось только в конце 1960-х годов и особенно в 1970-е годы.

Однако в данной главе необходимо вначале обрисовать картину политической ситуации в Англии и США в середине ХХ в. В какой мере можно говорить о консенсусе между политическими элитами и обществом в обеих странах? В чем состояла политическая и интеллектуальная парадигма, по поводу которой неолибералы делали столь мрачные прогнозы? Политический и общественный облик Англии и США в корне изменился под воздействием двух мировых войн, прогрессизма, фабианского социализма, Великой депрессии и Нового курса.

В первой половине ХХ в. в Англии и США происходили серьезные экономические и политические перемены. В обеих странах роль государства росла в геометрической прогрессии. Например, в 1900 г. все расходы центрального правительства в США составили 521 млн долл.; в Англии они составили 193 млн ф. ст. В 1949 г. соответствующие расходы составили 39 млрд долл. в США и почти 3,5 млрд ф. ст. в Англии. В 1990 г. федеральное правительство США потратило 1,3 трлн долл., а правительство Англии 158 млрд ф. ст.⁵ Согласно принятой в 1913 г. 16-й поправке к Констиуции в США был введен федеральный подоходный налог. Это быстро повысило налоговые доходы федерального бюджета. Если в 1900 г. государственные доходы составлял 567 млн долл., то в 1949 г. они достигли 41,5 млрд, из которых 26,7 млрд приходились на подоходный налог, а 3,8 млрд на отчисления в Фонд социального страхования⁶. В Англии в 1900 г. государственные доходы составляли 140 млн ф. ст., из которых 29 млн приходились на подоходный налог и налоги на имущество. В 1949 г. государство получило 4,1 млрд ф. ст., в том числе 1,85 млрд от подоходного налога и налогов на имущество⁷. Эти цифры наглядно показывают, насколько присутствие государства, его масштабы и влияние росли по мере того, как ведущие политики под давлением все более неблагополучного населения создавали всеобъемлющее социальное государство в ответ на экономический крах в 1930-х годах и в ответ на мировую войну в 1940-х.

Однако в конце войны, в 1945 г., экономическое положение двух стран было диаметрально противоположным. США вышли из войны небывало могущественными и богатыми, а Англию война отбросила назад, взяв с нее зримую дань в виде погибшего под бомбами гражданского населения и разрушенных городов. Финансовые затраты на разгром нацистов заставили Англию поступиться некоторыми имперскими владениями. Ситуация усугублялась еще и тем обстоятельством, что причиненное войной разорение наложилось на долговременные последствия экономического кризиса 1930-х годов. Чтобы справиться со всеми этими бедами, нужен был новый экономический подход, и он тут же появился в виде идей экономиста Джона Мейнарда Кейнса, бывшего членом Либеральной партии. Теория Кейнса предусматривала использование макроэкономического управления налогово-бюджетной и денежно-кредитной политикой как ответ на Великую депрессию. С тех пор кейнсианские рецепты были приняты политиками Англии и США и стали главным течением профессиональной экономической науки. Макроэкономика занимается такими общеэкономическими феноменами, как уровень занятости, процентные ставки, фискальная и денежная политика в отличие от узкоспециализированной микроэкономической политики. Опубликованная в 1936 г. книга Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» и его ведущая роль в послевоенных переговорах, завершившихся созданием Бреттон-Вудской международной денежной системы, установили правила, которыми руководствовались западные государства при стабилизации экономики в послевоенный период. После бедствий, пережитых в 1930-х годах, первой и главной целью экономической политики считалась полная занятость. Желание избежать очередей за пособием по безработице в равной мере овладело как истеблишментом Англии и США, так и местным рабочим классом.

Кейнс утверждал, что государство может преодолеть экономическую цикличность с помощью налогово-бюджетной политики или крупномасштабных государственных инвестиций в условиях, когда спрос в экономике ослабевает, или во время рецессии. Закачивание денег в экономику, государственное вмешательство путем дефицитных госрасходов или стимулирование потребления за счет снижения налогов – все это, как считали государственные деятели, и есть те самые инструменты, которые обеспечат высокую занятость и устойчивый экономический рост. Эти рецепты, казалось, предлагали и политикам, и обществу то, чего они больше всего желали: перспективу полной занятости и роста благосостояния. Последователи Кейнса зашли в развитии его идей настолько далеко, что сам Кейнс, пожалуй, не смог бы себе этого представить.

По мнению биографа Кейнса Роберта Скидельски, «Кейнс считал, что правительства могут регулировать общую покупательную способность лишь грубо и приблизительно, но все равно это будет лучше, чем laissez faire. Однако следующее поколение продвинуло этот проект гораздо дальше. Оно думало, что проблема недостатка информации, стоящая перед центральным руководством, – это проблема временная и ситуативная и что когда статистические методы улучшатся, можно будет контролировать все. Эта идея достигла апогея в концепции „тонкой настройки“ в 1960-е годы»⁸.

Неокейнсианские рецепты вкупе с программой государства благосостояния (хотя эта последняя, конечно, не достигла в США такого размаха, как в Англии) составляли основу американской и английской экономической политики в 1950- 1960-е годы. Это была эпоха «батскеллизма»; так ее окрестил сотрудник «Economist» Норман Макрей, составивший это слово из имен видного английского консерватора Рэба Батлета и преемника Эттли во главе лейбористов Хью Гейтскелла⁹.

В США Новый курс в 1930-е годы ознаменовал революцию во всей системе управления. Администрация Рузвельта, избранного в 1932 г., принялась за реформирование банковского сектора, поддержку фермеров и создание крупномасштабных государственных программ трудоустройства. Этими программами с целью преодоления депрессии занимались Управление общественных работ (PWA), Управление гражданских работ (CWA) и еще одно Управление общественных работ (WPA). Принятый в 1935 г. Закон о социальном страховании положил начало государству благосостояния, пусть и ограниченному в целом ряде важных отношений. Права профсоюзов были закреплены созданием Управления национального восстановления (NRA) и особенно принятым в том же 1935 г. Национальным законом о трудовых отношениях, известным как закон Вагнера. Принятый в 1933 г. закон Гласса – Стигелла создал систему биржевого и финансового регулирования (впоследствии отмененную): он запрещал коммерческим банкам заниматься операциями с ценными бумагами и учреждал две организации – Комиссию по ценным бумагам и биржам и Федеральную корпорацию по страхованию депозитов. Федеральное управление по жилищным вопросам и Управление жилищного строительства США представляли собой первичную структуру поддержки покупателей жилья и бездомных. Ипотечные кредиты должны были выдаваться под льготный процент, и в США впервые появилось государственное жилищное строительство.

Мероприятия Нового курса, взятые в целом, закрепили роль федерального правительства в американской жизни и утвердили политику государственного вмешательства в экономику. Но достижения Нового курса были ограничены в целом ряде важных отношений¹⁰. Прежде всего, американское государство благосостояния, в отличие от английского, не распространялось на всех. По настоянию южных демократов в Конгрессе чернокожие, временные и сельскохозяйственные рабочие, а также женщины первоначально были исключены из системы социального страхования и страхования по безработице, а создание системы социальных пособий оставлялось на усмотрение штатов¹¹. В результате, например, чернокожие на Юге получали незначительные социальные пособия или не получали никаких. Программа всеобщего медицинского обеспечения, предусмотренная планами Комитета по экономической безопасности при Рузвельте, не получила развития, не говоря уже о ее внедрении, до тех пор пока администрация Обамы не придала этой задаче приоритетный характер. Между тем многочисленная и шумная оппозиция никогда не смирялась с программой, которую считала противоречащей всем американским традициям индивидуальной инициативы и свободы. Из рядов этой оппозиции впоследствии вышли некоторые известные спонсоры неолибералов после Второй мировой воны, в том числе такие деятели, как Уильям Волкер и Лоренс Фертиг. Деньги противников Нового курса сыграли важнейшую роль в продвижении рыночной идеологии в послевоенных США.

«Английский Новый курс» (как это назвал Питер Хеннесси) представлял собой сочетание реформ либеральных правительств Герберта Асквита и Дэвида Ллойд Джорджа 1906–1922 гг. и реформ лейбористского правительства Эттли 1945–1951 гг.¹² Эта политика была подтверждена и продолжена в 1951–1964 гг. во время длительного правления консерваторов, которые не пытались изменить ее ключевые компоненты и тем более пойти принципиально иным курсом. Послевоенный консенсус, как это называлось в Англии, был сочетанием всеобщего социального обеспечения с национализацией «командных высот» экономики и предприятий коммунального хозяйства; к 1951 г. лейбористы поставили под контроль государства Банк Англии, железные дороги, автомобильные грузоперевозки, гражданскую авиацию, угольную, сталелитейную, электроэнергетическую и газовую отрасли.

Английское государство благосостояния создавалось поэтапно. Либеральные правительства Генри Кемпбелла-Беннермена и Герберта Асквита в 1906–1916 гг. ввели пенсии для нуждающихся престарелых, страхование по безработице для нуждающихся, биржи труда для безработных и пособия по болезни для работающих¹³. Система, однако, была фрагментарной, и многие граждане остались за ее рамками. Если в США Новый курс ознаменовал появление новой формы либерализма, то в Англии эти ранние реформы стали водоразделом между викторианским либерализмом XIX в., воплощенном в политике правительств Гладстона, и новым прогрессивным либерализмом, сопряженным с активной ролью государства. Либерализм Гладстона основывался на принципах laissez faire и свободы торговли. Новые же либералы видели главные помехи для свободы в бедности, болезнях и неустроенности.

Послевоенное лейбористское правительство, ориентировавшееся в том числе на фабианских социалистов и Уильяма Бевериджа, дополнило эти первые реформы всеобщим пенсионным обеспечением, обязательным страхованием по безработице и Национальной службой здравоохранения Ная Бивена¹⁴. Беверидж (как и Кейнс, член Либеральной партии) был главным архитектором реформ либералов и лейбористов, но при этом фигурой противоречивой. По словам его биографа Джоуза Харриса, «ни в коей мере не будучи последовательным «либеральным коллективистом», он колебался между почти абсолютной преданностью свободному рынку и столь же сильной тягой к полуавторитарному административному государству»¹⁵. В его личности нашла воплощение внутренняя противоречивость либерализма ХХ в., разрывавшегося между своим классическим наследием laissez faire и совершенно новым видом интервенционизма. Тем не менее идеи Бевериджа и Кейнса привели к возникновению тех явлений, которые вызывали у неолибералов опасение и неприятие.

И в основе „либерализма“ Нового курса, и в основе английских либеральных и лейбористских реформ лежало подспудное убеждение, что благополучие государства обеспечено, пока власть находится в руках просвещенной и квалифицированной политической элиты. Знаменитый «мозговой трест» при Рузвельте и прогрессивно-либеральные кадры, персонифицированные Бевериджем и Кейнсом, как нельзя лучше соответствовали концепции спускаемых сверху реформ на благо всего общества. Прогрессивно-либеральный проект не был революционным. Он родился из стремления сохранить и защитить либеральную демократию и капиталистическую систему. При этом, однако, он был основан и на убеждении, что возможен «средний путь» (как называл это Кейнс). Когда экономический хаос 1930-х годов был вытеснен войной, либералы увидели луч света. И в Англии, и в США крепло убеждение, что полная военная мобилизация экономики и общества показывает, как можно решать социальные задачи в мирное время. Неолибералы, разумеется, резко протестовали против такого вывода.

По обе стороны Атлантики политические элиты – государственные служащие, политики, высшие должностные лица и ученые – имели общий набор представлений о многих ключевых элементах экономической и социальной политики. Они считали несомненным, что государство благосостояния необходимо, и государство должно активно вмешиваться в экономику. Однако это только часть картины. Особенно в США эта картина была слишком сложной, чтобы ее можно было описать просто как консенсус. Начавшаяся в конце 1940-х годов холодная война вызвала непрестанную идеологическую борьбу не только между коммунистами и капиталистами, но и между американскими консерваторами и „либералами“¹⁶. Кроме того, в крупных городах существовали глубокие противоречия между черными и белыми, которые нередко приводили к серьезным столкновениям¹⁷. Эта борьба велась и скрытно, и открыто агрессивно, о чем свидетельствуют столкновения по поводу десегрегации и постоянное смещение границ между собственно городом и пригородами¹⁸. На Юге был силен расизм, и в послевоенный период политики Юга стали одной из самых влиятельных политических сил США, поскольку перенесли свою поддержку с Демократической партии на Республиканскую. Это произошло после принятия Закона о гражданских правах (1964) и Закона об избирательных правах (1965) при Линдоне Джонсоне¹⁹. В 1930-1940-е годы консервативные южные демократы в силу нетерпимости к чернокожим стали причиной многих заметных законодательных изъянов Нового курса. Растущий и непреодолимый раскол в рядах Демократической партии был предрешен, когда в 1948 г. «диксикрат»¹¹ Стром Термонд выдвинул свою кандидатуру на пост президента и повел против президента Трумэна пять штатов глубокого Юга¹².

В Англии общество претерпело социально-экономические перемены, которые становились все заметнее на рубеже 1950-1960-х годов. Конец империи впервые повлек за собой массовую иммиграцию из бывших колоний в метрополию²⁰. Многочисленные выходцы из Вест-Индии и Южной Азии начали прибывать в Англию как раз в то время, когда английская экономика была истощена войной. Конец 1940-х годов Дэвид Кейнестон назвал периодом «аскетизма» и жертвенности²¹. Английским государственным деятелям и рядовым гражданам пришлось смириться с тем, что Англия утратила роль мировой державы. Это обстоятельство катастрофически проявилось во время Суэцкого кризиса в 1957 г. Без помощи американцев премьер-министр Энтони Иден ничего не смог бы поделать с генералом Гамаль-Абделем Насером. Это показало, что Англия больше не является самостоятельным игроком на международной арене, – горькая пилюля для политического истеблишмента.

Таково было положение США и Англии в середине ХХ в. Это был мир, который давал многим прогрессистам надежду на то, что поскольку наступил мир, можно преодолеть самые трудные социально-политические проблемы. Но нашлись критики, считавшие, что столь оптимистический взгляд на вещи утопичен и питается опрометчивой верой в благотворность вмешательства государства. Так, сложилась группа мыслителей, считавших своим долгом развенчать этот оптимизм. И сейчас мы перейдем к изложению позиции этих людей – Карла Поппера, Людвига фон Мизеса и Фридриха Хайека. Именно они стали провозвестниками той системы идей, которая во второй половине ХХ в. преобразовала интеллектуальный ландшафт и радикально изменила практическую государственную политику как в Англии, так и в США.

Глава 2
1940-е годы: возникновение неолиберальной критики

Но всякий, кто станет изучать историю общественной мысли, вряд ли пройдет мимо отнюдь не поверхностного сходства между развитием идей, происходившим в Германии во время и после Первой мировой войны, и нынешними веяниями, распространившимися в демократических странах. Здесь созревает сегодня такая же решимость сохранить организационные структуры, созданные в стране для целей обороны, чтобы использовать их впоследствии для мирного созидания.

Фридрих Хайек

«Дорога к рабству» (1944)¹³

Когда Вторая мировая война близилась к концу и на горизонте уже был виден нелегко доставшийся мир, Фридрих Хайек начал разрабатывать интеллектуальную и организационную стратегию, призванную защитить и сохранить «свободное общество». Свою стратегию он изложил в статье «Интеллектуалы и социализм». Хайек указывал на влиятельность американских прогрессистов и английских фабианских социалистов в начале ХХ в. и считал, что защитникам свободы следовало бы создать похожую организационную и интеллектуальную стратегию. Во время войны Хайек работал в Лондонской школе экономики (ее в 1895 г. основали фабианские социалисты Беатрис и Сидней Веббы); из-за бомбежек школа переехала в Кембридж. Он по-прежнему общался со своим давним другом и идейным оппонентом Джоном Мейнардом Кейнсом и стремился дополнить идейную силу своей блистательной полемической книги «Дорога к рабству» путем создания сообщества ученых, которые могли бы защищать основные принципы того, что Хайек вкладывал в понятие свободы индивидуума.

Благодаря усилиям Хайека под его руководством сложился своего рода неолиберальный интернационал – группа интеллектуалов-единомышленников из Парижа, Австрии, Швейцарии, Германии, Манчестера, Лондонской школы и Чикаго. (Термин «неолиберализм» был выбран участниками коллоквиума Уолтера Липпмана в 1938 г. для обозначения их общей позиции.) Группа назвала себя Обществом Мон-Пелерен по месту первого собрания, которое проходило в Веве, Швейцария¹⁴, с 1 по 10 апреля 1947 г. Но на какой теоретической платформе строилось это общество, созданное в Швейцарских Альпах? Что объединяло его участников? Что позволило неолиберализму выйти за рамки Общества Мон-Пелерен и превратиться в политический мейнстрим – сначала в Англии и США, а потом и во всем мире? В чем особенность неолиберального понимания свободы? Ответы на эти вопросы дает всесторонняя критика политической, экономической и социальной жизни, предпринятая в работах многих ученых в 1930-1940-х годах. Центральные ее положения были подытожены в трех первостепенно важных книгах: «Открытое общество и его враги» (1945) Карла Поппера, «Бюрократия» (1944) Людвига фон Мизеса и «Дорога к рабству» (1944) Фридриха Хайека.

Попытки наметить ориентиры предпринимались и до создания Общества Мон-Пелерен. Самая известная – парижский Коллоквиум Уолтера Липпмана, который в 1938 г. организовал французский философ Луи Ружье. Он хотел обсудить перспективы свободного общества, взяв за отправной пункт книгу Липпмана «Хорошее общество» (1937). Участники коллоквиума намеревались реконструировать теорию либерализма, поскольку понимали, что классический либерализм подвергается нападкам и дискредитирован. Именно на этом коллоквиуме Александр Рюстов предложил термин «неолиберализм», который и был принят для обозначения движения за возрождение рыночного либерализма. Этот термин никогда не считался безупречным, и в противовес ему предлагались другие: «индивидуализм», «позитивный либерализм» и даже «левый либерализм». Но, как считает Франсуа Денор, он был выбран по стратегическим соображениям: «Быть “неолибералом” значило признавать, что экономическая теория laissez faire недостаточна и от имени либерализма должна проводиться современная экономическая политика»¹. Среди участников коллоквиума были многие из тех, кто впоследствии вошел в Общество Мон-Пелерен, – Хайек, Людвиг фон Мизес, Вильгельм Рёпке, Александр Рюстов, Майкл Полани, Раймон Арон, Бертран де Жувенель и Жак Рюэфф. Но их совместная деятельность была вскоре прервана войной.

А вот Обществу Мон-Пелерен удалось заложить прочные основы трансатлантического неолиберального движения. Детище Хайека во многих отношениях знаменовало собой переходный пункт от одной фазы истории неолиберализма к другой. Абрис первой, начальной фазы неолиберализма как интеллектуального течения, стремившегося переосмыслить либерализм, в межвоенные годы на некоторое время проявился в работах ученых из Австрии, Лондона, Германии и Чикаго. Они хотели выйти за рамки laissez faire и бороться с тоталитаризмом правого и левого толка. Неолиберализм следующей, второй, фазы, начавшейся с созданиия Общества Мон-Пелерен, – это уже зрелое и организованное интеллектуальное, а впоследствии и политическое течение. Общество помогло создать трансатлантическую неолиберальную систему связей, которая, как предполагали его члены, сможет противостоять политическому истеблишменту Нового курса и социальной демократии в США и Англии. Также оно стало центром притяжения для интеллектуалов-единомышленников всего мира, готовых бороться с силами коллективизма. (Хайек относил к коллективизму широкий спектр течений – от нацизма и советского коммунизма до „либерализма“ Нового курса и социальной демократии Эттли; в «Дороге к рабству» он охарактеризовал коллективизм как угрозу индивидуальной свободе.) Хайек возглавил это движение благодаря энергичной и ясной формулировке задач в его книге, а также благодаря своей энергии организатора и умению находить финансирование.

Объединившихся вокруг Хайека в 1947 г. ученых (а также одного необычного бизнесмена, одного журналиста и сотрудника аналитического центра) связало воедино глубокая убежденность в том, что существующее состояние мира несет угрозу свободе. Особенно их беспокоили тенденции, укрепившиеся, по их мнению, в последние 50 лет в Англии и США, – в тех странах, которые Хайек и Мизес считали оплотом свободы. Заявление о целях общества, которое составил экономист Лондонской школы Лайонел Роббинс (тоже, как и Хайек, идейный оппонент Кейнса), было выдержано в апокалиптических тонах: «Основные ценности цивилизации в опасности. На обширных пространствах земной поверхности принципиальные условия сохранения достоинства и свободы человека уже исчезли. В других местах им постоянно грозят последствия нынешних политических тенденций. Положение отдельного человека и всякого добровольного объединения все больше подрывается произвольными действиями усиливающейся власти»².

Свобода, как ее понимали члены общества, равнозначна поощрению, сохранению и защите рыночного капитализма. Эту отличительную особенность западных демократий необходимо отстаивать, если идейное течение повернется вспять.

Три книги австрийских эмигрантов – Карла Поппера, Фридриха Хайека и Людвига фон Мизеса – были задуманы как реакция на политическую и экономическую обстановку 1940-х годов, которая решительно не соответствовала взглядам этих авторов. Их идеям было суждено оказать глубокое влияние на интеллектуальную эволюцию неолиберализма в Англии и США в послевоенный период. Каждый из них предложил неолиберальную альтернативу дискредитированной экономической теории laissez faire XIX в., с одной стороны, и „либерализму“ Нового курса и английской социальной демократии – с другой. «Дорога к рабству» Хайека и «Бюрократия» Мизеса прямо обращались к событиям и катастрофам, которые потрясли Европу в 1930-1940-е годы. Книга Поппера «Открытое общество и его враги» была не столь злободневна, поскольку обращалась к истории политической мысли. Но в совокупности эти три книги представляли собой критику современной политики, и именно их критическая составляющая стала основой того, что мы сегодня могли бы назвать неолиберализмом. Они сформулировали вполне определенный взгляд на историческое развитие, на историю идей и политическую практику; совокупность этих идей систематически подрывала все опоры Нового курса в США и социально-демократического государства в Англии.

Однако мысли Хайека, Мизеса и Поппера еще не могли служить положительной альтернативной политической программой. Продуманный политический вызов кейнсианству, регулированию капитализма и социальному государству был брошен позже, когда благодаря усилиям других людей, усилиям членов трансатлантического сообщества ученых, аналитических центров, журналистов и политиков при финансовой поддержке сочувствующих бизнесменов сформировался менее компромиссный и более четкий набор неолиберальных идей. Но столь решительная и энергичная рыночная программа, какой она стала потом, – особенно в Чикаго и Виргинии в 1950-х, 1960-х и 1970-х годах – не могла бы появиться без мощного теоретического основания, заложенного анализом трудного положения Запада в работах Хайека, Поппера и Мизеса. Поэтому «Дорогу к рабству», «Открытое общество» и «Бюрократию» можно рассматривать как истоки собственно неолиберального мировоззрения.

В тот момент, в середине 1940-х годов идеи этих книг мгновенно привлекли внимание прежде всего потому, что были созвучны страхам и тревогам мира, измученного призраком гитлеровского национал-социализма и угнетенного возведением «железного занавеса» в Европе в начале холодной войны. Но их воздействие на политическое сознание, особенно в США, нельзя объяснить одной только резкой критикой европейских форм тоталитаризма. Хайек и Мизес, в частности, апеллировали к глубоко укорененным в американском обществе стереотипам сугубого индивидуализма, опасения и недоверия по отношению к власти государства. «Открытое общество» Карла Поппера пользовалось вниманием по другим причинам. Его концепция «частичных социальных преобразований» отражает готовность ранних неолиберальных мыслителей в 1940-х годах пойти на компромисс с явно враждебным окружением, в котором они себя видели. Поппер наметил базовый уровень государственного вмешательства, особенно в сфере образования, которое могло бы способствовать развитию человечества путем инноваций, проб и ошибок. Он считал, что если не в отношении средств, то в отношении мотивов он солидарен с большинством социалистов, и причислял либералов, прогрессистов и социалистов к одному «гуманитарному лагерю».

О таких соглашениях с коллективизмом никогда не помышлял Мизес, отрицавший Новый курс безоговорочно. Не одобрял их и Хайек. Но несомненно, что позиция Поппера представляла собой крайний пример готовности пойти на определенные компромиссы с нарождающимся социальным государством ради главной цели – рыночного общества (правда, такой примирительный подход почти совершенно не характерен для более поздних версий неолиберальной мысли)³. Таким образом, три главные работы, опубликованные одна за другой на протяжении года в конце войны, представляли собой расцвет раннего неолиберализма, перекрестно опыленного в межвоенный период в Австрии, Германии, Франции, Англии и США. Однако хотя этот ранний неолиберализм внешне вполне узнаваем, он существенно отличался от того, что стало считаться неолиберализмом в конце столетия. Для ранних неолибералов характерно стремление преодолеть недостатки как теории laissez faire, так и Нового курса. Позднейшие неолибералы были склонны абсолютизировать нерегулируемый рынок в духе чикагской школы и гораздо резче выражали свое неприятие социального государства и государственного вмешательства в экономику.

Вклад Хайека, Мизеса и Поппера основывался на научных дискуссиях в Европе и США в 1930-1940-е годы (Хайек и Мизес участвовали в них лично), главным предметом которых было сопоставление достоинств централизованного планирования и свободного рынка как организационных принципов экономическое деятельности в обществе⁴. Своими выводами они подрывали концептуальные основы того, что впоследствии будет считаться послевоенным устройством, – веру прогрессистов и социал-демократов в коллективные решения социальных проблем, их оценки истории и политической мысли, превознесение организационной структуры, бюрократии, которая взялась решать такие проблемы, как бедность и нужда.

Поппер предпринял анализ истории политических идей, который показал, каким образом «коллективистская» мысль Платона, Гегеля и Маркса укоренилась в западной философии. В результате были утрачены подлинные основания западной цивилизации – индивидуальная свобода и индивидуальный разум. Мизес разоблачил бюрократический менталитет, который, по его мнению, разрушал источники человеческой инициативы, заключенные в индивидуализме и стремлении к прибыли. Хайек предложил исследование политической и экономической жизни, которое развивало темы, затронутые в работах Мизеса и Поппера, и показывало, на какой скользкий путь, по мнению Хайека, вступило западное общество, допустившее посягательства и вмешательства государственной бюрократической машины. Индивидуальная свобода, считал Хайек, поставлена под угрозу.

Можно упомянуть еще ряд произведений того времени, которые тоже оказали влияние на формирование неолиберализма. «Хорошее общество» (1937) Уолтера Липпмана стало вдохновителем коллоквиума Уолтера Липпмана. Либертарианские романы Айн Рэнд «Источник» (1943) и «Атлант расправил плечи» (1957) оказали влияние в числе прочих и на будущего главу Федерального резерва Алана Гринспена. «Человеческая деятельность» (1949), magnum opus¹⁵ самого Мизеса, статьи чикагского экономиста Генри Саймонса (о них речь пойдет в следующей главе) и «Экономика за один урок» (1946) Генри Хэзлита – всего лишь некоторые из возможных примеров. Но именно книги трех австрийских эмигрантов сыграли главную роль в организации согласованного нападения на прогрессистский „либерализм“ и социальную демократию.

Подобно многим другим интеллектуалам и ученым, Мизес и Поппер покинули Германию и Австрию в 1930-х годах потому, что нацисты пришли к власти и начали преследовать евреев. Мизес был евреем и в 1934 г. благоразумно уехал из Вены в Швейцарию. Поппер последовал его примеру в 1937 г.; сначала он уехал в Новую Зеландию, а потом с помощью Хайека перебрался в Англию и в 1946 г. начал работать в Лондонской школе экономики. Сам Хайек пришел в Лондонскую школу в 1931 г. как приглашенный лектор; потом он получил постоянное место благодаря успеху своих лекций и содействию профессора Лайонела Роббинса, идейного противника Кейнса (впоследствии Роббинс стал членом Общества Мон-Пелерен). В умах всех трех австрийских авторов доминировали бедствия, захлестнувшие Европу между двумя мировыми войнами. В этом отношении они, конечно, принимали во внимание главным образом те европейские, и прежде всего немецкие, реалии, которые, как они полагали, привели человечество к ужасам национал-социалистического тоталитаризма и мировой войны.

Все три автора считали коммунизм вновь усилившейся и столь же опасной угрозой, как нацизм и фашизм, – в первую очередь из-за того влияния, которое он оказывал на демократических политиков Запада. По их убеждению, чудовищную войну породили те глубинные черты европейской культуры и идеологии, от которых США и Англия были более или менее свободны. Мизес и Хайек возлагали на эти страны особую надежду. Поэтому Новый курс в их глазах выглядел явлением нежелательным. А Хайека, например, тревожило, что бежавшие из гитлеровской Германии евреи принесли с собой опасные тоталитарные взгляды, которые хотя и не имели отношения к нацистской расовой политике, но тем не менее могли причинить большой вред. Хайек полагал, что многие уехали именно из-за расовых гонений, а не по причине несогласия с немецким тоталитаризмом как таковым: «Мы не должны забывать, что люди, покинувшие Германию или ставшие ее врагами в результате проводимой там антисемитской политики, нередко являются при этом убежденными тоталитаристами немецкого типа»⁵. Многие видные немецкие ученые, полагал Хайек, по существу поддерживали нацистскую программу: «И то, что в конце концов ученые мужи этой страны (за исключением очень немногих) с готовностью пошли на службу новому режиму, является одним из самых печальных и постыдных эпизодов в истории возвышения национал-социализма»⁶. Европейские начала неолиберализма проистекали из этого крайне прискорбного опыта.

При участии Лайонела Роббинса Хайек в 1930-е годы вел интеллектуальные баталии с Кейнсом по поводу их разных подходов к денежно-кредитной политике и нарождавшейся сфере макроэкономики. Мизес в 1920-е годы руководил развитием австрийской экономической теории на своем частном семинаре. Поппер 20 лет писал и переписывал свою критику историцизма, которая, наконец, вышла на свет в «Открытом обществе»⁷. Но настоящая битва между этими враждующими взглядами на общество началась лишь в последние месяцы Второй мировой войны. И первый удар в этой новой холодной войне идей нанесла как раз англо-австрийская критика. Ее объектом был не один лишь явный коллективизм, или, проще говоря, коммунизм, социализм и нацизм. Ее представители смотрели глубже: в агрессивных посягательствах государства на каждый аспект социально-экономической жизни они видели сползание к тоталитаризму. Тоталитаризм, утверждали они, незаметно, но неотъемлемо присутствует в безоговорочном признании коллективизма первопринципом решения социальных проблем. А трансформация этого подхода в политику уничтожает базовую индивидуальную свободу, эту основу свободного общества.

Карл Поппер и «Открытое общество»

Карл Поппер родился в 1902 г.; его родители принадлежали к среднему классу и перешли из иудаизма в христианство⁸. Он поступил в Венский университет, где изучал целый ряд дисциплин, в том числе физику, математику и психологию. Как и многие студенты того времени, Поппер поначалу симпатизировал социализму. Он помогал австрийской коммунистической партии, а потом вступил в союз студентов-социалистов и стал членом социал-демократической партии. В июне 1919 г. он видел расстрел венской демонстрации, что сильно повлияло на его формирующееся мировоззрение⁹. В конце концов он разочаровался в левых идеях и стал преданным сторонником либеральной демократии. В 1928 г. Поппер получил докторскую степень по психологии и в начале 1930-х годов работал школьным учителем в Вене. В 1937 г. он эмигрировал в Новую Зеландию и начал читать лекции по философии в университете Кентербери. В 1946 г., вскоре после публикации (при содействии Хайека) книги «Открытое общество и его враги», Поппер перешел в Лондонскую школу экономики.

При своих преимущественно философских интересах Поппер в течение всей жизни также много писал по социальной и политической теории. Поппер подчеркивал принципиальную важность рациональных методов в научном исследовании, и это сыграло большую роль в формировании неолиберального мировоззрения. В первой написанной им значительной работе «Логика и рост научного знания» (1934) он изложил главную свою идею, концепцию опровергаемости (фальсифицируемости): теория является научной не потому, что она полностью проверяема, верифицируема (поскольку это невозможно), а потому, что в принципе может быть опровергнута, фальсифицирована с помощью других гипотетически возможных теорий или экспериментов. Поэтому, согласно Попперу, критическая рациональная дискуссия и метод проб и ошибок – это первооснова научного прогресса. Идея Поппера легла в основу эмпирического подхода Милтона Фридмена и чикагской школы экономики; основные его принципы Фридмен изложил в известной статье «Методология позитивной экономической науки» (1953)¹⁰.

Позже, в 1975 г., Фридмен так описал Хайеку свою методологию: «Возьмем такое суждение: теория может быть верной, но при этом не поддаваться проверке. Я считаю его вполне корректным. Но теперь перейдем на следующий уровень. Один человек утверждает, что знает, что конкретная теория верна, но непроверяема. Допустим, другой с ним не согласен. Как разрешить возникшее противоречие? В праксеологическом контексте¹¹ только сменой убеждения или принуждением. Убежденность в правильности теории приобретает характер религиозной веры. Сравним с этим процедуру, предусмотренную тем методологическим подходом, который поддерживаю я. Вы считаете, что данная теория верна. Я считаю, что она ложна или что верна другая теория. Но в данном случае мы не обсуждаем доводы за и против. Мы договариваемся о том, какой набор фактов, если они наблюдаемы, убедит вас принять мою теорию и какой набор таких же наблюдаемых фактов убедит меня принять вашу теорию. Таким образом, мы получаем мирный метод примирения разногласий между нами»¹².

Фридмен не был согласен с позицией Хайека, который считал, что можно быть уверенным в истинности чего-либо, но не иметь возможности использовать это субъективное знание для надлежащей проверки истинности. По его мнению, Поппер был прав, и любая теория должна допускать собственное опровержение либо логическими доводами, либо путем эмпирической проверки, показывающей «несоответствие между наблюдениями и выводами»¹³. Поппер, сам получивший часть своего образования у австрийских экономистов, выступил против свойственного австрийской школе превознесения теории над практикой в экономических исследованиях.

Книга «Открытое общество и его враги» вышла в двух томах в 1945 г. Попперу не удавалось найти издателя, пока к делу не подключился Хайек. Издательства «Cambridge», «Longmans» и «Macmillan» отказались публиковать книгу. В конце концов, общий друг Хайека и Поппера, искусствовед Эрнст Гомбрих, смог договориться с лондонским издательством «Routledge». За оказанную Хайеком помощь Поппер был благодарен ему до конца своих дней. Во время нелегких поисков издательства они вели постоянную интенсивную переписку и обсуждали книгу Поппера и «Дорогу к рабству» Хайека, тематика которых во многом пересекалась. Эти письма замечательны тем, что наглядно показывают, какими мотивами руководствовались Поппер и Хайек при написании своих важнейших работ.

Поппер рассматривал свою книгу как вклад в «военные усилия», но сетовал, что не может подобрать «подходящее название»¹⁴. Он предложил на рассмотрение Хайека три варианта: «1) «Открытое общество и его враги», 2) «Социальная философия для рядового человека» (или, если это слишком претенциозно, «Для нашего времени»), 3) «Бегство от свободы» (или «От открытого общества»)»¹⁵. По поводу варианта «Открытое общество» Хайек высказался скептически: «Я задержался с ответом отчасти потому, что хотел поразмыслить над трудным вопросом названия, но, боюсь, мне не хватило времени. Я не думаю, что «Открытое общество» – это подходящий вариант. Оно не передает сразу того смысла, какой этот термин приобретает по ходу изложения. «Бегство от свободы» было бы хорошо, если бы недавно не появилась книга с почти таким же названием¹⁶. «Социальная философия для рядового человека» (или «Для нашего времени») звучит несколько безлико, но из трех вариантов это, пожалуй, самый подходящий. Сам я по-прежнему предложил бы «Конфликт политических (или социальных) идеалов», хотя это тоже не идеальный вариант»¹⁶. В конце концов Поппер настоял на своем и выбрал «Открытое общество и его враги». Хайека это название не слишком вдохновляло, поскольку, по его мнению словосочетание «открытое общество» имело слишком широкое значение. Гораздо больше, чем Поппера, его волновал образ индивидуальной свободы, воплощенный в свободном рынке.

Однако Хайек с готовностью согласился прочитать рукопись Поппера, поскольку, по его словам, «как мне представляется, это чрезвычайно близко к тому, что я сам сейчас пишу [в «Дороге к рабству»]»¹⁷. Попперу было важно мнение Хайека: он хотел убедиться, что не допустил существенных ошибок в экономических вопросах. «Я, – писал он, – ожидаю Ваше суждение со смесью надежды и страха. Ведь, в конце концов, в экономической области я обычный дилетант, и хотя в моей книге я не предлагаю и не пытаюсь предложить ничего нового в этом отношении, мне хотелось бы знать, согласится ли настоящий экономист с тем, что я говорю»¹⁸.

В этой переписке проявился дух братства по оружию в борьбе против коллективизма. Но Поппер, в отличие от Хайека и Мизеса, не был склонен ставить свободный рынок превыше всего. Это совершенно ясно следует из «Открытого общества», в котором запечатлены опасения Поппера по поводу того, что западные демократии уже попали под влияние ложных коллективистских идей Платона, Гераклита, Гегеля и Маркса. Однако Поппер в гораздо большей мере, чем Хайек, видел свою задачу также и в том, чтобы вновь объединить либералов, прогрессистов и социалистов. Он подчеркивал, что хотел «преодолеть фатальный раскол в гуманитарном лагере», «объединить большинство либералов и социалистов (можно сказать, под знаменами Милля и Липпмана)». Милль символизировал слияние двух традиций – классического либерализма и утилитаризма, – а Липпман в 1930-е годы критиковал тоталитарные тенденции в американском обществе¹⁹.

Надежда Поппера на возрождение единства «гуманитарного лагеря» наглядно проявилась в его позиции, когда Хайек в 1946 г. начал собирать мнения по поводу устройства будущего Общества Мон-Пелерен. Поппер считал, что нужно пригласить некоторых социалистов²⁰. В этом он решительно расходился с Хайеком и особенно с Мизесом, которые желали видеть участниками только либералов-единомышленников. Поппер же всю жизнь считал, что рынок – лишь одна из целей открытого общества. Вот его размышления из интервью, данного незадолго до смерти: «Разумеется, свободный рынок так или иначе иметь нужно, но при этом я считаю, что обожествление принципа свободного рынка, – это, конечно, абсурд. Если у нас нет свободного рынка, тогда, понятное дело, то, что производится, производится, естественно, не для потребителя. Потребитель волен брать или не брать, но его потребности не учитываются в процессе производства. Но это обстоятельство не первостепенной важности. Гуманизм – вот что первостепенно важно. По традиции, главная задача экономической науки состояла в решении проблемы полной занятости. Примерно с 1965 г. экономисты от нее отказались, и это, по-моему, очень неправильно. Эта проблема не может быть неразрешимой. Она, конечно, трудная, но уж никак не неразрешимая! Первая наша задача – мир; вторая – сделать так, чтобы никто не голодал; третья – совершенно полная занятость. А четвертая, конечно, – образование»²¹. Из этих слов ясно, что сложносоставной гуманизм Поппера не может считаться характерным даже для раннего неолиберализма.

В этот ранний период такие неолиберальные мыслители, как Генри Саймонс, Хайек и даже сам Фридмен были гораздо более терпимы к новшествам социального государства (и, учитывая интеллектуальный и политический климат, вероятно, были вынуждены занимать такую позицию)²². Несмотря на более положительное отношение к прогрессистской политике, в центр своей философии Поппер поставил индивидуализм, что позволяет причислить его к ранним неолибералам. А резкая критика историцизма предоставила интеллектуальный инструментарий для неолиберального критического анализа Платона, Гегеля и Маркса. Поскольку он состоял членом Общества Мон-Пелерен до конца жизни, его теоретические расхождения с Хайеком и Мизесом были сравнительно невелики. Оглядываясь назад, Хайек писал о Поппере в 1983 г.: «Мы стали близкими друзьями за те несколько лет, что работали вместе в Лондонской школе экономики, но я бы не хотел говорить о том, кто из нас двоих оказал большее влияние на другого (это закрытая тема!)»²³. Вплоть до смерти Хайека Поппер и Хайек переписывались и оставались близкими друзьями.

Первый том «Открытого общества» посвящен учениям Платона, Аристотеля и других древнегреческих философов, в частности учению Гераклита, а второй – их, как считал Поппер, новоевропейским аналогам, Гегелю и Марксу. По мнению Поппера, традиция, созданная и укрепленная этими мыслителями, – он назвал ее историцизмом, – представляет угрозу для идеалов свободного общества, поскольку подрывает индивидуальную свободу. Труд Поппера показывал конфликт между открытым и закрытым, или племенным, обществами и представлял собой интеллектуальную защиту критического рационализма как основы социального развития и прогресса. Открытое общество, по мысли Поппера, возникло благодаря росту торговли и свободе международного обмена. Он выделил течения мысли, которые считал прародителями тоталитаризма. Поппер утверждал, что идеи этих теоретиков-историцистов до сих пор представляют угрозу, поскольку они породили интеллектуальное замешательство по поводу того, на чем именно основано свободное, или открытое, общество.

«Открытое общество» повествует о том, как группа мыслителей, превратно понявших основы либеральной демократии и индивидуальной свободы, предала Западную цивилизацию: «В этой книге я пытаюсь показать, что наша цивилизация еще не полностью оправилась от шока, вызванного ее рождением, – переходом от племенного или «закрытого общества» с его подчиненностью магическим силам к «открытому обществу», освобождающему критические способности человека. В книге делается попытка показать, что шок, вызванный этим переходом, стал одним из факторов, сделавших возможным возникновение реакционных движений, пытавшихся и все еще пытающихся опрокинуть цивилизацию и возвратить человечество к племенному состоянию. В ней утверждается также, что то, что сегодня называется тоталитаризмом, принадлежит традиции столь же старой или столь же юной, как и сама наша цивилизация»²⁴. Главная мишень Поппера – историцизм. Согласно Попперу, историцизм исходит из того, что делами человеческими управляют неизменные законы исторического развития и если выявить эти законы, то можно предсказать судьбу человечества²⁵. Поппер считал, что эта теория начинается с Платона.

Платон, утверждал Поппер, как раз впервые и поставил коллектив над отдельным человеком. Воплощением коллектива служило государство, главный движитель развития или распада человечества. Для Платона любая перемена означала ослабление первоначального и совершенного государства. Понимая бренность институций и государственных устройств, Платон создал фантастический идеал, утопический (или, по Попперу, дистопический) образ совершенного государства, которое невозможно поддерживать в актуальном состоянии. По логике Платона, совершенное государство есть нечто такое, что может только ухудшаться в рамках реального существования, т. е. изменений и реформ, а потому является глубоко консервативным понятием. Правящая аристократия и «цари-философы», считал Поппер, представляли собой типичный образец классовой власти. Рабство, разумеется, было неотъемлемым элементом платоновского идеала. Платон, считал Поппер, проявил себя не прогрессивным мыслителем, а тоталитаристом, поскольку его правящий класс, как и другие подобные классы, был построен на расовых, племенных и экономических интересах.

Поппер обратил особое внимание на платоновское определение различий между правителями и подданными, между членами элиты и рабами. По его мнению, Платон тем самым предвосхитил понятие расы господ: «В результате Платоном была поставлена задача воспитания господствующего сословия и были указаны пути ее решения на основе анализа условий сохранения стабильного государства»²⁶. Таким образом, Платон придал совершенному государству биологическое измерение, явно предвосхищавшее требования фашизма и нацизма. Все индивидуальные цели или потребности должны быть подчинены расово и экономически привилегированной правящей группе. Ее мудрость торжествовала над всеми. С точки зрения Поппера, Платон нарисовал в высшей степени закрытое и племенное общество, препятствующее развитию у его граждан критического рационализма того типа, который позволяет отдельному человеку принимать ответственность за свой моральный выбор. Причина в том, что истина отделялась от разума в нижеследующей схеме: ««Для пользы своего государства», – говорит Платон. Вновь мы видим, что принцип коллективной пользы выдвигается в качестве основополагающего этического критерия. Тоталитаристская мораль подчиняет себе все, даже определение идеи Философа. Едва ли нужно упоминать, что согласно тому же принципу политической целесообразности, подданные обязаны говорить правду: «Если правитель уличит во лжи какого-нибудь гражданина… он подвергнет его наказанию за то, что тот вводит гибельный обычай, переворачивающий государство, как корабль». Только в этом несколько неожиданном смысле платоновские правители – правители-философы любят истину»²⁷. Истина становится эластичным понятием, поскольку обслуживает государство и повеления, отдаваемые мудрыми правителями от лица всего общества. С точки зрения Поппера, параллель с такими полицейскими государствами, как муссолиниевская Италия, гитлеровская Германия и сталинская Россия, совершенно очевидна.

По мнению Поппера, Платон стремился разрушить индивидуализм как убеждение, поскольку видел в нем величайшее препятствие для своей совершенной системы: «Почему Платон пытался нападать на индивидуализм? Я думаю, он хорошо знал, что делал, когда ополчился против индивидуализма, так как этот подход, вероятно, даже в большей степени, чем эгалитаризм, был оплотом защитников нового гуманистического кредо. В действительности освобождение личности было великой духовной революцией, приведшей к разрушению родового строя и возникновению демократии. Сверхъестественная социологическая интуиция Платона проявляется в том, как безошибочно он распознает врага, где бы тот ни встретился»²⁸.

С точки зрения Поппера, основой Западной цивилизации стал индивидуализм, объединенный с альтруизмом²⁹. Платон разработал тоталитарную мораль, подчинявшую отдельного человека силе коллективной воли. Он стремился возродить племенной дух, который, как считал Поппер, был характерен для закрытого общества. Желание защищать и пропагандировать индивидуализм составляло самую суть той альтернативной теории, которую Поппер, Хайек и Мизес развивали в Новой Зеландии, Лондоне и Нью-Йорке, но предназначали для континентальной Европы и США. Они хотели противопоставить свою позицию „либерализму“ Нового курса и социал-демократии, которые, по их мнению, отнимали у человека способность свободного выбора. Они были убеждены, что индивидуализм – это основа англо-шотландско-американской просветительской традиции экономической и политической мысли и нечто такое, что можно лучше всего отстоять в Англии и США. Именно эти соображения ХХ в. послужили той призмой, сквозь которую Поппер рассматривал и оценивал античную политическую философию.

Другим объектом критики Поппера были Гегель и Маркс, которые, с его точки зрения, основывались на традиции, заложенной Платоном и Аристотелем. По его словам, «гегельянство – это возрождение племенного духа»³⁰. Гегель был отцом современного историцизма и развивал античный тоталитаризм Платона: «Успех Гегеля положил начало «веку нечестности» (как охарактеризовал период немецкого идеализма А. Шопенгауэр) или «эре безответственности» (как К. Хайден назвал век современного тоталитаризма) – сначала интеллектуальной, а потом, как следствие, и моральной безответственности, новой эре, подчиняющейся магии высокопарных слов и силе жаргона»¹⁷.

По мнению Поппера, вследствие претензий диалектики и исторического материализма на научность исторические пророчества, вроде пророчеств Платона, Гегеля и Маркса, стали принимать за рациональные гипотезы: «Тщательное исследование этой проблемы привело меня к убеждению, что подобные безапелляционные исторические пророчества целиком находятся за пределами научного метода. Будущее зависит от нас, и над нами не довлеет никакая историческая необходимость… Множество социально-философских учений, придерживающихся подобных воззрений, я обозначил термином историцизм. В другом месте, в книге «Нищета историцизма»¹⁸, я попытался опровергнуть эти аргументы и показать, что, вопреки их кажущемуся правдоподобию, они основаны на полном непонимании сущности научного метода и в особенности на пренебрежении различием между научным предсказанием и историческим пророчеством»³¹.

Вера в историческую неизбежность, считал Поппер, не только ложна, но и породила практическую проблему: она уничтожила стимул к ответственному поведению. Людям было проще вообще ничего не делать. Для защитника индивидуального выбора и свободы такая позиция была достойна проклятия, и, как считал Поппер, подобные идеи набирали особую силу во времена кризисов: «Складывается впечатление, что идеи историцизма легко приобретают популярность во времена социальных перемен… Я полагаю, вряд ли можно усомниться в том, что философия Гераклита – это выражение чувства человека, плывущего по течению, – чувства, которое, по-видимому, является типичной реакцией на разложение античных племенных форм общественной жизни. В Европе Нового времени историцистские идеалы возродились в период Промышленной революции и особенно под воздействием политических революций в Америке и Франции. Вряд ли можно считать простым совпадением тот факт, что Гегель, воспринявший так много идей Гераклита и передавший их всем современным направлениям историцистов, выражал позиции противников Французской революции»³². Таким временем величайших социальных перемен Поппер, несомненно, считал и 1940-е годы. Они таили в себе большую опасность, поскольку за депрессией 1930-х годов последовали опустошение и дезорганизация, принесенные мировой войной. В такие моменты идеалы историцизма расцветали. В самом деле, они нашли отражение в национал-социализме, фашизме и Новом курсе: ведь все эти политические течения ставили во главу угла вмешательство государства и государственное управление экономикой и социальной жизнью.

Если гегелевская диалектика, снимавшая противоположности через синтез, предоставила интеллектуальную обертку для новых, опасных и жестоких форм тоталитаризма, то Маркс повел атаку на современный и открытый способ экономической организации – капитализм. Историцизм Маркса Поппер назвал «экономизмом»; а именно это «утверждение, согласно которому экономическая организация общества, организация нашего обмена веществ с природой, является фундаментальной для всех социальных институтов, особенно для их исторического развития»³³. Часть книги, посвященная Марксу, была принципиально важна для всей концепции Поппера, но доставила неожиданные проблемы в плане публикации. Хайек написал Попперу, что раздел о Марксе – самый слабый, и по этой причине Лайонел Роббинс не берется рекомендовать книгу к публикации. «Если говорить обо мне, – писал Хайек, – то я тоже должен признаться, что читал эту часть с меньшим интересом, хотя мое впечатление – впечатление экономиста, которому в последние двадцать лет приходилось читать одно критическое изложение Маркса за другим, – конечно, не означает, что эта часть излишне длинная»³⁴. Поппер и сам чувствовал, что раздел о Марксе, который он писал и переписывал в течение многих лет, стал для него камнем преткновения. Он согласился с Хайеком, что этот раздел менее удачен, но заметил: «Я писал часть о Марксе с безусловно наивным, но сильным убеждением, что можно и полезно попытаться привлечь марксистов на нашу сторону и необходимо сделать все от нас зависящее, чтобы наладить с ними посильный контакт (мне ведь на самом деле удалось переубедить некоторых весьма видных марксистов)». Но самое главное, добавил Поппер, «я уже просто не могу переписывать это в сотый раз… Пусть это уже будет окончательный вариант»³⁵.

Какую же альтернативу, какое противоядие от опасных историцистских идей предлагал Поппер? По его мнению, необходимы продуманные реформаторские усилия, способные смягчить наиболее явные эксцессы капитализма. Поппер был согласен с Марксом в том, что в основе новых типов политической идентичности лежит экономическая организация. Но проблему неравенства, полагал он, нужно решать не с помощью классовой борьбы, а путем прагматических реформ. В принципе, это способно сделать государство, однако Поппер опасался, что такое вмешательство сосредоточит в руках государства непомерную власть³⁶. Концентрацию власти Поппер считал особенно опасной. Вмешательство государства он делил на два вида: «Первый – это метод проектирования «правовой структуры» защитных институтов (примером могут быть законы, ограничивающие власть собственников животных или собственников земли). Второй – это метод предоставления на некоторое время органам государства свободы действовать – в определенных пределах, – как они считают нужным для достижения целей, поставленных правителями. Мы можем назвать первую процедуру «институциональным», или «косвенным», вмешательством, а вторую – «личным», или «прямым», вмешательством. (Конечно, существуют и промежуточные случаи.)»³⁷ Первый тип вмешательства предпочтительнее, поскольку им труднее злоупотребить. Только он «позволяет проводить улучшения, опираясь на результаты соответствующих дискуссий и опыта»³⁸. Вторая же форма вмешательства чревата проблемами, поскольку поведение государства, располагающего возможностью принимать произвольные решения, сложно контролировать: «Использование дискреционной власти, как только оно начинает широко практиковаться, имеет тенденцию к быстрому росту, так как необходимы корректировки властных решений, а корректировки дискреционных краткосрочных решений вряд ли могут быть произведены при помощи институциональных средств. Эта тенденция должна в значительной степени повышать иррациональность системы, создавая у большинства людей впечатление, что за сценой истории действуют какие-то скрытые силы, и тем самым толкая людей к принятию конспирологической теории общества со всеми ее последствиями – охотой за еретиками, национальной, социальной и классовой враждой»³⁹. Как считал Поппер, люди не понимали всю важность различия между властью с точно определенными полномочиями в условиях верховенстве права и дискреционной властью. Захват власти Гитлером – крайний пример возможных результатов такой дискреционной политики.

Люди должны брать на себя ответственность за собственные решения. Нельзя отдавать эти решения на откуп вождям, политиканам или бюрократам. Но это, по мнению Поппера, может означать и иррациональный «скачок веры», подобный всякому акту веры, т. е. в данном случае переход к вере в критический разум. Однако иррациональный выбор ведет к бессилию и вызывает к жизни всевозможные тирании, которые, как считал Поппер, обосновывались разными течениями историцизма: «Своим отказом от разума они разделяют человечество на друзей и врагов, на немногих вместе с богами наделенных разумом, и большинство (как утверждал Платон) не наделенных; на немногих ближних и большинство дальних; на тех, кто говорит непереводимым языком наших чувств и страстей, и тех, кто говорит не нашим языком. Как только мы начинаем поступать так, политическое равенство становится невозможным»⁴⁰. Иррационализм подразумевает доводы типа «кто силен, тот и прав», ибо осуществление исторического пророчества и его стадии неизбежны, а индивид и его права в такой перспективе не имеют существенного значения. Индивид низводится на роль винтика в историцистском механизме. Поэтому, считал Поппер, «необходима такая социальная технология, достижения которой могут быть проверены с помощью постепенной или поэтапной социальной инженерии», и с ее помощью рациональный индивид должен энергично заниматься решением практических проблем, используя метод проб и ошибок, а также метод выдвижения и критики гипотез⁴¹.

Противоположностью поэтапной инженерии была «утопическая инженерия» того типа, которая подразумевалась коммунистической, социалистической и тем более национал-социалистической революцией: «Критикуя утопическую инженерию, я на самом деле критикую проекты переустройства общества в целом, т. е. проекты весьма основательных изменений, практические последствия которых трудно предусмотреть, опираясь на наш ограниченный опыт. Утопическая инженерия претендует на рациональное планирование всего общества, хотя мы не располагаем эмпирическим знанием, необходимым для того, чтобы реализовать это честолюбивое намерение, так как не обладаем достаточным практическим опытом в такого рода планировании, а предвидение социальных фактов должно основываться именно на таком опыте. В настоящее время просто не существует социологического знания, необходимого для крупномасштабной инженерии»⁴². Эта критика утопических планов, как мы увидим, тождественна критике планирования, с которой выступали Хайек и Мизес¹⁹. Плановый орган не может располагать такой информацией и таким знанием, которых хватит для составления жизнеспособного плана. Впрочем, Поппер допускал теоретическую возможность того, что когда-нибудь в будущем это станет осуществимым.

Согласно Попперу, принципиально мыслимы только два типа правления: тирания и такое правление, которое может быть легко реформировано без насилия. Реальным классическим вдохновителем того понимания рациональной свободы, которого придерживался Поппер, был Сократ. В его лице начинала обретать свою форму «новая вера открытого общества, вера в человека, в эгалитаристскую справедливость и в человеческий разум»⁴³. Эту альтернативную традицию, считал Поппер, и нужно возродить. Носителем полномочий должен быть автономный индивид: «Я пытался показать, что выбор, перед которым мы оказались, это – выбор между верой в разум человеческих индивидуумов и верой в мистические способности людей, посредством которых они объединяются в различного рода коллективы. Одновременно это – выбор между утверждением о единстве человеческого рода и утверждением, согласно которому люди должны быть разделены на друзей и врагов, господ и хозяев»⁴⁴. Главную задачу Поппер видел в том, чтобы Запад вновь обрел свою прочную философскую основу с помощью применения методов рациональной критики к социальным проблемам в рамках либеральной демократии и капитализма свободного рынка и тем самым вновь утвердил принцип индивидуальной свободы. Как он написал Хайеку в 1944 г., после прочтения «Дороги к рабству», «мы обязаны последовательно рационализировать иррациональное»⁴⁵. Главной заботой Поппера была эрозия рациональной критической способности под влиянием историцистских идей. Главное опасение Хайека в «Дороге к рабству» – кумулятивный эффект внешне благовидных действий государства. Мизес же избрал своей мишенью практическую и теоретическую модель, тесно связанную с жестким бюрократическим способом организации, способом в равной мере неэффективным и губительным для индивидуальной свободы. Эта перспектива, считал Мизес, может стать опасной для свободного рыночного общества.

Людвиг фон Мизес и «Бюрократия»

Мизес был на 21 год старше Поппера. Он родился в 1881 г. в галицийском Лемберге (Львов), который тогда принадлежал Австро-Венгерской империи, потом Польше, а теперь входит в состав Украины⁴⁶. Как и его молодой друг и протеже Хайек, Мизес принадлежал к старинному австрийскому аристократическому семейству²⁰. Его отец был инженером, а дядя – видным членом австрийской Либеральной партии. Подобно Попперу, Мизес в юности отдал дань левым идеям. Позже, когда Мизес изучал право в Венском университете, на него оказала влияние работа основателя австрийской экономической школы Карла Менгера. Австрийская школа верила²¹ в могущество свободного рынка и в существование ряда непреложных экономических законов, в центре которых находился индивид. Государство может препятствовать полноценному проявлению этих законов, но если хочет достичь экономического успеха, не может действовать наперекор их логике. По этой причине, как считал Мизес, австрийская экономическая теория находилась в положении своего рода изгоя: «Отстаивать теорию о том, что существуют такие вещи, как экономические законы, считалось чем-то вроде бунта. Ведь если существуют экономические законы, государство нельзя считать всемогущим: его политика может оказаться успешной, только если она будет учитывать действие этих законов. Поэтому главной заботой немецких профессоров [представителей немецкой исторической школы политической экономии] было опровержение скандальной ереси, утверждавшей, что в экономических явлениях существует регулярность»⁴⁷. Австрийская школа, особенно в лице Мизеса и Хайека, придавала особое значение способности ценового механизма стихийно организовывать экономическую жизнь автономных индивидуумов. Типично австрийское понимание роли отдельного человека и свободного рынка Мизес усвоил от Менгера.

В 1906 г. Мизес получил степень доктора права. В это время он посещал лекции другого экономиста австрийской школы, Ойгена Бём-Баверка. Бём-Баверк был твердым сторонником золотого стандарта, ибо считал его гарантом стабильности валюты. Вера²² в золотой стандарт стала своего рода визитной карточкой австрийской школы и важным ее отличием от второй чикагской школы (чей признанный лидер Милтон Фридмен всегда выступал за плавающие курсы). В 1920-е годы Мизес вел в Вене регулярный частный семинар, на заседаниях которого регулярно участвовали видные экономисты, в частности Хайек (иногда присутствовал и его коллега по Лондонской школе экономики Лайонел Роббинс) и Фриц Махлуп⁴⁸. До 1934 г. Мизес преподавал в Венском университете, затем переехал в Швейцарию, а в 1940 г. эмигрировал в США. Там он жил вплоть до смерти в 1973 г. (в возрасте 92 лет) и с 1945 по 1969 г. преподавал в Нью-Йоркском университете. В 1949 г. вышло его классическое исследование по экономической теории, «Человеческая деятельность». Во время пребывания Мизеса в Нью-Йоркском университете его работа оплачивалась не самим университетом, а бизнесменами, выступавшими против Нового курса, такими как Лоренс Фертиг⁴⁹. Это показывает, насколько непопулярными были рыночные воззрения Мизеса.

«Бюрократия» – небольшая полемическая книга, изданная Йельским университетом в 1944 г. Она представляла собой прямой ответ на усиливавшееся на Западе явление, которое Мизес назвал «бюрократизмом». Мизесом двигало вполне понятное желание защитить способность США, страны, ставшей его домом, противостоять тенденции, которую он считал характерным элементом европейской политической традиции. Obrigkeit, т. е. властные структуры, «чьи полномочия не исходят от народа», – это, считал Мизес, такое понятие, которое чуждо американцам. Американская форма правления, как сказал Авраам Линкольн в своей знаменитой Геттисбергской речи, – это «власть народа волей народа и для народа»⁵⁰. В XIX в. французский аристократ, историк и писатель Алексис де Токвиль, герой Хайека и Мизеса, писал о бьющей ключом гражданской жизни в общинах и коммунах США⁵¹. Европа же, по убеждению Мизеса, имеет долгую традицию авторитарного и автократического правления, особенно пугающим проявлением которой стали кризисы либеральных демократий в Северной и Западной Европе в межвоенный период.

В «Бюрократии» Мизес вскрывает противоположность между бюрократическим способом управления и теми ограничениями, которые накладывает система, ориентированная на получение прибыли. В рамках этой последней деловые предприятия и их операции в конечном итоге неизбежно подотчетны потребителям. Бюрократическое же управление неподотчетно и руководствуется собственными внутренними побуждениями, весьма далекими от реальных потребностей и пожеланий людей. Эти побуждения, полагал Мизес, меняют природу властных полномочий и искажают их реализацию. Бюрократические организации приобретают все больше и больше обязанностей, но поскольку король, деспот или правительство, ранее делегировавшие им эти дополнительные полномочия, не хотят, чтобы их власть независимо использовалась местными, региональными или отраслевыми руководителями, они издают всевозможные кодексы, указы и постановления, которые ограничивают и видоизменяют полномочия бюрократических инстанций. В результате подавляется всякая продуктивная инициатива и «изменяется весь характер управления. Они больше не стараются как можно тщательнее рассмотреть каждый случай; они больше не стремятся найти наиболее подходящее решение для каждой проблемы. Их главная забота – соблюдать правила и предписания, независимо от того, разумны они или могут привести к результатам, противоположным тому, что было задумано. Главное достоинство должностного лица – исполнять законодательство и указы. Он становится бюрократом»²³. Поэтому структура стимулов, управляющая бюрократической организацией, приводит к превратным результатам.

По мнению Мизеса, бюрократия набирала все большую силу в США, особенно из-за политики администрации Рузвельта и Нового курса. Однако, утверждал Мизес, перерождение американской системы управления имеет более глубокие корни, уходящие в конец XIX в., и прогрессистская эпоха социальных реформ лишь усилила эту тенденцию. Мизес опасался, что сдвиг становится всеохватным и необратимым: «Характерной чертой современной политики является тенденция к замене свободного предпринимательства государственным контролем. Влиятельные политические партии… пламенно призывают к общественному контролю над всеми видами экономической деятельности, всеохватывающему государственному планированию и национализации бизнеса. Они стремятся к полному государственному контролю над образованием и к социализации медицины. Не существует такой сферы человеческой деятельности, которую они не были бы готовы подчинить строгой регламентации со стороны властей. В их глазах государственный контроль – это панацея от всех бед»⁵². Новый курс, конечно, был демократическим – в чисто электоральном смысле, – но, считал Мизес, «делегирование полномочий может быть использовано как квазиконституционное прикрытие для диктатуры»⁵³. В Рузвельте и его политике 1930 – 1940-х годов Мизес видел угрозу такой же узурпации власти, какую произвели нацисты в Германии; отличие было только в том, что эта политика проводилась постепенно и поначалу могла казаться вполне благотворной. Вместе с тем Мизес считал, что США с их преданностью индивидуальной свободе и демократии, которую впервые подметил Токвиль в 1830-х годах, имели гораздо больше возможностей сопротивляться этой угрозе, чем Германия, где преобладала традиция милитаризма и тоталитаризма.

Распространение бюрократии вредит не только государственному сектору. Порожденное ею растущее регулирование бизнеса в такой же мере угрожает частному сектору и влечет за собой опасность бюрократизации бизнеса: «Трудно сказать, был ли прав министр Иккес²⁴, заявив: «Всякий большой бизнес – это бюрократия» (The New York Times Magazine, January 16, 1944, p. 9). Но если министр внутренних дел прав или в той мере, в какой он прав, это результат не эволюции частного бизнеса, а растущего государственного вмешательства в бизнес»⁵⁴. Мизес утверждал, что принципиально необходимо отделить бизнес, ориентированный на прибыль, от деятельности государственных служб, подотчетных демократическому обществу. Доля государства должна быть очень маленькой, а в частных руках нужно оставить как можно больше. В отличие от Рональда Рейгана, одного из реальных политиков неолиберализма, Мизес не считал, что лидеры бизнеса могут пригодиться в государственном секторе⁵⁵. По его мнению, это ничего не даст, потому что как только бизнесмен получит государственную должность, его роль изменится: «Тщетно пытаться реформировать бюрократическое управление путем назначения бизнесменов на руководящие должности в различные ведомства. Способность быть предпринимателем не является неотъемлемым свойством личности предпринимателя; она является неотъемлемым свойством того положения, которое он занимает в структуре рыночного общества. Бывший предприниматель, поставленный во главе государственного учреждения, является уже не бизнесменом, а бюрократом. Его задача уже не получение прибыли, а соблюдение правил и предписаний»⁵⁶. Мизес не считал возможным смешивать рыночный механизм и задачи государства; в этом его позиция принципиально расходилась с политикой позднейших неолибералов 1980-1990-х годов, в частности Маргарет Тэтчер, которая перевела английскую службу здравоохранения на рыночную основу. «Никакая реформа, – утверждал он, – не может превратить государственное учреждение в нечто подобное частному предприятию»⁵⁷. Напротив, роль государства должна уменьшаться, и следует ожидать, что рынки сами удовлетворят «те нужды, которые потребители считают наиболее насущными»⁵⁸.

Таким образом, Мизес был классическим либералом, отстаивающим свободный рынок, и строго придерживался такой идеологической позиции, которая, вероятно, была бы неприемлемой для любого успешного политика конца ХХ в. Никакой политик не смог бы отменить подоходный налог или систему государственного образования. Законы бизнеса просты и суровы. Предприятие оценивают по тому, приносит оно деньги или, напротив, теряет, – по итоговому балансу. Но позволить бюрократическому менеджменту действовать при поддержке государства значит позволить им избегать ключевой проблемы. Как сказала Маргарет Тэтчер в интервью в 1993 г., это позволило бы руководителям государственных учреждений залезать в государственный кошелек, а это прямой путь к бездействию и неэффективности⁵⁹. Согласно Мизесу, проблема не в том, что руководители могут быть коррумпированными или проявлять преступную халатность, а в том, что «любая услуга может быть усовершенствована путем увеличения затрат»⁶⁰. Поэтому хороший руководитель учреждения всегда будет бороться за дополнительные ассигнования и ресурсы. И ограничить притязания такого руководителя можно лишь с помощью правил и предписаний: «Управляющие обязаны подчиняться определенному набору инструкций; только это имеет значение. Управляющий не отвечает за результаты своей деятельности, если его поступки правильны с точки зрения инструкций. Его основной целью не может быть эффективность как таковая, ею является эффективность в рамках соблюдения определенных предписаний. Его положение не похоже на положение администратора предприятия, стремящегося к получению прибыли, он скорее напоминает государственного служащего, например начальника полицейского управления»⁶¹. Поэтому управлять государственными учреждениями может только бюрократия. Эта мысль была со всей определенностью высказана позже в интервью Милтона Фридмена и Найджела Лоусона (министра финансов в правительстве Тэтчер в 1980-е годы) и стала своего рода девизом неолиберального подхода к практической политике: руководителям государственных учреждений и бюрократам свойственно стремление обременить государственный бюджет, а это почти всегда (особенно с точки зрения Фридмена) плохо⁶². Эта идея также была отправным пунктом для виргинской школы теории общественного выбора, которую в 1960-1970-е годы возглавляли Джеймс Бьюкенен и Гордон Таллок⁶³.

Критику бюрократии Мизес строил на сопоставлении с тем, что он считал достоинствами частного предпринимательства. Он определял бюрократию не как особую институциональную форму, а как определенный способ мышления и организации, присущий управлению в государственном секторе, как «способ, которым управляются правительственные и муниципальные учреждения»⁶⁴. Не встречающее препятствий стремление к прибыли, считал Мизес, исключает бюрократические методы в руководстве частным предприятием. Общественное мнение и потворствующие ему политические партии склонны препятствовать стремлению к прибыли и замещать его «службой». Новаторский и экспериментаторский дух предпринимательства противоречит приоритетам бюрократической службы: «Сказать предпринимателю, у которого ограничены возможности получения прибыли: «Веди себя так, как поступают добросовестные бюрократы», – это все равно что приказать ему избегать каких бы то ни было реформ. Никто не может быть одновременно исправным бюрократом и новатором. Прогресс – это как раз то, чего не могли предвидеть правила и предписания; он всегда достигается за пределами сферы деятельности бюрократии»⁶⁵. Главное отличие частного предприятия от мотивов бюрократической системы, основанной на государственном регулировании и вмешательстве, заключается в наличии мотива получения прибыли, обещающей высокую награду за новшества и улучшения. Без этого не будет прогресса⁶⁶.

Совсем иначе смотрели на вещи творцы английской социальной системы в межвоенный период, Уильям Беверидж, Сидней и Беатрис Веббы и Джон Мейнард Кейнс, или окружавшие Рузвельта в 1930-е годы политические эксперты: Гарри Гопкинс, Френсис Перкинс и Рексфорд Тагвэлл. С их точки зрения, государственная служба была долгом и привилегией, благородным призванием эрудированных экспертов и поприщем для их талантов. Корпоративный дух службы не требовал получать прибыль. Знания и разум тех, кого Кейнс называл здравомыслящей элитой, – вот что должно решить самые трудные проблемы, стоящие перед правительством и государством. По мнению Мизеса, «ответ, который следует дать этим бюрократическим радикалам, вполне очевиден. Гражданин может ответить: вы, возможно, превосходные и благородные люди, гораздо лучше, чем все мы, остальные граждане. Мы не ставим под сомнение вашу компетентность и ум. Но вы не являетесь наместниками Бога, которого зовут «Государство». Выслуги закона, надлежащим образом принятых законов нашей страны. В ваши обязанности не входит критика законов, а тем более их нарушение. Когда вы нарушаете закон, вы, возможно, ничем не лучше многих вымогателей, какими бы хорошими ни были ваши намерения. Ведь вы были назначены на должность, приняли присягу и вам платят за то, чтобы вы проводили законы в жизнь, а не нарушали их. Самый плохой закон лучше бюрократической тирании»⁶⁷. Закон должен главенствовать над свободным рынком, над небольшой, конституционно очерченной сферой государственной службы, и в рамки разрешенного не должны попадать те полномочия государственных учреждений и их руководителей, которые не имеют четкого определения и не закреплены законодательно. Эти рекомендации перекликаются с громкими сетованиями критиков Нового курса.

Критические аргументы привели Мизеса к заключению, что проблемной является вся политическая система, которая управляется бюрократией, отчуждающей и отторгающей власть от ее подлинного демократического источника: «Как совершенно верно говорят противники движения к тоталитаризму, бюрократы вольны по своему собственному усмотрению решать вопросы, имеющие первостепенную важность для жизни частных граждан. Это правда, что должностные лица являются уже не слугами граждан, а своевольными господами и тиранами. Но в этом виновата не бюрократия. Это результат новой системы правления, которая ограничивает свободу индивида самостоятельно вести свои дела и возлагает всё больше и больше обязанностей на государство. Обвинять следует не бюрократию, а политическую систему»⁶⁸. Бюрократу как избирателю, полагал Мизес, присущ внутренний конфликт интересов, поскольку он является и нанимателем, и нанимаемым. Вследствие этого фундаментального конфликта большой государственный сектор всегда будет угрозой для демократии. Политические партии, стремясь переиграть друг друга и заручиться поддержкой государственных служащих, предлагают всевозможные посулы, например в виде казенной кормушки Конгресса⁶⁹. Однако, полагал Мизес, в Англии и США еще есть возможность с помощью свободных выборов противодействовать тенденции к росту государственного сектора.

Еще одно последствие бюрократизации Мизес усматривал в покровительственном отношении к «благонадежным» интеллектуалам и профессорам и в дискриминации тех, кто не согласен с господствующим ортодоксальным взглядом на государство и его всемогущество. Как и Поппер, он видел сходство между бюрократической ментальностью и платоновской утопией, в которой подданные служат правящему меньшинству. По мнению Мизеса, «все более поздние утописты, создававшие свои проекты земного рая по образцу, данному Платоном, также верили в неизменность человеческих отношений»⁷⁰. «Бюрократическая организация, – продолжал Мизес, – непременно должна быть жесткой, поскольку предполагает соблюдение установленных правил и процедур. Но в жизни общества жесткость равносильна окаменению и смерти. Весьма важен тот факт, что самыми любимыми лозунгами современных «реформаторов» являются стабильность и безопасность. Если бы первобытные люди руководствовались принципом стабильности, они никогда не обеспечили бы себе безопасности; их бы уже давно уничтожили хищные звери и микробы»⁷¹. Для Мизеса рынок и его стихийные силы представляли особую важность потому, что неолиберализм, в отличие от марксизма, был теорией, которая не обслуживает какой-либо класс или его идеологию. Рынок дает каждому человеку возможность экспериментировать и улучшать свое положение: «Действующие на рынке анонимные силы постоянно заново определяют, кто должен быть предпринимателем и кто капиталистом. Потребители, так сказать, голосуют так, как будто они занимают высокие позиции, позволяющие регулировать экономическую структуру страны»⁷². Это обстоятельство, естественно, никому не гарантирует никаких определенных результатов, но служит фундаментальным залогом равенства при доступе на рынок и возможности добиться успеха.

Таким образом, для Мизеса рынок – это подлинно демократическая область деятельности. Он поощряет то, чего хотят люди и за что они голосуют ногами и кошельками. Неудачливые бизнесмены, производители, менеджеры и предприниматели должны покоряться беспощадной дисциплине рынка, и чем эффективнее и свободнее функционирует последний, тем эффективнее становится предложение социальных и экономических товаров и услуг. Именно по этой причине, полагал Мизес, везде, где только возможно, поставку необходимых обществу товаров нужно осуществлять за счет действия собственно рыночных механизмов: это будет дешевле и эффективнее. Конечно, это всего лишь теория, и среди неолибералов Мизес выделялся, пожалуй, самым некритическим отношением к рынку. Его представление о почти идеально-демократической природе рынков было по-настоящему радикальным. Он выделил новую базу легитимности массового волеизъявления, которая не зависит от выборов, политических процессов или прочих структур подотчетности. Рыночный механизм сам по себе действует как узел обратной связи, реагирующий на верховную волю потребителей. Для Хайека, студента и коллеги Мизеса, неолиберализм тоже не был «застывшим кредо»⁷³. Это, согласно Хайеку, одна из самых важных причин превосходства свободного рынка как способа организации экономической жизни.

Фридрих Хайек и «Дорога к рабству»

Если Карл Поппер ополчился против историцистских теорий, которые причинили столько вреда гуманистическому индивидуализму, а Мизес критиковал бюрократическую ментальность, ставшую неотъемлемым свойством государственных учреждений и политических организаций, то Хайек повел полемическую атаку на сползание западной политики к коллективизму.

Фридрих Август фон Хайек родился в Вене в 1899 г. в достаточно состоятельной семье дворян-интеллектуалов. Его отец преподавал биологию и ботанику в университете, а перед Первой мировой войной состоял советником правительства Австро-Венгрии по вопросам социального обеспечения. Хайек пошел на войну добровольцем, по счастью, не был даже ранен и заслужил награду за храбрость. После войны он поступил в Венский университет, где изучал право и политическую экономию и получил докторскую степень по обеим дисциплинам (в 1921 и 1923 г. соответственно). В 1919 г. он навсегда изъял из своего имени дворянскую приставку «фон»²⁵. По завершении учебы Хайек в течение года (1923–1924) работал ассистентом профессора Джереми Дженкса в Нью-Йоркском университете⁷⁴. Потом он вернулся и жил в Вене, а в 1929 г. Лайонел Роббинс предложил ему приехать в Лондонскую школу экономики (ЛШЭ) в качестве приглашенного лектора.

Будучи в ЛШЭ, Хайек скоро вступил в полемику с Кейнсом по поводу роли денежно-кредитной политики и осуществимости планирования в экономике. В 1931 г., в возрасте 32 лет, он стал профессором экономики и статистики и присоединился к группе убежденных сторонников свободного рынка, которую поначалу возглавлял Эдвин Кеннан (выпустивший образцовое издание «Богатства народов» Адама Смита), а потом его протеже Роббинс⁷⁵. К этоу группе впоследствии присоединились Поппер и Рональд Коуз, еще один будущий член Общества Мон-Пелерен, который, как и Хайек, тоже получил Нобелевскую премию по экономике (1991). В 1951 г. Коуз уехал в США и с 1964 г. работал на экономическом факультете Чикагского университета, где стал коллегой Фридмена и Джорджа Стиглера. Хайек полюбил Англию и неизменно восторгался ее историей, традициями и институтами; Англия, считал он, это во многих отношениях родина свободы. Хайек сдружился с Роббинсом в ЛШЭ и с Кейнсом в Кембридже, получил английское гражданство и всю жизнь не порывал контактов с Англией: после того как Хайек в 1951 г. уехал в Чикаго, в Англии поселился его единственный сын Лоренс⁷⁶.

Из трех книг, о которых идет речь в этой главе, «Дорога к рабству» Хаейка оказала наиболее сильное и продолжительное политическое влияние. Она была написана очень быстро – в то время, когда ЛШЭ из-за немецких бомбардировок перевели в Кембридж. Поппер, которому Хайек послал экземпляр рукописи, назвал «Дорогу к рабству» «откровенно политической книгой». При этом Поппер считал ее «безусловно одной из самых важных политических книг», которые он когда-либо читал⁷⁷. Книга вышла в Англии в марте 1944 г., в конце того насыщенного периода в 18 месяцев, в течение которого появились и широко обсуждались доклад Бевериджа о социальном страховании (1942), «белая книга» правительства по занятости и доклад Бевериджа о полной занятости (1944). В книге основной мишенью Хайек стала наметившаяся предрасположенность западных политиков к централизованному планированию.

Отношение Хайека к опасностям «коллективистского» централизованного планирования, которое он отождествлял с социализмом, сложилось на основе анализа развития человеческой мысли и свободы. Выводы Хайека близки к выводам Поппера в «Открытом обществе»: «Мы последовательно отказались от экономической свободы, без которой свобода личная и политическая в прошлом никогда не существовала… Мы демонстрируем удивительную готовность расстаться не только со взглядами Кобдена и Брайта, Адама Смита и Юма или даже Локка и Мильтона, но и с фундаментальными ценностями нашей цивилизации, восходящими к античности и христианству. Вместе с либерализмом XVIII–XIX вв. мы отметаем принципы индивидуализма, унаследованные от Эразма и Монтеня, Цицерона и Тацита, Перикла и Фукидида»⁷⁸. Хайек отчетливо связывал эту идею западной цивилизации с иудео-христианской традицией. Эта связь сближает его с традиционными консерваторами, такими как Эдмунд Бёрк, взгляды которого Хайек во многом разделял⁷⁹: «Пока же достаточно будет сказать, что индивидуализм, уходящий корнями в христианство и античную философию, впервые получил полное выражение в период Ренессанса и положил начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией. Его основной чертой является уважение к личности как таковой, т. е. признание абсолютного суверенитета взглядов и склонностей человека в сфере его жизнедеятельности, какой бы специфической она ни была, и убеждение в том, что каждый человек должен развивать присущие ему дарования»⁸⁰. Во взгляде Хайека на человеческую природу соединились характерное для традиционного консерватизма признание греховности человека, вера Бёрка в совокупную мудрость человечества и современное политико-философское убеждение, согласно которому рациональный эгоизм есть наиболее сильный мотив человека.

При таком понимании человеческой природы Хайек весьма настороженно относился к тому, что Поппер, как считал Хайек, готов признать некоторые формы интервенционизма²⁶. В частности, Поппер полагал, что «используем же мы определенные средства (суды, полицию) для борьбы с преступностью или детским трудом; и похожими средствами мы, наверное, сможем прекратить войны. Все это безусловно законно; и столь же оправданно стремление бороться с бедностью, односторонней эксплуатацией и стараться искоренить их»⁸¹. Эти допущения Поппера, считал Хайек, противоречили самой сути общества, основанного на свободе индивида преследовать свои экономические интересы. По его мнению, реализовать политическую доктрину (даже задуманную с самыми благими намерениями), подразумевающую государственное планирование и государственное вмешательство в экономику, будет невозможно по причине естественной ограниченности человеческого знания.

Когда Поппер и Хайек думали, как опубликовать «Открытое общество», Хайек послал Попперу несколько соображений по поводу понятия «поэтапной инженерии». Он не совсем понимал, почему его друг придерживается такого подхода к социально-экономическим проблемам, и выразил свое несогласие с ним: «Теперь я могу лучше объяснить мою сильную антипатию к вашему термину «поэтапная инженерия». Если я правильно понимаю, что то свойство «инженерного типа мышления», которое имею в виду, служит причиной сильной склонности большинства таких инженеров к плановому обществу, то ваше понятие – это фактически «противоречие в определении». То есть, кратко говоря, природа инженерной деятельности такова, что все знание сосредоточено в одной голове, между тем как специфический характер всех подлинно социальных проблем состоит в том, что для их решения необходимо знание, которое никак не может быть сосредоточено таким образом»⁸². Как мы видим, Хайек здесь сопоставляет концепцию Поппера со своими доводами в пользу невозможности централизованного планирования. По его мнению, эта невозможность прямо следует из ограниченности человеческих возможностей: невозможно обладать такой информацией, чтобы принимать рациональные решения за всех остальных. Подобный интервенционизм также разрушит общество, которому свойственны свобода и стихийный порядок.

Поппер в своем ответе пояснил, какой смысл он вкладывал в термин «поэтапная инженерия», и постарался устранить все расхождения с Хайеком в том, что считал их общим подходом к социальному и экономическому прогрессу: «Ваши критические замечания по поводу моего термина «поэтапная инженерия» заставили меня задуматься. Я ведь тоже недолюбливаю «инженерный тип мышления» и теперь лучше понимаю суть ваших возражений. Если бы я смог, я бы изменил терминологию. Ваше замечание, что в инженерии «все знание сосредоточено в одной голове» (или, во всяком случае, в очень немногих головах), а «специфический характер всех подлинно социальных проблем состоит в том, что для их решения необходимо знание, которое никак не может быть сосредоточено таким образом», – это одна из самых ясных и сильных формулировок, какие мне встречались по этим проблемам. Это действительно принципиальная разница. Ваша мысль в известной степени перекликается с одной идеей, которую я провожу в критической части моей работы, а именно что концентрация власти и обладание социальным знанием в определенной мере исключают друг друга. Ваши соображения необыкновенно интересны, но когда я говорил о поэтапной инженерии, я вовсе не связывал ее с этим «инженерным типом мышления». Я имел в виду другой тип мышления, а именно тот, который осмотрительно и сознательно прибегает к методу проб и ошибок, т. е., с одной стороны, ищет возможности для институциональных реформ, а с другой – принимает во внимание неизбежные ошибки, которые в области социальной происходят именно потому, что мы можем узнать о наших ошибках только от тех, чьи интересы мы уже задели (а если мы сконцентрировали власть в своих руках, то и узнавать не будем)»⁸³. Такой подход, по мысли Поппера, был принципиально важен для его проекта объединения «гуманитарного лагеря» вокруг методологии критического рационализма.

В своей переписке Хайек и Поппер постоянно затрагивали тему языка и терминологии. Но суть их дискуссии затуманивается широтой понятия «свобода». Поппер, например, использует его, чтобы выделить то, в чем, по его мнению, они с Хайеком согласны: «Я тоже считаю, что наши приоритеты в принципе одни и те же: мы за индивидуализм (я употребляю термин в моем значении), за свободу как необходимое условие всего остального и против псевдонауки, догматизма и дилетантского радикализма. Думаю, я могу полностью присоединиться к вашим словам, что мы ведем общее сражение на разных фронтах, и высоко ценю ваше замечание, что мой подход (и терминология), возможно, привлекут внимание «определенной аудитории», рациональная дискуссия с которой прискорбно затруднена»⁸⁴. Современный читатель этих писем, будет, вероятно, удивлен тем, какое значение придается в них таким расплывчатым понятиям, как «индивидуализм» и «свобода». Не вполне понятно, действительно ли Хайек и Поппер вкладывали в них одинаковый смысл. Словно предвосхищая это недоумение, Хайек писал Попперу (когда они обсуждали варианты названия «Открытого общества»): «К сожалению, сейчас почти необходимо избегать в названии слова «свобода», – слишком уж много чепухи преподносили под ним в последние годы»⁸⁵. Если Хайека волновал общий сдвиг западной политики в сторону коллективизма, но Поппера больше заботило любое воспроизведение условий для появления тоталитаризма. Когда они обсуждали французского философа и социолога Огюста Конта, Поппер объяснил Хайеку, в чем он видит настоящую проблему: «Поборники науки, я думаю, встают в тупик отнюдь не перед той идеей, что человечество в какой-то мере способно контролировать собственную судьбу или самосовершенствоваться (как это делали многие люди, особенно если мы будем толковать это понятие в духовном смысле). Скорее, они осознают свое бессилие перед холистическим гипертрофированием этой идеи, столь ошибочным и столь неприемлемым в силу своей истерической жажды власти. Я уверен, что мы согласны в этом вопросе»⁸⁶. Таким образом, согласно Попперу, неприемлемыми и опасными многие левые утопические проекты делает их тоталитарный потенциал. Убеждение, что человек способен улучшить свою жизнь, само по себе похвально и важно, но нужно умерить его притязания сообразно тем скромным средствам, которые имеются в нашем распоряжении для достижения подобной цели.

Несмотря на все эти нюансы позиций Хайека и Поппера, совершенно ясно, что в период 1940-х годов они были максимально близки, особенно если сравнить их взгляды с убеждениями Джона Мейнарда Кейнса, большого друга и идейного оппонента Хайека. Кейнс тесно сотрудничал с американцами в разработке планов послевоенного устройства, в том числе вместе с Гарри Уайтом готовил Бреттон-Вудскую денежную систему. Когда Кейнс прочитал «Дорогу к рабству», он с полной откровенностью написал Хайеку, что, по его убеждению, интеллектуально одаренные и морально безупречные специалисты могут создать «хорошее общество»⁸⁷. Кейнс считал, что представление Хайека о человеческой природе, по всей видимости, не оправдалось, – особенно в США, которые Кейнс рассматривал как величайший испытательный полигон для идей и реальной жизни после Второй мировой войны, как лидера развитого мира. Не желая расставаться с идеей эффективного государства, Кейнс суммировал свою позицию в следующих известных строках: «То, что нам нужно, это восстановление правильного морального мышления, возвращение к надлежащим моральным ценностям в нашей социальной философии. Если бы вы только смогли направить ваш крестовый поход в этом направлении, вы не выглядели бы и не ощущали бы себя этаким Дон Кихотом. Наверное, я могу упрекнуть вас в некотором смешении моральных и материальных вопросов. В сообществе, которое думает и чувствует правильно, опасные действия можно совершать вполне спокойно, но если их совершают те, кто думает и чувствует неправильно, это будет дорога в ад»⁸⁸.

Взгляды Кейнса – типичный пример трансформации либерализма в ХХ в. в систему убеждений, которая превозносила вмешательство государства и технические навыки просвещенных должностных лиц, вдохновленных государственной службой. Похожие идеи воодушевляли творцов Нового курса, но для Хайека и его единомышленников эти идеи были квинтэссенцией того, против чего они выступали. Хайек стоял на принципиально иной позиции. Если мы, писал он, примемся даже с самыми благими намерениями создавать общество, «ориентируясь на высокие идеалы, мы невольно создадим в реальности полную противоположность того, к чему стремимся»⁸⁹. Подобный пессимистический взгляд привлекал к Хайеку симпатии всех тех американских бизнесменов, политиков и других людей, которые так и не смирились с политикой Рузвельта. Неолиберальное движение возникло из этого духа противоречия, свойственного США в послевоенный период.

Отвергая активное вмешательство государства и централизованное планирование, Хайек хотел ограничить роль государства тщательно выверенными рамками. Особое значение он придавал верховенству правовых норм, обеспечивающих эффективную деятельность рынков и сохранение индивидуальной свободы. Верховенство права гарантирует базовую негативную свободу, и это должно быть основной функцией государства наряду с обороной и защитой граждан. Этим также подразумевалось принципиальное признание неравенства – отличительная черта неолиберализма на всех трех фазах его истории. Признание неравенства обстоятельством неизбежным и даже желательным – центральный пункт конфликта между неолиберальными идеалами и идеалами „либералов“ Нового курса и социал-демократов. Неолиберальные мыслители считали совершенно правильным, что разные люди добиваются разных результатов. Для них любое представление о возможности большего равенства, достижимого с помощью перераспределения доходов или ресурсов, было чистой утопией, которая не имела четкого рационального содержания и потому была уязвима для манипуляций со стороны деспота или государства.

Напротив, в свободной рыночной системе ключевую роль играет автономная личность. У разных людей разные способности, которые по-разному оцениваются на рынке. Такое неравенство результатов – положительное обстоятельство, поскольку, согласно Хайеку, все люди как минимум имеют равный доступ на рынок. Неравенство не имеет значения, потому что имеет место социальная мобильность, и у каждого, кто потерпел неудачу, есть возможность благодаря личной инициативе добиться успеха в последующих попытках. Если человек не может или не хочет предпринимать попытки, то не дело государства проявлять неодинаковое отношение к людям и компенсировать неудачнику отсутствие успеха: «Из всего сказанного вытекает неизбежный, хотя на первый взгляд и парадоксальный, вывод: формальное равенство перед законом несовместимо с любыми действиями правительства, нацеленными на обеспечение материального равенства различных людей, и всякий политический курс, основанный на идее справедливого распределения, однозначно ведет к разрушению верховенства права. Ведь чтобы политика давала одинаковые результаты применительно к разным людям, к ним нужно относиться по-разному»⁹⁰. Таким образом, одним из важнейших измерений неолиберальной мысли выступает убеждение, что перераспределение и большее равенство не только подрывают инициативу к активной деятельности, но и оказывают морально-разлагающее влияние. (Позже к этому мнению присоединились некоторые ученые, например политолог Чарльз Мюррей в своей книге «Погружение в трясину» (1984), и даже такие „либеральные“ политики-демократы, как Дэниел Мойнихен в своем противоречивом докладе об афроамериканской семье (1965). Они воскресили старое различие между бедняками, заслуживающими или не заслуживающими помощи⁹¹. С 1960-х годов убеждение в неизбежности неравенства составляло суть отношения неолиберальных социальных реформаторов к эгалитарной социальной политике и культуре зависимости, которую эта политика, по всей видимости, порождает. Одни люди заслужили свой шанс на успех, а другие нет; разграничительная линия обычно проводилась между теми, кто работал, и теми, кто не работал, – как пресловутые «мамаши, живущие на детское пособие». Полемика на эту тему происходила по обе стороны Атлантики, достигнув кульминации в реформе государства благосостояния при Билле Клинтоне в 1996 г. и многочисленных попытках реформ при Маргарет Тэтчер, Джоне Мейджоре и Тони Блэре в 1990-х годах.)

Таким образом, по Хайеку, коллективные проекты нужно свести к минимуму, чтобы устранить опасность порабощения индивидуума, его желаний и ценностей. При плановой системе неизбежно возникнут проблема шкалы ценностей и вопрос о том, кто будет эти ценности ранжировать. При капиталистической системе свободного рынка такие решения принимает не государство и не правящая группа от лица всех людей; напротив, «коллективная деятельность ограничивается… сферой действия общей цели. Часто случается, что общая цель не является собственно целью деятельности индивида, а представляет собой средство, которое разными индивидами используется для достижения разных целей»⁹².

Для Хайека «вовсе не источник власти, а ее ограничение является надежным средством от произвола»⁹³. Иными словами, общий демократический контроль, на который полагался Мизес, не предотвращает злоупотребления принудительной властью²⁷. Привлекательность социализма Хайек считал опасной. Социализм, по мнению Хайека, был противоположностью свободы, но его ошибочно отождествляли со свободой и равенством, поскольку он отвечал оптимистическому взгляду на социальный, технологический и экономический прогресс. Хайек считал такой утопический взгляд на предназначение социализма опасным заблуждением: «Что же касается свободы, то основатели социализма высказывались о ней совершенно недвусмысленно. Корнем всех зол общества XIX столетия они считали свободу мысли. А предтеча нынешних адептов планирования Сен-Симон предсказывал, что с теми, кто не будет повиноваться указаниям предусмотренных его теорией плановых советов, станут обходиться «как со скотом»»⁹⁴. Социалисты, считал Хайек, присвоили термин «свобода» и использовали его для обозначения того, что на самом деле было экспроприацией богатства: «Тем более жестокой будет трагедия, если окажется, что обещанный нам Путь к Свободе есть в действительности Столбовая Дорога к Рабству. Именно обещание свободы не дает увидеть непримиримого противоречия между фундаментальными принципами социализма и либерализма. Именно оно заставляет все большее число либералов переходить на стезю социализма и нередко позволяет социалистам присваивать себе само название старой партии свободы. В результате большая часть интеллигенции приняла социализм, так как увидела в нем продолжение либеральной традиции. Сама мысль о том, что социализм ведет к несвободе, кажется им поэтому абсурдной»⁹⁵. Поэтому для Хайека предусматриваемое Поппером воссоединение социализма и либерализма было принципиально неприемлемым, поскольку социалисты пренебрегали личностью. Конечные цели социалистического общества можно реализовать только в ущерб потребностям и желаниям отдельного человека, а для либералов отдельный человек был неприкосновенной святыней²⁸. Две позиции находились в непримиримом конфликте. По убеждению Хайека, социализм был порождением коллективизма.

Для Хайека коллективизм, как бюрократизм для Мизеса и платоновский или гегелевский историцизм для Поппера, был сопряжен с моральной проблемой, проблемой «конца истины». Все индивидуальные стремления и действия должны быть подчинены высшей общественной цели, провозглашенной коллективистским государством: «Осуждение любой деятельности, не имеющей очевидной практической цели, соответствует самому духу тоталитаризма. Наука для науки или искусство для искусства равно ненавистны нацистам, нашим интеллектуалам-социалистам и коммунистам. Основанием для всякой деятельности должна быть осознанная социальная цель»⁹⁶. Реальность теряет свою эмпирическую основу и становится чем-то таким, что официально устанавливается и определяется власть имущими в соответствии с их социальными планами – их монополией на истину. Интеллектуальную свободу недопустимо подрывать и разрушать хотя бы потому, что, как саркастически заметил Хайек, люди в большинстве своем «не способны мыслить самостоятельно»⁹⁷.

В этот период своей деятельности Хайек пытался также сформулировать альтернативу характерной для XIX в. расплывчатой экономической теории laissez faire. Стремление преодолеть ограниченность теории laissez faire и вместе с тем что-то противопоставить новым формам интервенционизма, которым были привержены английские новые либералы эдвардианской эпохи²⁹, а также „либерализму“ Рузвельта и Нового курса, составляет отличительную черту исследований ранних неолибералов. Этими вопросами занимались немецкие неолибералы Вальтер Ойкен и Франц Бём (а также Вильгельм Рёпке и Александр Рюстов, который в числе первых предложил сам термин «неолиберальный»; эта группа была известна под названием ордолибералов, и речь о ней пойдет в следующей главе), Генри Саймонс и Фрэнк Найт в Чикагском университете (тоже персонажи следующей главы), Хайек, Поппер и Роббинс в Лондонской школе экономике в 1930-1940-е годы⁹⁸. По мысли Хайека, несогласие с социалистическим и коллективистским планированием не следует путать с «догматической приверженностью принципу laissez faire»⁹⁹. Государство необходимо для того, чтобы гарантировать условия свободной конкуренции. Вместе с тем Хайек, как и Мизес, подчеркивал, что рынок – это саморегулирующийся организм. Ценовой механизм организует свободных индивидов в функциональную систему, управляемую спросом и предложением. Это избавляет от необходимости прибегать к принуждению, которое подразумевается планированием: «Именно таким механизмом является в условиях конкуренции система цен, и никакой другой механизм не может его заменить. Наблюдая движение сравнительно небольшого количества цен, как наблюдает инженер движение стрелок приборов, предприниматель получает возможность согласовывать свои действия с действиями других людей. Существенно, что эта функция системы цен реализуется только в условиях конкуренции, т. е. лишь в том случае, если отдельный предприниматель должен учитывать движение цен, но не может его контролировать»¹⁰⁰. Тем не менее, как и Поппер, Хайек считал, что преимущества конкуренции можно дополнить определенными правилами и ограничениями, например, в области охраны здоровья и безопасности, и даже такими мерами, которые приводят к конкретным социальным последствиям.

Но где провести разграничительную линию? Какие социальные последствия в достаточной мере оправдывают вмешательство государства, а какие нет? В этом состояла суть критических замечаний Кейнса, когда он читал «Дорогу к рабству»: «Вы несколько раз замечаете, что вопрос в том, где провести границу. Вы признаете, что где-то ее нужно провести, но логически этот предел установить невозможно. При этом вы никак не объясняете, где же все-таки ее провести, и в известном смысле избегаете практического ответа. Понятно, что вы и я, по всей вероятности, провели бы ее в разных местах. По моим представлениям, вы сильно недооцениваете практическую целесообразность среднего пути. Но коль скоро вы признаете, что логически предел установить невозможно, а линию провести все-таки нужно, вы своим рассуждением опровергаете сами себя, поскольку стараетесь убедить нас, что стоит нам только пойти в запланированном направлении, как мы тут же вступаем на скользкий путь, который неизбежно ведет к пропасти»¹⁰¹. По отношению к Хайеку эта беспощадная критика не совсем справедлива, потому что он все же очертил пределы применимости теории laissez faire¹⁰². Например, он считал, что государство несомненно должно регулировать денежную систему, не допускать возникновения частных монополий и осуществлять контроль за естественными монополиями. Это отличало Хайека от членов второй чикагской школы, в частности Аарона Директора или Милтона Фридмена, которые после 1950 г. пересмотрели антимонополистическую позицию ранних неолибералов¹⁰³,³⁰. Как он писал в «Дороге к рабству», «вопрос только в том, окупают ли в каждом таком случае полученные преимущества социальные издержки. Совместима конкуренция и с разветвленной сетью социальных услуг, если только сама эта сеть не организована так, чтобы снизить эффективность конкуренции в какой-то широкой области»¹⁰⁴. Однако в реальных обстоятельствах ответ на вопрос, когда вмешиваться, а когда нет, зависел от субъективного решения государства, желавшего вмешаться, да и не мог быть иным, поскольку каждое правительство и тем более каждый отдельный человек провели бы эту линию по-своему. Непредсказуемость решений и была той фундаментальной проблемой, которую подметил Кейнс. По мнению Хайека, в принципе можно представить оправдание для Нового курса или для реформы здравоохранения Ная Бивена. Таким образом, хотя Хайека не устраивала концепция среднего пути, связанная с Рузвельтом, Кейнсом и смешанной экономикой, в конце концов он стал говорить так, словно мог ее поддержать. В связи с этим следует учесть, что главной мишенью ранних неолибералов, особенно австрийских, таких как Хайек, был тоталитаризм. Тоталитаризм советского типа, полагал Хайек, мало чем отличался от нацистского. Главное свойство тоталитарных систем состоит в том, что они стремятся к полному отрицанию индивида, его желаний, чаяний и нужд: «Различные виды коллективизма, коммунизма, фашизма и т. д. расходятся в определении природы той единой цели, к которой должны направляться все усилия общества. Но все они… стремятся организовать общество в целом и все его ресурсы в подчинении одной конечной цели и отказываются признавать какие бы то ни было сферы автономии, в которых индивид и его воля являются конечной ценностью»¹⁰⁵. С тоталитаризмом не может быть никаких компромиссов. А вот с некоторыми аспектами социального государства примириться вполне возможно, – особенно если учесть еще свежую память о Великой депрессии.

Критические замечания Кейнса сильно задели Хайека. Много лет спустя в переписке с американским кейнсианцем Полом Самуэльсоном Хайек выразил свое неудовольствие в связи с публичным искажением, как он считал, его идей, изложенных в «Дороге к рабству». Он упрекнул Самуэльсона за то, что тот в своем известном учебнике по экономике утверждал, что Хайек считал дорогу к рабству неизбежной: «Кажется, я обнаружил источник голословных утверждений, которые постоянно встречаю, о моей книге «Дорога к рабству»; мне они крайне неприятны, и я не могу воспринимать их иначе, как злонамеренное искажение, которое в значительной мере дискредитировало мои идеи»¹⁰⁶. Далее Хайек писал: «Полагаю, что если вы освежите в памяти мою книгу, Вы, несомненно, признаете, что ваше утверждение голословно и, вероятно, стало главной причиной того предвзятого отношения, которое многим мешает отнестись к моим доводам с полной серьезностью. Боюсь, я не смогу оставить этот случай без последствий. Созданием этого мифа вы причинили такой вред в плане формирования общественного мнения, что я вынужден настаивать на публичном опровержении и извинении, сделанном в такой форме, которая будет соразмерна распространенности вашей книги»¹⁰⁷. Хайек был возмущен тем, что он считал искажением его базовой концепции, одну из основ которой составляла способность свободных индивидов в обществе менять курс. Институт выборов подразумевал, что общество может не только предоставлять властные полномочия, но и отбирать их¹⁰⁸.

Еще один важный момент, волновавший Хайека, – это пределы самоуспокоенности демократической общественности. В частности, широко бытовало убеждение, что планирование и регулирование экономики ничем особенным не грозят, поскольку затрагивают исключительно экономическую сферу. С точки зрения Хайека, это миф чистой воды. Усиление государственного контроля над экономикой как раз и есть первый шаг, чреватый дальнейшей опасностью. В своем убеждении, что никакая свобода невозможна без экономической рыночной свободы индивида, Хайек опять же близок к Мизесу. Растущее вмешательство государства в экономику, считал Хайек, разрушало самые основы свободы, как она им понималась в парадигме западной цивилизации. В этом плане неолибералы чувствовали себя очень неуютно. В своей неудачной речи во время предвыборной кампании 1945 г., в самый канун выборов, которые Уинстон Черчилль с треском проиграл, он заявил, что лейбористам, возможно, понадобится «своего рода гестапо», чтобы ввести социализм в Англии. Но на избирателей это не произвело совершенно никакого впечатления, поскольку они просто не воспринимали всерьез нападки на демократические левые партии¹⁰⁹. (Умеренность Эттли тоже не помогла Черчиллю.)

С точки зрения Хайека и Мизеса, экономика неотделима от других областей социальной и политической жизни. Экономическая свобода создает условия для остальных свобод. По словам Хайека, «власти, управляющие экономической деятельностью, будут контролировать отнюдь не только материальные стороны жизни. В их ведении окажется распределение ограниченных средств, необходимых для достижения любых наших целей. И кем бы ни был этот верховный контролер, распоряжаясь средствами, он должен будет решать, какие цели достойны осуществления, а какие – нет. В этом и состоит суть проблемы. Экономический контроль неотделим от контроля над всей жизнью людей, ибо, контролируя средства, нельзя не контролировать и цели»¹¹⁰. Это принципиально важный тезис. Экономическую свободу невозможно отделить от политической и гражданской свободы. Не может быть никакой свободы, если нет экономической свободы. Это представление наряду с концепцией Мизеса, считавшего, что общество laissez faire построено на «демократической» власти потребителя, легло в основу позиции Милтона Фридмена в книге «Капитализм и свобода» (1962); по его утверждению, человеческая свобода основана на рынке. Обо всем этом речь пойдет в следующей главе.

Есть еще одна любопытная параллель, о которой здесь стоит упомянуть. И „либералы“ Нового курса, и английские социал-демократы основывали свои эгалитарные идеи на том соображении, что политическая свобода неполноценна без определенной экономической защищенности; эта базовая предпосылка имеет долгую историю в левой мысли. Экономическая свобода, как ее понимали неолибералы, – чисто формальное понятие, поскольку для очень многих людей такая свобода недостижима. Как считает Кейт Трайб, Хайек, рассуждая о пагубном влиянии немецкой этатистской традиции (восходящей к Бисмарку и прусской доктрине Rechtsstaat³¹), не признавал, что во времена Промышленной революции политические реформаторы пытались решать тяжелые проблемы реальной жизни¹¹¹. Во второй половине XIX в. либералы стали меньше беспокоиться о возможном вреде государственного регулирования и вмешательства; они пришли к убеждению, что необходимые социальные реформы действительно улучшают жизнь большого числа людей, страдавших от вызванного промышленным капитализмом сильного неравенства. Без экономической свободы политические и гражданские права мало что значат. Неолибералы тоже считали, что одних только политических и гражданских свобод недостаточно. Но для них связующим звеном была свобода покупать и продавать, которой обладает индивид на рынке. Здесь мы видим еще одно фундаментальное различие между превознесением достоинства рынка как поставщика свободы и убеждением, что рынок представляет собой препятствие для свободы, и чтобы свобода стала возможной, необходимо смягчить самые резкие негативные последствия его воздействия. Иными словами, по известной формулировке Исайи Берлина, это различие между негативной и позитивной свободой¹¹²,³².

Конфликт между свободным рынком и государством Хайек рассматривал как выбор, от которого зависит будущее свобод, выпестованных западными демократиями: «Выбор, перед которым мы сегодня стоим, – это не выбор между системой, где все получат заслуженную долю общественных благ в соответствии с неким универсальным стандартом, и системой, где доля благ, получаемых индивидом, зависит в какой-то мере от случая. Реальная альтернатива – это распределение благ, подчиненное воле небольшой группы людей, и распределение, зависящее частично от способностей и предприимчивости конкретного человека, а частично от непредвиденных обстоятельств»¹¹³. Таким образом, по мысли Хайека, негативная свобода – это максимум того, что может быть обеспечено государством с помощью верховенства права и надзора за порядком конкуренции. Но эта негативная свобода подкрепляется меритократией. Попытка же сконструировать позитивную свободу влечет за собой угрозу порабощения. Проявленное политиками и обществом после войны и депрессии общее желание установить какую-то степень экономической защищенности вполне понятно. Однако, считал Хайек, опасности непреднамеренных последствий расширения власти государства (а это необходимо для обеспечения позитивной свободы) перевешивают выгоду от защиты, которое всеобщее социальное государство способно предоставить нуждающимся. По его мнению, есть два типа защищенности: «Речь идет, во-первых, о защищенности от тяжелых физических лишений, о гарантированном минимуме для всех и, во-вторых, о защищенности, определяемой неким стандартом, уровнем жизни, о гарантированном относительном благополучии какого-то лица или категории лиц. Иными словами, есть всеобщий минимальный уровень дохода и есть уровень дохода, который считается «заслуженным» или «положенным» для определенного человека или группы»¹¹⁴.

Кейнсианский же подход к экономическому управлению, изложенный в книге «Общая теория занятости, процента и денег» (1936), по мнению Хайека, предусматривал привилегированное положение одних групп по сравнению с другими¹¹⁵. Скажем, инфляция и ее последствия выгодны потребителям³³, но затрудняют сбережение и инвестирование. Экономическую защищенность можно приобрести лишь ценой утраты эквалитарной, в попперовском смысле, свободы, т. е. равенства всех людей перед законом и свободы доступа на рынок для каждого. Если мы хотим сохранить свободу, считал Хайек, нам нужно «вновь вспомнить слова Бенджамина Франклина, выражающие кредо англосаксонских стран и равно применимые как к странам, так и к людям: «Те, кто в главном отказываются от свободы ради покупки временной безопасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности»»¹¹⁶.

Таким образом, моральные результаты «коллективизма» более важны, чем его «моральные основы» или вдохновляющие его мотивы¹¹⁷: «Теперь мы должны ненадолго вернуться к той важнейшей мысли, что свобода личности несовместима с главенством одной какой-нибудь цели, подчиняющей себе всю жизнь общества. В свободном обществе единственным исключением из этого правила является война или другие локализованные во времени катастрофы. Мобилизация всех общественных сил для устранения такой ситуации становится той ценой, которую мы сознательно платим за сохранение свободы в будущем. Из этого ясно, почему бессмысленны модные ныне фразы, что в мирное время мы должны будем делать то-то и то-то так, как делаем во время войны. Можно временно пожертвовать свободой во имя более прочной свободы в будущем. Но нельзя делать этот процесс перманентным»¹¹⁸. Вся надежда на США и Англию, где, считал Хайек, традиции человеческой свободы сохранились лучше всего. В то же время Хайека очень беспокоил ущерб, нанесенный традициям индивидуализма и свободы даже в этих двух странах¹¹⁹: «Этими качествами (присущими в такой же степени, пожалуй, еще только нескольким малочисленным нациям, таким как голландцы или швейцарцы) были независимость и самостоятельность, инициативность и ответственность, умение многое делать добровольно и не лезть в дела соседа, терпимость к людям странным, непохожим на других, уважение к традициям и здоровая подозрительность по отношению к властям. Но наступление коллективизма с присущими ему нейтралистскими тенденциями последовательно разрушает именно те традиции и установления, в которых нашел свое наиболее яркое воплощение демократический гений и которые, в свою очередь, существенно повлияли на формирование национального характера и всего морального климата Англии и США»¹²⁰. Хайек считал, что отстаивать эти ценности нужно прежде всего в сфере идей. Немаловажно иметь в виду, что Хайек был эмигрантом из Австрии (в политической культуре которой доминировал немецкий этатизм) и удачно обосновался в Англии, где получил гражданство. Личный опыт, несомненно, укрепил его в убеждении, что Англия и США – это оплоты свободы. Хайек прекрасно сознавал достижения социалистов, особенно благодаря деятельности Фабианского общества, в развитии социал-демократической политики, которая была принята консерваторами, либералами и лейбористами. Политическими успехами социалистов он восхищался почти так же сильно, как английской и американской политической культурой. Он считал, что такое же движение нужно создать и для защиты свободного рынка и индивидуальной свободы. Это привело его к мысли создать организацию, которая объединила бы ученых-единомышленников из Европы и США.

Общество Мон-Пелерен и «Интеллектуалы и социализм»

Сразу же после выхода в свет книга «Дорога к рабству» привлекла широкое внимание и стала бестселлером как в Англии, так и в США. Ни одна другая работа Хайека не встретила такого восторженного приема. Ее популярности у массовой аудитории способствовала публикация сокращенной версии, которая вышла в США в журнале «Reader’s Digest» (апрель 1945 г.). После публикации последовала презентационная поездка по США. Когда Хайек приехал в Нью-Йорк, его приветствовали как знаменитость¹²¹. Книга обрела американских почитателей, в числе которых был и Леонард Рид, основатель исследовательской экономической организации «Фонд экономического образования» (FEE, Ирвингтон, штат Нью-Йорк; речь о ней пойдет в главе 4). Их привлекало критическое отношение Хайека к „либералам“ и консерваторам-коллективистам. Это помогло Хайеку реализовать его планы по созданию трансатлантической группы для защиты «свободного общества»¹²².

По мнению историка Макса Хартуэлла, который сам состоял членом Общества Мон-Пелерен, решение Хайека создать общество выросло из убеждения, что западной цивилизации угрожают коллективистские тенденции, очерченные в «Дороге к рабству». Хайек считал, что его идеи и им подобные следует подкрепить организацией группы единомышленников, которые объединятся перед лицом господствующих в научных кругах оппонентов – сторонников планирования, социализма и государственного вмешательства. Другим мотивом было опасение нового наступления тоталитаризма, уже заметного в продвижении сталинской России в Восточной и Центральной Европе. В «Дороге к рабству» Хайек не критиковал советский коммунизм открыто, поскольку Россия тогда еще была союзницей Англии и США в борьбе с Гитлером. Теперь главным предметом тревоги Хайека и его единомышленников становилась коммунистическая угроза, скрывавшаяся, как выразился Черчилль в 1946 г., за «железным занавесом». Воинственное наступление коммунизма делало вполне реальными опасения по поводу коммунистического влияния на западные демократии. Задуманная Хайеком неолиберальная организация создала бы дополнительные возможности и связи, которые могли содействовать изменению интеллектуального и политического климата на Западе в направлении, более благоприятном для свободного рынка и индивидуальной свободы. Появлялся и общественный форум, способный противостоять интеллектуальным соблазнам социализма.

Как считает Хартуэлл, основой Общества Мон-Пелерен на первом этапе послужили пять групп: четыре в Европе и одна в Америке. Первую группу составляли те, кто находился в Англии, – в Лондонской школе экономике и в Манчестере. Помимо Хайека в нее входили Лайонел Роббинс, Эдвин Кеннан, Арнольд Плант, Уильям Хатт, Рональд Коуз, Карл Поппер, Джон Джукс, Т. С. Эштон, Сесили Веджвуд и Майкл Полани. Эта группа представлена преимущественно экономистами, но в ней были также историки, философы и журналисты. Вторую группу составляли австрийцы в США, бежавшие от нацистов: Готфрид Хаберлер (с середины 1930-х годов преподавал в Гарварде), Фриц Махлуп (сначала преподавал в университете Буффало, затем в университете Джона Гопкинса в Балтиморе, а потом в Принстоне, где оставался вплоть до своей смерти в 1983 г.) и Людвиг фон Мизес (в то время преподавал в Нью-Йоркском университете). Третья группа, сосредоточенная в Париже, сформировалась вокруг Коллоквиума Уолтера Липпмана в 1938 г. В нее входили французские либеральные социологи, экономисты и философы, в том числе Луи Ружье, Раймон Арон, Жак Рюэфф, М. Буржуа и Э. Манту. Коллоквиум Уолтера Липпмана до известной степени предвосхитил цели Общества Мон-Пелерен, особенно в плане насущной необходимости защищать классические либеральные принципы индивидуальной свободы. В четвертую группу входили преимущественно те, кто оставался в гитлеровской Германии: ученые из Фрайбургской школы и Мюнхена, известные как группа ордолибералов, которая в 1920-1930-е годы продвигала идею социального рынка (см. главу 3). К ней относились будущий канцлер Германии Людвиг Эрхард, А. Вебер, Вальтер Ойкен, Вильгельм Рёпке и Франц Бём. Последнюю группу составляли американцы, главным образом из Чикагского университета: Фрэнк Найт, Милтон Фридмен, Джордж Стиглер, Аарон Директор и Генри Саймонс (см. главу 3)123.

Хайек хотел видеть состав организации достаточно представительным, чтобы обеспечить широкую заинтересованность в ее деятельности и создать площадку для дискуссий, – но, как мы уже знаем, все же менее обширным, чем предпочел бы Поппер. В ходе консультаций перед первым собранием, которое состоялось в швейцарском местечке Мон-Пелерен в 1947 г., проявились некоторые расхождения во мнениях. Условием членства была названа никак более не уточненная готовность бороться за защиту свободы; такая формулировка, естественно, допускала разные толкования. Как мы уже видели, Поппер считал необходимым «достижение мира и взаимного доверия в гуманистическом лагере, учитывая, что большинство социалистов принадлежат к этому лагерю». Другие с этим не соглашались. Мизес, например, написал Хайеку из Нью-Йорка в конце 1946 г. относительно планов на первое собрание общества, что не стоит приглашать слишком много людей, симпатизирующих социализму: «Причина этого прискорбного провала [защиты свободы от тоталитаризма] заключается в том, что основатели этих движений [либеральных и социал-демократических реформистов] так и не смогли внутренне дистанцироваться от идеологии врагов свободы. Они не поняли, что свобода неразрывно связана с рыночной экономикой. Они, в общем и целом, приняли критическую часть социалистических программ. Они привержены принципу среднего пути, интервенционизму»¹²⁴. С точки зрения Мизеса, такие взгляды были опасны. Общество не должно принимать подобные идеи; оно должно с ними бороться. Самая главная опасность, считал Мизес, это «размывание» четкой прорыночной платформы: «Слабый пункт плана профессора Хайека состоит в том, что он предполагает сотрудничество со многими из тех, кто известен своей приверженностью к интервенционизму. По этому вопросу нужно занять совершенно четкую позицию до того, как все в первый раз соберутся. Как я себе это представляю, не дело на первом же заседании опять обсуждать, от указов государства или от диктата профсоюзов зависит повышение уровня жизни масс. Если кто-то хочет поднять подобные вопросы, ему нет необходимости затруднять себя поездкой в Мон-Пелерен. Он может с полным удобством обсудить их в своем ближайшем окружении».

Главная задача учредительного совещания и нового общества, считал Мизес, принять такую программу, которая констатирует заведомую вредоносность государственного вмешательства и намечает возможную альтернативу ему.

Хайек по многим вопросам занимал менее жесткую позицию, чем его друг. В «Дороге к рабству», как мы видели, он вполне допускал некоторые формы государственного вмешательства ради предоставления социальных услуг или прожиточного минимума. Из переписки Хайека с Леонардом Ридом из Фонда экономического образования явствует, что, по его мнению, рыночные силы не должны превалировать над императивами послевоенной реконструкции. В частности, весьма показательно суждение Хайека о книге американского журналиста Генри Хэзлита «Экономика за один урок» ³⁴ (это введение в экономическую теорию свободного рынка вышло в 1946 г. и стало бестселлером). Оценивая послевоенное экономическое положение, Хэзлит выражал недоумение по поводу того, что американские займы предоставляются Европе при отсутствии необходимых для этого условий, и предлагал приостановить их до тех пор, пока условия не будут созданы. «Почти с каждым словом в его выводах можно согласиться, – писал Хайек, – но все же вряд ли стоит создавать впечатление, что полное прекращение американской помощи в настоящий момент способно привести к чему-то иному, чем широкомасштабное бедствие. В частности, верно, конечно, что в первую очередь важно не допустить, чтобы эти займы вызвали серьезную инфляцию в Америке, и что сами американцы (это не менее важно) должны подать пример здравой политики. Но самое важное, конечно, что займы помогут лишь в том случае, если правительства используют полученную возможность для приведения своих экономик в порядок. Все это, вероятно, правильно. Но все же, мне кажется, крайне опасно оглашать это публично и утверждать, что “помощь в создании нормальных условий гораздо важнее самих займов”»¹²⁵. Таким образом, Хайек считал нежелательным широкое обсуждение условий американских займов (помощи по плану Маршалла), поскольку страны-получательницы воспримут такое вмешательство в их дела как политическую бестактность. Иными словами, Хайек решительно отстаивал независимость великих европейских держав, когда находил это нужным. В подобных вопросах он был гораздо прагматичнее многих его сторонников и коллег. Кроме того, в обсуждениях и дискуссиях с американскими коллегами он очень часто становился на сторону Англии и других европейских стран.

Но когда вставал вопрос о финансировании, американцы приобретали большое значение¹²⁶. Поначалу помощь была достаточно скромной и в основном сводилась к оплате поездок американских членов общества в Швейцарию. В частности Леонард Рид предложил, чтобы Мизес ездил в Мон-Пелерен как представитель его фонда, а также в мае 1946 г. устроил обед в Нью-Йорке, в Канадском клубе при отеле «Уолдорф-Астория», для «беседы в узком кругу» с участием Мизеса, Хайека, Рида и Хэзлита¹²⁷. Фонд экономического образования предложил помощь Хайеку, и тот отправил длинный список американских книг, которые просил прислать, причем «каждую отдельно», чтобы не платить ввозную пошлину¹²⁸. Исполнительный вице-директор фонда Г. Корнуэлле ответил Хайеку: «Запрошенные Вами книги заказаны, и мы отправим каждую по отдельности, как только сможем. Мы рады оказать Вам услугу и надеемся, что книги будут полезны для Вас. Пожалуйста, обращайтесь к нам и впредь, если у Вас возникнут такого рода просьбы. С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш, Г. Корнуэлле»¹²⁹.

В последующие годы помощь стала более обильной. Такие крупные организации, как Фонд Уильяма Волкера и Фонд Эрхарта, оказывали значительную финансовую поддержку ученым и выделяли деньги на исследования по свободному рынку (см. главу 4). Во многих случаях спонсоры оказывали значительное влияние на сами следования. Это относится, например, к проекту «Исследование свободного рынка» в Чикагском университете; он осуществлялся при поддержке Фонда Волкера и под руководством Хайека, которому далеко не всегда удавалось противостоять стремлению фонда контролировать реальную работу над проектом. Ван Хорн и Мировски сообщают, что бизнесмен Гарольд Ланау и сотрудники фонда были «не просто финансовым аксессуаром подъема Чикагской школы. Они были активными участниками, они решительно и настойчиво следили, чтобы каждый доллар был потрачен с толком, вникали и в методологию, и в организацию»¹³⁰.

Но поначалу мысли Хайека занимала организация интеллектуалов. Как мы видели, он был убежден в важности битвы идей. В 1949 г., после успеха «Дороги к рабству» и основания Общества Мон-Пелерен, Хайек выпустил важную статью, в которой изложил доводы в пользу создания трансатлантического сообщества защитников индивидуальной свободы и свободного рынка, которое могло бы противодействовать влиянию левых идей. Во всех демократических странах, считал Хайек, «а в США даже больше, чем где бы то ни было, существует прочное убеждение, что влияние интеллектуалов на политику ничтожно. Это без сомнения так, если говорить о возможности интеллектуалов навязывать свое, отличное от массового мнение при принятии текущих решений. Но на длительных промежутках времени они никогда не были более влиятельны в этих странах, чем сегодня. Источником их власти является влияние на формирование общественного мнения»¹³¹. Хайек был глубоко впечатлен тем влиянием, которое английское Фабианское общество оказало на формирование социальной политики в Англии посредством своих книг, Лондонской школы экономики и внедрением образованной элиты государственных служащих в правительственные учреждения и общественные организации. Как он писал Попперу, движение, всерьез воспринимающее успех фабианцев, должно строиться все же не по планам «либерального интернационала»: «Поэтому наше дело отличается от любой политической задачи тем, что по сути своей должно быть долгосрочным проектом, нацеленным не на то, что можно осуществить немедленно, а на идеи, которые необходимо возродить, если мы хотим предотвратить опасности, в данный момент угрожающие индивидуальной свободе»¹³². Это и было главным мотивом Хайека при организации Общества Мон-Пелерен. Он считал, что победа в интеллектуальной борьбе приведет в долгосрочной перспективе (но не раньше) и к политическому успеху.

Хайек утверждал, что новые идеи внедряются в господствующее общественно-политическое течение благодаря влиянию интеллектуалов, которых он называл «торговцами подержанными идеями»¹³³. Под интеллектуалами он понимал весьма неоднородную группу людей, чьи реальные познания в той или иной конкретной области, как правило, по меньшей мере ограниченны, но чье умение толковать и красиво излагать самый широкий круг вопросов признается всеми: «Этот класс состоит не только из журналистов, учителей, священников, лекторов, публицистов, радиокомментаторов, беллетристов, карикатуристов и артистов, которые могут мастерски владеть техникой передачи идей, но, как правило, любительски владеют тем содержанием, которое они излагают. Сюда входят и такие профессионалы, как ученые и врачи, которые благодаря навыкам общения с печатным словом делаются носителями новых идей, не относящихся к сфере их профессиональной деятельности. Благодаря профессиональный репутации этих специалистов в их собственной области их с уважением выслушивают и по всем остальным темам. Наш рядовой современник мало что знает о событиях и идеях, не считая того, что он черпает из работ таких посредников»¹³⁴. Хайек считал, что мировоззрение этого класса интеллектуалов отличалось откровенно „либеральным“, социалистическим или прогрессистским уклоном.

Предрасположенность интеллектуалов к идеям интервенционизма повышала их общественный статус, пока эти идеи пользовались широкой популярностью, и наоборот. Эта конформистская культура создала своего рода порочный круг взаимозависимости, что крайне негативно сказалось на разнообразии интеллектуальных позиций и остроте общественного внимания, необходимых для результативных дискуссий: «Для нашей проблемы особенно важно то, что каждый ученый может назвать хотя бы несколько примеров из своей области, когда люди незаслуженно получают репутацию крупного ученого, потому что, по мнению интеллектуалов, придерживаются «прогрессивных» политических взглядов. Но я еще ни разу не сталкивался со случаем, когда ложная репутация была бы заслужена благодаря консервативной политической ориентации ученого»¹³⁵.

Согласно Хайеку, специалистов-экспертов слишком часто оценивают по их политическим симпатиям, а не по достижениям на собственном научном поприще. Эти достижения и заслуженная благодаря им репутация в определенной профессиональной области значат меньше, чем приверженность «модным общим идеям»¹³⁶. Своей общественной и политической деятельностью интеллектуалы помогают пропагандировать эти общие идеи. Специальное знание выводится за рамки общественного обсуждения, поскольку оно уже адаптировано и отфильтровано для публики интеллектуалами социалистического и коллективистского толка. В результате общественное обсуждение превращается в пережевывание тем, которые считаются важными потому, что были предложены и неоднократно повторены интеллектуалами: «Можно без преувеличения утверждать, что как только самая активная часть интеллектуалов принимает некоторый набор убеждений, их дальнейшее распространение в обществе становится почти автоматическим и неостановимым. Они служат органами, которые нужны современному обществу для распространения знаний и идей, а их мнения и убеждения являются тем фильтром, через который должны пройти все новые концепции, чтобы дойти до широкой публики»¹³⁷. Защитники индивидуальной свободы и рынка, считал Хайек, должны противодействовать этой тенденции и оказывать долговременное влияние на идейный климат. Тем самым законодательство, политические курсы и политическая борьба в будущем примут более адекватный вид, соответствующий правильному взгляду на свободное общество.

Статья Хайека произвела большое впечатление на тех, кто окружал его в то время. Но это был довольно странный манифест, потому что он декларировал утопическую мечту, именно такую иллюзию, за которые Хайек упрекал самих социалистов. Кроме того, английский Хайека, второй его язык, оставлял желать лучшего. В частности, Леонард Рид, устроивший публикацию статьи в журнале «University of Chicago Law Review» в 1949 г., считал, что ее содержание затуманено не совсем внятным стилем Хайека: «Правильному восприятию статьи, как мне кажется, несколько препятствует стиль изложения. В ней слишком много мест, где то, что Вы хотели сказать, не вполне ясно именно по причине фразеологических особенностей выражения смысла. Но статья слишком важна, чтобы быть доступной пониманию лишь тех, кто способен с помощью значительных мыслительных усилий дедуцировать Ваши блестящие соображения»¹³⁸.

В социалистических симпатиях интеллектуалов Хайек видел умственную леность, угрожающую самым основам свободы. Его послание заключало в себе такой заряд энергии, что стилистические недочеты не имели никакого значения. Именно этот почти мессианский пыл, который почувствовали неолиберальные и симпатизировавшие Хайеку читатели, и сделал статью важным стратегическим заявлением. Я позволю себе привести ее заключение целиком, ибо оно звучит как призыв к оружию для трансатлантического неолиберального движения, которое начало формироваться после 1945 г.:

«Означает ли это, что свободу начинают ценить только утратив ее, что весь мир должен пройти через мрак социалистического тоталитаризма, чтобы стремление к свободе опять окрепло? Может быть, и так, но я надеюсь, что это необязательно так. Эта тенденция будет сохраняться до тех пор, пока те, кто направляет и формирует общественное мнение, будут симпатизировать идеалам социализма. Чтобы избежать этого, нам следует предложить новую программу либерализма, программу, взывающую к воображению. Нужно внести в работу созидания свободного общества дух интеллектуального приключения и отваги. Нам нужна либеральная утопия, нужна программа, которая не будет ни простой апологией сложившегося порядка вещей, ни разновидностью социалистического безумства; нужен истинно либеральный радикализм, который не пощадит чувствительность властей предержащих (в том числе профсоюзов), не будет чрезмерно практичным и не ограничит свои задачи только политически реализуемым. Нам нужны интеллектуальные лидеры, способные устоять против искушения властью и влияния, готовые трудиться для воплощения идеала при малых шансах на быстрый успех. Нужны люди, приверженные принципам, готовые сражаться за их полную реализацию даже в отдаленном будущем. Практические компромиссы они должны будут предоставить политикам. Свободная торговля и свобода возможностей – это идеалы, которые все еще способны воспламенить воображение многих, но лозунги «умеренной свободы торговли» и «ослабления контроля» не могут претендовать ни на интеллектуальное достоинство, ни на ответный энтузиазм.

Успех социалистов должен научить нас тому, что именно их отважный утопизм обеспечил им поддержку интеллектуалов и влияние на общественное мнение, которое ежедневно делает возможным то, что еще вчера казалось недостижимым. Те, кто ограничивал себя только практически возможным (при данном состоянии общественного мнения), постоянно обнаруживали, что их усилия делаются политически нереализуемыми из-за изменения общественного мнения, которое они и не пытались направлять. Если мы не сумеем еще раз сделать философское обоснование свободного общества животрепещущим вопросом интеллектуальной жизни, если не сумеем привлечь к этому наши лучшие и самые энергичные умы, перспективы свободы безрадостны. Но битва еще не проиграна, если мы сумеем возродить ту веру во власть идей, которая отличала либерализм в его лучшие дни. Интеллектуальное возрождение либерализма уже началось во многих частях мира. Придет ли 139 оно вовремя?»¹³⁹

Как показали события последующих десятилетий, это было еще не поздно. Но понадобилось целое поколение, чтобы предложенная Хайеком стратегия идеологической чистоты принесла плоды.

Утопические элементы программы Хайека не были воспроизведены в политических стратегиях неолиберальных интеллектуалов и аналитических центров, которые способствовали возрождению рыночной идеологии в послевоенный период. Напротив, по мере созревания неолиберализма рынок выступал в облике чистого здравого смысла, обладающего непреодолимой логикой. Это представление, конечно, тоже было иллюзорным. Одни рынки добились успеха, другие провалились. Идеологическое обоснование превосходства рынка во всех сферах экономической и социальной жизни всех времен превратилось в политическую веру, столь же утопическую, как и любая другая. И тогда и сейчас самые трудные вопросы сводились и сводятся к тому, когда рынок работает лучше всего и когда он не работает совсем. Но просто удивительно, до какой степени чисто идеологические элементы программы Хайека нашли воплощение в Англии и США после 1980 г. Свободный рынок стал организационным принципом для микроэкономических реформ, особенно в форме приватизации государственных активов, национализированных промышленных отраслей, государственных предприятий и коммунальных служб. Профсоюзы были усмирены, и их влияние сошло на нет. Валютный контроль был отменен, а финансовые рынки последовательно дерегулированы. Рыночные механизмы стали моделью для организации здравоохранения. Разумеется, институты социального государства, прогрессивное налогообложение и всеобщее государственное образование сохранились, но даже и в этих сферах к концу ХХ в. государственное финансирование и государственная поддержка заметно снизились. Трудно представить другую «утопию», которая нашла столь полное воплощение. Чистота, за которую ратовал Хайек, воспринималась не как абстрактный план, а как оптимистическая идеологическая и интеллектуальная тактика. Результаты были ошеломляющими.

Сторонников же неолиберальной теоретической платформы привлекала не утопическая составляющая, а убедительная аргументация Хайека в пользу альтернативной идеологической инфраструктуры, способной изменить «климат мнения». Статья Хайека оказала мощное гальванизирующее воздействие на создателей и лидеров трансатлантического неолиберального сообщества – либералов «в старом смысле слова» – того сообщества, которое Хайек и его идеи помогли вызвать к жизни в послевоенный период¹⁴⁰. Оставалось только облечь плотью костяк, составленный первыми членами Общества Мон-Пелерен. Эти люди были интеллектуалами и учеными; после заседаний общества они, естественно, возвращались в свои университеты и к своей работе. Движение нуждалось в такой группе сторонников, которая смогла бы популяризировать и распространять неолиберальные идеи на более широком пространстве, выходящем за пределы разрозненных и изолированных академических очагов. Идеи, изложенные в «Дороге к рабству», уже привлекли внимание многих представителей деловой элиты, которые играли видную роль в коалиционной оппозиции Новому курсу, – таких, например, как Джаспер Крейн из DuPont Chemicals. Этому сообществу посвящена глава 4. А в конце 1940-х годов были уже намечены основные пункты программы и основные элементы интеллектуальной и политической стратегии.

Поппер, Мизес и Хайек подвергли резкой критике отличительные черты (как они их понимали) „либерализма“ Нового курса и английской социальной демократии. Поппера в наименьшей мере устраивала радикальная рыночная программа; поэтому он не играл столь видной роли в зарождении и созревании неолиберальной политики после 1945 г. Однако Поппер предпринял мощную критику Платона, Гегеля и Маркса, которая послужила интеллектуальным оружием неолиберализма. Хайек стал интеллектуальным и организационным лидером нового движения. В статье «Интеллектуалы и социализм» он решительно отказался идти на теоретический компромисс в вопросе о превосходстве рынка; его примеру последовали Милтон Фридмен и другие чикагские экономисты. За ним последовали и многие из пылких идеологических предпринимателей, которые руководили неолиберальными аналитическими центрами и пропагандировали свободный рынок. Мизес тогда не пользовался такой известностью, но, вероятно, именно его бескомпромиссное видение рынка восторжествовало в конечном итоге. Взгляды Мизеса на бюрократию оказали влияние на чикагских экономистов, виргинских теоретиков общественного выбора и, что самое важное, на бизнесменов, которые оказывали финансовую поддержку трансатлантической неолиберальной политике³⁵. Мизес пользовался особым расположением бизнесменов, поскольку считал корпорации двигателем социального и экономического прогресса. Без поддержки богатых людей и фондов движение никогда не встало бы на ноги. Он прозорливо определил потребление как по природе своей демократический акт, а рынок как форум для выражения этого волеизъявления³⁶. Выводы Мизеса стали ключевым компонентом доводов в пользу рынка, которые в 1980-х годах приводили сторонники Тэтчер и Рейгана.

Поппер и Хайек сформулировали первопринципы альтернативной позиции, суть которой состояла в приоритете индивидуальной свободы при сохранении за государством строго определенных полномочий – сильно ограниченных, но достаточных для поддержания правил конкуренции и свободного рыночного капитализма. Мизес был еще менее расположен к любой государственной власти³⁷. Однако на этой стадии в тех трех их работах, которые мы рассмотрели, пока не было никакой детальной и целостной альтернативной политической или экономической программы³⁸. Поппера, Хайека и Мизеса по-прежнему слишком занимали события, происходившие в континентальной Европе, из которой они эмигрировали. Они не смогли предвидеть будущее богатство и общее благополучие послевоенного периода. Формулирование работоспособной альтернативной политики – это главным образом заслуга второй чикагской школы в лице Милтона Фридмена и Джорджа Стиглера. А заслуга Поппера, Мизеса и Хайека состояла в том, что они издали глас сирены, предупреждавший о возможных трагических последствиях движения в том направлении, которое, как им представлялось, было избрано политикой, экономикой и обществом Запада. Но их критика положила начало движению, которое возглавил Хайек. В следующих двух главах я подробно рассмотрю особенности трансатлантического неолиберализма и того сообщества, которому он обязан своим успешным распространением. Однако начальные его проявления, заключенные в идеях Поппера, Мизеса и Хайека, стали теми первыми шагами, которые в конце концов приведут трансатлантический неолиберализм из кабинетов ученых в государственную политику и политическую борьбу.