Kitobni o'qish: «Отражения нашего дома»

Переводчик: Елена Токарева

Редактор: Диляра Абубакирова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Диляра Абубакирова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Диана Коденко

Иллюстрация на обложке: Annie Sebbfolk

Леттеринг: Владимир Аносов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Deeba Zargarpur, 2022

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency.

Иллюстрация на обложке © Annie Sebbfolk, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Моей дорогой биби Дил-джан.

Я люблю тебя. И буду любить всегда

Часть 1
Открытие

– Сара-джан, ты слышишь эту песню? Она у меня самая любимая. Ее пел мне отец. Давай покажу, как танцевать под нее. Руками двигаешь вот так. И не забывай улыбаться. Я так и не смогла забыть ту улыбку.

Разговор с биби-джан.

Один месяц после диагноза

Глава 1

Воспоминаний очень много.

Мне семь лет, я цепляюсь за края повязки, что щекочет глаза, а летнее солнце щедро льет на меня обещания прекрасных жарких дней.

Мне десять лет, и начинает казаться, что я слишком поторопилась снять повязку.

Мне двенадцать, и я мечтаю о темноте.

Мне пятнадцать, и я не знаю, как опять включить свет.

Настоящее и прошлое переплелись так плотно, что не осталось ничего.

И все окончательно исчезло.

* * *

Странное дело. Есть вещи, которых люди не забывают никогда.

Возьмем, например, мою биби-джан.

Моя бабушка ни разу в жизни не выходила за порог, не подведя брови темной краской. И не приближалась к мужчине, не прикрыв гладким черным платком волосы и сдержанную улыбку. И не выпускала меня из дома, пока настрого не накажет спрятать ноги, как подобает порядочной афганской девушке.

Я отпиваю глоток чаю из чашки, чтобы скрыть усмешку. Потому что это и впрямь забавно – с нами остаются лишь мелочи. А все важное ускользает сквозь трещины.

Ложка со стуком выпадает из пальцев биби-джан. На поношенной цветастой пижаме остаются крошки вареного яйца. Резким контрастом с ними сверкает ожерелье из золота с сапфирами на шее у бабушки. Я крепче сжимаю чашку. Сидя в кресле, биби наклоняется поднять ложку с пола. Ее суровое лицо, осунувшееся и при этом опухшее, оборачивается ко мне в десятый раз за утро. Взгляд, полный замешательства, скользит мимо меня.

– Ки асти? – спрашивает она.

«Кто ты?»

У меня сжимается горло, но я уверенно натягиваю сияющую улыбку – «все хорошо».

– Я Сара. – Стараюсь раскатисто произнести «р» и сделать «а» помягче. – Твоя внучка.

Но моя биби-джан качается на волнах, ища глазами шлюпку, которая доставит ее к берегу.

– Ки?

«Странное дело, – думаю я, снимая очки. – Мелочи, которые вроде бы совсем не важны». Я распускаю пучок на затылке и встряхиваю волосами. «И все-таки». Смахиваю жгучие слезы, опять улыбаюсь и всматриваюсь в ее расплывчатое лицо. Темные волосы аккуратно зачесаны назад и уложены в небольшой пучок. Возле пробора видны белоснежные корни.

Под ее оценивающим взглядом стараюсь дышать ровно. Считаю уходящие секунды, перебирая пальцами бусины на своем потертом браслете. Считаю и вспоминаю.

Один, два, три…

Я едва вышла из младенческого возраста, и биби-джан в своей постели поет мне колыбельную.

Четыре, пять, шесть…

Я дошколенок, и биби-джан отгоняет меня от стола, накрытого к завтраку. Эта игра бесконечна: «Перед едой вымой лицо и руки, а то…»

Семь, восемь, девять…

Я пошла в школу, и умер баба-джан. На похоронах крепко сжимаю сухую, как бумага, бабушкину руку.

Десять, одиннадцать…

– Ах, моя Сара-джан… – Она склоняется ближе. Ее фарси звучит как песня, которую я никогда не забуду. Эта мелодия звучит в самых дальних закоулках сердца. – Такая красивая девочка с таким красивым именем…

– Лучшее имя на свете, правда, биби-джан?

Она смеется, соглашаясь, и моя улыбка становится искренней. Потому что из сорока одного внука, двадцати девяти правнуков и трех праправнуков только меня назвали бабушкиным именем.

Я хочу увидеть, как лучится ее улыбка, как она сияет не на губах, а в морщинистых уголках глаз. Жду еще немного, а потом опять надеваю очки. На всякий случай.

– Эрик, не забудь проверить контейнеры для мусора. Они должны быть готовы к понедельнику. – Из коридора появляется моя мадар. В вихре духов и свежего маникюра. Разговаривая с невероятной скоростью, пролетает мимо кресла биби в кухню. Мимоходом бросает улыбку в сторону биби, за рекордное время осушает кружку кофе и ставит ее в раковину.

Каждое утро рядом с Наргиз Амани проходит непредсказуемо. Словно при игре в кости. Никогда не знаешь, какая грань выпадет.

Я торопливо проглатываю чай, надеясь, что сегодняшнее настроение будет «Сара, давай забудем про рабо…»

– Идем, – шепчет мне мама одними губами.

Я картинно вздыхаю. Госпожа Удача опять прошла мимо меня.

– Ки асти? – Биби-джан смотрит на маму, и ложечка в ее в руках опять застывает в воздухе. Но в эти дни голос биби подобен шепоту, как будто в глубине души она понимает, что от величественной женщины, какой она была всегда, осталась лишь бледная тень.

Мадар ее не слышит.

– Прекрасно. Я заеду позже обсудить кое-что еще, – говорит мадар в телефон. – До скорого.

Щелк.

Биби-джан зачерпывает еще немного яйца всмятку и проносит сантиметров на семь мимо рта. Ложка падает чуть ли не мне на ноги.

– Кто она? – Биби прищуривается и барабанит пальцами по губам, словно ответ вертится на кончике языка.

Я указываю на мадар и склоняюсь к единственному здоровому уху бабушки, почти касаясь его губами. Будь это пару лет назад, биби пошутила бы: «Я еще слишком молода для слуховых аппаратов».

– Твоя дочь.

Биби-джан все так же внимательно смотрит и качает головой. А всего через мгновение опять откидывается на спинку кресла и погружается в океан своих мыслей.

– Сара, нам сегодня нужно посмотреть много домов. – Мадар целует биби-джан в макушку и выбегает из кухни к машине. Раздается звонок по блютусу. Мысли мадар улетели далеко-предалеко.

Хочется сказать ей: «У меня все хорошо, спасибо, что спросила».

Хочется, чтобы она заметила и поинтересовалась: «Биби-джан сегодня причесалась сама?»

Но у меня не хватает смелости.

Вместо этого я оставляю свое вареное яйцо нетронутым, обнимаю бабушку, забегаю в свою комнату, хватаю фотоаппарат, выскакиваю. Дверь захлопывается, и я горько хмурюсь, слыша прощальные слова бабушки. Они превращают меня из любимой внучки в пустое место.

– Ки асти?

* * *

Ровно год назад мы с мадар заключили договор. Стояло лето, я переходила из средней школы в старшую, жизнь постепенно возвращалась в норму после вируса, отправившего полмира в локдаун. За несколько месяцев социального дистанцирования я набрала лишний вес на жареной картошке и «спрайте», запоем пересмотрела все серии «Код Гиас», «Хайкю!!», «Инуяся» и «Токийского гуля». Мадар была убеждена, что я умру от передозировки нездоровой пищи и недостатка витамина D, что, признаю, было бы весьма реальным исходом.

Ее афганская натура была потрясена полным отсутствием у меня амбиций, поэтому, когда локдаун закончился, она взяла на себя обязанность, так сказать, разжечь пламя и назначила меня главной по соцсетям и технической поддержке нашего семейного бизнеса. Его суть в том, что мы покупаем старые дома, ремонтируем и перепродаем.

На самом деле я была восхваляемым и (ключевое слово) бесплатным фотографом.

Мадар называла это инвестицией в мое будущее через воспитание интереса к сохранению семейного бизнеса.

Я же считала, что мы наживаемся на несчастье других людей, но эту дискуссию лучше отложить до другого раза.

Я пролистываю снимки в своей камере, удаляю некоторые, чтобы освободить место. Накопилось чересчур много селфи и неудачных танцевальных номеров, их суть я лучше не буду объяснять. Щелк. Удалить. Я грызу ногти, и мадар возмущенно закатывает глаза. Останавливаюсь, дойдя до сделанного скрытой камерой симпатичного снимка – биби-джан прибирается в своей комнате. Глядя на него, улыбаюсь.

Наша машина, петляя, мчится по скрытым в зелени извилистым дорогам восточного Лонг-Айленда, который моя мама и ее семья – все десять сестер и один брат – вот уже сорок лет называют своим домом. Когда они переехали, маме было всего тринадцать.

Иногда я спрашиваю у мадар, каково это – сорваться с места и начать с нуля в чужой стране.

Иногда мне тоже хочется проделать это.

Убежать и начать заново где-нибудь еще.

«Мы убегали от войны, джан», – обычно напоминает она мне.

В машину врывается ветер, и я ловлю себя на мысли: «Я тоже убегаю от войны».

– Закрой, пожалуйста, окно. Шум мешает. – Мадар резко поворачивает влево, и моя камера едва не вылетает из рук. Навигатор заново прокладывает маршрут. – Он велел мне повернуть буквально вот здесь. – Мама возится с ним и на пару секунд заезжает не на ту полосу. Встречная машина сигналит.

– Если не возражаешь, я бы хотела переварить свой завтрак в более спокойных условиях. – Камера падает между моими потрепанными кроссовками. Оставляю окно открытым. Вообще-то я не склонна к бунтарству, но, боюсь, меня вывернет, если еще хоть секунду буду без свежего воздуха терпеть мамину манеру вождения.

Но вскоре мадар забывает об окне: мы останавливаемся возле полуразрушенного дома. Дважды моргаю. Это место мне незнакомо.

– Кто оставил после смерти такое запустение? – хмурюсь я. – Это даже не в Сентерпорте. – Замечаю вывеску. На ней написано: «Самнер-Корт».

– Сделали небольшой крюк. Мы его купили всего несколько дней назад. – Мадар заглушает мотор. – Давай зайдем, посмотрим, с чем предстоит работать.

Я вжимаюсь в сиденье. Терпеть не могу фотографировать дома в первый день.

– А там не опасно? – Я отстегиваю ремень и выхожу из машины. Подношу камеру к глазам и быстро делаю три снимка. Дорожка, двор, фасад дома. Как профессионал, скажу без ложной скромности.

– Конечно, не опасно. – Мадар отправляет короткое сообщение и радостно потирает руки. – У нас на этот дом большие надежды. Если починим его быстро, это нам здорово поможет. Пойдем.

В трещинах асфальта пышным цветом пестрят одуванчики и другие сорняки. На некогда белых рамах заколоченных окон облупливается краска. Над входом изгибаются высокие арки, фундамент тонет в буйно разросшихся кустах и лозах. В свои лучшие времена дом, наверное, был красив.

Мне становится интересно, что случилось с прошлыми владельцами. Почему они потеряли этот дом?

За частично заколоченными окнами второго этажа мне чудятся тяжелые взгляды. Ржавые чугунные ворота открываются со скрипом, и у меня по ногам бегут мурашки. Поднимаю глаза – никого нет, но ощущение чужих глаз не отпускает.

– Знаешь, именно так начинаются все фильмы ужасов на «Нетфликсе». – Я покачиваюсь на пятках и решаю подождать в машине. – Может, я лучше… – Ладонь лежит на ручке двери, надо лишь… Машина гудит. Заперта. – Не лучше.

– Не будь младенцем, – бросает мадар и спешит по извилистой дорожке к парадной двери.

По дорожке я осторожно приближаюсь к шаткой веранде, и на меня падает тень. Дом очень большой, еще немного – и мог бы считаться особняком. С подъезда осыпается серая краска, на пути к парадной двери приходится перепрыгивать через прогнившие доски.

Пальцы касаются ржавого дверного звонка, и в этот миг через приоткрытую дверь в широкий вестибюль врывается узкий луч света. На мраморном полу расцветают радуги. Луч бежит вверх по лестнице к частично открытому второму этажу. Между щелястыми перилами и одинокой люстрой, покачивающейся высоко вверху, лениво парят серебристые паутинки.

«Держись подальше, – предостерегает одинокий голос, знакомый, но чужой. – Пока тебя не заманили в силки». Я застываю, еще не переступив порог. Что это было?

– Где ты там застряла? – звенит откуда-то издалека голос мадар. – Ого! Смотри, какая тут терраса! Приведем в порядок – будет очень красиво.

– Гм. Что за история у этого дома?

– Заброшен, – откликается она. – Поторапливайся, нам сегодня еще три дома надо посмотреть.

Час от часу не легче.

– Что случилось с владельцами?

Мадар не отвечает. Она уже куда-то ушла. «Я справлюсь. Справлюсь». Собираю нервы в кулак и, сосчитав до трех, вхожу в дом.

Можете обвинить меня в суеверности, можете обозвать дурой, но я верю, что в этих старинных домах сохранилась история. Чувствую ее, когда слышу эхо своих шагов по истертому кафелю, когда пальцы скользят по стенам, овеянным чьей-то любовью, когда вхожу в зал со сводчатым потолком и камином. Это началось десять лет назад, когда родители только начали покупать и продавать дома. Я была совсем маленькой и от скуки бродила по ветхим коридорам, придумывала лица и истории, заполняя пробелы в объяснениях банковских агентов по недвижимости.

Мы с родителями даже придумали игру. «Расскажи, что ты чувствуешь», – со смехом спрашивал падар, пока мадар обмеряла комнаты, составляя планы и думая, как воплотить в жизнь их совместные надежды и мечты. Но все изменилось полтора года назад, когда падар съехал от нас, оставив эти планы медленно гаснуть в небытии. Так что теперь я лишь фантазирую.

– Расскажи, что ты чувствуешь, – бормочу я роскошной пыльной комнате.

Наваливается тяжесть, словно здесь зависла… чья-то меланхолия. Я умолкаю. И снова чувствую пристальные взгляды. Под ногами скрипит деревянная половица, и воцаряется тишина. «Возьми себя в руки, ты это проделывала уже тысячу раз». Сглатываю подступивший к горлу комок и продолжаю делать снимки.

Мадар считает, что составление фотоподборок до и после ремонта привьет мне интерес к семейному делу. На самом деле, мне кажется, что мое присутствие на рабочих площадках помогает ей заполнить душевную пустоту, появившуюся после ухода падара.

Я иду дальше обследовать дом. Доски на больших окнах наполняют тьмой открытое пространство гостиной. Дальше – пустая кухня, где плита и холодильник выворочены с корнем. Отсюда наружу ведут застекленные двери, и я вижу, как мама осторожно ступает по огромной террасе, на каждом шагу пробуя скрипучие доски.

Воздух сгущается, ложится тяжелым грузом, не давая дышать.

История ощутима…

Громкий треск и мамины крики.

– Мадар! – Я срываюсь с места и выскакиваю из дверей на террасу.

Доски все-таки не выдержали, и она провалилась левой ногой. Хватаю мадар за руки и тяну. Ее джинсы порвались, лодыжка оцарапана до крови.

– Зачем ты сюда вышла? Эта конструкция могла давным-давно обвалиться!

Мы пробираемся обратно в дом, и мадар прислоняется к кухонному острову. Хмурясь, откидывает волосы с лица.

– Только этого не хватало, – бормочет она, закатывая штанину и осматривая рану. – Ладно, не так уж плохо. Всего лишь царапина. – Пожимает плечами. У нее звонит телефон, и она как ни в чем не бывало прижимает трубку к уху. – Эрик, погоди секунду. – Переводит взгляд на меня. – Пойди посмотри, нет ли тут чем забинтовать. Промою в раковине.

Я с отвисшей челюстью смотрю, как мама легко и непринужденно промывает рану. Она что, не боится ни ржавчины, ни бактерий? Мало ли что могло завестись в этих трубах.

– Я бы на твоем месте не рискнула промывать этой водой. – Но, наткнувшись на пылающий мамин взгляд, пячусь и удаляюсь по коридору в барный закуток. Открываю шкафы и чуть не вскрикиваю: оттуда вываливаются и разбегаются по полу тараканы. Какая гадость.

– Если не хочешь подцепить инфекцию, надо ехать в магазин.

Стряхиваю с ботинка мелкого таракана. Хоть сейчас готова вернуться в машину и уехать подальше из этого кошмарного дома.

Слышу тихие шаги, за ними – робкие трепещущие раскаты барабана.

– Эй!

Звук доносится из-за спины, ведет меня по коридору в затемненное крыло дома. Барабанный ритм продолжается.

– Есть тут кто?

Ответа нет. По рукам бегут мурашки.

– Знаете ли, проникновение в чужой дом считается уголовным преступлением! – кричу я в темноту. Сворачиваю в коридор, изогнутый буквой Г.

Ответа по-прежнему нет.

Заглядываю в первую комнату налево – ванная. Пусто. Щелк. Снято.

За углом еще одна комната, в ней узкая кровать, вся в пятнах. На полу разбросана старая одежда. Никого нет.

За спиной эхом раздается смех.

Я резко оборачиваюсь.

– Это частная собственность.

Мой голос дрожит. Коридор опять изгибается и растворяется в кромешной темноте. Барабаны звучат громче.

Ноги подкашиваются. Оглядываюсь туда, где свет, где мадар все еще говорит по телефону. Метнуться бы к ней со всех ног.

«Свет сердца моего, танцуй», – снова и снова поет голос, который я уже слышала. Рокот барабана трепещет в воздухе, легким звоном вступает другой инструмент. Меня тянет в темноту, ноги сами собой идут в ту сторону, и вот уже нет ничего, только я, мое бешено бьющееся сердце да гул барабана.

Я настраиваю вспышку и автотаймер своей фотокамеры. Щелк. Снято. Взрыв света. С потолка густым тошнотворным облаком сыплется пыль, я вскрикиваю, но не из-за этого. Отскакиваю, спотыкаюсь обо что-то на полу, тяжело падаю. Камера куда-то улетает.

Щелк. Вспышка.

Гул барабана нарастает.

Голос продолжает петь.

Свет камеры выхватывает одинокую фигурку, стремительно кружащуюся в танце. Женщина. Волосы темные, вьющиеся. Подол шитого бисером сине-золотого платья хлещет по бедрам. Шею сжимает толстая золотая цепочка, унизанная сапфирами.

Я визжу как резаная. Женщина останавливается, спрятав лицо за темными руками. Барабан еще сильнее ускоряется, и я осознаю, что стучит не барабан – это бешено колотится мое сердце, сковывая горло, не давая дышать.

И медленно, очень медленно фигура поворачивает голову, ведет рукой, и я в бессильном крике гляжу в призрачное молодое лицо, знакомое мне лишь по старым фотографиям.

Моя биби.

Глава 2

– Что случилось?

В комнату врывается мадар. В тот же миг женщина исчезает.

– Т-т-там была женщина. – Я дрожащей рукой показываю в угол, глядя немигающими глазами в пустоту вокруг нас.

– Сара, никого тут нет. – Мадар, прищурившись, обводит взглядом темную комнату. – Только пыль да клопы. – Смотрит на меня, и ее лицо смягчается. Я не двигаюсь с места, и она склоняется ко мне, от нее веет теплом. – Ты просто испугалась. – Гладит меня по щеке, мокрой от пота, осторожно помогает встать с пола.

Я понимаю, что это было.

– Она танцевала, – шепчу я и пытаюсь вырвать локоть из маминых пальцев. – Она… – «Она похожа на биби».

– Иногда старые дома могут сыграть с нами странную шутку, – говорит мадар. – На самом деле ничего особенного в этом нет.

– Тут кто-то был. – Я отдергиваю руку. – Я не малышка. И понимаю, что это было.

Мадар, не слушая, отряхивает пыль с моей спины, но ее ястребиный взгляд устремлен туда, где танцевала женщина.

На миг кажется, что она мне верит. Она глубоко втягивает воздух, щиплет себя за переносицу.

– Понимаю, сейчас все идет… не так, как надо, но, если ты хочешь привлечь мое внимание, не обязательно выдумывать сказки. – Она неуверенно умолкает. – Учитывая, что происходит у нас с твоим отцом…

– Не нуждаюсь я во внимании. – Я надеваю на лицо привычную сердитую маску и пролистываю снимки на камере. Где-то там должно быть доказательство.

Но ничего нет. Только пустота.

– Ну ладно. Мне надо на воздух.

Я бреду по коридору, через парадные двери выхожу в духоту, на солнечный свет. Дергаю дверь машины, но она заперта. Ну конечно. Теперь я как дура буду поджариваться под июньским солнышком.

Что знает мадар о моих чувствах? Или тем более о том, что мне нужно, а что нет? Я уже много лет не нуждаюсь в ее внимании.

С тех пор как падар забрал свою долю из семейного бизнеса и ушел.

С тех пор как мадар отстранилась, оставив меня одну разбирать последствия их войны.

Из дома появляется мадар – легкая дымка хайлайтера на загорелой коже. Торопливым взмахом руки прикрывает глаза. Надевает солнечные очки.

Машина отпирается.

Не дожидаясь, пока она скажет мне что-нибудь еще, я плюхаюсь на сиденье. Мадар усаживается в свое кресло. Ее почти беззвучные всхлипы тонут в гуле мотора. Я закрываю глаза и делаю вид, будто не слышу.

Машина задним ходом отъезжает.

– Сара? – Мамин голос не громче шепота. Между нами повисла гнетущая тишина.

Но я не могу.

Отказываюсь об этом говорить.

Притворяюсь, будто сплю. Мадар ведет машину в молчании. Но краем глаза замечаю, как что-то блеснуло.

У моих ног, зацепившись за ремень камеры, лежит оторванная полоска сине-золотой вышивки.

* * *

З-з-з. З-з-з.

Я лежу на кровати, на своих рассыпавшихся спутанных волосах. Снова перебираю фотографии, игнорируя уведомления с телефона. Картинки пролетают одна за другой – передний фасад, пустая гостиная, кухня, коридор. И вот он, последний снимок. Темная комната, еле освещенная вспышкой, и больше ничего. Лишь офисная мебель в паутине да затененная стена.

Никакой женщины.

Но тем не менее у меня в руке обрывок ее платья.

Я раздраженно отшвыриваю камеру и рассматриваю ткань. Красивая, рисунком похожа на афганское платье, которое мама сшила мне несколько лет назад, когда я танцевала аттан на свадьбе двоюродной сестры. Сжимаю нитки в кулаке. Странное чувство не отпускает. Не смогу уснуть, пока не разберусь, кто эта женщина. Неожиданно для себя иду на цыпочках в комнату биби-джан. Телефон в кармане светится и жужжит. Застываю на месте.

Сквозь щели в шторах пробиваются тонкие ниточки лунного света. Биби-джан в постели, лежит неподвижно на спине, укрытая до подбородка цветастым одеялом. На другой кровати тихо посапывает Ирина, бабушкина сиделка.

Я смотрю, как вздымается и опускается грудь биби, и прокрадываюсь к ее кладовке.

Точнее, кладовка перешла к ней лишь с недавних пор. Когда-то в этой комнате жили мадар и падар. Потом падар съехал, сюда переселилась биби-джан. Что есть, то есть.

Включив фонарик на телефоне, я копаюсь в ее коробках, полных всякого барахла, и нахожу то, что искала.

Альбомы с фотографиями.

Здесь что-нибудь должно быть. В голове снова и снова всплывает образ женщины, кружащейся в танце. В ней есть что-то очень знакомое. Где-то я уже это видела. Точно знаю. Нахожу альбомы, датированные 1980 годом – примерно в то время моя семья переехала на Лонг-Айленд. Сколько лет было тогда биби? Хмурю лоб. Надо же… не знаю точно.

В тесной комнате тянет холодным сквозняком, раздается тихий стук. Оборачиваюсь, в глубине души ожидая увидеть в складках бабушкиных плиссированных рубашек глаза той призрачной женщины.

«Хватит дурить. Привидений не бывает. А биби жива и невредима». Твердя себе это, разглаживаю пальцами мятые листы фотобумаги. Листаю пожелтевшие страницы, разглядываю блеклые фотографии тех времен, когда мои родные были еще молоды.

Вот девочка – кажется, мадар – в сине-белом слитном купальнике стоит у общественного бассейна, и рядом с ней еще две девочки, более смуглые, – ее самые младшие сестры. На другом снимке баба-джан, мой дедушка, задумчиво смотрит в камеру за праздничным столом. Его редеющие седые волосы зачесаны набок, правая рука приподнята, словно он хочет что-то сказать.

Снова переворачиваю страницу, и на меня обрушивается лавина снимков из большого универмага. Мадар и мой дядя широко улыбаются на фоне кассовых аппаратов.

Таких фотографий десятки. Длинные ряды ярких консервов в банках заполонили страницы, брат с сестрой толкаются, опрокидывая все на пол. На заднем плане злится баба-джан. Голубые тени для век, жутко зачесанные волосы, столь же пышные бальные платья ярких цветов – голубые, фиолетовые, нежно-зеленые. Мадар с довольной усмешкой во все лицо красиво опирается на желтый кабриолет.

Не знаю почему, глаза наполняются слезами. Такой была жизнь в незапамятные времена – до того, как мадар повзрослела, до меня, до сегодняшних невзгод. Я задерживаю взгляд на смеющемся мамином лице. В ней светится юношеская легкость, какой я еще ни разу не видела.

В те времена – до меня, до падара – мама была счастлива.

Понимаю, что не должна думать об этом, но, сидя здесь, в одиночестве, в темноте, не могу не задаться вопросом: сможет ли мама снова стать счастливой девчонкой с этих фотографий? После падара. После меня.

Дверь кладовки со скрипом приоткрывается, я испуганно подскакиваю. Фотоальбом со стуком падает на ковер. За ним, как домино, шатаются и падают другие альбомы.

Свет в кладовке мигает.

На пороге стоит биби-джан. Ее слезящиеся глаза оглядывают меня с головы до ног. От спутанных волос к очкам, съехавшим набок, к рукам, которыми я тщетно пытаюсь прикрыть ее вещи, бесстыдно сброшенные мною на пол.

Ее взгляд останавливается на оброненной полоске блестящей ткани.

Она медленно опускается на колени и садится рядом со мной. Я поспешно навожу порядок.

– Прости, биби-джан, – лепечу я и одновременно с ней тянусь к оторванной ленточке.

Наши руки соприкасаются, и на долю секунды время замирает. Моя рука вспыхивает, будто пламенем, только огонь этот холодный, как если подставить замерзшие пальцы под теплую воду. Мы затаиваем дыхание. Биби-джан не шевелится. Не моргает.

Я отдергиваю руку и прижимаю к груди. Что это было?

Хочу спросить биби, ощутила ли она то же самое, но не успеваю. Происходит нечто очень странное. Она осторожно берет ленточку в руки и улыбается мне.

Настоящей, абсолютно разумной улыбкой.

– Это я? – спрашивает она на своем певучем фарси.

Ее рука дрожит, но она тянется и берет альбом в обе руки. Ее лицо озаряется светом, и она говорит – ровно и уверенно, впервые за долгое время, даже не помню насколько. У меня язык прилипает к гортани.

– У нас был огромный магазин, такой же, как у моего отца. – Она прищуривается и смотрит на меня. – Абдулазиз. Так его звали.

Мне столько всего хочется сказать ей. «Я этого никогда не знала», и «Как я рада, что ты мне рассказываешь», и «Разве ты это помнишь?» Но вместо этого я лишь судорожно сглатываю. Киваю. И говорю:

– Балле, биби-джан.

«Да, дорогая моя бабушка».

Она вздыхает. Пальцы замирают на снимке, где они с баба-джаном позируют рядом с парадной вывеской на открытии магазина «Свежий старт». На биби-джан красивый брючный костюм с широкими подплечниками и обувь на низком каблуке.

– Знаешь, Сара-джан, у меня двенадцать детей.

Я хмурю лоб.

– Двенадцать? Ты, наверное, хочешь сказать «одиннадцать», биби-джан. Десять девочек и…

– Один мальчик и одиннадцать девочек. – Она начинает перечислять, загибая пальцы. – Фарзана, Фироза, Гульнур, Афсун… – Она колеблется. – М-малюда… Фироза. – Между бровями пролегает тоненькая морщинка, биби-джан смотрит на свои дрожащие пальцы и начинает заново: – Фарзана, Фироза, Гу…

Я беру ее руки в свои и крепко держу. На собственных пальцах заканчиваю то, чего не смогла она, и мы перечисляем вместе:

– Зелайха, Зенат, Наргиз, Моджган и Назанин.

Десять дочерей. Всех упомянули. Мне бы хотелось растянуть для нее этот миг, чтобы он остался в ее сердце, как навсегда останется в моем. Жаль, это не так-то просто.

Биби кладет мне голову на плечо, мы сидим в молчании. Ее озаренное лицо тускнеет. Глаза окутываются знакомой мутной пеленой, и она спрашивает:

– Что я здесь делаю? Что тут за беспорядок?

– Биби-джан, давай-ка уложим тебя обратно в постель.

Я помогаю ей встать, смотрю на ее пустые руки. Она, пошатываясь, бредет к кровати. Ирина все так же похрапывает. Я встаю на четвереньки и собираю рассыпанные альбомы. Ищу сине-золотую полоску. Ее нигде не видно. Может быть, биби сунула ее в карман, а я не заметила?

Откладываю последний альбом, и оттуда выпадает снимок. Сильно помятый, сложенный в несколько раз – обычно бабушка так не делает.

Разворачиваю и, ахнув, отшатываюсь. Снимок падает лицом вверх.

На нем та женщина в доме.

В том же самом платье и ожерелье.

Золотая цепочка с сапфирами.

Ожерелье биби-джан.

И она – в том доме.

Это и вправду биби, осознаю я без тени сомнения.

Не могу отвести глаз от ее лица. Она стоит, позируя, а во взгляде сквозит печаль, на губах измученная улыбка, растекающаяся с лица на плечи.

Я знаю, какие признаки говорят о том, что это вот-вот случится. Рябь перед глазами, короткое учащенное дыхание, сердце колотится быстрее. «Не паниковать». Пальцы немеют, телефон все звонит и звонит, а у меня из головы не идет этот ее взгляд. Пытаюсь сосредоточиться. Для успокоения использую свою технику счета. Пальцы перебирают бусины на браслете, и я начинаю считать.

Один, два, три…

Я дошколенок, сижу среди макаронин и клея, рядом смеется мадар. К ее щеке прилипла вермишелина.

Четыре, пять, шесть…

Я закончила пятый класс, и там, где должны сидеть мои родители, стоят два пустых кресла. Выпускной праздник идет своим чередом, а сиденья так и остаются незанятыми.

Семь, восемь, девять…

В трещины на мраморном полу нашего дома впитывается густая темная кровь. Из коридора доносится грохот. Я не знаю, что делать.

Не помогает.

Телефон опять жужжит, и на этот раз я беру его.

Падар: Мне нужно кое-что тебе сказать.

Падар: Почему ты мне не отвечаешь?

Падар: Во сколько за тобой заехать завтра?

Падар: Сара, это уже не смешно.

Задерживаюсь взглядом на словах «Мне нужно кое-что тебе сказать». Меня от них тошнит, сама не знаю почему.

Кладу фотографию в карман и со всех ног выбегаю из дома. Меня окутывает покров ночного воздуха. Весело стрекочут сверчки, и хочется их раздавить. Иду по дорожке. Камни больно впиваются в босые ноги. Звезды слабо пробиваются сквозь пелену света. Поднимаю глаза. Интересно, какой они меня видят.

«Надо пройтись и стряхнуть с себя все это». Останавливаюсь у почтового ящика в конце дорожки. Через улицу шагает темная фигура. Наступаю на репейник и чертыхаюсь от резкой боли в ноге.

– Привет! У тебя все нормально?

Застываю на месте от внезапно нахлынувшего ощущения дежавю. Словно мне опять тринадцать лет, и вернулась та самая ночь, и я бегу, бегу, бегу.

Кто-то машет рукой перед моим лицом, возвращая в реальность.

Это он.

– Что, Сэм, завел привычку следить за людьми? – сердито спрашиваю я.

Яркие голубые глаза удивленно моргают. Короткие светлые волосы мягко мерцают в ночи. Терпеть не могу эту свою способность подмечать подобные мелочи.

С Сэмом у меня отношения сложные. Его семья переехала в дом напротив, когда мне было шесть лет, и с тех пор мы живем по соседству. Мы всегда были друзьями – нет, не так, мы были лучшими друзьями. Все переменилось полтора года назад, когда Сэм сунул нос куда не следовало, и с тех пор я с ним не разговаривала.

– И вообще, это не я, а ты стоишь тут и пялишься на меня, как зомби. – Он мнет в пальцах рукав футболки и не сводит глаз с браслета у меня на руке. – И я, как положено заботливому соседу, решил, что обязан поинтересоваться, что с тобой стряслось.

– И вообще, ты, как положено заботливому соседу, должен бы уже усвоить, что не надо лезть куда не просят.

– Но, как и положено другу…

– Мы не друзья.

– Сара. – В его взгляде сквозит обида. – Ты же это не серьезно?

Я совершенно серьезна, в том-то и беда. С болью в сердце разворачиваюсь на пятках и шагаю обратно в дом. Телефон в кармане жужжит не переставая.

– Ты не можешь всю жизнь меня избегать, сама знаешь! – говорит он вслед.

Через мгновение слышу его преувеличенный вздох и грохот мусорного бака.

– Посмотри на меня, – бормочу я, обращаясь неведомо к кому. Неужели он еще не понял? Я мастер исчезать. Научилась у виртуозов своего дела.

Спросите падара.

Кроме того, у меня сейчас более важные заботы. Например, понять, почему мне в этом кошмарном доме явился призрак моей бабушки.

Глава 3

«Я хочу тебя кое с кем познакомить».

Сообщение от падара болезненно пульсирует, словно огромный прыщ, вот-вот готовый лопнуть. Не закрыв мессенджер, бросаю телефон на траву. Лежа на спине, сердито вглядываюсь в облака, плывущие над нашим двором. Две тайны сразу – это слишком много, меня хватает лишь на одну за раз, и знакомить меня с «кем-то» – все равно что бросить мне на колени улей с разозленными пчелами и ждать, что я улыбнусь и скажу: «Спасибо большое, падар-джан, этого я и хотела, как ты догадался!»

Я мысленно придаю облаку очертания падара и представляю, как прямо на лестнице на него падает пианино. Но стоит моргнуть – и облака превращаются в утренний летний пейзаж, где я в гараже помогаю падару носить доску за доской к верстаку. В то лето падар и мадар сделали мне сюрприз – типичный для Америки домик на дереве, да еще с туннелем и укромным уголком, где можно прятаться. Падар трудился над этой постройкой несколько недель, и поздними вечерами, когда родители думали, что я давно сплю в кровати, я смотрела, как они, склонившись друг к другу и потягивая чай, стоят над грудой инструментов и разбитых досок и без конца повторяют: «Как же хорошо, что мы оказались здесь, в месте, где наконец почувствовали себя дома».

Я тогда была еще маленькой, и волновали меня только жуки, поселившиеся в домике через несколько месяцев, да занозы от плохо оструганных падаром досок.

Вот не думала, что этим счастливым вечерам когда-нибудь наступит конец.

Не думала, что мы придем к тому, что сейчас имеем.

Сажусь, и очки запотевают – честное слово, от солнца. Понимаю, что надо бы ответить на сообщения падара. Это будет правильно.

Сжимаю в руках потрепанную фотографию биби.

Падар со своей чепухой подождет.

Позади меня распахивается парадная дверь, появляется мадар. Одной рукой удерживает целую стопку папок, поверх которой разрывается от звонков телефон, другой держит чашку кофе. Волосы непривычно стянуты в небрежный хвост. На глаза низко надвинута кепка. Мадар оборачивается ко мне, я ахаю и присматриваюсь внимательнее.

Мадар выглядит ужасно.

А она никогда не выглядит ужасно.

Обычно в нашей маленькой семейке троллем бываю я. Это не самоирония, а чистая правда. Я происхожу из семьи нестареющих афгано-узбекских вампиров. И мама – лучшее тому доказательство.

– Что ты тут делаешь в такую рань? – спрашивает мадар. Отпивает большой глоток кофе и машет хале Фарзане и хале Гульнур, которые как обычно вышли на оздоровительную прогулку.

– Занимаюсь фотосинтезом.

Мадар только моргает. Наверное, час слишком ранний для шуток.

– Я хотела спросить у тебя о вчерашнем дне. – Прикасаюсь к висящей на боку камере. Под внимательным взглядом мадар потеют ладони. – Я, честное слово, что-то видела, поэтому решила немного покопаться в вещах биби…

– Что-что?

– И нашла вот это. – Протягиваю ей снимок, держа его за самый краешек, словно он пылает огнем. – Это она. В том доме!

Мадар выхватывает фото и всматривается. Усталые глаза прищуриваются, потом она разворачивается и сваливает все папки на заднее сиденье машины. Вздыхает.

– Сара, это ничего не доказывает. Это мог быть любой другой дом.

– Но комната та же самая, что вчера!

– Во всех домах, построенных в то время, были одинаковые кошмарные паркетные полы. – Она кладет телефон в задний карман и о чем-то задумывается. – Знаешь, может, тебе не стоит помогать мне в Самнер-Корте.

– Почему? – кидаюсь в бой я.

Она протягивает мне фотографию.

– Не похоже…

Ее перебивает громкий настырный гудок. Мадар испуганно подскакивает, и по лицу расплывается неуверенная улыбка. К дому подкатывает изящный черный внедорожник. Из тонированных окон машут сразу пять пар рук, слышатся веселые крики. Вслед за ним подъезжают еще две машины. Приглушенные визги радостных ребятишек и громкий рев синтезированной узбекской музыки рябью колышут противошумовое ограждение нашего квартала.

Семейная кавалерия Амани прибывает в типичной афгано-узбекской манере – суматошно и без объявления.

Хала Фарзана и хала Гульнур возвращаются с прогулки. Энергично работая руками, прямиком направляются к нам во двор, словно магниты, притягивающиеся к себе подобным. Их бедра двигаются под электронный ритм и шелковистый голос Гульсанам Мамазоитовой.

Я сжимаюсь в предчувствии неизбежного столкновения. Три, два, один…

– ИДИТЕ В БОКОВЫЕ ВОРОТА К БАССЕЙНУ! НЕ ВРЫВАЙТЕСЬ В ПАРАДНУЮ ДВЕРЬ!

Дети халы Назанин гурьбой вываливаются из внедорожника. Двое младших – Харун и Мадина – со всех ног мчатся к заднему двору, накинув полотенца на плечи, будто супергеройские плащи. За ними по пятам скачет целый отряд карапузов – моих двоюродных братьев и сестер.

– Салам, джанем, рада тебя видеть. – Хала Гульнур целует каждую из сестер, выходящих из машины.

– Девочки, не забудьте как следует поцеловать ваших тетушек, и хватит уже морщить носы, – выговаривает хала Моджган своим двум дочерям-подросткам – Амине и Айше, когда они пытаются выскользнуть с заднего сиденья с пустыми руками.

– Назанин-джан, непременно дай мне рецепт того тортика, который ты пекла на прошлой неделе. – Хала Фарзана с радушной улыбкой берет в руки поднос с конфетами.

Они направляются к моей маме, а она… Что? Плачет?

Сестры Амани дружно шествуют по нашей траве. Возглавляет процессию хала Назанин, младшая из тетушек. Она заключает мою маму в объятия.

– Сегодня наш праздник, – шепчет она маме на ухо. – И забудь обо всем остальном.

Я смотрю, как тетушки уговаривают мадар взять выходной и суют мне в руки целые пакеты с булочками для гамбургеров и всяческими приправами, и тут до меня доходит: мадар откуда-то знает «кое о ком» папы. Следовательно, тетушки тоже знают.

Но на самом деле все не так. Я стою, сжимая пакеты, и еле сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Эта ваша “кое-кто” – ерунда, пустяк, случайный глюк на радарах!» И их разлука – просто кочка на дороге. Разве они не понимают? У нас с мадар и падаром – танец.

Иногда мы, кружась, расходимся, но под конец танцоры всегда оказываются вместе.

Наш танец еще не окончен.

– Не отвлекайся, – бормочу я себе под нос, выходя на задний двор. – Все это просто досадные помехи. – Потому что если мои тетушки сумели как-то раздобыть эту информацию, то, может быть, за появлением моей биби в заброшенном доме скрывается гораздо больше, чем хочет показать мама.

* * *

– Наконец-то вампир выглянул из своего логова, – заявляет Маттин, увидев меня. Сбрасывает ботинки и усаживается на шезлонг рядом со мной. Откидывает с глаз черную челку и втирает в руки солнцезащитный крем. – Давненько не виделись, сестренка.

– Да, по-моему, в прошлый раз ты почтила нас своим присутствием аж на Курбан-байрам, – шутит Аман, подтаскивает поближе к нам еще один шезлонг и плюхается на него, закинув ноги на подлокотник кресла Маттина. Тот пинает ногу брата-близнеца. Аман дуется и толкает его в плечо. Между ними тотчас же вспыхивает драка, они брыкаются и перекидываются кремом. Ох уж эти мальчишки.

– Рада видеть, что вы все такие же идиоты. – Амина с кислым видом глядит сквозь солнечные очки, и на лице у нее написано: «Господи, что я тут делаю?» Она предпочла поддернуть юбку повыше и усесться на край бассейна. – Вот облом, я-то думала, здесь не будет мальчишек. Зря бикини надела.

– Можешь искупаться в шортах и большой футболке, – предлагаю я, рассеянно перебирая браслет.

Амина делает обиженный вид.

– И погубить мой с таким трудом заработанный ровный загар? Нет уж, спасибо. Лучше буду страдать от жары.

Маттин и Аман выразительно переглядываются.

– И я тебя люблю, сестренка. – Аман машет Айше. Та обходит нас по широкой дуге и бомбочкой плюхается в бассейн как раз в вышеупомянутых шортах и большой футболке. – Кажется, ты уловила правильно. – Он ныряет вслед за ней, оставляя нас в неловком молчании.

– Ита-а-ак, – Амина оборачивается и тычет в мою сторону наманикюренным пальчиком, – жду извинений за то, что продинамила нас на прошлой неделе, а заодно и сорок долларов, которые я впустую потратила на тебя.

– Надо было работать, – вру я. – Занята была домами. Сама знаешь, как это бывает. Увлеклась, наверное, и потеряла счет времени.

Маттин и Амина уставились на меня, разинув рты.

– Мне казалось, ты терпеть не можешь работать в домах, – говорит Амина.

– Верно, ненавидишь всем сердцем. Готова продать душу своего первенца, – поддакивает Маттин.

– Гм…

Наверное, пора пояснить. Маттин, Аман, Амина и я родились почти одновременно (но я младшая). Когда у тебя так много тетушек, двоюродные братья и сестры имеют свойство появляться на свет партиями, словно пирожки из печи. И сейчас примерно шестеро из нас попадают в возрастной диапазон колючих подростков. В теории мы все должны быть близки. И раньше так и было. К сожалению, ссора мадар и падара изменила очень многое.

– Сара, ты говоришь о новом доме? Эй, ну-ка идите все сюда, садитесь, – кричит хала Назанин из-под зонтика на другой стороне бассейна. – У нас тут семейное мероприятие, так что рассаживайтесь вокруг стола и общайтесь.

– Но тут та-а-ак удобно, – стонет Маттин, растянувшись на спине.

– Живей!

В рассерженных тетушках есть что-то такое, из-за чего не хочется с ними спорить. Мы мгновенно стягиваемся к уставленному сладостями столу, и я оказываюсь зажата между Маттином и Аминой.

– Стульев не хватает. – Амина закидывает за плечо светло-каштановые волосы и втискивается на тот же стул, на котором уже сижу я. – Подвинься. Алло-о!

Я не обращаю на нее внимания, потому что момент совпал – лучше не придумаешь. Во дворе собрались шесть из десяти сестер Амани, и от них я наверняка смогу получить какие-то ответы о биби. Наверняка.

– Что вам известно о том доме? – спрашиваю я.

– Очень красивый. Мы с Фирозой-джан сегодня проезжали мимо. – Хала Назанин откусывает теплую самсу. – При этом он почему-то кажется знакомым, правда, Наргиз?

При слове «знакомым» я навостряю уши.

Мадар откидывается в кресле, обмахивается веером.

– Да, он похож на тот первый дом, в который мы когда-то переехали.

– Тот, в Квинсе? Я в нем не жила. – Хала Назанин взмахивает рукой. – Я сюда попала только года через два.

Я слышала историю моей семьи. Они переселялись сюда в несколько этапов. Это началось после Апрельской революции 1978 года, когда в своем дворце был убит президент Афганистана и весь его кабинет министров. Смутно знаю – никто не хотел говорить об этом, и я их прекрасно понимаю: дедушка счел за лучшее покинуть страну, но никто не предполагал, что возврата не будет. До конца своих дней он повторял: «Рано или поздно мы вернемся домой».

Прошло уже больше сорока лет, а мои тетушки так ни разу и не бывали в своих родных местах.

– До сих пор помню день нашего отъезда. Замечательные «каникулы» в Америке. – Мадар с тоской смотрит вдаль. – Слышу, как говорил дада: «Не берите много вещей, хватит одного чемодана. Едем всего на неделю, не больше. Хотите посмотреть, как живут в Америке?» Знаете, я оставила все свои тетради. Рисунки. Письма друзей. Всё.

– Я бы на вашем месте разозлился, – встревает Маттин. – Типа, что за шутки? Это не отпуск, это навсегда.

– Нельзя его винить. Я бы поступила точно так же. – Хала Назанин тяжело вздыхает. – Я надеялась, что в один прекрасный день мы сможем отвезти туда вас, детей, показать, откуда мы родом. Постоянно твердила себе, что надо подождать. Годом раньше, годом позже – подумаешь, ничего страшного. Но сейчас, когда там «Талибан», мне чудится, что прошлое повторяется снова и снова. И окно для возврата захлопнулось.

Нас окутывает пелена молчания, и я задумываюсь над тем, как тяжело им пришлось. Пережить революцию в 1978 году, видеть, как в твою страну то и дело вторгаются чужие войска, мучиться стыдом за то, что ты жив, а многих других уже нет.

Пытаюсь представить себе это, но не могу.

Моя жизнь никогда не была в опасности.

– Это примерно как закроешь глаза – и слышишь музыку, которую дада играет на заднем дворе. И чувствуешь запах фруктов, которые он всегда держал в кармане. – Мадар и хала Назанин обмениваются взглядами, их значение я не могу понять.

– Да, были времена, – соглашается хала Назанин. – Те два года в Афганистане вдвоем с Моджган дались нам нелегко. Но у меня по крайней мере была она.

Я прикусываю губу.

– А биби-джан? С кем приехала она?

– Она оказалась тут первой. Совсем одна. – Хала Назанин оборачивается к мадар. – Можешь себе представить? Бедная наша мама. Работать вот так, да еще и в одиночестве.

– Знаю, – кивает мадар. – У меня у самой в голове не укладывается.

Оказалась тут первой.

Перед глазами вспыхивает образ той женщины, словно предостережение.

– В каком году она переехала? – На металлическом столе локти обжигает жаром.

Мадар считает на пальцах.

– Думаю, примерно в семьдесят девятом или восьмидесятом. Отец хотел, чтобы мы уехали как можно скорее. А я приехала чуть позже, в начале восьмидесятых, вместе с твоим дядей.

– На этом нам пора откланяться, – тихо бормочет Амина и вместе с Маттином незаметно выскальзывает из-за стола. – Идешь с нами? Устала я уже от этих депрессивных разговоров.

Машу ей рукой – иди, мол. В голове звенят колокола, потому что эта информация доказывает мою правоту.

– Получается, биби действительно могла жить в доме, о котором никто ничего не знает? – Я кладу на стол фотографию.

– Сара, – шепчет мадар, – не начинай опять.

– Что это? – Глаза халы Назанин широко распахиваются. Она развязывает голубой хиджаб и сбрасывает его на плечи.

– Сара видела в Самнере какие-то тени и почему-то решила, что наша мама там бывала. – Мадар пытается выхватить снимок, но хала Назанин дотягивается до него первая.

– Фарзана-джан наверняка знает. – Она машет моей старшей тете. Та держит биби-джан под руку и медленно ведет ее в патио. – Эй, ребята, бабушка выходит. Принесите-ка ей кресло. Живей.

Мы освобождаем место. Биби сияет улыбками, ее смех звенит, как колокольчики. Хала Назанин целует ее в щеку, а насквозь мокрая Айша подтаскивает для биби кресло. Аман, словно по волшебству, уже добыл поднос с зеленым чаем.

Если представить нашу семью в виде солнечной системы, то мои бабушка с дедушкой – это солнце, вокруг которого вращались мы все. Они показывали нам пример того, какой должна быть настоящая семья – любить, держаться вместе несмотря ни на что.

Тетушки одобрительно кивают. Мы, внуки, понимающе переглядываемся: когда входит биби, все остальное теряет смысл.

Всё, кроме одного.

– Хала Фарзана, как ты считаешь, биби могла жить в Самнере? Когда-то давным-давно?

Она усаживается в кресло, приглаживает непослушные локоны.

– В новом доме? Дай-ка посмотреть фотографию. – Она, прищурившись, вглядывается в экран маминого телефона, подносит его ближе к лицу. – Знаешь, не совсем уверена. Помню, что где-то в том квартале жила узбекская пара, та, что помогала биби оформить документы на иммиграцию, когда она только приехала. Биби жила у них и за это работала по дому.

– Значит, ты считаешь, это возможно?

– Да, возможно, – подтверждает хала Фарзана.

Мадар беспокойно хмурится.

– Вижу, тебя интересует прошлое нашей семьи. А мои дети вообще ни разу не спрашивали о тех временах. – Хала Назанин подпирает сомкнутыми в замок пальцами подбородок и бросает взгляд на биби. – Не задумывалась о том, чтобы все это записать?

– Типа… истории семьи Амани?

Хала Назанин нежно смотрит на биби.

– Было бы здорово. С этим проклятым вирусом мы сильно отдалились друг от друга. Найдется ли что-нибудь, способное заново объединить нас? Как думаешь, Наргиз?

– Может быть, это знак свыше, учитывая все, что сейчас творится в Афганистане. – Мадар накрывает мою руку теплой ладонью. – Может быть, мы слишком легкомысленно относимся к ее рассказам и даже к нашим собственным воспоминаниям. Должен же кто-то задаться вопросами о нашей истории, пока она не ушла навсегда.

– Погодите, – ощетиниваюсь я. – Я не говорила, что…

– Когда папа был болен, мы всегда обещали ему, что напишем, – подтверждает хала Фарзана. На ее плечи ложится мечтательная грусть. – Он рассказывал нам множество историй. Так много утеряно навеки. О том, кто мы такие.

Все глаза устремляются на меня. Я, как муравей под увеличительным стеклом, поджариваюсь под огнем их ожиданий.

К фотографии медленно тянется морщинистая рука биби-джан. Она сразу хмурится, роняет снимок, как будто он обжег ей пальцы. Хрипло вздыхает.

– Знаете, у меня один сын – Али – и одиннадцать дочерей. – Она загибает пальцы. – Фарзана, Фироза, Гульнур, Афсун…

– Десять дочерей, биби-джан, – ласково перебивает хала Назанин.

Биби-джан качает головой и начинает снова, твердо вознамерившись довести подсчет до конца.

– …Малюда, Зелайха, Зенат, Наргиз…

– Это я! – указывает на себя мадар.

– Моджган, Назанин и Малика, – заканчивает биби, глядя прямо на меня.

Я замираю. Все остальные тоже.

– Машалла, – улыбается хала Фарзана, однако осторожным шепотом спрашивает у мадар: – Она принимает лекарство?

– Сама знаешь, как это происходит, – вздыхает мадар. – В последнее время она путается все чаще.

Но биби-джан не сводит глаз с меня.

– Ладно! Хватит болтать, пора начинать праздник. – Хала Моджган выходит из дома с динамиками, из которых льется энергичная музыка. Пританцовывая, шествует в своей блестящей накидке поверх купальника.

Все смеются. За ней уныло плетется Амина.

Признание биби уже забыто.

Но не всеми.

– Сара, пойдем. – Амина утаскивает меня от стола. – Умираю от скуки. Давай что-нибудь придумаем. «Севен-илевен» за мой счет.

На прощание оглядываюсь на биби. От ее взгляда мурашки по телу.

Словно она хочет, чтобы я знала.

Словно хочет, чтобы я помнила ради нее.

У меня на языке вертится вопрос: «Что случилось в том доме? Что это за тайна, которая только сейчас жаждет вырваться наружу?» Но задать его я не успеваю. Амина уводит меня прочь.

После этого разговора я уверена только в одном: единственный способ найти ответы – вернуться туда.

К истокам.

Глава 4

Солнце нависает над нами, будто неприступная крепостная стена. Я проворно отстегиваю ремень и открываю дверь машины.

Мадар еще проворнее хватает меня за руку.

– Сара, если с твоим отцом что-то происходит, расскажешь мне, да? – Она снова вернулась в нормальное состояние. С влажным макияжем лицо выглядит свежо и безукоризненно. Она бросает взгляд на меня, и ресницы трепещут.

Я отвожу глаза, потому что смотреть на мадар – все равно что смотреть на солнце, так она ослепительно красива. Невольно вспоминаю девчонку, уверенно позирующую возле кабриолета. У нее такой вид, будто она никогда не знала печалей. Однако невольно задаюсь вопросом, осталось ли под толстым слоем косметических продуктов что-нибудь от той девчонки.

Той, с которой хочу познакомиться, но никак не наберусь храбрости.

– Да, мадар. Ничего там нет важного.

Потому что там действительно нет ничего, о чем стоит упомянуть. Тот неведомый «кое-кто» может оказаться новым деловым партнером или давно забытым родственником, приехавшим в гости к падару. Нет нужды сразу делать выводы и попусту беспокоить мадар. Как-никак родители всегда ведут себя именно так. Это правила их танца. Постоянно расходятся, но всегда каким-то образом возвращаются друг к другу.

Мадар пронзает меня пристальным взглядом, словно не верит. Я сдаюсь и торопливо выскакиваю из машины. Заставляю себя сосредоточиться на Самнер-Корте. Я сюда приехала не для того, чтобы рассуждать о родителях.

Окна первого этажа взирают пустыми глазницами. Похоже, ремонтная бригада вытащила стекла вместе с рамами. Парадное крыльцо скрипит и шатается. Колонны у входа увиты плющом, и я пробираюсь внутрь осторожно, стараясь их не задеть. Не хватало только обжечь глаза ядовитым соком.

Ремонтники уже здесь. Эрик и его бригада строительных рабочих разбредаются по просторному первому этажу.

– О, привет. – Загорелый жилистый парень вытирает лоб под кепкой и машет. – Смотрите-ка, кто почтил нас своим присутствием.

– И тебе привет, Эрик. – Мимо проносятся двое парней с перилами от лестницы. Я пригибаюсь. Ну и шустрят же они. Без заколоченных окон пространство залито светом, в зеркалах на стенах играют блики. Я регулирую объектив и делаю несколько снимков, отображая ход работ. – Да, пришла запечатлеть, как творится волшебство.

– Ага, работы у нас по горло. – Он достает из ящика с инструментами маску, перчатки и защитные очки, протягивает мне.

– Погоди, а это еще зачем?

– Нам нужны рабочие руки, а не картинки. Помоги лучше новому парню кое-что убрать. – Он прищуривает карие глаза и окидывает критическим взглядом мою маечку. – Хм. У тебя в машине нет рубашки с длинными рукавами?

– Я, честно говоря, не рождена для ручного труда. И вообще, что не так с моей майкой?

– Ладно, проехали, – смеется Эрик и качает головой. – Мы начали выносить шкафы из кухни, а ты хорошо бы помогла расчистить ванную – вон там, дальше по коридору.

Мы болтаем на ходу, но я вдруг осознаю, что он ведет меня по тому самому коридору, и руки покрываются мурашками. Крепче сжимаю камеру, хотя охотно сбежала бы отсюда.

– Э-э, а может, я лучше разгромлю что-нибудь наверху? Или…

Перед глазами возникает бледное лицо биби с глубокими тенями вдоль щек. Я вздрагиваю, и внезапно чудится, что стены подступают ближе и из темных углов за мной как будто следят чьи-то внимательные глаза.

– Ничего, справишься. – Эрик хлопает меня по плечу и подталкивает вперед. – Мы всегда поручаем новичкам работу попроще.

– Кого это ты называешь но…

Но Эрика уже и след простыл. Я со вздохом отшвыриваю защитные очки. Мне что, очки поверх очков надевать? Еще чего! Прикрываю рот маской и, набравшись храбрости, топаю к ванной. С открытыми окнами дом, наполненный светом, выглядит вполне нормальным. Так почему же мне мерещится, будто по углам, ускользая от моего взгляда, таится что-то зловещее?

Берусь за камеру, прицеливаюсь, снимаю. При свете вспышки из ванной кто-то выходит. Тьфу ты.

Громкий лязг, сдавленная ругань. На пол падает молоток. Отскакиваю шагов на пять. Парень стоит ко мне спиной и обливается потом. Выпрямляет мускулистую спину, тяжело дышит и протирает глаза.

Улучить момент и присмотреться? Или сразу бежать?

– Чего ты хочешь? Ослепить меня? – Он разворачивается. Мы встречаемся взглядами. Я не успеваю закрыть разинутый рот.

О боже мой.

Только этого не хватало.

Какая-то дурацкая шутка.

Не может быть…

– Соседушка, почему ты вечно придумываешь новые способы помучить меня? – Сэм, потирая лицо, растягивает губы в полуулыбке. Он так вспотел, что футболка стала почти прозрачной.

От неожиданности я вытворяю то, что сделала бы на моем месте любая девчонка, внезапно столкнувшаяся со своим бывшим другом детства. Швыряю ему в лицо пыльные перчатки и визжу:

– У тебя совесть есть? Тут люди работают!

– Ты о чем? – озадаченно спрашивает Сэм и стряхивает перчатки.

– Я не могу так работать. – Я немедленно меняю курс.

– С твоих перчаток мне что-то в глаз попало!

– Вот и хорошо! – кричу я, не оборачиваясь.

Стискиваю кулаки и перевожу дух только тогда, когда впереди снова показывается кухня. Отчасти радуюсь победе, словно зарубила демона, терзавшего меня много лет. Но где-то в глубине души другая моя частичка, еще помнящая о хороших манерах, немного огорчается.

Хочу повернуть назад и извиниться.

Но вдруг слышу топот маленьких ног.

Что это? Детский плач?

Выглядываю в другой коридор (до чего же здесь много коридоров!) – тот самый, что ведет к бару с тараканами. Стены здесь без окон, и свет достает только до середины прохода. Поправляю очки на носу, прищуриваюсь…

И вижу мелькнувшую тень.

Темные волосы. Девочка в цветастом платье. Исчезает за углом.

– Эй! – Я бегу по коридору и влетаю в пустой обеденный зал.

Опять мелькает тень, теперь уже слева. Бегу за ней, окликая на ходу.

Она сворачивает, на сей раз в дверь. Я сжимаюсь, думая, что она врежется лицом в створку, но нет.

Она проходит прямо сквозь закрытую дверь и, смеясь, ныряет в подвал.

У меня волосы встают дыбом от страха. Я умерла, и ничто уже не оживит мое бренное тело. Отступаю на шаг, еще на один.

«Свет сердца моего, танцуй». Голос рождается где-то глубоко внутри меня, отдается эхом и словно физически тянет меня за руку. Зов, перед которым я не могу устоять. Ноги сами собой движутся вперед, а разум кричит: «Вот тебе и пришел конец!» Но тело не слушается, оно уже мне не принадлежит.

Я спускаюсь в подвал.

Глава 5

Я наблюдала этот момент сотни раз.

В фильме ужасов девчонка наивно открывает дверь, ведущую в бездну вечной тьмы. Окликает кого-то и, невзирая на все предостерегающие знаки, не слыша криков зрителей «Не ходи туда!», – идет.

Эта девчонка – я.

Первое, что меня встречает, – это волна сырости и затхлый запах плесени. Второе – темнота, в которой запросто может скрываться убийца.

Я нажимаю на выключатель, и под потолком, потрескивая и мигая, загорается единственная лампочка. Она насмешливо покачивается и выхватывает из тьмы густую паутину под потолком. В подвале словно застыл краткий миг, оторванный от потока времени. Похоже, последние владельцы так и не удосужились собрать свои вещи – просто в один прекрасный день ушли и больше не вернулись.

Интересно, как все выглядело, когда тут жила биби.

На потертом радужном ковре рассыпаны старые детальки лего и мелкие гоночные машинки. Весь угол занимает гигантский плюшевый медведь. Тоскует древний телевизор, два дивана, обитых потрескавшейся кожей, и…

Краем глаза вижу мелькнувшую фигурку. Очки запотевают – честное слово, температура внезапно упала градусов на тридцать. По шее ползут мурашки. Отшатываюсь, теряю равновесие и с грохотом скатываюсь по лестнице.

Затылок раскалывается от боли. Открываю глаза и вижу мутную тьму. Очки свалились и пропали. Только бы не разбить камеру. Взад-вперед качается яркий круг света, на меня с любопытством взирает пара тонущих в тумане глаз.

Я вскрикиваю, лихорадочно отползаю на корточках и упираюсь в заднюю стену. К губам прилипает нитка паутины. Какая гадость.

– Отстань от меня! – Я замахиваюсь, но рука хватает только пустоту.

Смутный силуэт приближается. Я крепко зажмуриваюсь, вознося Господу все молитвы, какие знаю, умоляя простить меня за мои грехи и за то, что изводила мадар и игнорировала падара, обещая, что буду вести себя совсем по-другому, лишь бы все это миновало.

– Ты очки уронила, – спокойно произносит детский голос.

Надо открыть глаза и посмотреть, не послышалось ли мне. Прищурившись, смутно различаю свои очки. Хватаю их и надеваю. По одной из линз тонкой паутинкой протянулась трещина.

Передо мной стоит маленькая девочка с черными волосами до плеч. И она, похоже, отнюдь не рада меня видеть.

Лоб девочки хмурится, маленькие ручки сжимаются в кулачки.

– Почему ты за мной ходишь по пятам?

– Я… – Ответ кажется таким очевидным. – Потому что не дело тебе играть на стройке и пугать рабочих. – Я вытираю ладони о майку, радуясь, что в конце этого страшного пути мне встретился маленький ребенок, а не психованный убийца.

– Это мой дом. – Девочка в платье с подсолнухами храбро делает шаг вперед. Ее оранжевая туфелька наступает в кучу пыли, но нога просто проходит насквозь, ничего не потревожив. – Я тут живу. А ты чужая, и айя всегда говорит мне заманивать чужаков в подвал и бежать наверх.

– Хочешь сказать, ты меня сюда заманила? Нарочно? – Спина болит. – А ведь я могла сильно ушибиться.

– Я не виновата, что стариков так легко перехитрить. – Она победно улыбается, но улыбка не касается глаз. – И лучше пусть ушибется чужой человек, чем я.

– Погоди-ка. – В словах этой малышки явно что-то не так. – Говоришь, ты тут живешь?

Но подвал лежит в руинах. Ее слова никак не могут быть правдой. Здесь так сильно воняет плесенью. Наверняка тут притаилась какая-нибудь страшная инфекция, поражающая легкие. Приподнимаюсь, морщась от боли. Джинсы порвались, локоть, кажется, оцарапан до крови.

– Да, а тебе-то что? – Видя, что я встаю, она подскакивает. – Не шевелись, а то!..

– Неужели не чувствуешь запаха? Не видишь, что тут все в пыли и бегают тараканы?

– Хочешь сказать, что айя грязнуля? Ты, похоже, головой стукнулась сильнее, чем я думала.

Хоть девчонка и старается держаться нахально, я замечаю, каким взглядом она обводит подвал. Словно в чем-то не уверена. Стоит прямо под качающейся лампой. И свет лампы как-то странно… пронизывает ее насквозь.

У меня язык прилипает к гортани. Горло сковывает ледяной холод.

– Я тебе не сделаю ничего плохого. Просто хочу найти ответы. – Медленно делаю один шаг к ней. – Кто такая айя? Давай попробуем ее найти. – Я всматриваюсь в лицо девочки, но перед глазами встает загадочный взгляд биби, и душа уходит в пятки. – Давай вместе пойдем наверх, отыщем кого-нибудь из взрослых и все выясним…

Хвать! Тянусь к ней, но девчонка проворна на ногу.

– Отстань! – кричит она и бросается бежать. Но не успевает.

В суматохе у меня из кармана вываливается фотография.

– Малышка, я тебе помочь хочу… – Пальцы сжимаются на ее худенькой руке. Едва я прикасаюсь к ней, как меня окутывает волна ледяного страха. И печали. Печали, какой я до сих пор не ведала.

Она мучительна. Завладевает мною. Холод нарастает льдинка за льдинкой, поднимается по рукам, застревает у горла. Хочу закричать, но легкие пылают, будто я тону. Кажется, в мире не осталось ни грамма воздуха. Вспыхивает яркий свет, мерцает, трепещет, разливаясь под одинокой качающейся лампочкой, и вот уже подвал становится совсем иным. Воздух теплеет, в углу работает телевизор, на новых диванах разложены одеяла и подушки, аккуратные коробки полны игрушек, и девочка здесь абсолютно на своем месте. Словно я перенеслась на сорок лет назад.

Что за чертовщина?

Как только девчонка вырывает руку, иллюзия развеивается. Я снова в сыром подвале. Лампочка раскачивается все быстрее, и с каждым взмахом я вижу эту картину.

Девочка смотрит на снимок, тяжело дыша, ее грудь вздымается и опадает. На вид как живая – пока на нее не падает свет. В его лучах она кажется сотканной из звездной пыли. Искристая и прозрачная, словно застывшее мгновение.

– Это она, – шепчет девочка. Нагибается, чтобы поднять снимок. Маленькие пальчики застывают над ним, будто она боится к нему прикоснуться.

Я замираю.

– Откуда ты знаешь мою бабушку? – На сей раз я внимательно присматриваюсь к ней. Округлые глаза, нос не крючковатый, как у меня, а прямой, ноздри слегка раздуваются. Лицо мягкое, как у моей халы Назанин. Неужели это она? Или, может быть…

Малика?

– Твоя бабушка? – Она вскидывает голову. Лампа яростно раскачивается, оленьи глаза девочки темнеют. – Не может быть! – Она хочет схватить фотографию, но я проворнее.

– Это мое. – Отстраняюсь от нее подальше. Совершенно не хочется испытать это чувство еще раз. – Разве мама не учила тебя не брать чужое?

– Отдай! – Ее лицо морщится, лампа качается еще сильнее. В девочке нарастает гнев, пробивается сквозь одиночество, и я содрогаюсь всем телом. – Если ты не… – Ее маленький ротик раскрывается шире, она визжит.

– Прекрати, пожалуйста! – Я зажимаю уши.

Лампочка раскачивается быстрее, разгорается ярче.

И разлетается вдребезги.

Наверху суматоха. Громкий топот шагов. Резкий свет затапливает вход в подвал, и я прикрываю глаза.

Что это была за чертовщина?

Дверь подвала распахивается и тяжело стукается о стену.

– Ох, черт, прости, – звенит голос Сэма. – Я тут это, дыру заделывал.

У него из-за спины доносится другой звук – два голоса еле слышно спорят.

Сэм топает вниз по лестнице, натягивая маску. Пластиковые очки припорошены пылью.

– Вот ты где. Что ты тут… Знаешь, тут внизу надо обязательно носить маску.

Сердце колотится как бешеное. Никак не могу отдышаться. Кажется, если я перестану хватать воздух ртом, меня засосет обратно в эту бездну, в эту печаль.

– Ну, ну, тормози, тише. – Сэм торопится меня успокоить. – Если будешь так дышать, вырубишься.

– Куда она делась? – Верчу головой влево и вправо. Но девочки нет.

– Кто? – Сэм снимает перчатки.

– Она была вот прямо здесь. – Не слушая его, хожу вокруг, поддевая ногой игрушечные машинки и побитых молью кукол. Прохожу мимо бойлера и по большому кругу возвращаюсь туда, где сходятся лестницы. Вижу там Сэма. В его позе сквозит тревога.

– Ты и вправду ничего не слышал? – Под моими ботинками хрустит битое стекло.

– Нет. Что происходит? – спрашивает он.

– Ничего особенного, – бурчу я и делаю шаг к выходу. В первый раз я видела танцующую женщину. Сейчас – эту девочку. Мне нельзя тут оставаться. Надо проветрить голову. Подумать и разобраться.

– Эй, погоди! – Чистой рукой он держит меня за локоть. – По-моему, нам надо немного побыть тут внизу. Полюбоваться на… – Еще не придуманный предлог замирает у него на губах. – Ты все это время была тут? Боже мой. – Он торопливо стягивает маску и надевает ее на меня.

– Гадость какая. – Я пытаюсь оттолкнуть его, но он меня опережает. – Не хочу заразиться частичками твоего дыхания.

– Уж лучше частички моего дыхания, чем споры этой плесени. – Он указывает на подозрительные мокрые пятна на потолке. – Надо сказать Эрику, если он еще не знает.

– Наверное, труба протекает. Ничего страшного. – Маска пахнет сладкой мятой, а я терпеть не могу мяту. Между нами повисает тяжелое молчание. Сэм наконец-то осматривается внимательно. Я тоже. Замечаю то, чего не видела в темноте. Стены усеяны дырами величиной с кулак. Сэм подходит к одной из них, проводит пальцами. Что-то вспоминает.

Потом смотрит прямо на меня, и я понимаю, что мы мысленно вернулись к одному и тому же мгновению.

Мадар и падар ссорятся, звон стекла на мраморном полу, кулак падара пробивает штукатурку на стене.

Я, тринадцатилетняя, выбегаю в передний двор с одной-единственной мыслью – скорей сбежать отсюда.

Широко распахнутые глаза Сэма. Он гоняется за мной по газону, умоляя: «Погоди, Сара, погоди». Как будто его мольбы могут остановить маховик, который уже запущен.

Жаль, что жизнь устроена не так.

Мои пальцы дрожат, перед глазами плавают круги.

– Эй! – У меня подкашиваются колени, Сэм подскакивает и успевает меня поймать. – Дыши глубже. Все будет хорошо. – Он пытается успокоить меня.

– Да. Спасибо. – Мне надо идти. Надо выбраться отсюда. Надо…

– Ощущения от этого подвала мне тоже напомнили о той ночи. Здесь как-то… сердито, – произносит он медленно, словно разговаривает с перепуганной кошкой. – Понимаю, тебе трудно иметь дело с такими родителями. Но тогда ты просто отстранилась от меня. И я никак не могу понять – почему.

Нет сил посмотреть на Сэма. Чувствую его взгляд, ощущаю вопрос, который вспыхивает всякий раз, когда я забираю почту из ящика, стараясь не смотреть в сторону его дома. Он до сих пор не может этого понять.

– Это потому что я видел?..

– Меня не волнует, что ты видел, как мои предки ссорятся. – Я выдергиваю руку из его хватки и крепко встаю на ноги. – Весь мир наблюдал, чем они занимались.

– Тогда почему?

Ответить не успеваю. За меня отвечают крики с верхнего этажа.

– Я так и знал, что тут постаралась ты. – Голос падара. – Думаешь, у меня есть время ехать через весь остров, чтобы ее разыскать?

– Ну уж извини. Я не виновата, что ты не в состоянии нормально общаться с пятнадцатилетней дочерью!

– А кто, интересно, насоветовал ей игнорировать меня?

О господи…

– Ничего страшного не случится, – заверяет меня Сэм, но его лицо говорит об обратном.

– Не нуждаюсь в твоей помощи. Сама справлюсь. Чьи, в конце концов, предки – твои или мои?

– Сара, нет нужды постоянно строить из себя железную леди. Можно и…

– Я же сказала – спасибо, не надо. Я правда могу сама.

Сэм вздыхает и смотрит мне вслед. Я с трудом поднимаюсь по лестнице.

Уже у самой верхушки делаю вид, будто не слышу: «Сара, я по тебе скучаю», – потому что он и тогда не понял, в чем дело, и до сих пор не понимает, и это бесит меня даже сильнее дурацких ссор мадар и падара.

Первый этаж встречает меня шумом. Добро пожаловать обратно в реальность.

Бригада Эрика продолжает работу, но я прекрасно знаю их манеру, чувствую взгляды, которыми они провожают меня, думая, что я не замечаю. Жалость. Я практически читаю их мысли: «Бедная девочка. Каково ей иметь дело с такими родителями».

– Куда это ты смотришь? – накидываюсь я на одного из парней, который задерживает на мне взгляд на миг дольше положенного. Он пожимает плечами. Хочется объяснить им, что мы не всегда жили так, но чем ближе я подхожу к дверям, тем громче слышатся голоса спорящих мадар и падара.

У почтового ящика припаркован блестящий папин внедорожник «альфа-ромео». Они орут друг на друга: мадар с крыльца, падар с дорожки.

Это я виновата. Надо было отвечать на его сообщения.

Мадар достает телефон.

– Ты нарушаешь судебный запрет на контакты. – Она набирает номер, и ее каска поблескивает на солнце. – Не надейся, что я об этом не доложу.

– С ума сошла? – кричит падар, воздевая руки. – Я всего лишь хочу поговорить с дочерью!

В голове пульсирует боль. Прохожу мимо мадар. Пора изображать миротворца.

– Прекратите. Сегодня его очередь забирать меня.

В их постоянном перетягивании я играю роль каната. Нити, что удерживает их вместе, когда хочется разбежаться. Я машинально обнимаю мадар на прощание и надеваю свои боевые доспехи, маску, которую никогда не теряю – не могу себе позволить. Мадар держит меня в объятиях на миг дольше положенного, но я от этого не в восторге.

Я бы все объятия на свете отдала за то, чтобы отмотать время обратно, в ту пору, где мы еще не расстались, в те дни, когда мы жили под вечно сияющим солнцем, туда, где не бывает ссор.

– До встречи через пару дней. – Она целует меня в лоб, и я смотрю куда угодно, только не на нее.

Коротко машу на прощание и шагаю к падару. Под ногами хрустит гравий. Срываю маску Сэма и бросаю наземь.

Прямиком иду мимо падара.

– И это все твое приветствие? – Его пальцы подергиваются, словно он хочет остановить меня, но понимает, что нельзя. – Уже несколько дней пытаюсь с тобой связаться.

– Угу, да. Вот и я. – Воображаю, как ярко блестят на летнем солнышке мои доспехи, и бросаю последний взгляд на дом. Пальцы еще быстрее перебирают бусины на запястье. Все должно быть не так. И родители не должны еще больше отдаляться друг от друга.

«Не думай об этом», – проскальзывает мне в ухо тихий голос.

Но вместо этого я обвожу взглядом запыленные окна, тьму, которая выглядывает сквозь потрепанные занавески. Хочу, чтобы снова мелькнули прямые черные волосы, блеснули золото и сапфир. Нащупываю фотографию биби, надежно спрятанную в чехол телефона.

– Поехали. – Падар сигналит. Захлопывает свою дверь.

Я бросаю еще один взгляд на дом и шепчу окнам: «Расскажи, что ты чувствуешь». Там никого нет. Но мне хочется, чтобы были.

И призраки для меня важнее папиного гнева.