Kitobni o'qish: «"Бабушка, расскажи про себя маленькую"»
Введение
“Давным-давно, когда машины в городах были ещё редкостью, - начинает бабушка, - жила-была одна девочка…”
- Это ты? - нетерпеливо перебиваю я.
- Почему обязательно - я? - хмыкает бабушка. - И почему ты перебиваешь?
- Потому что я хочу - про тебя!
Да, эти рассказы я любила больше всего - про бабушкино детство. Мне казалось, что она росла совсем в другом мире – почти сказочном, совсем не похожим на наш обычный, в котором жила я. В том её мире передвигались на лошадях, а на ёлку вешали настоящие свечки, с живыми огоньками. Там всё было – по другому. Поэтому стоило нам выйти на лесную прогулку, как следовало обычное: «Бабушка, расскажи про себя маленькую!» И лес становился сценой, на которой разыгрывались маленькие спектакли давно прошедших дней.
Время летит очень быстро, только в детстве об этом ещё не подозреваешь. Но я имела случай убедиться, что это чистая правда. Ведь теперь я сама выхожу на длинные прогулки – уже со своей внучкой – и рассказываю ей истории, произошедшие со мною в детстве. Или просто описываю события, которым была свидетельницей. Потому что моя внучка говорит всё ту же фразу: «Бабушка, расскажи про себя маленькую»…
Кто знает, может быть, и вы, милые читатели, когда-то её услышите…
Глава 1
ЗНАКОМСТВО С ДЕДОМ
В тот день мама разбудила меня очень рано:
- Скорее просыпайся, мы едем к бабушке.
- Как это? – не понимаю я спросонок. - Она же дома!
Мы живем вместе с папиными родителями, и бабушка Нина всегда остаётся со мной, пока мама на работе.
- Нет, мы едем к бабушке Марусе, - объясняет мама, - одевайся!
Бабушка Маруся – это мамина мама. Я её вижу очень редко. Она всегда очень строгая, редко улыбается, и я её побаиваюсь.
- А зачем? – пытаюсь я прояснить ситуацию.
- Бабушка Нина заболела. Ты будешь сегодня с бабушкой Марусей. Скорее, а то я на работу опоздаю!
Кажется, мама немного раздражена. Интересно – почему…
Я натянула уже приготовленное байковое платье с малиново-зелеными листочками, выскочила в коридор и распахнула дверь в бабушкину комнату.
- Ты заболела?!
Бабушка лежала на кровати, но не спала.
- Верочка, сколько раз говорить, что надо стучаться, - выговаривает она мне. А потом слабым голосом начинает причитать: - Головокружения всё... А мою девочку увозят в подвал, к Миронке... Бедная-бедная...
Фёдор Мироныч – так зовут моего второго дедушку, маминого папу. Я его практически не знаю, потому что он к нам никогда не приезжает. Но если бабушке Нине он не нравится – ничего хорошего меня не ждет.
- Не хочу в подвал! Не хочу к Миронке! – кричу я, бросаясь к бабушке. - Бабушка, вставай, я с тобой хочу!
- Что поделать... – скорбно вздыхает бабушка Нина и закрывает глаза.
Тут вошла мама, взяла меня за руку и молча увела в прихожую.
Я видела, что мама очень сердится, и не решилась плакать. Мамины движения резки, лицо нахмурено.
- Притворство всё... – бормочет она сквозь зубы, натягивая на меня тёмно-бардовое вельветовое пальтишко.
Из кухни вышел папа. Одевая меня, мама через плечо оборачивается и говорит ему приглушенно:
- Целую сцену разыграла перед девчонкой...
Папа ничего не ответил, но посмотрел на маму с таким выражением... Мама замолчала.
Ехать нам далеко, на троллейбусе.
«Ну почему взрослые ссорятся? – думаю я, глядя в окно на проплывающие мимо дома. – Детям от этого всегда плохо бывает».
Вот и я сейчас – еду куда-то вдаль от привычного мира, такого знакомого и родного, с бабушкой Ниной и Первомайским лесом. Я-то надеялась, что мы сегодня туда пойдем. Там на деревьях уже листочки проклёвываются. Эх-х!
Мысли мои не веселы. Какой он, этот подвал, в котором живут бабушка Маруся и дед Федор? Мама говорит, что я там уже была когда-то. Но это было, наверное, давно, и я не помню. Обычно редкие встречи с бабушкой Марусей происходили у нас, на Первомайской.
Подвал представляется похожим на тёмную пещеру дракона из сказки, которую мне читала бабушка Нина. Только не в лесу, а под домом – а это ещё страшнее, потому что никуда не убежать и не спрятаться.
Рядом со мной на сиденье опустился дяденька с костылями. Одной ноги у него нет – до колена, и пустая брючина подвернута, чтоб не болталась.
Я смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, как он ходит, без ноги. Вот несчастный! Потом тихонько поджала одну ногу и, представляя, как он передвигается, начала чуть подпрыгивать на сиденье, отталкиваясь одной ногой.
Мама нахмурилась и покачала головой.
Но дяденька не рассердился. Он улыбнулся и заговорил со мной:
- Какой большой человек со мной сидит рядом! И сколько же тебе лет – ты знаешь?
- Мне уже четыре года, - степенно отвечаю я и показываю 4 пальца – для убедительности.
Мой попутчик почему-то рад этому, и у нас завязывается оживленная беседа. Так что к тому времени, когда нам пора выходить, настроение мое уже сильно улучшилось, и всё представляется не в таком мрачном цвете.
Выйдя из троллейбуса, мы с мамой немного прошли по Бауманской улице и свернули во двор большого громоздкого дома. Двор тёмный, с высокими тополями, застроенный какими-то сараями. Не то что наш – с качелями, беседкой и детской площадкой.
Несколько ступенек ведут вниз. Мы спускаемся. Мама стучит в ближайшую дверь, и – вот он, подвал!
Панический ужас охватывает меня. Нет!.. Нет! Не надо оставлять меня здесь! Ну пожалуйста!
На пороге появляется бабушка Маруся, а я кричу и цепляюсь за маму.
Мама в отчаянии всплеснула руками:
- Я уже совсем на работу опаздываю! Ну что с тобой такое!
Бабушка смотрела неодобрительно.
- Девчонку те-то избаловали совсем, - презрительно скривив губы сказала она. - Ничего, мы разберёмся. Иди, Галина...
Но мама ещё минутку мешкает – заводит меня в комнату, расстёгивает пальто... Потом наскоро целует и, не обращая уже внимания на мои слёзы и вопли, убегает. Я в изнеможении сажусь на пол и продолжаю реветь, не давая бабушке снять с меня верхнюю одежду.
- Оставь её, Маруся – наорется и перестанет, - раздался из угла хрипловатый голос.
Я повернула туда зарёванное лицо и увидела пожилого мужчину. Он сидел за столом и, сдвинув очки на лоб, просматривал газету. Догадавшись, что это и есть дед Фёдор Мироныч – тот самый страшный «Миронка», как его называет бабушка Нина – я начала рыдать громче прежнего.
Какой ужас! Я тут совсем одна, и ни одной близкой души, кто бы приласкал и успокоил!
- Ну и наорала! Да здесь уже дышать нечем – проветривать придётся, - заявляет дед.
Он поднимается и палкой открывает форточку в окошке, которое находится почти под потолком. Из окошка тянет ветерком, и вдруг... Тихий мелодичный звон наполняет комнату.
Что это? Перестав плакать, я открываю рот и в недоумении оглядываюсь, пытаясь определить, откуда исходит этот звук.
Справа у длинной стены – большая кровать с высоко взбитыми, поставленными углом подушками и кружевным «подзором» понизу. Почти напротив двери – чёрный кожаный диван, по верху которого идёт полочка. А на полочке стоят разные фигурки.
«Неплохо было бы их достать», - вдруг приходит мне в голову.
Сразу слева от двери – огромный шкаф – гардероб. Сколько же в него всего помещалось! Оттуда бабушка Маруся, как фокусник, доставала цветные лоскуты материи, из которых шила моим куклам разнообразные наряды.
Но всё это было потом, потом. А сейчас я застыла в недоумении, пытаясь определить источник звука.
Не из шкафа же, в самом деле, слышен этот волшебный звон!
У дальней левой стены, под высокими небольшими окошками, выходящими во двор на уровне тропинки, располагался круглый стол со стульями. А над столом висела люстра. Лампочку скрывал двойной ряд стеклянных трубочек-сосулек нежно-бирюзового цвета. Ветер чуть шевелил сосульки – вот они-то и издавали тихий перезвон, очаровавший меня.
Не спуская глаз с замечательной люстры, я сделала несколько шагов вперёд, протянула к ней руки и выдохнула только:
- О-о-о!
- Ага! Понравилась? – засмеялся дед Федор, - Ну как, может, всё-таки побудешь у нас? Здесь и не такое увидишь! – Он обернулся к бабушке: - Давай, Марусь, раздевай её… Мы сейчас чайку с молочком выпьем, а потом исследования проводить станем.
Я больше не сопротивляюсь и позволяю себя раздеть. Ещё чуточку тревожно, но и интересно – мало ли что тут ещё есть – дед же сказал: «Не такое увидишь».
Кажется, он не очень-то страшный – смеётся вон.
После чая я бочком приближаюсь к дивану – фигурки на верхней полке манят меня.
- А можно мне – посмотреть? – ещё стесняясь, спрашиваю я деда.
- Валяй, залезай, - легко соглашается он.
Второго приглашения мне не потребовалось. Я мигом влезла на диван и добралась до фигурок. Это были фарфоровые зверюшки – собачка, зайчик, лиса, ёжик – и ещё фигурка девочки, надевающей коньки. Последняя понравилась мне более всего – наверное потому, что я бредила коньками.
Бабушка позже сказала мне, что эту девочку зовут Лида. И в свои последующие приезды я играла с ней, представляя себя на её месте – что это мне, наконец, купили коньки, и я надеваю их и иду на каток.
Ещё на полке стояли слоники, выстроившиеся по росту. Кажется, их было пять. И с ними хорошо было бы играть в «очередь».
Кроме того, я быстро сообразила, что диван здорово пружинит, а значит, на нём можно прыгать, и это весело.
Бабушка стала ворчать на меня – что я, мол, всё порушу, но дед сказал:
- Оставь её, пускай...
И бабушка ушла на кухню варить щи, предварительно строго наказав мне: на кровать – ни-ни! – постель не разорять.
Дед встал.
- Пойду покурю...
У нас дома никто не курил, этот запах мне очень не нравился, поэтому я была рада, что дед вышел и не дымил в комнате. Я ещё немного попрыгала на диване. Потом мне стало любопытно – а где эта кухня, куда ушла бабушка? Я осторожно выглянула за дверь.
Передо мной простирался длинный коридор, в который выходили двери других комнат подвала – их было много. Там вдали, в конце коридора, угадывалась кухня – оттуда несло запахом керосина и еды.
Под потолком горела одинокая тусклая лампочка, слабо освещая этот тоннель.
«Действительно похоже на пещеру дракона» - подумалось мне. Но я уже вылезла за дверь – не отступать же! Поэтому, набрав полную грудь воздуха, понеслась со всех ног в сторону кухни, где были люди.
Почти добежав до цели, я чуть не врезалась в какую-то тётку, выходившую из дверей с дымящейся кастрюлей в руках. Чудом избежав столкновения, я прижалась к стенке.
- Носятся, как угорелые, - возмущалась тётка, - эгоисты!
Кроме меня, здесь больше никого не было. Но я не стала выяснять у чуть не сбитой мною с ног тёти, кого ещё она имела в виду.
Бабушка увидела меня и тоже рассердилась:
- Ты что здесь делаешь? Куда дед смотрит? – А потом добавила, как бы объясняя свою резкость: – Мама твоя, когда маленькая была – вот такая же, как ты – бегала тут... Видела у нее ожог на плече? Тоже кипятком обварили.
- Почему – тоже?! – ужаснулась я и, не дожидаясь дальнейших объяснений, дунула назад, в комнату.
Пробежав почти весь плохо освещённый коридор, я, со страху, не сразу смогла найти нужную дверь и влетела в чужую комнату, почти тёмную – окон в ней не было – только слабый огонёчек горел где-то в углу.
Пискнув от ужаса, я шарахнулась назад. К счастью, в это время в коридоре очень кстати появился дед. Я кинулась к нему и вцепилась в его руку. Он хмыкнул:
- Ты уже здесь, стрекоза?
- Пойдем скорее в комнату, - пролепетала я.
Вернувшаяся вслед за нами бабушка сказала деду:
- Пошел бы ты с ней погулять, что ли – в сад Баумана...
- А что ж, пойдем, - согласился тот.
В саду мне, в общем, понравилось. Не лес, конечно, но есть свои достопримечательности.
Например, раскрашенный фанерный заяц, на которого надо было набрасывать резиновые кольца – дед раздобыл мне несколько штук. И пока я тренировалась, стараясь окольцевать зайцевы длинные уши, дед Фёдор куда-то отлучился.
Вскоре он вернулся, в весьма весёлом расположении духа, и стал показывать мне, как надо кидать. Только у него что-то не очень получалось – во всяком случае, не лучше, чем у меня.
Поборовшись некоторое время с хитрым зайцем, которого не так-то просто оказалось захомутать, мы с дедом пошли дальше и обошли весь парк. И он сказал мне:
- А ты молодец. Выносливая. Столько прошли – и не ноешь. Я сперва подумал – ты плакса.
Мне была приятна похвала деда и то, что он перестал считать меня плаксой, но я ответила с напускным равнодушием:
- Подумаешь... Мы с бабушкой Ниной в лесу больше проходили.
При упоминании бабушки Нины лицо деда как-то напрягается. Но он только вздыхает:
- Да-а, хорошо в лесу... Там птиц видимо-невидимо...
- А на что тебе птицы?
- Я их ловлю иногда – щеглы здорово поют.
- Да?! – Я широко открываю глаза. – А мне поймаешь?
- Щегла-то? Поймаю как-нить...
С этого момента я жила мечтой, что вот скоро-скоро дедушка Фёдор выкроит время, пойдет в лес и принесёт мне певчую птичку.
Увы, этой мечте не суждено было сбыться. Мои родители были против того, чтобы держать в доме какую бы то ни было живность. А через год и деда Фёдора не стало...
Наконец, мы выбрались из парка и идём домой, обедать.
На обратном пути заходим в булочную, и дед покупает пирожное.
- На! – говорит он, протягивая мне «картошку» в бумажной гофрированной розочке.
Я оторопело подставляю ладошку и принимаю пирожное. Крошки от какао пачкают пальцы.
- Но мама говорит, на улице нельзя есть, - неуверенно замечаю я.
- Так ты хочешь или нет? – удивляется дед.
Я сглатываю слюну и киваю.
- Так ешь!
Мы выходим на залитую солнцем улицу. Я жую сладкую «картошку» и жмурюсь от солнца и от удовольствия.
Такое со мной в первый раз.
До бабушкиного дома совсем недалеко. Но мы не торопимся. Идём – нога за ногу. Я понимаю, что удовольствие это всё-таки запретное, и дед не хочет приводить меня домой, пока я не расправлюсь с пирожным.
И вот оно съедено. Дед протягивает мне не слишком чистый платок:
- Вытирайся. – И подмигивает.
Кое-как вытерев руки и лицо, мы отправляемся домой.
Но бабушка всё понимает с порога. Деду влетает и за то, что долго ходили – «Обед давно простыл!» – и за пирожное – «Как можно - перед обедом!» Потом бабушка почему-то принюхивается и ещё пуще напускается на деда:
- Ты же с ребёнком гулял! – бушует она.
Бабушкин гнев мне непонятен, и я залезаю в угол, за швейную машинку.
Наконец, буря стихает, и бабушка Маруся хмуро говорит:
- Идите обедать, в конце концов. Руки помойте.
В тёмном углу комнаты, около двери, висит рукомойник. Под ним – таз.
Дед ставит меня на табуретку, и я стучу руками по штырю, из-под которого течёт вода. Развлечение мне нравится – у нас дома такого нет. Там вода просто бежит из крана.
После позднего обеда бабушка укладывает меня спать на большую кровать – ту самую, которую нельзя было разорять.
«Значит, она всё-таки любит меня – раз разрешила свою кровать разобрать», - благодарно думаю я, закрывая глаза, и сразу проваливаюсь в сон – мы с дедом хорошо погуляли сегодня.
Когда я проснулась, в комнате уже была мама, приехавшая с работы.
Они тихонько разговаривали с бабушкой, стоя за шкафом, у двери. Бабушка явно жаловалась на деда, только непонятно, что же именно ей так не нравилось.
- Всё то ж, Галина, всё то ж… - доносится до меня тихий голос, и бабушка грустно опускает голову.
Заметив, что я проснулась, мама подошла ко мне, -
- Ну, как ты? Сейчас домой поедем.
Я обрадовалась приходу мамы и поспешила поделиться с нею сразу всеми новостями:
- Мы в саду с дедом гуляли, и он мне щегла обещал поймать...
Мама как-то враждебно взглянула в угол, где сидел дед Фёдор, не принимавший никакого участия в разговоре.
- Ну-ну... Подожди, я сейчас...
И они с бабушкой вышли из комнаты.
Я быстро оделась и подбежала к молчаливому деду.
- Выспалась, стрекоза? – наконец, подаёт он голос. - Ну, теперь стрекозе положен подарок, за хорошее поведение. – Я вспоминаю свой утренний скандал, и мне становится стыдно. – Тебе что здесь больше всего понравилось – люстра? А ну, взлетай! – И дед поднимает меня на вытянутых руках – высоко, под потолок. – Хочешь – бери с собой сосульку!
Я с замиранием сердца пытаюсь снять себе одну из чудных подвесок люстры, но у меня не выходит отцепить маленький крючочек, на котором она висит.
- Не получается, деда…
- Что ж, придётся тебе помочь. – Дед опускает меня на пол и снимает подвеску сам. – Держи... Да прячь скорее...
Я опускаю сосульку в широкий карман пальто.
- А вдруг бабушка заругается? – спрашиваю я.
- Да она не заметит – тут их столько! – машет рукою дед. – Всё равно нескольких уже не хватает – разбились когда-то. Одной больше – одной меньше...
Мы едем домой на троллейбусе. Я трогаю лежащий в моем кармане «клад» и размышляю о том, что часто всё устроено не так, как кажется сначала. Оказывается, мои «другие» бабушка с дедушкой тоже меня любят. И подвал не такой уж страшный... Кроме кухни – брр-р...
Я расскажу об этом бабушке Нине и они подружатся с бабушкой Марусей.
Интересно – почему они не любят друг друга? Этот вопрос тёмен для меня и вечером я задаю его маме.
- С чего это? Вовсе нет. Не болтай глупостей, - быстро отвечает мама. – Вообще-то уже спать пора.
Но спать мне не хочется, и я начинаю канючить:
- А почитать?..
Вечером, перед сном, если мама не очень уставала, она читала мне сказки. Сама я ещё толком не умела, хотя буквы знала уже все – бабушка Нина учила меня этой зимой, рисуя прутиком картинки на снегу. Она говорила:
- Д – значит Дом, а в нем живёт весёлый гном Опанаска. К – это толстый кот и колбаса, которую он хочет съесть…
Мы ходили по знакомым дорожкам леса от рисунка к рисунку, и составляли истории. Так что запомнить всё это было несложно.
Итак, я прошу маму:
- Почитай! Ну пожа-алуйста...
Мама зевает.
- Я вчера тебе целый вечер читала. А сегодня я на работе устала. Эгоистка ты...
Это слово я уже слышала сегодня. Но сейчас не могла понять, к чему мама клонит – неужели бабушка рассказала ей про беготню по коридору? И как это соотносится с чтением?
На всякий случай я решила не сознаваться:
- Не-е, – сказала я, – я не очень эгоистка...
- Да? – развеселилась мама. – А ты хоть знаешь, что это слово означает? Вот если скажешь, так и быть, прочту тебе одну сказочку.
- Ну, конечно знаю, – вздохнула я. – Это человек, который очень быстро бегает.
Дружный смех родителей был мне наградой за мой «развитый интеллект». А потом они потребовали объяснить, откуда я это взяла. Пришлось рассказывать про бабушкин коридор.
Папа сказал:
- Эгоистом называют человека, который думает только о себе.
И тут мне сразу непонятно стало про тётю в бабушкином коридоре – как это я думала только о себе? Добежать до кухни, что ли?
Потом меня отправили спать и я перестала об этом думать.
С первого знакомства с «подвалом» одна мысль всё не давала мне покоя: почему у нас – вот так… Я мечтала о том, чтобы мои бабушки-дедушки подружились. И прямо-таки видела, какая замечательная тогда наступит жизнь.
Например, мы могли бы пойти в наш Первомайский лес с бабушкой Ниной и дедом Фёдором (дедушка Володя всё равно почти никогда с нами не ходил гулять).
Бабушка показала бы ему наши заветные места – лужайку и бревенчатый мостик через ручей. Ручей совсем мелкий и там много стрекоз.
И ещё – полянку с «суком». Это в другом месте. Там у тропинки растёт дуб, а на нем – толстая горизонтальная ветка, как турник. Она совсем гладкая, отполированная многими человеческими руками. На «сук» мы чаще ходим с родителями.
А дед Фёдор мог бы рассказать бабушке Нине про разных птиц – он их столько знает! – и поймал бы мне, наконец, щегла.
Теперь мама иногда отвозила меня к своим родителям – в подвал на Бауманской. Это случалось не часто, но... За этот год мы с дедом Фёдором окончательно разорили бабушкину люстру – она почти облысела.
Стремясь к всеобщему миру, я рассказывала каждой бабушке о другой всё самое хорошее. Но обе только хмурились и отворачивались. Иногда у них даже вырывались всякие нелестные замечания в адрес друг друга. И они почти никогда не встречались. Эх, взрослые, взрослые…
Глава 2
ДЕТСКИЙ САД
Девочек было двое. Одна – белёсая, с тонкими крысиными косичками и блёклыми серыми глазами. Под глазами – круги, на лице – розовые пятнышки. Смотрела она исподлобья, недобро поджав губы. Вторая – смуглая, со стрижкой «под пажа» и белым нейлоновым бантом в темных волосах – стреляла глазами более заинтересовано. Обе молчали, рассматривая меня, незнакомку, первый раз пришедшую в их детский сад в свои пять с половиной лет.
Как вскоре выяснилось, первую из них звали Леной, а вторую – Мариной. Но друг друга они звали – Ленусик и Маринусик. Ходили Ленусик-Маринусик всегда парой, и с другими детьми не водились.
Но это ещё предстояло узнать. А сейчас я стояла, оробев под взглядами девочек, и растеряно теребила край синей юбочки, по подолу которой были вышиты слоны.
Ах, совсем по-иному представлялся мне этот день, которого я столько ждала! Тот вожделенный край, называемый детским садом, в который я так стремилась, на поверку оказывался не столь привлекательным, как мне казалось прежде.
Раньше, возвращаясь с бабушкой домой после прогулки, мы всякий раз проходили мимо забора детского сада в нашем дворе, и я с завистью смотрела на ребят, играющих там. Их было много и им было так весело!
Я упрашивала маму отправить меня в детский сад. И, наконец, свершилось. Правда, детский сад, в который меня определили, был не тот, в который я мечтала попасть, а другой – от маминой работы. Ездить туда надо было на метро, и это казалось ещё интересней.
Ну, на метро сегодня утром мы конечно прокатились, но вот теперь… Что-то явно пошло не так.
Наконец, затянувшееся молчание нарушила Лена.
- Пойдем, Маринусик, - протянула она и, медленно повернувшись, вышла из раздевалки.
Последний раз бросив на меня быстрый взгляд, Марина последовала за ней. А я осталась стоять, где стояла – меня же никто не звал.
Тут в раздевалку вбежала воспитательница, которая сегодня встречала нас с мамой и потом вышла её проводить. Воспитательницу звали Серафимой Николаевной. Я слышала, как она говорила маме, что всё будет замечательно, я обязательно со всеми подружусь, и чтобы мама не беспокоилась.
- Ой, ты всё ещё тут? – удивилась она. – Что ж ты в группу не идёшь? Пойдем-ка.
Она взяла меня за руку и ввела в большую комнату. Там стояли маленькие столики и стульчики, по стенам низко висели полки, а на полках лежали разные игрушки. Детей было ещё немного – мы с мамой в этот первый день приехали рано.
- Дети, познакомьтесь, - сказала воспитательница, - у нас новенькая! Её зовут, - воспитательница склонилась ко мне, - Дэличка.
Один из мальчишек толкнул в бок другого и хихикнул, объявив громким шепотом:
- Деличка-сарделичка...
Я была худа, на сардельку никак не походила, но всё равно такая дразнилка мне совсем не понравилась, и я, повернувшись к воспитательнице, поправила:
- Нет, Элла! Меня зовут Элла.
- Да? – удивилась воспитательница. – А у нас почему-то записано...
- Ну, Дэлия – это полное имя, – стала объяснять я, – а дома меня все зовут Эллой.
Это было не совсем правдой – дома меня все звали по-разному. Папа – действительно, Эллой, мама – когда Эллой, когда Дэлей, старший брат – Элкой-малявкой и ещё всякими обидными прозвищами, а бабушка – та и вовсе именовала Верой, дав мне это имя при крещении, в честь своей старшей сестры.
Вообще в нашей семье с именами творилось что-то странное. Например, папиного брата Володю, который жил вместе с нами, все звали Вал – так его давным-давно окрестил мой брат Юрка. А я, когда была совсем маленькой, не выговаривала имя Володя и звала его Алюня. Так что бабушка называла сына то Алюней, то Валом – в зависимости от того, в каком она была настроении.
Вал был моим самым лучшим другом – весёлым, всегда готовым посмеяться и подурачиться, и награждал меня самыми невообразимыми именами (не буду даже говорить – какими)… Но не рассказывать же всё это чужим людям!
Так что сейчас я хотела одного – утвердиться под именем «Элла», к которому, как показывал мой опыт общения с братом, меньше прилипают всякие обидные прозвища, поскольку это имя звучит гораздо жёстче, чем Дэлия.
- Хорошо, Элла, – наконец, согласилась воспитательница. – Это наши девочки – Лена, Марина, Наташа. И мальчики – Вова, Саша и… ещё один Вова. Знакомьтесь пока, играйте. Скоро будет завтрак.
И воспитательница вышла из комнаты.
Мальчики что-то увлечённо строили из стульев – похоже, поезд, и им было совершенно не до всяких новеньких, особенно девчонок.
Ленусик-Маринусик играли в дочки-матери, воркуя друг с другом слащавыми голосами, и тоже игнорировали растерявшуюся «новенькую».
Я направилась к оставшейся девочке – Наташе, которая сидела в одиночестве за столом и очень сосредоточенно рассматривала книжку с картинками.
- Тебя Наташа зовут? – задала я первый глупый вопрос. Я же только что слышала это от воспитательницы.
- А-га, - ответила девочка, не отрываясь от книжки.
- Книжка интересная? – спросила я.
- Я читать не умею, - равнодушно сказала Наташа, - картинки смотрю.
- Хочешь, почитаю? – обрадовалась я. - Я умею!
- Не-а, – опять безо всякого выражения ответила та. - Там ещё много книжек, и игрушки всякие... Ты себе сама чего-нибудь найди.
Совершенно обескураженная, я отошла к полкам и стала разглядывать лежащие там игрушки. Но играть почему-то не хотелось. Стало тоскливо и скучно. Промаявшись так некоторое время, я набралась храбрости и подошла к Ленусикам-Маринусикам.
- Можно мне с вами поиграть? – робко спросила я.
- Нельзя! – категорично ответила Ленусик.
- А почему? – задала я очередной глупый вопрос. Я ведь понимала, что раз люди не хотят – нечего навязываться.
- Мы никого не принимаем, - сказала Ленусик. – Правда, Маринусик?
Маринусик согласно кивнула.
Я очень расстроилась. Долгожданный детский сад встречал меня что-то уж очень неприветливо.
К счастью, в это время открылась дверь и в группу вошли еще несколько ребят. Ленусик-Маринусик и ухом не повели. Зато я воззрилась на них с некоторой надеждой – а вдруг здесь мне повезёт больше, и кто-нибудь захочет со мной подружиться.
И точно. Один мальчик подбежал ко мне. У него было круглое лицо, а короткие светлые волосы торчали ёжиком.
- Здравствуй! Ты новенькая, да? Тебя как зовут? Меня – Аркаша. Давай дружить! - выпалил он единым духом.
Я даже немного попятилась от такого натиска, но вежливо ответила:
- Да, новенькая. Меня зовут Элла.
- Делька-сарделька, - немедленно подал голос противный мальчишка в колготках с отвисшими коленками. Кажется, это был Вова номер один, который на самом деле сам гораздо больше напоминал упомянутый им продукт.
- Я тебе покажу, как дразниться! – вступился за меня Аркаша.
- Аркашка-дурашка, Аркашка-какашка, - глумливо заблеял Вова номер один.
Мой защитник отреагировал должным образом – он подскочил к толстому мальчишке, схватил его за плечи и сильно толкнул, отчего тот шлепнулся на задницу и тут же заныл:
- Серафима Николавна, а чего Аркашка дерётся! – адресуясь к вошедшей в это время воспитательнице.
Серафима Николаевна быстро подошла к Аркаше и схватила его за руку.
- Не успел прийти, и уже драку затеял. Придётся тебе постоять в углу – ты наказан.
От такой несправедливости у меня просто захватило дух. Я оглянулась по сторонам, но никто из детей и не думал заступаться за Аркадия. Каждый занимался своим делом, как будто никто из них ничего не видел и не понимал.
Сам Аркадий тоже не стал оправдываться и что-то объяснять воспитательнице. Он гордо прошествовал в указанный угол. Наверное, это было часто посещаемое им место – насиженное, или вернее, настоянное.
Проходя мимо меня, он ободряюще улыбнулся – мол, ничего, не впервой!
Ну вот. Не успели подружиться, и мой новый друг уже в углу – причем ни за что!
Я не вытерпела и, преодолев робость, подошла к воспитательнице.
- Серафима Николаевна, Аркаша не виноват! Это он за меня заступался – Вова меня дразнил.
- Правда? – подняла брови воспитательница. – Вова, тебе предупреждение: в следующий раз окажешься в соседнем углу с Аркадием. Аркадий, стоишь в углу ещё пять минут, и – на завтрак.
Серафима Николаевна хлопнула в ладоши:
- Девочки, кто сегодня дежурный? Помогайте накрывать на стол.
Ленусик-Маринусик оставили своих кукол и потянулись на выход – видимо, это они сегодня были дежурными. Казалось, им совершенно безразличны все остальные дети, но, приблизившись, Ленусик тихо прошипела мне в спину:
- Ябеда...
Я резко обернулась, но та с невинным видом уже подплывала к нянечке, принесшей тарелки. Толстый Вовка в растянутых колготках состроил гримасу и показал мне язык.
Господи, куда я попала?! Слезы навернулись на глаза. Однако я знала, что реветь ни в коем случае нельзя – прослывешь ещё и плаксой-ваксой, вдобавок к ябеде-корябиде – и гордо вскинула голову, приняв невозмутимый вид: а вот и не заплачу – ни за что!
Детско-садовское воспитание началось.
После завтрака выпущенный из угла Аркаша делился со мной информацией об одногруппниках:
- Ленка с Маринкой только друг с дружкой играют – с другими не водятся. Вовка – гад и кривляка, но трус. Ещё Петька есть – вредный очень. Мы с ним всегда дерёмся, только он сейчас болеет. Остальные все – ничего.
- Вот это да – ничего! – возмутилась я. – Никто ни слова не сказал, когда тебя в угол послали – несправедливо!
- Ябедничать нельзя, – убежденно сказал Аркадий, – ни в каком случае.
Я замолчала, стараясь переварить сказанное. Не поверить Аркашке мне и в голову не пришло. Значит, такие здесь правила.
- А драться можно? – спросила я.
- Можно, - просто ответил Аркаша.
Я тяжко вздохнула:
- Ладно, попробую... Только я не умею, и в углу стоять неохота.
- Так надо, когда Серафима Николавна не видит, – засмеялся он. – Я тебя научу – это дело плёвое.
- Дети, на прогулку! – раздался голос воспитательницы.
И все пошли одеваться.
Позади здания детского сада был закрытый дворик с высокими деревьями. Стояла середина осени, и листья, в основном кленовые, моего любимого жёлто-оранжевого цвета густо покрывали землю.
Аркаша был в коротком сером пальто и в клетчатой кепке. Я увидела, что перчаток у него нету, несмотря на то, что было уже прохладно, и спросила:
- Тебе не холодно без перчаток?
- Не, я привык, – ответил Аркадий. – Не люблю перчатки да варежки. Вечно они теряются, а мамка потом ругается. Без них лучше. – Он посмотрел н меня и заметил: – У тебя куртка цвета неба. Красивая...
Я смутилась от такого комплимента, хотя мне самой очень нравилась моя голубая курточка. Не то что шапка! С ней были проблемы – на макушке её на короткой косичке болтался большой помпон. И стоило мне выйти дома во двор в одиночестве – ни один мальчишка не мог пройти мимо, не дернув меня за этот злосчастный помпончик.
«Ничего, здесь-то такого не будет, – с облегчением подумала я, – ведь у меня теперь есть защитник».
Серафима Николаевна призывно замахала рукой и пропела:
- Ручеёк, ручеёк...
Все встали парами друг за другом, взялись за руки и подняли их выше головы, образовав живой коридор.
Серёжа, оставшийся один, стал водить – он нырнул под свод поднятых рук и выбрал кого хотел – схватил за руку Сашу и повлёк за собой до конца коридора. Там они встали последними и подняли сцепленные руки.
Оставшийся без пары мальчик побежал по коридору и выбрал Аркашу. Я осталась одна и, на правах «воды», забрала Марину. Она чуть улыбнулась мне, когда мы встали последней парой.
Только это длилось не больше минуты, потому что Ленусик тут же отняла её обратно. Мне пришлось снова водить и бежать по коридору.
- Меня, меня выбирай! – кричал Аркашка.
И я послушалась – равновесие было восстановлено.
После «ручейка» все разбрелись – каждый занимался кто чем.
- Хочешь, покажу «секрет»? – сказал Аркаша.
- Давай.
И он повел меня в дальний угол двора, где густо росли кусты, теперь уже почти облетевшие. Перед одним кустом он присел и стал разгребать землю прямо ногтями. Потом провел рукой, смахивая с «клада» последние песчинки:
- Смотри!
Совсем неглубоко под слоем земли обнаружилось стеклышко. А под ним – красивый бумажный фантик с «тремя медведями». Получилось – как картина в земле.
- Здорово...
И тут Аркашка выкопал «секрет». Стекло положил в карман – пригодится, а фантик выбросил. Я удивилась и расстроилась:
- Ты зачем сломал?!
- Так это Ленкин-Маринкин. Они тоже чужие выкапывают. А я подглядел за ними... Хочешь, еще Олькин покажу? Ее сегодня нету.
- Ладно. Только не ломай, хорошо?
- Не буду. Олька – ничего девчонка, только модница. Увидишь...
Аркадий зашел за второй куст слева и таким же образом обнажил еще один «секрет». На этот раз на фоне серебряной фольги лежал целый гербарий: цветы и веточки.
- Очень красиво! – восхитилась я.
- Это девчонки обычно секреты закапывают, - говорил Аркадий, - но у меня... – он запнулся, – тоже свой есть.
- Покажешь?
- Пошли.
Аркаша оглянулся по сторонам – не видит ли кто – и со всеми предосторожностями разрыл землю под большим деревом у забора. Там, под стеклом, на зелёном ещё листке лежал засохший кузнечик.
Это сильно смахивало на склеп. Я не знала, что сказать – было жаль кузнечика, и в то же время не хотелось обижать Аркашу. А он вопросительно взглянул на меня:
- Ну, как?
Я посмотрела в землю, и, наконец, пробормотала:
- Мне его жалко.
- Да он уже дохлый был, не переживай, – махнул рукой Аркашка.
У меня немного отлегло от сердца.
- Тогда – хорошо...
«Когда буду делать свой, всё-таки лучше положу цветы или фантик», – подумала я, но вслух этого говорить не стала.
Я и предположить не могла, как переменятся мои взгляды и повадки. Но это случилось – не прошло и полугода – детский сад сделал свое дело.
Бывало, гуляя с бабушкой в лесу, я поднимала отчаянный крик, когда она в канун вербного воскресенья пыталась наломать себе букетик из веточек вербы:
- Нельзя, нельзя, им же больно!
Теперь же без зазрения совести могла сорвать украдкой с клумбы несколько цветочных головок для создания нового «секрета» – что такого, ведь так делали все.
Не говоря уже о том, что меня захватил «охотничий азарт», и ловля разнообразных жуков и кузнечиков стала любимым делом. «Пожарники» и усачи, жужелицы и «майские» становились узниками спичечных коробков. А уж если попадалась лягушка, не влезавшая в коробок, её, конечно, приходилось сажать в карман. Тогда случалось всякое: иногда пленникам удавалось благополучно бежать, а иногда...
Мама, однажды сунувшая руку ко мне в карман, больше никогда этого не делала без предварительного скрупулезного досмотра – такое неизгладимое впечатление произвело на неё изъятие дохлого лягушонка из кармана моих брючек. Я поймала его во дворе, и тут позвали обедать. Пришлось идти, и я, забыв, кто там сидит, не соблюдала должной осторожности. Вот так и вышло.
Вообще, в детском саду у меня появилась привычка все найденные ценности складывать в карманы. И вся одежда поэтому оценивалась мною в основном по этому критерию – наличию или отсутствию, а также величине имеющихся карманов.
Зоркий глаз Серафимы Николавны отмечал отягощённость моей одежды, и, бывало, содержимое карманов принудительно извлекалось на свет. После чего большая часть сокровищ безжалостно выбрасывалась.
Чистки устраивались, как правило, когда за мной приходила бабушка Маруся, с которой у воспитательницы сложились тёплые отношения – бабушка постоянно чинила всех детско-садовских мишек и зайцев, пришивая им оторванные лапы, уши и хвосты.
Только раз Серафима Николавна проявила понимание. Когда бабушка хотела отправить в помойку маленькую безногую глиняную обезьянку на пружинке, воспитательница неожиданно вступилась:
- Это не трогайте... Это её сокровище.
Видимо, знала, откуда она у меня…
Итак, первым моим другом в детском саду стал Аркаша. Из-за этого я играла в основном с мальчиками. Так что мне пришлось стать и строителем песочных городов, и водителем грузовика на верёвочке, а зимой – ещё и снего-копателем и крепостных-стен-воздвигателем. Зато я научилась подтягиваться на турнике и висеть на нем головою вниз, а также – не реветь в бою, даже когда попадут снежком прямо в лоб.
Дружить с мальчишками оказалось легко – они не обижались, особо не вредничали и редко дразнились. Этим грешил, в основном, Вовка.
Раз во дворе, разозлившись на нас с Аркашей, он отбежал подальше и стал выкрикивать: «Тили-тили-тесто – жених и невеста»...
Я растерялась, а Аркашка погнался за ним. Однако Вовка успел укрыться под крылом воспитательницы.
- Ничего, – мстительно сказал вернувшийся Аркадий, – он своё получит, докривляется...
Так и вышло, и очень скоро – возмездие настигло его рукою самой Серафимы Николаевны.
Туалет у мальчиков и девочек был общий. Но обычно девочек пускали вперёд. Как-то перед дневным сном, когда всем было велено посетить это заведение, и ряд занятых горшков выстроился вдоль стены, вбежал кривляка-Вовка. Не найдя свободного горшка, он взялся веселить публику – нацепил на своё достоинство кусок туалетной бумаги и принялся скакать, привлекая всеобщее внимание:
- Смотрите-смотрите – праздничная пипка в юбочке! Значит, она – девочка, и идёт вперёд – уступите горшок!
Мальчишки в дверях хохотали, девчонки прыскали в кулачок и отворачивались. Но горшка ему никто не уступил. Зато пришла воспитательница, и Вовке влетело по первое число – прямо по голой заднице.
Мы были отмщены.
Как-то, когда Аркаши не было в саду, я решила поиграть с девочками. Ведь куклы – это тоже очень увлекательное занятие, только мальчишки этого не понимают.
В девчачьей компании верховодила Оля – та самая, чей секрет Аркаша показывал мне в первый день нашего знакомства.
Надо сказать, она действительно была – девочка-девочка... До мозга костей. Всегда очень ладно и модно одетая, с высоким «конским хвостом» и частенько – с накрашенными ноготками, к неудовольствию Серафимы Николавны.
- Что, твой жених сегодня не пришел? – встретила Оля моё появление.
- Какой жених?
- Как какой? Ну, Аркашка...
Я смутилась. Мне и в голову не приходило, как на меня смотрят другие девочки. Одно дело – кривляка Вовка. Но Оля!..
- Никакой он не жених!
- А чего же тогда ты всегда с ним водишься? – не унималась Оля. – И на танцах он всегда тебя выбирает.
Это было правдой. На музыкальных занятиях нас учили танцевать парами. И мальчикам было даровано право выбирать себе партнёрш по желанию. Мне редко удавалось танцевать с кем-нибудь, кроме Аркаши. Он всегда подбегал первым. Это казалось естественным – мы же дружили. Но вот, оказывается, как на это смотрят другие...
Я молчала – кровь прилила к щекам. Но Оля уже заговорила о другом:
- Ладно, давайте так – я буду волшебница, и как будто заколдовала тебя и Наташу – вы превратились в моих собачек, и должны теперь следовать за мной.
Оля коснулась палочкой меня и Наташи:
- Флик и Флок!
Мы разом поджали «лапки»:
- Ав, ав!
Вечером, когда ребят уже стали разбирать, мы с Олей вышли в раздевалку, провожая Наташу.
- За тобой скоро придут? – спросила Оля.
Я пожала плечами:
- Не знаю.
Она достала из кармашка маленькое круглое зеркальце и небольшой продолговатый предмет.
- Что это?
- Ты что, не знаешь? – удивилась Оля. – Губная помада. Я у мамы взяла. Давай, накрасим тебе губы. Серафима Николавна не увидит – всё равно скоро домой идти.
- Нет, не надо, – испугалась я.
- Ну и зря! Все женщины губы красят. И Аркашке твоему понравилось бы...
Она опять вгоняла меня в краску.
- Никакой он не «мой»!
- Ну да! А вы целовались?
- Да ты что!! – я даже подпрыгнула от такого предположения. Это было уже слишком!..
- Вот посмотришь... – зловеще пообещала Оля. – Все мальчишки такие – сначала ничего, а потом… – она махнула рукой. – Мне сестра говорила, да и я сама видела...
За кем-то пришли, и беседа наша, слава богу, прервалась. Потом ушла домой и Оля. А у меня настроение было – хуже некуда. Меня мучил вопрос: как же теперь себя вести и – что делать...
На следующий день, когда я пришла в детский сад, в группе уже был Аркаша.
- Здорово! – радостно закричал он, увидев меня. – Пошли, башню из кубиков построим.
- Не хочу, – мрачно сказала я.
- Чего это с тобой?! – опешил Аркаша.
- Скажи, – я искоса взглянула на него, – а почему ты всегда меня на танцах выбираешь?
- А кого же? – удивился он.
- А вдруг я хочу ещё с кем-нибудь потанцевать? Можешь сегодня выбрать не меня?
- Почему?
- Ну… – я не знала, что сказать, – у тебя руки шершавые – все в цыпках...
Он вспыхнул:
- Ну и пожалуйста! Не хочешь – не буду с тобой дружить!
Резко повернулся и пошёл прочь. Потом остановился и бросил через плечо:
- А на танцах я всё равно первый подбегу!..
Так он и сделал. Я сердилась и дулась на Аркашу – мы поссорились.
А вечером свершилось небывалое.
Ленусика почему-то забрали рано, с половины дня. Так что Маринусик осталась одна. После полдника она тоскливо бродила, не зная, куда приткнуться. Остальные дети обращали на неё мало внимания – все привыкли, что парочка вредная, и держались от них подальше.
Мне стало жаль Маринусика – я вспомнила, как плохо мне было одной в самый первый день.
- Хочешь, в салки поиграем, – подошла я к Марине.
Та просияла:
- Догоняй!
И побежала от меня вокруг столиков. Я – за ней.
Маринусик ловко лавировала между стульями, и я никак не могла её поймать. Наконец, мне удалось её осалить, и теперь она бегала за мной. Мы хохотали, и отчуждения – как не бывало.
- Ты будешь теперь со мной водиться? – спросила я.
Марина кивнула. - И вы примете меня играть? – продолжала я.
- Если Ленусик согласится, – неуверенно сказала Марина. – Но я ей расскажу, какая ты хорошая.
Наутро вернулась Ленусик. Я видела, как Марина что-то шептала ей, но та только поджимала губы. И когда я подошла, Ленусик смотрела на меня с ещё большей неприязнью, чем обычно.
- Ленусик не соглашается с тобой дружить, – очень тихо сказала Марина, опустив глаза. И они удалились в другой угол комнаты.
Я смотрела им вслед. Ну почему эта Ленка такая противная?! Марина-то, похоже, неплохая девочка, только слабохарактерная. И я махнула на них рукой.
Однако Ленусик не простила мне Марининой «измены».
На дворе стоял месяц март, и пригревающее солнышко создало чудо природы – свисающие с крыш прозрачные, сверкающие сосульки. Они манили и притягивали – пройти мимо было просто невозможно. И как ни пугали нас воспитатели призраком ужасной ангины, которая непременно поражала непослушных детей сразу после облизывания сосулек, искушение было слишком велико.
Мы с ребятами, прячась от Серафимы Николавны, предавались запретному делу – обламыванию сосулек и запихиванию их в рот. Всякий раз влетало прежде всего мне, хотя занимались этим многие. Я недоумевала. Пока не услышала случайно, как Ленусик ябедничает Серафиме Николавне именно про меня:
- А Элла сосульку грызла, – нараспев докладывала Ленусик.
- Опять? – ахнула воспитательница и стала искать меня глазами.
Я стояла поблизости и, не дожидаясь окрика, сама подбежала к ней.
- Лена неправду говорит! – заявила я. – Это вчера было, и меня уже за это наказывали.
Серафима Николавна строго сказала:
- Надеюсь, это было в последний раз! Если ещё повторится, на прогулку не пойдёшь – будешь сидеть в группе.
С притворным раскаянием я молча повесила голову и думала: «Ну, погоди, Ленусик... Значит, меня ябедой называла, а сама...» И, улучив момент, когда никого не было рядом, вытянула Ленку деревянной лопаткой по спине.
Не думаю, что ей было больно – её защищало толстое зимнее пальто – скорее, обидно. Ленусик вся скривилась и запричитала было, но зрителей рядом не оказалось, а я с отсутствующим выражением смотрела в сторону. Так что она тут же прекратила плач и ушла, наградив меня очередным своим злобным взглядом. Ну, да мне было не привыкать.
Однако вечером, когда за мной пришла мама, Ленусик со скорбным лицом подошла к ней и сделав абсолютно мученические глаза произнесла:
- А ваша девочка дерётся.
Мама стала извиняться перед Ленусиком за меня и обещала, что обязательно со мной побеседует.
Надо ли говорить, что беседа эта была не из приятных.
- Мне приходится за тебя краснеть! – возмущалась мама. – Что с тобой сталось? Ты ведёшь себя, как мальчишка-хулиган! И Серафима Николаевна говорит, ты в основном с мальчишками дружишь. Но ты же ДЕ-ВОЧ-КА...
Ну вот! Теперь и мама туда же. Меня она даже не выслушала. Да мне и не хотелось оправдываться и что-то объяснять. На душе было противно. И я подумала, что больше не хочу ходить в детский сад.
Несколько дней я бродила грустная и подавленная. У меня больше не было закадычных друзей.
Наконец, ко мне подошёл Аркадий.
- Ты чего такая?
- Ничего...
- Смотри, что у меня есть... Хочешь – подарю?
Он протянул руку – на ладони у него лежала маленькая глиняная обезьянка в красных штанишках. От головы её тянулась скрученная спиралью проволочка-пружинка. Если взяться за пружинку, обезьянка будет прыгать – вниз-вверх.
Я засмеялась – в груди потеплело.
- Хочу!..
- Ладно, давай мириться, - сказал Аркашка.
- Давай, - вздохнула я.
Мы сцепились мизинцами и вместе произнесли:
- Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись...
Вдруг Аркаша помрачнел:
-Только я...
- Что?
- Уезжаю скоро.
- Куда? – не поняла я.
- Совсем уезжаю. В сад больше не буду ходить.
Я испугалась:
- Завтра?!
- Не, ещё не знаю, когда. Но мамка сказала – скоро.
- Ну, это «скоро» может, не скоро будет, – предположила я, легко отметая предстоящую разлуку.
- Может... – повеселел и Аркаша.
И всё встало на свои места.
В честь Первомайских праздников в детском саду устраивали концерт, на который приглашались родители. Подготовка началась задолго, ещё в начале апреля.
Предполагался спектакль, суть которого сводилась к морали известной басни Крылова «Стрекоза и Муравей». Но видимо для того, чтобы дать возможность поучаствовать большему количеству детей, в нашем спектакле вместо одного трудолюбивого муравья дом строила целая бригада лесных зверей. Только хитрая лиса не хотела трудиться вместе со всеми, и всячески увиливала от работы. Зато ближе к зиме, когда дом был готов и замаячило новоселье, она первая попыталась вселиться туда вместе со всем своим скарбом. Но бригадир строителей – бобр – не пустил хитрюгу на порог.
Естественно, никто не хотел быть лисой. Некоторые девочки начинали плакать и обижаться, как только Серафима Николавна предлагала им эту роль.
И конечно же, роль лисы досталась мне. Просто я не умела отказываться и не ревела. Но праздник сразу потерял для меня свою привлекательность. Единственным утешением оставалось то, что я оказалась в числе нескольких избранных для сольного пения. Петь я любила. Кроме того, в эту небольшую группу, с которой отдельно должна была заниматься Наталья Ивановна, наша «музычка», попала и Марина. А Лену не взяли, потому что ей явно «медведь на ухо наступил».
Однако перспектива спеть вместе с Маринусиком на концерте развеялась, как дым. Коварная ангина, наконец, настигла меня, хотя никаких сосулек давно не было и в помине. Я заболела, и надолго.
Когда я вернулась в детский сад после болезни, меня ещё продолжали возить в поликлинику на процедуры, где моё горло лечили тубусным кварцем. Поэтому мама забирала меня с пол-дня.
Как-то она задержалась, и всех уже уложили после обеда спать, а меня – нет.
Я чувствовала себя «на особом положении» и – на седьмом небе. Дожидаясь маму, я взяла цветные карандаши и стала рисовать.
Нарисовала луг и много-много цветов – самых разных. В правом верхнем углу – солнышко, в левом – маленькую фигурку – себя. По всему периметру листа – сложный узор из листьев.
Скоро белой бумаги совсем не стало видно, а всё пространство расцвело яркими красками.
Пришла мама, и воспитательница подошла ко мне на цыпочках, чтобы позвать одеваться. Заглянула через плечо и прошептала восхищённо: «Просто шедевр!»
Направляясь к маме, я удовлетворённо взглянула на свой рисунок и решила: «Подарю его Валу!»
Пока я болела и лежала в постели, мой дядя проводил со мной всё своё свободное время – читал книжки, вырезал для меня бумажных кукол, рисовал картинки. Особенно здорово удавались ему всякие рожицы – смеющиеся и сердитые, удивлённые и восторженные.
«Вал учил меня рисовать и, конечно же, он лучше всех сумеет оценить удачный рисунок, – подумала я. – К тому же у него скоро день рождения – вот и подарок».
До концерта оставалось меньше недели.
Из-за болезни я пропустила все репетиции, так что сольное пение прошло мимо меня. Только роль лисы сохранили за мной...
Вернее, дублёра, конечно, назначили – Олю «модницу». Но она с облегчением тут же ретировалась, как только я вернулась в сад.
- Это самая важная роль, – втолковывала мне Серафима Николаевна. – Без лисы в спектакле никак... Без зайчика – можно, без ёжика – тоже, а вот без лисы – нельзя! Так что отнесись ответственно – я на тебя надеюсь...
И вот этот самый ответственный день наступил.
Я не хотела подводить Серафиму Николавну и пыталась вжиться в образ лисы, насколько позволяли мои артистические способности – прищуривалась, наблюдая за постройкой дома из-за картонного дерева, суматошно тащила узелки и кукольную мебель, торопясь занять место под крышей, а потом усиленно тёрла глаза, изгоняемая бобром Серёжей. В общем – старалась, как могла.
После спектакля нам хлопали вовсю. Впрочем, зрителями были наши папы и мамы. А мамы, как известно, публика более чем снисходительная. Тем не менее, кланяясь после спектакля, я подумала, что, пожалуй, это неплохо – играть главные роли, даже если они отрицательные...
Потом мы пели хором. Но тут я только открывала рот, потому что слов почти не знала, пропустив основную часть предпраздничной подготовки.
Кто-то читал стихи, кто-то танцевал.
И вот, наконец, Серафима Николавна объявила:
- А сейчас наши девочки, Марина и Света, споют нам песню «Скворушка».
Они вышли вперёд, нарядные, с белыми бантами. Наталья Ивановна заиграла вступление, и все притихли.
Девочки пели, и так хорошо, ласково звучала эта совсем не первомайская песня.
А я смотрела и вздыхала, понимая, что рядом с Мариной могла бы стоять и я, если б не эта дурацкая ангина, так некстати поразившая меня.
- Ветка чуть качается,
Песенка кончается -
С нами старый скворушка
До весны прощается, - выводила Марина звонким чистым голосом.
И щемящая грусть накатила вдруг: стало жаль расставаться с этим не очень приветливым, так трудно принимавшим меня детским садом. Я уже знала, что со следующей осени пойду в другой – тот, что у нас во дворе.
Каждодневная езда на метро действительно сильно утомила и маму, и меня. А в тот детский сад можно будет не вставать так рано, и даже самой приходить туда с утра – совсем без взрослых. Мама мне обещала. Как она сказала – «если оправдаешь доверие»... А я его, конечно, оправдаю.
Я ещё не ведала тогда, что новый детский сад примет меня с распростёртыми объятиями – потому ли, что дети там окажутся чуть добрее, или потому, что приду я туда уже совсем иной: не наивной простодушной девчушкой, а вполне приспособленной, умеющей постоять за себя, да и за других, когда надо.
Что я буду легко находить общий язык и с девочками, и с мальчиками – поскольку умею крутить фигуры на турнике, лазить по шведской лестнице и по канату.
Что там я обрету друга – робкого кудрявого мальчика с тёмными грустными глазами и светлой душой. Только теперь роли поменяются – это я стану для него тем, кем для меня был Аркаша – защитником, опекуном и проводником в джунглях детского сада.
И что эта роль окончательно убьёт во мне ту мягкую доверчивую девочку, «бабушкину внучку», что была прежде, выковав «вполне адаптированную к детскому коллективу» единицу с мальчиковыми замашками.
Только это недалёкое будущее было ещё скрыто от глаз моих, на которые сейчас наворачивались слёзы – от трогательного голоска Маринусика и оттого, что так и не удалось мне с ней подружиться. И вот теперь скоро придётся расставаться совсем.
Ещё вспомнился Аркаша – он ушёл из детского сада, пока я болела. Мы даже не попрощались... И я знала, что больше никогда с ним не встречусь. Осталась на память только маленькая глиняная обезьянка. Уже сильно потёртая, оттого что я всегда таскала её в кармане, но – любимая.
Концерт завершился. Родители разобрали нас.
Мы ехали с мамой домой, а чувство грусти всё не покидало меня. Как будто поселилась в сердце смутная тревога, или предчувствие. Оно оказалось не напрасным...
Вечером, когда мама уже укладывала меня спать, из соседней комнаты донёсся какой-то шум и грохот.
- Иди, посмотри, что там такое, - сказала мама брату.
И Юрка тут же выскользнул из комнаты.
Вернулся он через пару минут и, давясь от смеха, доложил родителям:
- Да там Вал с ума сошёл – топает по комнате, и специально так громко. Все бумаги на клочки рвёт и разбрасывает вокруг. А ещё бормочет что-то себе под нос, – и Юрка скроил дурацкую рожицу.
Засмеялась и я, глядя на брата из своей кроватки.
Но родители почему-то не смеялись. Они переглянулись между собой, и папа тут же вышел из комнаты.
Мама прикрикнула на Юрку:
- Ничего смешного нет! Сейчас же ложитесь спать.
Она выключила свет, оставив только ночник – стеклянную собачку, у которой горели круглые глаза. Я побаивалась этих горящих глаз, но без ночника было бы ещё хуже, и с Юркой вместе – не страшно.
Мы натянули одеяла и притихли, прислушиваясь.
По коридору быстро ходили туда-сюда. Слышны были приглушённые разговоры, но о чём говорят – не разобрать.
Дедушка что-то взволнованно говорил по телефону. От этой суеты уснуть мы не могли.
Потом в дверь позвонили, и послышались чужие голоса. Я лежала и удивлялась – кто это к нам пришёл в такой поздний час? Скоро всё стихло. А мне всё не спалось, и почему-то стало страшно.
Я тихонько позвала:
- Мама...
Она вошла сразу, как будто стояла за дверью и ждала, что я её позову.
- Что там?
- Спи, деточка, – устало сказала мама. – Володю в больницу увезли... А мне надо там в комнате убраться – он все бумаги с комода порвал.
Страшная догадка мелькнула у меня. Там, на комоде, на самом видном месте стоял рисунок, который я подарила Валу – он всё любовался на него.
- Как – он и мой рисунок порвал?! – ахнула я, и горько заплакала.
Это было последней каплей.
Вал, мой любимый дядюшка, который всегда так трепетно относился к моему творчеству, теперь изменился? Ему стало не до меня и не до моих подарков – значит, он меня не любит больше?
- О чём ты только думаешь... – вздохнула мама. – Спи! – И вышла.
Казалось, Юрка давно видит десятый сон. А он лежал тихо и притворялся. Как только мама ушла, брат стал тихо подхихикивать и дразнить меня:
- Ах, какая потеря для человечества! Рисуночек порвали – на мелкие кусочки – хи-хи... Что же теперь в Третьяковскую галерею-то вешать?
Но я даже не отвечала. Просто молча плакала под одеялом. Было так тревожно – я поняла, что случилось НЕЧТО, раз такой добрый и близкий человек выбросил мой подарок.
Жаль было даже не самого рисунка – хотя я очень-очень старалась, и создавала его с особым вдохновением. Ужасала мысль о произошедшей с Валом перемене. Вот это не укладывалось в голове.
Что же с ним случилось?! И зачем его увезли?
Утром, чуть проснувшись, я спрыгнула с кровати и побежала на кухню. Там сидела хмурая бабушка и пила чай.
Я тут же пристала к ней с расспросами:
- Скажи, отчего с Валом такое?
Бабушка ответила значительно:
- Рассудок помутился... Это всё оттого, что его бросила женщина, которую он любил!
Я стояла и оторопело смотрела на бабушку.
- Как это – помутился? Он теперь другой стал? И какая это женщина?
Я не сразу поняла, что бабушка говорит о Лене, дядиной жене, которая жила отдельно вместе с моим двоюродным братом Мишкой.
В голове почему-то возникла картина с образом огромной страшной дамы, сильно волосатой и одетой во всё чёрное. Она уходила, но, уходя, оборачивалась и веско грозила пальцем – мол, попомните меня!..
И сразу пришла мысль: вот что бывает от этой любви ко всяким чужим женщинам – люди совсем с ума сходят, так что самые близкие им становятся не нужны...
- Никогда никого чужого любить не буду! – зажмурив глаза, поклялась я бабушке. – Только тебя и маму с папой, дедушку и Вала. Может, ещё Юрку немножко. Точно. Я за него замуж выйду. Если он вредничать разучится...
- Какая же ты у меня ещё маленькая и глупенькая... – засмеялась бабушка. – Давай-ка лучше чай пить.
Но чаю мне не хотелось. И я поплелась в комнату, размышлять над происходящим.
В старый детский сад меня больше не водили. А вскоре наступило лето.
Глава 3
НАШ ДВОР
Вы никогда не думали, что пространство, в котором мы живём в детстве, во многом определяет наше дальнейшее мировоззрение, понятия, привычки? Короче, наше видение мира, оно напрямую связано с тем местом, которое было вначале – во всяком случае, мне так кажется. Конечно, потом всё может кардинально поменяться – как в худшую, так и в лучшую сторону – но то, первое твоё место, как бы закладывает базу: «мир выглядит вот так».
Наверное, мне повезло – с местом (и со временем тоже, что немаловажно). Это был дом на Первомайской, в плане имевший форму буквы «П», открытой на юг. С этой южной стороны контур дома замыкал ряд гаражей, создавая внутри просторное, но защищённое уютное пространство, которое было – наш Двор. Пространство, отдельное от других, незнакомых, домов и дворов и вообще от всего остального. Конечно, в окружающем мире тоже было пропасть всего интересного, включая недальний настоящий лес, но туда ходили со взрослыми. А двор – это было наше место, наш Мир, в котором мы, дети, чувствовали себя свободно, как дома.
Гулять во двор одних, без взрослых, ребят пускали обычно лет с четырёх-пяти. А если у кого имелись старшие братья-сёстры, то и раньше. И мы очень быстро начинали ориентироваться в этом социуме: где-кто-что-как. Скоро каждый из нас прекрасно знал большую часть тех, кто живёт в доме – во всяком случае, детское его население, и чего от кого можно ожидать.
Детей – примерно моего возраста и постарше – набиралось вполне достаточно, чтобы играть во всякие дворовые игры с большим количеством участников. Было множество игр с мячом: «вышибалы», «круговая лапта», «картошка», «штандер», «съедобное-несъедобное», «ляги» (от слова «лягушка»). Стоило нескольким ребятам выйти во двор, как тут же что-то затевалось – главное было решить, во что играем, и начать, а остальные уж подтягивались. Шум и гвалт от наших подвижных игрищ стоял обычно над двором до самого вечера. Но нас никто не одёргивал, не запрещал бегать и орать, вопить и визжать. Во дворе это было – нормально. А как же иначе? Разве можно играть в «штандер» тихо?!
Прятки, салки, «колдунчики», «третий-лишний», «светофор» и «краски»… Сколько же было игр!
Ещё играли «в ножички». На земле рисовали большой круг и делили его на сектора по числу участников. Каждый вставал на свою «землю», а первый водящий метал ножик в территории соседей. Если нож втыкался, счастливчик начинал делить чужой сегмент, прирезая куски к своей «земле», но право выбора оставшегося участка всегда оставалось за исконным владельцем. Если же нож падал, ход переходил к следующему, по кругу. И упаси бог попасть в черту, любую: сразу отдашь половину своей «земли»! Игра продолжалась, пока кто-то не вытеснял всех остальных. Участники выбывали из игры, когда не могли стоять на своей «земле» - то есть, если на участке уже не помещалась ступня. Последний оставшийся объявлялся победителем. В этой игре многое зависело от ножика: если он был хорошо сбалансирован и ручка не тяжела, победа давалась легче. Как-то обладателям такого замечательного ножичка оказалась и я – взяла из дома один из шести фруктовых, с перламутровой ручкой. Он оказался поистине хорош для такого дела… Но триумф, увы, был недолог: ножичек я потеряла, и к тому же влетело от бабушки.
В игру, как правило, принимали всех: мальчишки и девчонки играли вместе. Но были игры, в которые играли в основном мальчики – например, в «чижа», или в футбол – но это только на поле, огороженном деревянными бортами и высокой сеткой (зимой там заливался каток). А «девчачьими» считались «классики», «круговые прыгалки», «школа мячиков». Иногда, правда, и мальчики присоединялись к таким забавам, но редко: почему-то это считалось у них зазорным.
Каких только не было спортивных снарядов во дворе – на любой вкус и возраст! Для младших – доска качалка-балансир, низкая карусель, высокая деревянная горка, качели (к ним всегда стояла очередь!) и песочница. Для детей постарше – большущие качели на цепях, всевозможные турники и шведская стенка, и ещё футбольно-хоккейная коробка. Даже для наших бабушек-дедушек находилось здесь место по их нуждам: в самом солнечном углу двора, за турниками, соорудили железные стойки с натянутыми верёвками – там сушили бельё; а в другом углу, под высокими деревьями, стоял дощатый стол, где деды по вечерам «забивали козла», то бишь смачно стучали костяшками домино. Не говоря уже о большом количестве лавочек в разных местах двора, которые каждый использовал, как хотел: маленькие дети располагались на них со своими посудками, с кашей из песка и семян подорожника, и другими, не менее важными для игры предметами; взрослые – просто сидели или читали. Хотя во дворе имелась и специальная большая беседка, именуемая «Изба-читальня». Но там чаще базировались мамаши с колясками и совсем грудными младенцами, которые были нам тогда совсем не интересны.
Посреди двора разбивали клумбу, засаживая её по весне разными цветами. Дворник поливал её из шланга и гонял почём зря мелких цветочных воришек (то есть нас), норовящих втихую сорвать цветочек для создания очередного «секрета». Кроме того, дворник старался вколотить в наши головы (иногда и с помощью управдома), что вокруг двора, где асфальт, можно гонять на велосипедах и самокатах, а вот по самому двору – ни-ни. Но это мы и сами понимали – по асфальту ездить куда сподручнее, а в песке и земле колёса вязнут.
Кроме беготни и спортивных игр существовали более спокойные игры – ролевые и «волшебные». И они не сводилось к банальным «дочки-матери». Тут всё зависело от полёта фантазии. Например, кто-то предлагал: «А давай играть, как будто…»
О, это магическое «как будто»! Стоило произнести эти слова и возможным становилось всё – от победы над главным хулиганом двора Толькой Требухиным (с его соплями и мольбами о пощаде) до полёта на луну или перехода в другую реальность, где всё не так, как у нас. С «волшебными» играми была тонкость: тут не следовало принимать всех, кто начинал напрашиваться в процессе игры, а только с разбором. Потому что всегда существовала вероятность, что вновь добавившийся участник мог развалить ваш призрачный фантастический мир похлеще, чем медведь в сказке – теремок.
Периодически появлялись разные поветрия, сродни заразному гриппу, когда все дети двора вдруг увлекались чем-то одним, соперничая и стараясь превзойти друг друга в этом самом важном на данный момент деле. То это были «секреты» – закопанные в землю в самых укромных уголках двора «картинки под стеклом», то самодельные самокаты, у которых вместо колёс использовались шарикоподшипники. У девчонок как-то возникло повальное увлечение маленькими куколками (а точнее – их одеждой). Каждая «большая» девочка – а большими считались все, кому уже исполнилось семь лет – имела свою «дочку». Да и младшие старались не отставать. Девочки шили для кукол новые наряды и хвастались друг перед другом:
- Смотри, какую я ей юбку сшила! И кофточку новую!
- А я для своей – пальто и шапку!
- Подумаешь – шапку! Там и шить нечего – легкота!
- А у твоей – юбка прямая, это тоже – легкота!
Соперницы ревниво оглядывали чужих кукол и друг друга. Что поделать – дух соревнования царил над двором…
Я тоже не избежала этого поветрия – создания кукольных нарядов, хотя об эту пору ещё не считалась «большой», мне только минуло шесть. Шила я – не очень. Зато моя бабушка (мамина мама) слыла рукодельницей и с удовольствием «обшивала» всех моих кукол. Я же была – так, только на подхвате. Но это не мешало моей маленькой «дочке» выглядеть щеголихой, а мне – войти в дворовый клан «мамочек». Впрочем, всё это закончилось в один майский день.
Конечно, я была растяпой. Однажды утром, собираясь гулять, я не обнаружила куколки в кармане платья. Поиски дома ни к чему не привели. Тогда я помчалась к песочнице: вокруг неё стояли скамейки, на которых мы с девочками обычно собирались. Сейчас здесь была только Валя.
Я поздоровалась и стала оглядывать всё кругом: сами лавочки, траву под ними, даже песочницу.
Но там тоже куклы не было. Хотя я точно помнила, что вчера вечером она была со мной, вот на этом самом месте.
- Ты что ищешь? – спросила Валя. Она сидела на крайней скамейке и мастерила очередной предмет туалета для своей «дочки».
- Ничего, - пробормотала я.
- А кукла твоя где? – Валя строго посмотрела на меня. Являться в «клуб» без «дочки» считалось просто неприличным – зачем тогда вообще пришла?
Я постаралась принять беззаботный вид, чтобы не выдать своего расстройства:
- Дома… наверное. Мы с мамой в магазин идём. Просто я раньше вышла. – И пошла назад к подъезду.
Да, пришлось-таки соврать. Без маленькой куколки в «клубе мамочек» просто нечего было делать. Ну, не принимали тебя, и всё. А другой у меня не было.
Пару дней я не подходила к «мамочкам», играла во всякие игры во дворе с другими детьми, словно мне и дела нет. А потом всё же не выдержала – подошла. И меня не погнали прочь, хотя и интерес ко мне со стороны девочек сильно упал: ну о чём со мной говорить, если я без «дочки»!
Зато каждая теперь хвасталась своей – у кого какие обновки. И только одна девочка, Ира, не хвасталась, а просто повернулась ко мне спиной. Я удивилась - мы с ней, вроде, не ссорились - и спросила:
- А ты что свою дочку прячешь? Ничего ей не сшила?
Ира через плечо искоса взглянула на меня и скривила губы:
- Ага! Знаю я тебя! Ты завистливая! Тебе только покажи – так ты скажешь, что это твоя дочка! Вот и не покажу!
Я просто опешила: в чём-в чём, а в зависти меня никто никогда не упрекал – ну не было её у меня, зависти этой. И жадиной – тоже не была: казалось, делиться – дело самое правильное. Так что Ира ошибается. И я постаралась её в этом убедить:
- Да ты что! Никогда такого не скажу! Честное слово!
- Честное-пречестное?! Слово даёшь?
- Даю, – кивнула я, не чуя подвоха.
Ира повернулась ко мне и разжала кулак. На ладони у неё лежала моя кукла.
