Kitobni o'qish: «SPAсибо партии. Отдых, путешествия и советская мечта»

Ханне, Джошуа и Элеанор

Diane P. Koenker

Club Red

Vacation Travel and the Soviet Dream

Cornell University Press

2013

Перевод с английского В. А. Петрова

© Diane Р. Koenker, текст, 2013

© Cornell University Press, 2013

© В. А. Петров, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2021

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

Слова благодарности

Я очень рада, что могу по достоинству оценить помощь и поддержку, которые получала во время создания этого труда. Университет Иллинойса всесторонне поддерживал меня, в том числе финансово, предоставив исследовательский грант и стипендию Факультета Меллона. Сотрудники Славянской библиотеки и Справочной службы университета, особенно Хелен Салливен, нашли и добыли крайне важные материалы; я ценю их на всем протяжении этого проекта. Я также благодарна Фонду Джона Саймона Гуггенхайма, Отделу зарубежных исследований и связей, Национальному совету по евразийским и восточноевропейским исследованиям, руководителям Программы VIII Государственного департамента США, в рамках которой финансируются многие эти организации и учреждения: они организовывали мои исследовательские поездки и позволили мне выделить время для работы над книгой.

Большая честь для меня выразить благодарность сотрудникам следующих архивов и библиотек: Государственный архив Российской Федерации, Центральный государственный архив Московской области, Российский государственный архив кинофотодокументов, Российский государственный архив социально-политической истории, Центральный архив города Москвы, Центральный государственный архив Санкт-Петербурга, Сочинский городской архив, Российская государственная библиотека (Москва), Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург), Британская библиотека, библиотека Школы славянских и восточноевропейских исследований, Лондонский университетский колледж. Спасибо Обществу сравнительных общественных и исторических исследований за возможность поместить часть материалов, впервые опубликованных в статье Whose Right to Rest? Contesting the Family Vacation in the Postwar Soviet Union // Comparative Studies in Society and History. 2009. Vol. 51. № 2. P. 401–425.

Мне оказывали поддержку, высказывая профессиональные суждения, такие специалисты, как Кристин Варга-Харрис, Рэндалл Диллс, Эрика Фрэзер, Мария Кристина Гальмарини, Людмила Кузнецова. Большую пользу принесли дискуссии, состоявшиеся в Лондоне, Шеффилде, Билефельде, Берлине и Санкт-Петербурге. Мне хочется выразить особую признательность тем, кто участвовал в занятиях Русского кружка и Исторического семинара при Университете Иллинойса, прежде всего следующим коллегам: Марку Стайнбергу, Джону Рэндольфу, Валерии Соболь, Лилии Кагановски, Харриет Мьюрев. Своими соображениями и источниками щедро делились Кристан Ноак, Эва Маурер, Джулиан Греффи. Льюис Сигелбаум, мой компаньон по путешествию через советскую историю, проявил себя как понимающий читатель и собеседник. Но главное, я хочу подчеркнуть то, какую большую роль сыграла в осуществлении этого проекта Энн Горсач. В последние десять лет мы совместно исследовали советский туризм, иногда работая в архивах буквально бок о бок, делясь идеями, источниками, вместе обедая. Более того, она стала моим первым читателем, бескорыстно давала советы, всегда безошибочные, и поощряла все мои занятия. Роджер Кенкер со своим неизменным добрым юмором наблюдал за тем, как я работаю над этой книгой, задавал наводящие вопросы и неизменно поддерживал меня.

Введение
Отпуск, туризм и парадоксы советской культуры

В ноябре 1966 года видные советские деятели рассказали корреспондентам одной из центральных газет, как им видится идеальный отпуск. Для экономиста А. Г. Аганбегяна, впоследствии ставшего одним из «архитекторов перестройки», это был сплав по сибирским рекам – связанная с трудностями, но укрепляющая организм встреча с дикой природой. Поэтесса Р. Ф. Казакова сожалела о том, что люди ее поколения (хотя она родилась в 1932 году, как и Аганбегян) не знают, что такое настоящий отпуск, и писала, что его проведению нужно учиться – и лежа на пляже, и скользя на лыжах между деревьев зимним днем. С. Антонов, слесарь, Герой Социалистического Труда, радовался тому, что ему полагается отпуск. «Отпуск предоставляется раз в год, и я стараюсь, чтобы не было во время отдыха ни одного “потерянного”, бесцельно проведенного дня. Конечно, важно, чтобы, кроме зарядки бодрости, на целый год оставались приятные воспоминания». С большим удовольствием он вспоминал о туристической поездке на Кавказ, совершенной два года назад, об увиденных им горах, долинах, городах. Антонов возил с собой мандолину, чтобы везде звучала музыка, и путешествовал с друзьями, чтобы всегда быть в хорошей компании¹.

Материал вышел в конце года. Чуть раньше газета провела опрос читателей, чтобы узнать, как они предпочитают проводить летний отпуск – в санатории, дома или в туристической поездке, наслаждаясь видами и приключениями. Эта озабоченность ежегодным отпуском была одним из проявлений повышенного внимания, которое социологи, экономисты и политики начали уделять «проблеме досуга»: знак того, что время жертв прошло, что работа – не самоцель, а средство, позволяющее вести лучшую, более гармоничную жизнь, что свободное время не меньше, чем работа, влияет на формирование личности советского человека и что коммунизм станет реальностью, когда будут полностью удовлетворены желания советских людей, связанные с досугом и потреблением [Гордон, Клопов 1972; Грушин 1967]. В 1970–1975 годах инвестиции государства в транспортную и гостиничную инфраструктуру, предназначенную для проведения досуга, должны были увеличиться в четыре раза: число тех, кто проводил свой ежегодный отпуск вне дома, будь то внутри страны или за границей, как предполагалось, будет постоянно расти. Судя по высказываниям известных деятелей, приведенным выше, граждане СССР могли проводить отпуск по-разному, нагружая его разнообразными смыслами и ценностями.

Эта книга посвящена тому, как выглядел отпуск – включая туризм – в Советском Союзе с 1920-х до середины 1980-х годов, то есть на протяжении 60-летнего периода. Те, кто занимается советской историей, склонны в первую очередь делать акцент – что совершенно справедливо – на драматических эпизодах, связанных с насилием, репрессиями, страхом и раскрывающих весь масштаб бедствий, вызванных войной, политическими чистками и существованием системы лагерей. Советский режим, как известно, ограничивал передвижения граждан через паспортную систему и лишение свободы и, кроме того, насильственно переселял сотни тысяч людей под предлогом развития экономики. Но есть и другая сторона советской истории, о которой необходимо рассказать: это позволит лучше понять характер взаимоотношений между народом и государством, а также объяснить устойчивость коммунистического режима и его ценностей. История туризма и отпуска в СССР – это история о том, какого рода систему и общество коммунисты намеревались построить изначально, каким они представляли и как создавали это общество, и, наконец, о том, как выглядела жизнь людей при социализме.

В центре внимания находятся три основных аспекта советского опыта. Во-первых, это смещение акцента с производства на потребление, вызывавшее много критики: как режим и граждане решали проблему перехода к «хорошей жизни» и сотрудничали, чтобы обеспечить этот переход. Во-вторых, это особое соотношение целесообразности и удовольствия, которое учитывалось при разработке советской политики в сфере отдыха и ее практической реализации. И в-третьих, это фундаментальный парадокс советской идеи: как и почему авторитарное государство поощряло автономию и самодостаточность граждан посредством таких инструментов, как отпуск и туризм.

Работы, посвященные истории туризма и отпуска на Западе, касаются роли потребления в современном капиталистическом обществе; соответственно, мы исследуем становление потребительской культуры в Советском Союзе. Само по себе потребление – это и индивидуализация, и экономическая деятельность, ведущая к росту национальной экономики. Известное высказывание А. Смита гласит: «Потребление – единственный конец и единственная цель всякого производства» [Smith 1937: 625]. Уже в первые годы существования СССР представлялось, что истинный коммунизм принесет с собой изобильную, благополучную жизнь и это оправдывает временные жертвы и низкий уровень жизни – положение, наблюдавшееся в СССР до 1950-х годов. Теоретики потребления говорят о «потребительной стоимости» и «знаковой стоимости» товаров: они тесно взаимосвязаны и оказывают влияние на выбор потребителя [Douglas, Isher-wood 1979; Веблен 1984; De Vries 2008; Бодрийяр 2019]. Политика в области потребления, поначалу проводимая советскими властями, была нацелена в первую очередь на полезность: пропагандируя исключительно «полезное» потребление, они рассчитывали устранить «показное», что должно было привести к росту благосостояния советских граждан. Однако с самого начала существования СССР доступ к предметам потребления стал неотъемлемой частью системы стимулирования, призванной поощрять выбор, который шел на пользу одновременно и гражданам, и государству. Лучшие рабочие, а также известные люди приобретали недоступные для других товары и услуги; это касалось и досуга. Предметы потребления, включая досуговые поездки, использовались государством также для того, чтобы сформировать образцового советского человека, культурного потребителя и культурного гражданина.

К концу 1950-х годов, после смерти Сталина, когда потребление признали одной из главных целей экономического развития, экономика уже была диверсифицирована до такой степени, что советские потребители могли позволить себе роскошь выбора товаров и услуг. Как отмечает С. Рид, этот выбор отражал их представления о самих себе, позволял выделиться достойным образом, позиционируя себя в качестве современных активных граждан [Reid 2006: 227–268; Осокина 1998; Gronow 2003; Hessler 2004; Siegelbaum 1988; Hilton 2011]. Данная книга наглядно показывает, как превращение человека в туриста, осваивающего правила социалистического отпуска, стало одним из путей, ведущих к «хорошей жизни» в ее советском понимании.

Одновременно такой подход к советскому туризму, рассматриваемому на всем протяжении существования страны, демонстрирует, каким образом централизованная плановая экономика чинила препятствия устремлениям и повседневным практикам людей, а также формировала их. Механизмы социалистической экономики хотя и обеспечили невиданный ранее рост производства и повышение качества жизни, особенно в послевоенный период, все же не могли удовлетворить постоянно растущий спрос населения. Экономика дефицита влияла на потребление досуговых услуг так же, как и товаров. Неспособность режима удовлетворить нужды людей в сфере потребления привела к реформам 1980-х годов, известным как «перестройка», которые парадоксальным образом приблизили конец утопических ожиданий, связанных с социализмом и централизованным планированием.

То, что в нынешнем капиталистическом мире называется «туризмом» или «отпуском», в СССР существовало в виде двух различных явлений. «Отдых», как предполагалось, проводился в санатории на «курорте» или в доме отдыха на природе, предпочтительно рядом с водой. «Туризм» изначально подразумевал активный досуг, включая осмотр природных и рукотворных достопримечательностей при передвижении пешком, на велосипеде, байдарке или гребной лодке. С 1920-х по 1950-е годы нормой был отпуск, проведенный на курорте. До 1917 года состоятельные люди ездили на воды в Кисловодск или на море в Ялту, и одной из задач революции было обеспечение доступа трудящимся к этим благам. При создании новой системы ежегодного отпуска учитывался существующий опыт, и советским курортам пытались придать былую «аристократическую» ауру.

Однако советский туризм и отдых на советских курортах заметно отличались от того, что было прежде, своей высокой содержательностью. Отпуск должен был, в первую очередь, не приносить удовольствие, а позволить отдыхающим восстановить свои силы и здоровье, чтобы по возвращении еще энергичнее взяться за работу. Продуктивный, медицинский аспект отпуска, даже когда речь шла о туристах, оказался прочно укоренен в советской культуре путешествий; чаша весов обычно склонялась в сторону содержательности, а не удовольствия. Принятие солнечных ванн, например, было медицинской процедурой, которая осуществлялась под строгим наблюдением медицинского персонала. Участнику пешего тура требовалась медицинская справка, подтверждавшая, что он способен выдержать нагрузку. Качество отпуска, проведенного в доме отдыха, определялось количеством килограммов, набранных на здоровой диете. Предполагалось, что отпускники повышают свой культурный уровень, приобретают новые знания; в этом отношении они напоминали современных западных туристов, старающихся узнать побольше о местах, куда они направляются, и о культуре страны. «Недостаточно просто видеть, – указывает социолог Жан-Дидье Урбен. – Надо видеть как следует» [Urbain 1991: 65]. Только активное передвижение дает возможность туристу ощутить местные особенности и развить чувство прекрасного. Внутренний туризм, как при капитализме, так и при социализме, содействует воспитанию патриотизма, когда человек посещает природные достопримечательности (Большой каньон или горы Дагестана) или места, связанные с национальной исторической памятью (поля боев во Фландрии или партизанские тропы Крыма). Советские туристические базы и здравницы предлагали культурные программы, которым отдавалось предпочтение перед «бездумными» развлечениями. Здесь они следовали в общем русле развития современного туризма, нацеленного на самосовершенствование человека.

Стремление «нагрузить смыслом» досуговые поездки и отдых было важным элементом советской отпускной политики, которая характеризовалась поиском содержательности. Культивирование советских ценностей и норм, как считалось, привело бы к искоренению «вульгарных», «буржуазных» потребительских практик. Активисты туристического движения и руководство здравниц должны были разработать соответствующие нормы и правила поведения, а также следить за их исполнением. Далее будет рассказано, как одним из эпизодов в истории советского туризма стало затяжное противостояние между активистами, пропагандировавшими активные, нелегкие и содержательные путешествия, для которых не было «ни одного “потерянного”, бесцельно проведенного дня», и чиновниками, полагавшими, что спокойный отдых – лучшее средство для восстановления сил после года работы. Однако к концу 1960-х годов последние предоставили сделать выбор потребителям, вероятно, в уверенности, что новый советский человек уже полностью сформировался и будет самостоятельно применять принятые в советском обществе нормы.

Исследователи туризма подчеркивают роль досуговых поездок в сплочении нации как при демократическом, так и при авторитарном правлении. Даже в странах с либеральным, демократическим режимом туризм и отдых имеют важное значение для государственного строительства. М. Шаффер отмечает, что в период с 1880 по 1940-е годы власти США активно пропагандировали туризм как ключевой элемент американского образа жизни; поездки представителей среднего класса положили начало национальной культуре туризма [Shaffer 2001: 2–6; Aron 1999: 130; Brown 1995; Sears 1989]. Во многих местах государственные органы принимали деятельное участие в пропаганде туризма, видя в нем фактор экономического роста и средство распространения влияния страны за рубежом [Beckerson 2002: 133–157; Steward 2001: 108–134]. К. Энди, изучавший американскую программу отправки туристов во Францию в послевоенные годы, показывает, как простая заграничная поездка может содействовать достижению целей правительства внутри страны и за ее пределами. Отправка американцев в Париж была частью плана Маршалла, призванного возродить экономику Европы и сдержать распространение коммунизма. Но парадоксальным образом и, может быть, это предусматривалось планом, зарубежные поездки «далеко не всегда приводили к созданию новой транснациональной идентичности, чаще всего они укрепляли существующую национальную идентичность» [Endy 2004: 6, 49].

В XX веке агрессивные националистические режимы активно пропагандировали туризм и досуговые поездки, рассчитывая с их помощью сплотить общество, разделенное на различные слои. Государственные организации, образованные в фашистской Италии (Dopolavoro, дословно «после работы») и нацистской Германии (Kraft durch Freude (KdF), дословно «сила через радость»), разрабатывали и координировали многочисленные досуговые программы и мероприятия. Как пишет Ш. Барановски, в 1930-е годы KdF занималась организацией коллективных туристических поездок для среднего класса и рабочих Германии [Baranowski 2004; De Grazia 1981; Semmens 2005; Purs 2006:97-115]. При их планировании отвергался принцип личного удовольствия и поощрялся коллективизм:

следовало наслаждаться возвышенным, культурным товарищеским общением с остальными участниками поездки, заниматься самообразованием, изучая искусство и архитектуру Античности, достигать внутреннего равновесия, готовясь возвратиться к работе, совершенствовать знание истории, расширять свои горизонты, отправляясь из родной деревни или региона в новые, необычные места [Baranowski 2004: 143].

В Советском Союзе «туризм» изначально вызывал подозрения именно из-за того, что он ассоциировался с игрой и удовольствием. Поэтому первые активисты туристического движения настаивали на том, что настоящий социалистический туризм должен быть суровым, аскетичным, связанным с физическими испытаниями. Буржуазный туризм – пакетные туры, фривольные отели – отвергался вместе со многими другими буржуазными практиками и клеймился как «мещанский». Отели, символизировавшие этот буржуазный подход, попросту не строились. Наподобие западных аристократов и Г. Джеймса, ранние адепты советского туризма отвергали обычный туризм как донельзя вульгарный [Buzard 1988; Urbain 1991]. Подлинный социалистический туризм должен был опираться на турбазы, состоявшие из недорогих палаток для проживания и нескольких центральных зданий, где размещалась столовая и проводились культурные мероприятия. В 1960-е годы такие турбазы больше напоминали скаутские лагеря, нежели обычные для капиталистических стран отели и пансионы.

Однако было бы ошибкой делать вывод, что содержательный советский досуг исключал удовольствия или что они рассматривались как нечто чужеродное. Д. Кроули и С. Рид пишут: «Удовольствие было неотъемлемой частью коммунистической утопии, основанной на таких понятиях, как изобилие и удовлетворение всех потребностей» [Pleasures in Socialism 2010: 3]. Иными словами, потребление и удовольствие, тесно связанные друг с другом, были двумя составляющими советской мечты. Отличие от капитализма заключалось в том, что доступ к удовольствиям имели все граждане, а не только элита: в этом состоял один из основополагающих принципов нового общества. «Право на отдых» было прямо закреплено в Конституции СССР 1936 года. Отдых, проведенный вне дома, был не только способом восстановить физическую форму, но и возможностью получить новые знания и опыт, а также ощутить себя частью большого народа. Поездка на отдых порождала, кроме того, ожидание и волнение, а последующие воспоминания доставляли удовольствие в течение целого года (о чем с энтузиазмом говорил слесарь Антонов). Поразительные виды, современные городские пейзажи, обильное питание, купание в теплом море под лучами солнца, захватывающие поездки в горы или катание на моторной лодке вдоль берега, ночные танцы и киносеансы и даже возможность испытать любовное приключение – все это резко контрастировало с повседневностью. Советские отпускники и туристы рассыпались в похвалах своему отдыху.

В данной истории отдыха и туризма рассматривается парадокс: как осуществлялось потребление в социалистическом обществе, целью которого были индустриальные свершения? Демонстрируется, что потребление всегда являлось одной из важнейших составляющих советской мечты. Советские отпускные практики представляли собой парадоксальное сочетание удовольствия и содержательности. Но главный парадокс, который находится в центре внимания, выглядит так: каким образом политика и практики в сфере отпуска и туризма открыто поощряли личную автономию в государстве, основанном на принципах коллективизма? В данной книге изучается процесс становления «нового советского человека», Homo Sovieticus, который обычно виделся образованным, инициативным, готовым прийти на помощь, примерным членом коллектива: первоочередной целью советского туризма и было создание такого человека. Все это вело к появлению лояльных граждан, признававших и ценивших существующий режим, который поощрял стремление к приобретению нового опыта и саморазвитию.

Исследователи туризма на Западе подчеркивают его важность для формирования независимого, уверенного в себе среднего класса [Mackaman 1998; Koshar 2000; Being Elsewhere 2001; Palmowski 2002: 105–130; Young 2002: 169–189]. Туризм создавал, пользуясь определением Дж. Урри, «эстетических космополитов», считающих, что они имеют право совершать поездки куда угодно, проявляющих любопытство и открытость, когда речь шла о путешествиях, способных поместить свою страну в более широкий историко-географический контекст [Urry 1995:167]. Эти путешественники, принадлежавшие к среднему классу, отличались от своих аристократических предшественников времен Гран-тура тем, что придавали большое значение приложению усилий и содержательности. Р. Кошар напоминает, что английское слово travel происходит от travail — «страдание» или «тяжелый труд». «Туризм обретает смысл там, где есть усилия, контакты и взаимодействие» [Koshar 2000: 8]. Для Кошара и социолога О. Лёфгрена туризм – это прежде всего «практика, выделяющая человека из ряда ему подобных»: перемещения и опыт пребывания в различных местах способствуют формированию новых свойств характера, часто связанных с большей открытостью. Лёфгрен так пишет об отпуске, проводимом вдали от дома:

Я считаю отпуск культурной лабораторией, в которой человек экспериментирует с новыми чертами своей личности, своих отношений с другими членами общества и природой, а также применяет важные культурные навыки – фантазирование и путешествие в мыслях… Отпуск – одна из немногих утопий, которые мы еще можем воплотить в жизнь [Koshar 2000: 204; Lofgren 1999: 7].

В советском туризме действовали иные правила, нежели прописанные Лёфгреном нормы для среднего класса: поощрялись групповые поездки, на первый план выдвигалась роль коллектива. Это относилось даже к пребыванию на курортах, куда (согласно торжествующим пропагандистским заявлениям) съезжались люди со всех концов Советского Союза, знакомясь друг с другом и вместе восстанавливая силы в процессе культурного отдыха. Туристические поездки неизменно были групповыми – это могли быть небольшие самоорганизованные компании бывалых туристов или же группы из двадцати пяти, ста, двухсот человек – стандартные числа для коллективной поездки. Выбор этих чисел отчасти объяснялся логистикой: руководители туристической отрасли полагали, что легче распланировать все для коллектива из двадцати пяти человек, чем принимать во внимание множество индивидуальных предпочтений. Групповой туризм облегчал наблюдение, особенно за границей. Это было и вопросом идеологии: туристы и отдыхающие учились не только ставить палатки и разжигать костер, но также объединяться в коллектив и успешно трудиться в суровых условиях вместе с новыми знакомыми. Акцент на коллективное времяпровождение может означать, что туризм и досуг рассматривались прежде всего как средства доминирования. Действительно, составители сборника статей о культуре удовольствия в нацистской Германии утверждают, что развлечения, народные праздники и т. п. могут служить интересам государства, создавая стабильное и лояльное этнонациональное сообщество [Pleasure and Power in Nazi Germany2011: 1–9].

И тем не менее приобретение навыков коллективного существования вело, как ни парадоксально, к осознанию своей индивидуальности и повышению уверенности в себе; задача создания советского человека с неповторимыми личными особенностями играла ведущую роль в установлении норм и ценностей, относящихся к отпуску². Советский туризм иллюстрирует «парадокс Лефора», который А. В. Юрчак определил следующим образом:

Советского гражданина призывали полностью подчиниться партийному руководству, культивировать коллективистскую мораль, подавлять индивидуализм, но в то же время становиться просвещенным, независимо мыслящим индивидом, стремящимся к знаниям, пытливым и творческим человеком [Yurchak 2006: П]³.

Следуя строгим правилам, установленным партией для туриста (выразившимся, например, в условиях получения значка «Турист СССР») или отпускника (отраженным в стандартном режиме курортного заведения), советский турист мог прийти к подлинной самореализации. Данная книга показывает, как возникло противоречие между намерениями государства, видевшего в досуговых поездках средство воспитания лояльных подданных, и усилиями граждан, которые стремились с помощью этих поездок укрепить свое личное благосостояние.

История отпуска и туризма в СССР в целом является частью истории современного туризма в широком смысле, включая такие его аспекты, как потребление, национальное сплочение и самореализация человека. Философ и культуролог Д. Маккеннелл отмечает: «“Турист” – одна из лучших моделей, доступных современному человеку в целом» [MacCannell 1999: 1]. При этом у «советской модернизации» – поиска социалистического, коммунитарного пути, ведущего в современность, – имелись собственные отличительные черты и предметы особого внимания. Стремление наполнить смыслом туристические поездки привело к созданию в 1927 году Общества пролетарского туризма, призванного пропагандировать туризм среди широких масс трудящихся, а также разработать особую, социалистическую разновидность сознательной досуговой поездки. «Пролетарский туризм» понимался как массовое движение, в которое с пользой для себя мог влиться каждый. Дома отдыха и курорты стали доступны в первую очередь пролетариям, новому правящему классу: то были осязаемые плоды победы пролетариата над дворянством и буржуазией. Отличительные черты советского туризма и отдыха – упор на медицинское обслуживание, привилегии для промышленных рабочих, преимущественно групповые поездки, содержательность – свидетельствовали о попытке создать социалистическую разновидность досуговой поездки, уникальную и притом передовую.

Изучая историю туризма с момента создания первой массовой организации в 1927 году и до середины 1980-х годов, можно наблюдать, как потребление услуг, связанных с досуговыми поездками, способствовало возникновению и закреплению новых социальных различий и даже расслоению внутри советского общества. Однако – вот еще один парадокс – к 1960-м годам идеальным объектом советской политики стал не промышленный рабочий, а потребитель, принадлежавший к среднему классу. Туризм и отдых в СССР сделались массовым явлением, но к этому времени оказалось, что «массы» – это советский средний класс, то есть интеллигенция. Доступ к досуговым поездкам – шла ли речь о турпоходах или курортном времяпровождении – получали и активно стремились получить в первую очередь обладатели значительного культурного багажа, представители образованного среднего класса, ряды которого стали заметно пополняться во второй половине XX века, особенно в 1960-е годы. Термин «буржуазия» оставался под запретом, обозначая классового врага, но позднесоветские отпускники и туристы относились именно к буржуазии, принадлежа к городской культуре с ее ценностями: преуспеванием в пределах допустимого, умеренным потреблением, культурностью, тягой к знаниям, осознанием своего права на комфорт, известным набором услуг и маленькими удовольствиями. Эта «среднеклассовая» реальность на протяжении большей части 1960-х годов сосуществовала наряду с идеалом аристократического отдыха на курорте. Затем организаторы туристических и отпускных поездок стали отказываться от громадных «дворцов наслаждений» в пользу более утилитарных типовых гостиниц.

Институциональные структуры, обеспечивавшие туризм и отдых в СССР, также отличались от того, что имелось на Западе и в царской России. Соответствующие услуги с самого начала оказывались либо Народным комиссариатом здравоохранения, либо Обществом пролетарского туризма (формально – добровольной организацией). Туризм в СССР, в отличие от других стран, был не отраслью экономики, а общественным движением. Позже туризм и курортный отдых перешли в ведение Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС), который должен был заботиться о благосостоянии народа в широком смысле слова. На протяжении всего советского периода способность государства обеспечивать досуговые поездки намного уступала спросу со стороны граждан, и все громче звучали голоса тех, кто предлагал улучшить организацию дела, переведя его на коммерческую основу. До самого крушения социализма, несмотря на постоянно крепнущие призывы создать «туристическую отрасль», отдых в СССР организовывался, финансировался и предоставлялся местными профсоюзами, формально не являвшимися частью государства, но в то же время действовавшими вне рынка.

В книге прослеживается история отдыха и туризма в СССР начиная с 1920-х годов, когда начала создаваться курортная инфраструктура и было образовано Общество пролетарского туризма. В главе первой рассматриваются принципы, изначально положенные в основу советского курортного отдыха (восстановление сил под присмотром врачей в интересах производства). Однако на протяжении 1930-х годов задачи такого «медицинского» отдыха начинают меняться, все больше внимания уделяется получению удовольствия. В главах второй и третьей рассказывается о начальном периоде существования советского туризма (1920-е и 1930-е годы) и его превращении из добровольного движения в услугу, оказываемую профсоюзными организациями. В главе второй подробно описываются идеологические функции советского туризма – попытки придать значение досуговым поездкам пролетариев – и его институциональная история, отражавшая соперничество между различными ведомствами в сталинскую эпоху. Глава третья посвящена в первую очередь практической стороне советского туризма, тому, какие именно поездки совершались и кто был их участником. По моему мнению, к концу 1930-х годов в стране начали появляться современные виды проведения досуга, которых жадно искали новая советская элита и формирующийся средний класс: «медицинские» задачи были подчинены получению удовольствия. Как указывают другие исследователи, понятие «хорошей жизни» получает распространение именно в 1930-е годы [Gronow2003; Фицпатрик 2001; Pleasures in Socialism 2010]. Великая Отечественная война затормозила этот процесс, но не изменила его сути. Глава четвертая касается отдыха и туризма в послевоенные годы. Главной задачей в этой сфере было восстановление разрушенного во время боев; общее направление развития было задано еще до войны, и об изменении структуры, содержания и смысла отдыха почти не заботились.

Три последние главы посвящены периоду с середины 1950-х годов до перестройки, когда происходило сближение двух принципиально разных видов проведения досуга – курортного отдыха и активного туризма. В главе пятой показано, как пребывание на курорте превратилось из лечения в объект желания потребителей. Несмотря на развитие туризма и появление новых маршрутов, курортный отдых оставался золотым стандартом для многих советских граждан, особенно промышленных рабочих.

В главе шестой говорится о расширении географии советского туризма, которое стало особенно заметным в 1960-е годы, и о первых зарубежных туристических поездках. С 1955 года стали организовываться групповые туры в социалистические, а иногда и в капиталистические страны. По своим масштабам зарубежный туризм был не сравним с внутренним, но, как я полагаю, выезды советских туристов за границу решительным образом, хотя и не сразу, изменили культуру отдыха в СССР. Туристическая индустрия в Восточной Европе опиралась на солидную довоенную базу: отели и связанные с ними службы, рестораны, хорошо подготовленные гиды были обычными атрибутами «буржуазного» туризма. Советские туристы и чиновники, ведавшие отраслью, усваивали эти «буржуазные» практики, и отношение к запросам потребителей в отношении разнообразия, комфорта, качества услуг и семейного отдыха становилось все более позитивным⁴.

В главе седьмой рассматривается процесс создания в СССР полноценной туристической отрасли, под влиянием зарубежных образцов и растущего уровня жизни. В начале 1980-х годов он был далек от завершения. Суть его состояла в том, чтобы строить гостиницы вместо санаториев и следовать вкусам потребителей, а не пытаться формировать их. Следует отметить еще два обстоятельства: во-первых, сближение пассивного отдыха с туристическим, во-вторых, постепенное расхождение между ценностями, которые связывало с туризмом государство, и теми, которые закладывали в него сами туристы и отдыхающие.

Повествование заканчивается на середине 1980-х годов. Реформы, начатые в 1986 году в рамках перестройки, привели к изменению экономической структуры, обеспечивавшей досуговые поездки. Первой из них стало разрешение на создание кооперативов, призванных предоставлять разнообразные потребительские услуги. Затем последовало образование совместных предприятий с компаниями из капиталистических стран в области туризма и транспорта, а также в других сферах: это еще больше изменило привычную инфраструктуру советских досуговых поездок. Однако реформы потерпели неудачу, что внесло свой вклад в падение уровня жизни и стало одной из причин отказа государства субсидировать отдых граждан. Перестройка, на которую так надеялись экономисты вроде А. Г. Аганбегяна, лишила советских людей возможности путешествовать – той, которую будущий «архитектор перестройки» воспевал в 1966 году. К концу существования СССР досуговые поездки стали не по карману большинству жителей страны, притом что каждый теперь имел право свободно выезжать за границу. Этот новый парадокс еще ждет своих исследователей.

Глава первая
Починка человеческого мотора

В СССР, где была официально принята марксистская теория трудовой стоимости, труд прославлялся как основа личного достоинства и средство создания общества, где царит изобилие. Труд, умственный либо физический, был обязанностью каждого гражданина. Считалось, что он облагораживает и является высшим призванием человека. Однако труд изнашивает организм – и поэтому неотъемлемой частью социалистической экономики, наряду с созданием условий для продуктивной работы, являлся продуктивный отдых. Восьмичасовой рабочий день, один-два выходных в неделю, ежегодный отпуск – такими были три основания зарождавшейся советской системы восстановительного и оздоровительного отдыха.

Ежегодный отпуск был самым оригинальным из советских изобретений, нацеленных на повышение благополучия трудящихся. Трудовой кодекс 1922 года провозглашал – впервые в мире – право на ежегодный двухнедельный отпуск для всех, кто трудился по найму и проработал непрерывно не менее одиннадцати месяцев. Еще в 1919 году власти приступили к созданию отпускной инфраструктуры, призванной принести трудящимся максимальную пользу во время ежегодного восстановления¹. Курорты, по словам наркома здравоохранения Н. А. Семашко, должны были стать «ремонтными мастерскими для восстанов- ⁵ ления здоровья трудящихся», предлагающими отдых и медицинский уход для обретения сил и энергии перед очередным рабочим годом. У французских рабочих, подчеркивал Семашко, есть только один дом отдыха – кладбище [Семашко 1923: 8]. Советские же рабочие пользовались безусловным правом на отдых, закрепленным позднее в Конституции СССР 1936 года.

В данной главе рассматривается практика пребывания советских граждан в домах отдыха и на «курортах» в 1920-30-е годы, а также эволюция воззрений на отдых при социализме. Вопрос о том, чем именно является отдых – необходимостью, связанной с восстановлением здоровья, или завоеванием социализма, – находился в центре дискуссий, влиявших на планы по строительству отпускной инфраструктуры и предоставление доступа к ней. Независимо от этих дискуссий, отдыхающие выказывали собственные предпочтения относительно развлечений, медицинского ухода и оздоровительных процедур. К концу 1930-х годов курортный отдых в СССР уже подразумевал не только лечебные процедуры, но и получение удовольствия, и притягивал в большей мере советскую элиту, нежели трудящихся, нуждавшихся в восстановлении сил.

Социалистический отдых

Во время дискуссий относительно производства, досуга, потребления и здоровья, которые велись в СССР, первоначально подчеркивался утилитарный характер досуга при социализме. Новые формы отдыха были призваны способствовать восстановлению сил после напряженной работы на производстве, отмеченной ударным трудом и социалистическим соревнованием. Научная организация труда требовала научной организации отдыха [Данишевский 1933: 68; Бергман 1927а: 7]. Пролетарский отдых не имел ничего общего с «кино, кеглями, пивом и танцами», как заявлялось официально [Бергман 1927а: 15,18], он имел отношение к серьезным вещам: производству и здравоохранению. По этой причине медицинское обслуживание являлось неотъемлемой частью ежегодного отдыха советского человека. Рационально устроенный отдых подразумевал предварительное посещение врача, и те, кто пропагандировал его, советовали отдыхающим следить за состоянием своего здоровья, чтобы выполнить стоявшие перед ними обязанности по рациональному восстановлению сил⁶. Человек, как и машина, нуждался в ремонте и восстановлении; социалистический отдых восстанавливал тело пролетария, уподоблявшееся машине⁷.

Как указывал известный курортолог и климатолог Г. М. Данишевский, при социализме отрицается понимание «отдыха» как «покоя, бездействия, праздного времяпровождения».

…система правильно организованного отдыха должна активизировать рабочего, колхозника, укреплять их волю к труду и правильно сочетать развлечения, игры, увлекательные занятия с расширением их политического производственно-технического и общекультурного кругозора [Данишевский 1933: 69].

Ежегодный отпуск был своего рода пустой оболочкой, которую предстояло заполнить деятельностью, значимой в социальном, культурном и экономическом планах – отдыхом. Во время практических дискуссий слово «отдых» часто заменялось другим – «оздоровление», что еще больше подчеркивало физиологическое значение отпуска⁸. В СССР ежегодный отпуск должен был быть содержательным: государство и отдыхающий совместно вкладывались в него, чтобы восстановить общественно полезную рабочую единицу и добиться личностного роста.

Некоторые эксперты полагали, что в социалистическом государстве потребность в отпуске вообще исчезнет – «нормальный» труд при социализме не приводит к переутомлению рабочего, и кроме того, сама жизнь в избытке предоставляет разнообразные впечатления и опыт. «Когда мы придем к полной нормализации условий труда, тогда мы будем говорить о том, что стимул для декретных отпусков исчез», – утверждал один специалист по социальному страхованию. Другие заявляли, что, поскольку труд в СССР есть «дело чести…дело славы…дело доблести и геройства», сама идея отпуска обесценивает понятие социалистического труда. Как указывали в 1932 году специалисты по здравоохранению, считать труд вредным – это меньшевистская точка зрения⁹.

Большинство советских экспертов сходились на том, что идеальная социалистическая система отдыха должна иметь основой науку, с целью оптимального распределения отпускного времени. В этом отношении СССР прямо продолжал традиции европейского Просвещения, исповедовавшего научный подход к проблемам здоровья и в целом к человеческому организму. Культура французских оздоровительных курортов XIX века породила научный подход к терапевтическим процедурам, применявшийся с 1830-х годов: он включал в себя строго определенное использование времени, отмерявшегося по звонку, в точности как на капиталистических фабриках. Те, кто принадлежал к элите российского общества – примером может служить толстовский Алексей Каренин, – издавна привыкли лечиться на французских, немецких, швейцарских курортах, и такие практики были для них обыденным делом: «Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу» [Толстой 1970: 172].

Под конец существования Российской империи появление новых профессий и стремление представителей среднего класса беречь свое здоровье вызвали бурный рост предложений разнообразных медицинских услуг, которые учитывали последние достижения науки и были доступны рядовому потребителю; в число их входило и пребывание на курортах [Mackaman 1998: 96–98; Morrissey 2010: 645–675]. Советская медицина основывалась на этих традициях, но к ним прибавилось три чисто социалистических принципа: централизованное оказание медицинских услуг, бесплатная медицинская помощь, особое внимание, уделяемое профилактике заболеваний, гигиене и общественному здравоохранению [Weissman 1990: 97; Solomon 1990].

Советские чиновники от здравоохранения, собравшиеся в 1933 году, чтобы обсудить проблемы «рабочего отдыха», прекрасно владели научной терминологией того времени, и медицина легла в основу советских отпускных практик [Данишевский 1933: 77]. Климатотерапия (солнце, море, свежий воздух), занятия физкультурой (утренняя зарядка, волейбол, оздоровительные прогулки), здоровое питание являлись залогом того, что ежегодный отпуск будет научно спланированным и содержательным. Физическое состояние человека, указанное в медицинской справке, определяло выбор наилучшего вида отдыха: шестинедельное лечение в туберкулезном санатории, месячное пребывание в здравнице на лоне природы или длительный туристический поход – для физически здорового, но эмоционально истощенного горожанина. Врачи подписывали справки, позволявшие отдыхающим получать путевки на курорты и в дома отдыха; врачи осматривали пациентов по прибытии и отправляли их домой, выдав подробное заключение о состоянии здоровья. Грань между лечением и обычным отдыхом оказывалась зыбкой, и обычно термины «больной» и «отдыхающий» были взаимозаменяемыми. На заре советской власти предполагалось, что немногочисленные места на курортах и в домах отдыха будут предоставляться тем, кто больше всего нуждается в медицинской помощи – прежде всего больным туберкулезом, но также страдавшим от неврастении. Вскоре, однако, эти ограничения исчезли – в обществе возник массовый запрос на предоставление всем трудящимся возможности восстановить свои силы. Свеженационализированные курорты оказались слишком притягательными, чтобы закрепить их за одними лишь тяжелобольными. Отпуск в «здравнице» стал рассматриваться как средство поощрения за примерную работу. Далее будет показано, что распределение немногочисленных мест для отдыха стало производиться не на основе медицинских показаний, а в соответствии с социальным статусом.

Места для проведения досуга и восстановления сил: курорты и дома отдыха

Настоящий социалистический отдых в СССР базировался на достижениях науки XIX и XX веков – и его успех зависел от действий специалистов. Кроме того, задействовалась инфраструктура, унаследованная от старого режима. До начала строительства новых здравниц в этом качестве использовались здания, принадлежавшие дворянам и купцам и национализированные новой властью, в том числе санатории и «пансионаты», которые располагались на курортах и в сельской местности: теперь они стали домами отдыха.

Существовавшая в России курортная инфраструктура использовалась империей в собственных целях. В города Кавказских Минеральных Вод с начала XIX века стали приезжать выздоравливающие офицеры. За ними последовали члены царской семьи, устраивавшие там поместья, что, в свою очередь, привлекло в эти края представителей среднего класса – потребителей досуговых услуг. В Крыму отдыхающие начали появляться со второй половины XIX века, и к концу столетия курортная жизнь уже кипела не только в Ялте, но и по всему побережью, а также на Северном Кавказе. // врачи, и коммерсанты старались привлекать в эти места интересующихся оздоровительным отдыхом – одним из средств, которые предлагались для борьбы с усиливающимися стрессами, атрибутом городской жизни [McReynolds 2003:171–177; Курорты СССР 1936:6–8; Morrissey 2010]. Развитие коммерческой стороны дела можно проследить на примере курортов Абхазии. На Всемирном съезде врачей, состоявшемся в Москве (1898), было определено, что прибрежный город Сухум с населением в 3000 человек обладает идеальными климатическими условиями для лечения легочных болезней, особенно туберкулеза. К этому времени натуралисты уже открыли для себя впечатляющее ботаническое разнообразие региона, и в 1895 году фабрикант и филантроп Н. Н. Смецкой купил там участок, чтобы разбить ботанический сад. В самом начале XX века на участке появилось несколько санаториев, устроенных по образцам немецких водолечебниц, известных владельцу. Растущий спрос – пациентов сопровождали родственники, кроме того, санатории стали популярны и у совершенно здоровых людей – привел к сооружению новых гостиниц и пансионатов, куда поставлялись продукты и вина, произведенные в поместьях Смецкого. Севернее Сухума, в приморском городке Сочи, московский предприниматель А. В. Тарнопольский основал обширный курорт, позже ставший известным под названием «Кавказская Ривьера» [Курорты Абхазии 1925; Сочи 1959].

До революции Черноморское побережье Кавказа по своей популярности уступало четырем городам Кавказских Минеральных Вод – Ессентукам, Пятигорску, Кисловодску и Железногорску. В начале XIX века в них приезжали на отдых и лечение русские офицеры, включая М. Ю. Лермонтова. После открытия в 1875 году железнодорожной ветки Ростов – Минеральные Воды туда хлынул поток пациентов и отдыхающих. Помимо водолечебниц, питьевых бюветов и медицинских учреждений, в городах стали появляться парки, театры, мюзик-холлы, посетителями которых были клиенты из числа аристократов, коммерсантов и состоятельных специалистов [Гольдфайль, Яхнин 1928: 54–58]¹⁰. Но большинство жителей России предпочитало лечиться за границей. В 1912 году немецкие курорты посетили более миллиона человек, русские – лишь 110 тысяч. Самый посещаемый из них, Ессентуки, привлек лишь 13 000 гостей, в то время как Карлсбад в Богемии – 70 000, в том числе 20 000 русских. В рекламных публикациях утверждалось, что русские курорты почти ничем не уступают европейским – но им не хватало устойчивой репутации, которой пользовались знаменитые западные лечебницы [Гольдфайль, Яхнин 1928: 10].

Начавшаяся в 1914 году Первая мировая война сделала лечение в Европе недоступным для граждан России. Медики покинули лечебницы и присоединились к действующей армии, многие здания на курортах были заняты Красным Крестом и другими общественными организациями: в них устроили госпитали для раненых [Гольдфайль, Яхнин 1928: 58]. После революции для южных здравниц настали тяжелые дни: во время Гражданской войны Крым и другие курортные районы стали тыловыми базами и театрами военных действий. В 1918 году недавно образованное советское правительство располагало всего тремя действующими курортами в центральных областях России¹¹. Вся отрасль пришла в упадок – и клиенты, и владельцы бежали за границу, желая оказаться в безопасности. После завершения Гражданской войны в конце 1920 года власти приступили к восстановлению экономики и ликвидации демографических потерь. Бывшие места отдыха и развлечения для аристократии следовало восстановить и превратить в центры восстановления сил для ветеранов гражданской войны и членов правительства, а в теории – для всех, кто выиграл от смены власти, то есть рабочих и крестьян.

В декабре 1920 года (даже в рядах большевиков тогда наблюдалось смятение, появилась оппозиция руководству) Совет народных комиссаров издал декрет об использовании Крыма для лечения трудящихся, предполагавший национализацию частных владений: «Прекрасные дачи и особняки, которыми пользовались раньше крупные помещики и капиталисты, дворцы бывших царей и великих князей должны быть использованы под санатории и здравницы рабочих и крестьян»¹². Народный комиссариат здравоохранения (Наркомздрав) получил указание: подготовить 25 000 коек для лечения тех, кто мог считать революцию своей победой. Восстановление экономики произошло намного позже издания Декрета, но в главных курортных областях – в Крыму и в районе Кавказских Минеральных Вод – постепенно начала образовываться сеть социалистических курортов, хотя процесс шел довольно бессистемно. Официально путевки на курорт должны были предоставляться в первую очередь промышленным рабочим, но высшие руководители партии и государства постоянно отдыхали и лечились на черноморском побережье, следуя – на свой коммунистический лад – тем же образцам поведения, которые некогда установили члены императорской семьи и их приближенные. В июле 1923 года из Кремля поступило распоряжение: в течение двух недель подготовить для приема посетителей Дом отдыха имени Карла Маркса в крымском Суук-Су. (Эта авральная работа увенчалась успехом: Розалия Землячка, оставившая запись в книге отзывов Дома отдыха, отметила, что ей понравились питание и условия проживания.) В декабре того же 1923 года врачи отправили Л. Д. Троцкого поправлять здоровье в Сухум, славившийся своим климатом: таким образом, он оказался вдалеке от Москвы в момент смерти В. И. Ленина, и это ослабило его позиции в последовавшей затем жаркой борьбе за власть¹³.

Мировая война и революционные события нанесли стране громадный ущерб, и средств на реконструкцию свеженационализированных курортов было немного. Местные органы власти часто брали дело в свои руки, реквизируя частные больницы и курорты для использования в общественных целях. Наркомздрав управлял большинством учреждений здравоохранения, но не мог обеспечить им достаточного финансирования. В конце концов возникла иерархическая система, продержавшаяся до распада СССР. Лучшие курорты получили статус «общегосударственных»: предполагалось, что их деятельность в основном будет финансироваться за счет поступлений от пациентов или страховых взносов, но они также получали от государства субсидии на научную работу и новое строительство. Курорты регионального и местного значения должны были содержаться за счет местных бюджетов [Гольдфайль, Яхнин 1928:11]. Кроме того, Центральный совет профсоюзов, коммунистическая партия, Красная армия, государственные ведомства и предприятия содержали и финансировали собственные курорты, число которых постоянно росло. Эти здравницы не подпадали под общегосударственные правила финансирования и приема пациентов и к началу 1930-х годов считались привилегированными. Зарплата сотрудников в них была выше, чем в других местах, и им доставались лучшие пляжи¹⁴.

Таблица 1.1. Число коек и пациентов в советских санаториях, 1920-1927

Источник: [Гольдфайль, Яхнин 1928: 14]

Рис. 1.1. Дом отдыха Центрального исполнительного комитета СССР, 1935, Сухум. РГАКФД г. Красногорска, № 2102339. Публикуется с разрешения архива

Эта особенность также сохранилась: внутри централизованной командной экономики существовало множество учреждений, самостоятельно управлявших своими здравницами.

Настоящий расцвет курортов, как основанных в имперскую эпоху, так и новосозданных, наступил лишь в середине 1930-х годов, конкретнее – с началом второй пятилетки (1933). В 1920-е годы Наркомздрав стремился преимущественно восстанавливать курортную инфраструктуру и готовить санатории к приему необходимого количества пациентов. Число коек в санаториях оставалось в то время неизменным, тогда как число пациентов во второй половине десятилетия начало расти (см. табл. 1.1): это означало, что имевшиеся места использовались все интенсивнее. Становилось все больше так называемых «амбулаторных пациентов» – в 1927 году они составляли половину от общего числа пациентов, что отражало рост популярности курортов как мест отдыха. Такие приходящие пациенты не жили в санаториях и не получали там питания: сняв койку в гостинице, пансионате или частном доме, они приходили за медицинскими процедурами (включая солнечные ванны и сеансы плавания) в санатории или поликлиники. В первой пятилетке (1928–1932) рост числа санаторных коек был достаточно скромным: в 1932 году их насчитывалось 66 400. Однако на протяжении второй пятилетки (1933–1937) количество их выросло почти вдвое, достигнув 113 000 санаторных коек в 1937 году [Рудаков 1937]¹⁵.

К концу 1930-х годов массированные инвестиции позволили выстроить роскошные здания, ставшие витриной советского здравоохранения. Хотя система курортного отдыха была демократической в своей основе, источником вдохновения для нее служили дореволюционные образцы, созданные аристократией. Советские курорты должны были иметь признаки «большого стиля» и требовали значительного штата обслуги (такого же, какой некогда полагался аристократии); кроме того, предполагалось, что пациенты или отдыхающие будут проникаться высокой культурой и утонченностью. Везде, и в дворцах пионеров, и в местах, предназначенных для летнего отдыха, мир досуга, сотворенный для советского пролетариата, оказывался роскошно аристократичным, предлагая отдых, врачебный уход и развлечения. В то же время – это освещалось не так широко – по всему Советскому Союзу на новых местах возводились более скромные курорты для рабочих и служащих ¹⁶.

Помимо системы курортов, создавалась и другая – сеть домов отдыха, расположенных вблизи больших городов: в них можно было провести отпуск и одновременно поправить здоровье. Как правило, они подчинялись Наркомздраву, отличаясь при этом большим разнообразием. Первые дома отдыха появились в Петрограде весной 1920 года по инициативе Городского отдела труда. Спустя четыре месяца этому примеру последовала Москва – здесь дома отдыха открывал и содержал Мосздравотдел. Первоначально многие из них устраивались в национализированных дворянских особняках и дачах представителей среднего класса, среди девственных лесов или пригородных садовых массивов. Были и такие, которые помещались в новопостроенных деревянных домах, причем столовая могла располагаться в отдельной постройке. Рабочие получали там питание и медицинский уход, предавались умеренно активному культурному времяпровождению и приобретали прочную привычку к ведению здорового образа жизни. Домами отдыха заведовали врачи, окруженные помощниками по культурной и спортивной части. В начале 1920-х годов многие профсоюзы, советы профсоюзов и даже отдельные предприятия «лихорадочно» открывали свои дома отдыха, ставшие символами достижений революции [Рыкова 1923: 11–15].

Эта деятельность порождала проблемы, связанные с контролем и подчинением: чем являлся дом отдыха – продолжением предприятия (предоставлявшего основную часть средств) или частью общегосударственной системы здравоохранения? Медики опасались, что без бдительного контроля со стороны комиссариатов здравоохранения дома отдыха постепенно перестанут быть оздоровительными центрами. По этой причине Мосздравотдел издал сборник подробных инструкций по организации домов отдыха, учитывавших лучшие медицинские практики. В них указывалось, как необходимо проводить уборку, заполнять регистрационные карточки, давались образцы списка ежедневных мероприятий и меню для четырех приемов пищи [Рыкова 1923: 18–19; Дома отдыха 1924–1925]. В следующем десятилетии руководство домами отдыха перешло от отделов здравоохранения к профсоюзам, но медицинский компонент по-прежнему играл главную роль.

К 1927 году в СССР насчитывалось около 300 домов отдыха с 46 000 мест – примерно вдвое меньше, чем имелось в санаториях. Из них 50 (на которые приходилось 33 % всех мест) располагались в Москве и Ленинграде. Согласно закону, дома отдыха должны были напоминать небольшие санатории: спальни, столовая, комнаты для тихого отдыха (чтение, шахматы), спортплощадки, плавательный бассейн или речной пляж, ванны, душевые. Как предполагалось, отдыхающие проводили время, бродя по лесам, загорая у реки, играя в шахматы или шашки; по вечерам устраивались кинопоказы или самодеятельные представления, дававшиеся местными фольклорными коллективами [Гольдфайль, Яхнин 1928: 405–448].

Рис. 1.2. Спальня в Мальбинском доме отдыха иркутской окружной страхкассы, 1924. РГАКФД г. Красногорска, № 421898. Публикуется с разрешения архива

Описание дома отдыха профсоюза печатников (1928), однако, дает иную картину. Чтобы добраться до места назначения, отдыхающим приходилось проделывать четырехкилометровый путь от станции с багажом в руках. В библиотеке не хватало книг и газет, еда была скверной, многие предавались стародавним, привычным занятиям – ухаживанию за женщинами и пьянству. Неудивительно, писал рабочий корреспондент, что они покидали дом отдыха раньше срока. Замужние работницы редко отправлялись в дома отдыха, когда подходило время ежегодного отпуска, – им не с кем было оставить детей¹⁷.

К началу 1930-х годов чиновники от здравоохранения начали беспокоиться – система не оправдывала себя. Дома отдыха заполнялись лишь на 85 %. Национализированные здания, в которых они помещались, срочно требовали капитального ремонта, а продовольственный кризис в стране не давал возможности обеспечить здоровое питание. Рабочие отправлялись в дома отдыха с такой неохотой, что кое-кто предлагал демонтировать систему целиком. Другие, однако, возражали: для «здоровых, но уставших» рабочих дома отдыха имели преимущества по сравнению с курортами; следовало умножать, а не сокращать их число и делать отдых более разнообразным. Многие специалисты полагали, что дома отдыха, связанные с конкретной отраслью или даже с отдельным предприятием, обладали большей привлекательностью, чем неспециализированные: отдыхающих с одинаковыми привычками и культурными запросами было легче обслуживать, а режим отдыха мог быть приспособлен к нуждам того или иного производства¹⁸. По этой причине некоторые государственные дома отдыха передали предприятиям – например, московскому Электрозаводу: это было поощрением со стороны Мосздравотдела, за то, что завод выполнил пятилетку в два с половиной года. Существовали специальные дома отдыха для молодежи, хотя некоторые люди постарше порой ворчали, что молодые нуждаются в более активном времяпровождении. После введения так называемой непрерывной рабочей недели – четыре дня для работы, один для отдыха – появились «дома отдыха пятого дня», где работники могли в свой выходной отдохнуть, получить улучшенное питание и поучаствовать в культурных мероприятиях. Поскольку выходные у всех приходились на разные дни, такие дома отдыха могли быть загружены постоянно. Однако непрерывная рабочая неделя так и не прижилась, и «дома отдыха пятого дня» полноценно использовались только по выходным¹⁹.

Некоторые специалисты считали, что во второй пятилетке необходимо вливать средства не в традиционные дома отдыха, срок пребывания в которых составлял две недели, а в однодневные дома отдыха, детские колонии и парки культуры и отдыха. Тем не менее традиционный дом отдыха являлся в 1930-е годы обычным местом проведения отпуска. Большой московский завод «Серп и Молот» открыл в 1934 году собственный дом отдыха на берегах Москва-реки, в бывшем княжеском дворце. Отдыхающие размещались с комфортом (у каждой кровати стоял ночной столик), к их услугам были клуб, электрическое освещение, библиотека, спортплощадки. Новые хозяева дома отдыха не отказывались от аристократического наследия. Пятидесятилетний рабочий-ударник Королев писал в заводской газете: «Я сейчас живу не хуже бывших князей, которые обитали в этом имении. <…> Они проводили свое свободное время в угаре пьянки и в безделье. Но я живу иначе. Я отдыхаю культурно. Цель моя – лучше отдохнуть, чтобы после этого дать больше продукции для страны социализма». Электрозавод в 1931–1933 годах приобрел три дома отдыха, два последние предназначались для однодневного или двухдневного (в выходные) пребывания. В 1933 году 4700 рабочих завода получили двухнедельные путевки в дома отдыха (а на курорты – только 860 человек), еще 2600 побывали в однодневном доме отдыха. Питание в подобных учреждениях нередко было отвратительным, но в «электрозаводском» доме отдыха, рассчитанном на двухнедельное пребывание, его качество к 1934 году улучшилось настолько, что рабочие буквально сражались за путевки туда. Московская Трехгорная мануфактура – текстильное предприятие – открыло свой дом отдыха (1936) в реконструированной даче на реке Клязьма, но строительство к моменту открытия еще не было завершено, так что первые отдыхающие приняли участие в отделке собственных спален и прокладке водопровода. Спать приходилось в палатках рядом с двухэтажным главным зданием – деревянной постройкой. Пищу принимали тоже на воздухе, за столиками в окружении великолепной природы. По вечерам отдыхающие смотрели кино, пели, танцевали и «веселились»²⁰.

Удовольствие и содержательность еще теснее сочетались в домах отдыха нового типа, возникших с ростом популярности оздоровительного отдыха в 1930-е годы. То были плавучие заведения, устраивавшиеся на речных судах и баржах: они предлагали такой же полезный для здоровья режим, как и стационарные дома отдыха, но к нему прибавлялся терапевтический эффект от смены обстановки. Речные путешествия успокаивают нервную систему, повышают аппетит и способствуют здоровому сну, указывал один специалист в области здравоохранения. Плывя по реке, отдыхающие обслуживались по полной программе: обильное питание, книги, игры, солнечные ванны, вечерние развлечения – все как на суше. Но кроме того, они получали возможность знакомиться с жизнью страны и достижениями социалистического строительства. В 1938 году насчитывалось 15 плавучих домов отдыха. Рейсы совершались по Волге и Каме – из Горького в Пермь, Саратов, Астрахань и обратно; за сезон суда могли принять 13 500 пассажиров. Такие круизы – одна из первых в СССР попыток объединить туристическую поездку с отдыхом – пользовались большим спросом. В 1937 году ежедневная газета «Вечерняя Москва» писала, что речные прогулки стали одной из самых популярных форм отдыха. Отходившие от Горького пароходы заполнялись до отказа²¹.

Направления

Безграничность Советского Союза, его огромные пространства занимали особое место в нарождавшейся идеологии недавно образованной страны [Widdis 2003]. Большая территория позволяла создать необходимые условия для здорового отдыха на природе. Было все: леса, озера, реки, минеральные источники, чистый воздух. Специалисты по планированию ратовали за сооружение курортов и домов отдыха по всей стране, поблизости от каждого центра индустриального и жилищного строительства. Однако большая часть средств вкладывалась в три региона, где советские граждане предпочитали проводить летний отпуск: Крым, Кавказские Минеральные Воды – оба имели богатое курортное прошлое – и, наконец, Черноморское побережье Кавказа, где здравницы начали возникать недавно. В 1936 году на них приходилось 60 000 коек – две трети от общего числа в масштабах страны²².

Кавказские Минеральные Воды – старейший курортный регион России, еще в 1803 году его значение было подтверждено императорским рескриптом. Однако в начале XX века самым желанным направлением уже считался Крым, прозванный в СССР «всесоюзной здравницей». Еще в XVIII веке Екатерина II решила сделать из него цветущий сад, который отражал бы все растительное разнообразие империи, недавно увеличившейся в размерах. В 1930-е годы энтузиасты отдыха в Крыму расхваливали изобилие его флоры и фауны, местные пейзажи, богатую историю и этническое разнообразие. До революции доступ в крымский Эдем был открыт лишь богатым, влиятельным и родовитым людям. Теперь же, благодаря революции – это подчеркивалось в советских путеводителях, – Крым стал доступен всем советским гражданам: тем, кто страдает серьезными заболеваниями и нуждается в длительном лечении, отдыхающим, желающим восстановить силы, туристам, планирующим пешие путешествия от одной крымской достопримечательности к другой. «Пребывание, хотя бы и короткое время в Крыму, создает особый подъем жизнедеятельности, возрождает силы и укрепляет и психическую и физическую упругость организма», – говорилось в одной книге 1924 года [Schonle 2001; Курорты Крыма 1924:8-15; Крым. Путеводитель: 7-31].

Крым, часто сравниваемый с французской и итальянской Ривьерами, мог принимать пациентов и отдыхающих круглый год, но лучшим временем для поездки туда была золотая осень. Полуостров считался климатическим курортом; основу лечения составляло физическое пребывание в краю, славящемся чистым воздухом, солнечным светом и свежей водой. Для климатотерапии в особенности подходил живописный южный берег Крыма, протянувшийся от Ялты на западе до Алушты на востоке: эффектные выступы, вдающиеся в воду, прекрасные виды на Черное море, дикая природа, задник в виде гор… Здесь имелись дворцы, парки, заповедники и рядом санатории, дома отдыха, гостиницы, частные дачи, где за плату принимали отдыхающих. Помимо природной климатотерапии, пациенты могли подвергаться бальнеологическим процедурам (ванны, питье минеральной воды). Только в Крыму они могли получить ампелотерапию – лечение виноградом. Сезон сбора винограда продолжался от середины августа до начала ноября; по назначению врача пациенты могли потреблять примерно от трех до трех с половиной килограммов винограда в день. Как полагали медики на курортах, по эффективности лечения многих заболеваний виноград был сравним с минеральной водой [Курорты СССР 1923: 15–17; Курорты Крыма 1924: 61–63]. На западе полуострова располагалась Евпатория, не такая притягательная, как курорты южного берега, но зато предлагавшая широкие песчаные пляжи, которых не было на скалистом юге.

В 1921 году Наркомздрав постановил, что Крым должен стать первым по значению курортом страны, и определил перспективную цель: довести число коек в местных здравницах до 25 000. Но это оказалось невозможным из-за финансовых трудностей, к тому же в сентябре 1927 года на полуострове произошло сильное землетрясение – с южного берега пришлось эвакуировать всех пациентов, – а подземные толчки продолжались еще в ноябре. Правительство выделило миллион рублей на реконструкцию курортной инфраструктуры южного берега, и к 1928 году, согласно одному источнику, число коек в крымских санаториях достигло прежнего значения – 7359. В это время «всесоюзная здравница» еще служила витриной успехов нэпа, в рамках которого сосуществовали государственные и частные предприятия. Государственные тресты управляли курортами южного и западного побережья; некоторые гостиницы и санатории принадлежали государственным учреждениям и предприятиям, а некоторые находились в руках частников – например, гостиница «Драгониго» в Севастополе и 55 пансионатов в Ялте. Основные достопримечательности были сосредоточены в Севастополе и Ялте, сделавшихся центрами экскурсионного обслуживания. Из этих городов можно было попасть на места сражений Крымской войны (такие, как Балаклава) или в Бахчисарай с его ханским дворцом. Во время первой пятилетки (1928–1932) все частные заведения были национализированы и присоединены к существующим санаториям или превращены в государственные пансионаты и дома отдыха. К 1936 году ставший полностью социалистическим Крым располагал 30 000 коек в 168 здравницах [Гольдфайль, Яхнин 1928: 197, 202, 210, 221; Курорты. Энциклопедический словарь 1983: 196]²³.

Кавказские Минеральные Воды включали четыре курортных города, притаившихся в окруженных горами долинах, на северных склонах Кавказского хребта. В их окрестностях насчитывалось более 60 минеральных источников. Как и на европейских курортах этой разновидности, жизнь каждого города вращалась вокруг минеральной воды: там имелись изысканные ванные заведения, питьевые бюветы, ухоженные парки. Пациентам были обеспечены уход и спокойствие, необходимые во время лечения. Советские чиновники от медицины гордо сравнивали этот регион с лучшими европейскими спа-курортами, находившимися в горной местности, – Давосом и Монтрё. Административным центром его являлся живописный Пятигорск, расположенный в 500 метрах над уровнем моря. Здесь в 1841 году состоялась роковая дуэль М. Ю. Лермонтова, и к памятнику на месте его гибели тянулся непрерывный поток туристов. Как и полагается, вероятно, курорту, изначально предназначенному для военных, Пятигорск был популярным местом для лечения сифилиса, но предлагал и обычную бальнеологическую терапию всех видов [Курорты СССР 1936]²⁴. Ессентуки и Железноводск (высота над уровнем моря – 600 метров) стали развиваться как курорты позднее Пятигорска, но к середине XIX века также обрели притягательность для состоятельных клиентов. Кисловодск (850 метров над уровнем моря), расположенный в 37 километрах от Пятигорска, в раннесоветский период сделался крупнейшим курортом региона. Как и в других городах, центром общественной жизни служил хорошо ухоженный парк, где стоял впечатляющий «Гранд-отель», построенный еще до революции. Аллеи, обсаженные деревьями, вели к питьевым бюветам. На протяжении курортного сезона в парке дважды в день играл оркестр. Центр города в 1929 году закрыли для автомобилей и грузовых телег – ввиду его небольших размеров, – теперь пациенты могли неторопливо прогуливаться, направляясь по своим делам. Разнообразные экскурсии – к близлежащим водопадам, гротам и обзорным площадкам с видом на Эльбрус – придавали лечебному отдыху туристический оттенок.

Социалистическое преображение Кисловодска началось в середине 1920-х годов: частные виллы и отели постепенно превращались в санатории и дома отдыха различных ведомств. Первый пятилетний план включал в себя и строительство новых сооружений, которые были спроектированы ведущими архитекторами страны в стиле конструктивизма. В 1928–1936 годах число мест в здравницах четырех городов более чем удвоилось. К 1936 году в них имелось 93 санатория и дома отдыха (в том числе 43 в Кисловодске) с 15 000 коек [Курорты СССР 1936:100–103; Гольдфайль, Яхнин 1928].

Такой курорт, как Сочи, прочно связан с именем И. В. Сталина, избравшего его своей летней резиденцией: во многом по его инициативе город решили превратить в курорт всесоюзного значения (президенты В. В. Путин и Д. А. Медведев также отправлялись на отдых в Сочи, летом и зимой; первый сыграл ведущую роль в том, что Сочи стал кандидатом на проведение зимних Олимпийских игр 2014 года – и, как известно, победил)²⁵. До революции на этой узкой полосе земли, зажатой между морем и Кавказским хребтом, существовало несколько небольших городков, и Сочи был одним из них, ничем не выделяясь. Добирались туда преимущественно по морю – железную дорогу провели лишь в 1925 году. Считалось, что Сочи – «захолустный, пыльный и грязный городишко», но в близлежащих поселках активно строились дачи, владельцами которых были царские чиновники, титулованные аристократы, генералы, известные ученые и деятели искусства [История Сочи 2006]. К началу XX века, благодаря частным застройщикам, здесь появились отели, пансионы, ухоженные парки, в которых произрастали экзотические растения со всего мира. Субтропический климат предоставлял большие возможности для экспериментов с посадками, но он же и благоприятствовал размножению комаров – распространителей малярии. Хотя минеральные источники встречались здесь не в таком изобилии, как на Северном Кавказе, край все же обзавелся в 1910 году собственным бальнеологическим курортом в виде Мацесты, расположенной в некотором отдалении от побережья – и от комаров (20 метров над уровнем моря).

Климат и ландшафт способствовали росту популярности этих мест в начале XX века. Ветер с Черного моря, смягчавший погодные условия, делал пребывание на побережье приятным девять месяцев в году, а близлежащая климатическая станция Красная Поляна отличалась разнообразными пейзажами и интенсивным движением воздушных масс, будучи легкодоступной для отдыхающих из Сочи. Субтропическая растительность и экзотические местные народности создавали ощущение сказочного мира, и сюда все чаще приезжали представители среднего класса – как в отель «Кавказская Ривьера» с его прекрасным парком, так и в небольшие пансионы вроде «Светланы» (названного в честь героини баллады В. А. Жуковского). С установлением на черноморском побережье советской власти частные гостиницы и дачи оказались в распоряжении новых властей и были превращены в санатории и дома отдыха. В 1920-е году курорт Мацеста расширился за счет новых ванных корпусов и санатория [Гольдфайль, Яхнин 1928:121–123]²⁶.

В 1933 году ЦИК и СНК СССР приняли План реконструкции курорта Сочи-Мацеста: последний должен был стать новой витриной советской досуговой культуры. Планы предусматривали расширение существующих санаториев и строительство новых. Что еще важнее, в инфраструктуру Сочи влили значительные средства: появились новые канализационные коллекторы, электростанции, котельные. Административные и торговые кварталы были отодвинуты от береговой линии. Вместо узкой, извилистой дороги, тянувшейся вдоль морского побережья, проложили широкий, прямой, обсаженный деревьями бульвар – проспект Сталина. Через мелкие речушки, текущие с гор и впадающие в море, перебросили гранитные мосты, украшенные статуями. Над узкими галечными пляжами теперь нависала живописная террасированная набережная с кипарисами, пальмами, магнолиями и другими цветущими деревьями. Лучшие архитекторы страны приложили свою руку к новым санаториям и общественным зданиям, включая Зимний театр на 900 мест. Сочинский военный санаторий Рабоче-крестьянской Красной Армии имени Ворошилова – частый объект фотографий – с его конструктивистским обликом и фуникулером, соединяющим санаторный пляж с основной территорией, стал символом современного советского курорта. «Не жизнь, а рай», – с восхищением писала о нем в письме домой одна из работниц [Курорты СССР 1936:145,158]²⁷. В 1936 году в районе Сочи насчитывалось 15 000 коек для отдыхающих и пациентов.

За пределами этих трех крупных центров для советских граждан были доступны около 30 000 санаториев и домов отдыха, многие из которых получали недостаточно средств и посещались в основном местными жителями. Под Ленинградом, всего в 22 километрах от города, располагался Сестрорецк, климатический курорт с пляжем, парком, поликлиникой и концертным залом. В Казахстане на 1938 год насчитывалось семь курортов, плохо финансируемых – типичная картина для того времени [Гольдфайль, Яхнин 1928: 308–310; Курорты СССР 1936: 238–241]²⁸. Средства доставались здравницам в хорошо известных курортных регионах, которые пользовались популярностью – на Черноморском побережье и Кавказе.

В 1930-е годы выросла посещаемость высокогорных курортов. Одним из них была Теберда в Карачаево-Черкесской АССР, на Военно-Сухумской дороге, куда еще до революции направляли страдающих туберкулезом. Несмотря на примитивный водопровод и недостаточные электрические мощности, горный курорт привлекал пациентов и отдыхающих благодаря климату (прохладное лето, теплая зима), потрясающей красоте окрестностей и видам, открывавшимся с Военно-Сухумской дороги. В Теберду потянулись туристы и альпинисты, а также те, кому требовалось лечение. К 1936 году здесь было построено три санатория (один принадлежал Комиссии содействия ученым), пять домов отдыха и несколько турбаз. Кроме обладателей путевок в эти учреждения, были и пациенты, приезжавшие в Теберду самостоятельно. Гостиниц и пансионатов не хватало, не существовало и центральной больницы, так что эти люди селились в частных домах и сами устанавливали для себя режим лечения, не имея возможности проконсультироваться с врачом²⁹.

Путевка и как ее достать

Путевка давала ее обладателю право на лечение, питание и проживание в определенном учреждении на протяжении установленного периода времени. Этот листок цветной бумаги обладал стоимостью, измеряемой в денежном выражении: она равнялась суммарной стоимости питания и услуг, которые предстояло получить. Но путевки распределялись по критериям, к которым цена не имела отношения. Мест в санаториях, пансионатах и домах отдыха не хватало, и они доставались в первую очередь тем, кто сильнее всего в них нуждался. Формально это были те, на чье здоровье пребывание в данном медицинском учреждении могло подействовать наилучшим образом. Кроме того, при распределении путевок предпочтение официально отдавалось промышленным рабочим – за них платил государственный фонд медицинского страхования или предприятие. Однако работе системы распланированного, рационального распределения препятствовала другая система, в которой деньги и связи значили так же много, как трудовые успехи и состояние здоровья. Эти трения сохранялись до конца советской эпохи.

В 1920-е и 1930-е годы курорты принимали посетителей почти что на коммерческой основе: путевки имели цену, зависевшую от стоимости, но распределялись – а не «продавались» – через сеть курортных бюро либо по договоренности с предприятиями и учреждениями [Курорты Абхазии 1925: 146–147]³⁰. Процесс начинался с посещения врача, рекомендовавшего соответствующее место исходя из состояния пациента. Получив справку, будущий пациент обращался в профком предприятия, и если тот соглашался выделить нужную сумму, представал перед отборочной санаторно-курортной комиссией для получения окончательного одобрения. Если комиссия решала, что курс лечения необходим, пациент получал бесплатную путевку и бесплатные билеты на транспорт; заработную плату за время отсутствия на работе ему выплачивали за счет государственной системы страхования. Даже в тех случаях, когда пациент выражал желание заплатить за путевку из собственных средств, медицинская справка и разрешение отборочной комиссии все же были необходимы [Гольдфайль, Яхнин 1928: 452–453]³¹.

Путевки в дома отдыха выдавались профсоюзами, получавшими места в зависимости от того, насколько тяжелые последствия для здоровья вызывала работа в данной отрасли, и от количества членов профсоюза. Рабочие, желавшие провести ежегодный отпуск в доме отдыха, могли через профком предприятия обратиться с просьбой о предоставлении одного из выделенных профсоюзу мест. Комиссия по охране труда предприятия и медицинские работники подавали документы на рассмотрение местной (городской, областной, краевой) комиссии по распределению путевок на санаторно-курортное лечение, и те, на кого падал выбор, получали путевку – полностью оплаченный отпуск в конкретном доме отдыха (если во время рассмотрения обнаруживались серьезные медицинские проблемы, претендента теоретически должны были направить в санаторий) [Белобородов 1923: 49–51].

Распределение путевок только по медицинским показателям вело к неоптимальной загрузке системы здравоохранения. Возможно, жители СССР обладали более крепким здоровьем, чем считали чиновники; так или иначе, руководители курортов постоянно сообщали, что туберкулезные санатории не могут быть заполнены одними только пациентами с туберкулезом, что порой лишь половине «пациентов» реально требовалось лечение. Многие прибывали с путевками, но без медицинских справок. В 1934 году выяснилось, что в кисловодских санаториях менее 50 % пациентов нуждались в лечении. Пациенты приезжали в туберкулезные санатории на 45 дней, зная, что совершенно здоровы, а стоявшим на учете больным туберкулезом отказывали в путевках. В Евпатории (Крым) 10 % пациентов не имели никаких медицинских показаний: «Многие получают путевки как премию, вместо того, чтобы их направить в дом отдыха, они направляются к нам <в санаторий>»³². Таким образом, пациентам, действительно нуждавшимся в лечении, не доставалось мест.

С точки зрения профсоюзов и работников государственных отделов труда, лечебные курорты, как «ремонтные мастерские для восстановления здоровья трудящихся», должны были организовывать лечение и режим отдыха так, чтобы то и другое благоприятствовало в первую очередь рабочим, особенно промышленным. Это вызывало возражения со стороны работников здравоохранения, которые предпочитали, чтобы доступ на курорты давался в соответствии с медицинскими показаниями, а не занятием человека [Ewing 1990: 69–96]. Формально победа осталась за профсоюзами. В 1923 году Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов (ВЦСПС) постановил, что 80 % мест в санаториях должны отводиться рабочим – произвольно завышенная цифра, отражавшая статус рабочих при новом режиме, но связанная также с их расстроенным здоровьем. «Рабочие» в 1926 году составляли 6,5 % экономически активного населения СССР, «промышленные рабочие» – 2,5 %. Даже в конце 1930-х годов рабочие составляли менее трети экономически активного населения [Всесоюзная перепись 1926. Т. 34. Табл. 1,2,3; Всесоюзная перепись 1937: 116,121; Всесоюзная перепись 1939]. Путевки для рабочих отличались особыми цветами и могли стоить существенно дешевле путевок, доступных для советского населения в целом (цена снижалась порой на 50 %). Но и оставшаяся стоимость выплачивалась, большей частью или целиком, государственными органами страхования; кроме того, рабочие получали скидки на железнодорожные билеты до места назначения [Гольдфайль, Яхнин 1928: 477–479]³³.

Учреждениям здравоохранения и профсоюзам не удавалось в полной мере выбрать эти крайне высокие квоты. Как докладывал в 1923 году Наркомздрав, рабочие составляли не 80 %, а лишь 36 % от общего числа пациентов курортов, тогда как служащие (менее 5 % трудоспособного населения в 1926 году) – 46 %. Местные профсоюзы игнорировали указания из центра, и «на курорты шли те, которые стояли ближе к руковод<ящим> органам профсоюза»³⁴. Уже в раннесоветский период связи значили больше медицинских показаний и общественного положения.

В октябре 1929 года ВЦСПС повторил требование относительно 80 % мест для промышленных рабочих, но расследование, проведенное партийными органами, показало, что чиновники продолжали уклоняться от его выполнения. В 1930 году рабочие составляли всего 37 % пациентов на лучших всесоюзных курортах и 65 %, если брать все курорты. Слишком много путевок продавалось за деньги или отходило к партийным функционерам, а не к рабочим. Профсоюзы разрешали служащим приобретать путевки, предназначенные для рабочих. Госстрах сообщал, что рабочие, получившие в 1930 году бесплатные путевки на курорты Кавказских Минеральных Вод, составляли 78 % всех пациентов – но многие из них на самом деле были служащими. Дома отдыха, расположенные в лучших курортных местностях, заполнялись одними лишь служащими. С 1930 года инженеры и технические специалисты считались рабочими, но все же доля последних среди отдыхавших во всесоюзных санаториях (1930) – 46 % на бальнеологических курортах, 26 % на приморских курортах, 27 % в общей сложности – оставалась намного ниже установленных квот. В отчете о злоупотреблениях при выдаче путевок от 1931 года сообщалось, что среди шести пациентов, приехавших от местного профсоюза горняков, оказались один инвалид, жена прораба, жена председателя профкома, служащий с женой и ребенком – и ни одного настоящего пролетария. Доступ к климатическим курортам для рабочих был затруднен, им приходилось соглашаться на поездки в межсезонье. Число служащих, отдыхавших в здравницах, достигало максимума в высокий сезон (с июля по начало октября); инженеры чаще рабочих получали путевки на всесоюзные курорты в июле³⁵.

Наркомздрав, постоянно получавший сообщения о том, что «в целом процент рабочей группы не достиг установок», в январе 1933 года разработал новые правила. Отныне категория «рабочие» включала промышленных рабочих, инженерно-технический персонал, научных работников, учителей, старших бухгалтеров и должна была обеспечивать не менее 76 % посетителей домов отдыха и санаториев, а также от 60 % пациентов на курортах (из числа тех, кто получал бесплатные путевки). Предусматривались различные наказания для тех, кто незаконно пользовался «рабочими» путевками, – от отправки домой до шельмования в печати и даже уголовного преследования. На бумаге рабочие получили больше шансов попасть на всесоюзные курорты. С Кавказских Минеральных Вод сообщали, что доля рабочих выросла с 53 % в 1933 году до 64 % в 1935 году, а если считать вместе с «приравненными к рабочим», то процент оказывался еще более приемлемым: 79 % в 1933-м, 82,6 % в 1935-м. Но несмотря на эти успехи, махинации с «рабочими» путевками продолжались, как докладывал в 1935 году директор одного из санаториев. В одном случае такой путевкой воспользовался начальник отдела предприятия, а когда ему отказали в приеме, предприятие послало телеграмму с просьбой принять его, ссылаясь на нехватку рабочих. Санаторий буквально заваливали телеграммами подобного рода³⁶.

Постоянное нарушение правил выдачи путевок заставляет предполагать, что в 1930-е годы курорты превратились из лечебниц в объект потребления, к их потребительной стоимости (ценности в медицинском отношении) прибавлялась символическая стоимость (престижность пребывания на всесоюзном курорте). К середине 1930-х годов обозначились статусные различия между местами отдыха. Доля путевок, получаемых промышленными рабочими, превосходила долю последних среди трудящихся, но не достигала целевых показателей, установленных властями, о чем с сожалением говорилось во время дискуссий, имевших место в профсоюзах и Наркомздраве. Главными проигравшими оказались крестьяне, составлявшие в 1939 году 48 % всех трудящихся, но лишенные прав и привилегий обычного советского человека: только малая часть их отправлялась в учреждения здравоохранения [Всесоюзная перепись 1939: 93]. При этом те, кто не относился к промышленным рабочим и знал, как использовать систему с выгодой для себя, получал путевки в самые желанные места и в лучшее время года. Отчет Наркомздрава за 1933 год позволяет нам узнать о социальном составе посетителей всесоюзных курортов: промышленные рабочие – в среднем 17 %, служащие и управленцы низшего звена – 11 % (см. табл. 1.2). В целом доля рабочих была ниже средней по стране в Сочи, Кисловодске и на южном берегу Крыма, зато они составляли большую часть пациентов таких старых курортов, как Старая Русса (Новгородская область) и Сергиевские Минеральные Воды (Куйбышевская область), а также туберкулезных санаториев на севере Центральной Азии, где лечение заключалось в питье кумыса. Доля технического персонала была наиболее высока в Кисловодске (27 %) и Сочи (26 %). Непропорционально высокий процент служащих наблюдался в Кисловодске и Сочи, на Южном берегу Крыма. Если брать крымские пансионаты, этот процент оказывался еще более высоким: 27,2 % – служащие, 25,2 % – рабочие. Санатории являлись «ремонтными мастерскими для восстановления здоровья трудящихся», пансионаты же предлагали не столь интенсивное лечение и были скорее местами отдыха как такового. Неудивительно, что росту представительства привилегированных групп населения соответствовало увеличение доли членов ВКП(б), которые составляли большую часть пациентов в Кисловодске (43,3 %) и Сочи (42,9 %). На Кавказских Минеральных Водах рабочих было больше всего в Пятигорске (40,8 %), и там же процент коммунистов был самым низким (36,3 %)³⁷.

Таблица 1.2. Социальный состав пациентов всесоюзных курортов в процентном отношении, 1933

Источник: ГАРФ, Ф. А-8042. Оп. 1. Д. 10.

В 1933 году на «лучших курортах» доля членов партии, служащих и инженеров была самой высокой, а доля рабочих и детей – самой низкой. (Доля учителей была невелика, но обычно их учитывали вместе с рабочими, а не служащими.) Статус курорта можно было примерно определить по проценту рабочих: чем выше статус, тем выше была доля других групп. Кроме того, самыми желанными были путевки на всесоюзные курорты в высокий сезон. Наркомздрав также признавал привлекательность этих курортов – обязательный процент рабочих для них был установлен в размере 60 % (по сравнению с 80 % для всех курортов). Рабочим приходилось довольствоваться путевками на всесоюзные бальнеологические курорты, такие как Старая Русса, местные санатории, находившиеся в ведении областных и городских властей, и близлежащие дома отдыха.

В 1930-е годы сложилась ситуация, когда обычный промышленный рабочий уже не мог получить путевку в дом отдыха или санаторий; чем дальше, тем тяжелее было ее достать. Несмотря на начавшийся в это время строительный бум, мест на всех, кто их заслуживал, не хватало. Доступ к оздоровительным учреждениям зависел от результатов труда, а также социального положения. В путеводителе по курортам СССР 1936 года объяснялось, что предпочтение следует отдавать известным ударникам и квалифицированным рабочим, не нарушавшим рабочую дисциплину. При прочих равных обстоятельствах путевки должны были в первую очередь доставаться рабочим на вредных производствах, занятым в ведущих отраслях промышленности. На московском заводе «Серп и Молот» действовал следующий принцип: «Как правило, в первую очередь на курорты и в дома отдыха будут отсылаться лучшие стахановцы – производственники, хорошо проявившие себя в цехе» [Курорты СССР 1936: 30–31]³⁸. Лучшие места и лучшее обслуживание на курортах следовало предоставлять стахановцам.

Конституция СССР 1936 года предусматривала безусловное право на отдых для советских трудящихся. Об этом постоянно упоминалось в пропагандистских фильмах, посвященных курортам, об этом говорили и сами трудящиеся, выражая благодарность за возможность пользоваться этим правом³⁹. Чем же оправдывал режим неодинаковый доступ к оздоровительным учреждениям, особенно к лучшим из них? Здесь полезно провести разграничение между мобилизующим неравенством, являвшимся одним из средств поощрений за труд, и тем неравенством, которое являлось одним из наиболее нездоровых аспектов так называемой «иерархии потребления» [Осокина 1998].

Советские специалисты по планированию не сомневались, что для заинтересованности рабочих в результатах производства необходимы материальные стимулы, и уделяли много внимания разработке эффективных систем стимулирования, включавших сдельные ставки, поощрения за ударный труд и соревнование [Koenker 2005: chaps. 4, 7; Siegelbaum 1988; Маркевич, Соколов 2005]. Важную роль играли и нематериальные средства поощрения, распределявшиеся таким образом, чтобы вознаграждать работников за высокую производительность и образцовое поведение. Так, на московском Электрозаводе рабочие получали в качестве заработной платы лишь одну девятую того, что «зарабатывали», остальное доходило до них через систему социального обеспечения: жилье, культурный досуг, образование, медицина, страхование, отпуск [Журавлев, Мухин 2004: 62–63]. Новая материальная культура 1930-х годов создавала «островки изобилия», извещая всех советских граждан о скором приходе царства социалистического изобилия. Не все могли рассчитывать на то, что получат эти блага немедленно, но рабочие уже привыкли к логике распределения и с благодарностью встречали редкие, случайные поощрения материального характера. В этой «экономике дара» любое вознаграждение увеличивало зависимость получателя от государства и его признательность все тому же государству [Brooks 2000: 83–84; Gronow 2003: 148]. Однако получатели считали необходимым отвечать на эти дары взаимностью (ситуация, сходная с переговорами о размере заработной платы). Советские рабочие, по примеру Алексея Каренина, обещали в ответ на предоставление им отпуска трудиться по возвращении еще энергичнее, по-стахановски⁴⁰.

Советское государство вводило иерархию потребления, чтобы упорядочить рационирование дефицитных товаров и услуг и вознаградить тех, кто активнее всего способствовал реализации государственных планов. Такое официальное неравенство существовало на всех уровнях экономической деятельности, и в целом его понимали, хотя и не всегда принимали. Для недостаточного представительства рабочих на курортах были и другие причины, в том числе большие затраты времени и денег на поездку к месту назначения. К примеру, московский рабочий, получивший путевку в Сочи, провел в дороге шесть дней (входивших в те две недели, на которые выдавалась путевка): «Только приедешь, а уже надо уезжать», – писал он. Рабочие на предприятиях получали двухнедельный отпуск, что препятствовало стандартному сорокапятидневному пребыванию в здравнице – разве что страховой фонд оплачивал дополнительный отпуск по болезни. Менее приемлемыми для властей были случаи манипуляции системой изнутри, со стороны тех, кто имел доступ к благам. Служащие, ездившие на южные курорты по «красной» или «зеленой» рабочей путевке, не только получали вожделенное место, но и платили за эту привилегию по рабочей ставке. Неудивительно, что люди пользовались своим служебным положением и отправлялись на юг вместе с родственниками, а потом утверждали об отсутствии рабочих, которых можно было бы послать. Матвеева, сотрудница московской Первой образцовой типографии, писала в местную газету, что ждала путевки три года: в 1930-м она заболела, а в 1932-м местная отборочная комиссия решила отправить ее на Кавказские Минеральные Воды для лечения. Но профком предприятия не мог найти для нее путевки целых три года. «Меня “лечат” обещанием. Средняков [председатель профкома] сказал: “Пусть дадут 500 рублей – я куплю тебе путевку”»⁴¹. В случае приобретения путевок по обычным каналам преимущество имели обладатели связей или денег.

Чиновники от здравоохранения прикладывали немало усилий, чтобы следить за классовым составом групп пациентов, хотя в результате этого выявлялись массовые злоупотребления внутри системы распределения путевок. Что же касается полового и возрастного составов, они интересовали их намного меньше. Национальность тех, кто прибывал на курорты, редко удостаивалась упоминания⁴². Чиновники признавали, что женщинам нелегко доставать путевки в дома отдыха, так как им не с кем оставить детей; в качестве решения проблемы предлагалось создать специальные дома, где женщины могли бы отдыхать вместе с детьми. В 1935 году чиновники заявили, что профсоюзы должны взять на себя «политическое обязательство» увеличить процент женщин на курортах. Главный врач Кавказских Минеральных Вод сообщал о прогрессе в этом отношении: доля женщин выросла с 17,4 % в 1934 году до 20,4 % в 1935-м (притом что в 1937-м они составляли 39,5 % всей рабочей силы). Наиболее высокой (25 % в 1935 году) она была в Кисловодске, самом большом и самом престижном из четырех курортных городов региона⁴³. «Нормальная» жизнь на курорте требовала адекватного соотношения мужчин и женщин.

Остается загадкой то, какую роль играли семьи в системе распределения финансируемых государством оздоровительных поездок. Если целью пребывания в доме отдыха либо на курорте было лечение, «починка» тела трудящегося, значит, путевки следовало давать только тем, кто нуждался в этом. Избавление занемогшего рабочего от стрессов, приносимых семейной жизнью, могло даже ускорить выздоровление. Как утверждалось в путеводителе по курортам (1936), преимущество социалистической системы отдыха состоит в научном процессе отбора пациентов: лечение получают те, чей организм требует этого в наибольшей степени, а не те, у кого есть средства оплатить отпуск. В этот процесс вполне могли вмешаться члены семьи. Создание домов отдыха для матерей с детьми не дало ожидаемых результатов: женщины не получали должного отдыха. Врачи полагали, что присутствие маленьких детей могло «совершенно испортить матери весь курс лечения; больная мать имеет право отдохнуть от детей». Смысл пребывания в санатории заключался в том, что человек получал покой, отдых, смену обстановки: таким образом, члены семьи должны были оставаться дома, если только пациент, по своей крайней слабости, не нуждался в постоянном уходе. Как указывал директор Кисловодского курорта в 1935 году, приезд тех, кого направили туда по медицинским показаниям, одновременно с теми, кому нужен был лишь отдых, порождал беспорядок и неудовлетворенность [Курорты СССР 1923: 52 (цитата); Курорты СССР 1936]⁴⁴.

«Семья» часто означала супруга или супругу: советский курорт мало подходил для женатых пар. Что же касается семей с детьми, то санатории в СССР были не слишком готовы принимать детей, не имея нужной инфраструктуры. Для детей, страдавших серьезными болезнями, существовали особые санатории, где лечили с учетом возрастной специфики. Для остальных были пионерские лагеря, которые обеспечивали здоровый летний отдых и избавляли родителей от необходимости приглядывать за детьми в летнее время. Дом отдыха, созданный одним из потребительских кооперативов, планировал принять в 1936 году 1300 взрослых и 140 детей, но в итоге туда отправились только 32 ребенка в сопровождении родителей – всем прочим пришлось остаться в городе, посещая детские сады и ясли⁴⁵. Лишь очень немногие взрослые рабочие Трехгорной мануфактуры в 1930-е годы получали путевки на южные курорты, судя по материалам заводской газеты, но при этом 88 детей работников смогли провести три летних месяца в Геленджике, где ранее отдыхали «только буржуйские сынки и дочки». Отправка этих детей на черноморское побережье, получение от них писем и возвращение были важными событиями лета⁴⁶.

Некоторые женатые отдыхающие предпочитали путешествовать в одиночку, когда речь шла о лечении, чтобы не только отдохнуть, но и сменить на время сексуального партнера. В разгар Большого террора (1937) студентка университета Мэри Лед ер покинула Москву с ее угнетающей политической атмосферой, получив шестинедельную путевку в крымский санаторий Красной Армии. «Обстановка была рассчитана на флирт. За всей территорией следили, каждого новичка оценивали. Мои соседки по комнате, молодые замужние женщины, открыто искали мужчин, с которыми можно вступить в связь». Мэри была незамужней, что создавало сложности для случайных романов: это могло закончиться свадьбой. Один женатый офицер увлекся ею, но узнав, что Мэри одинока, предпочел более безопасные отношения. Среди рабочих флирт в домах отдыха и санаториях также был обычным делом, судя по фельетонам в «Московском печатнике». В одном из них женщина поддразнивала супруга, мужчину средних лет, вернувшегося из Крыма, – мол, все говорят, что женатые мужчины ведут себя там, как холостяки, и бегают за женщинами. Муж признал, что его сосед по комнате демонстрировал «аморальное поведение», но уверял, что сам он вел себя благопристойно и лишь раз поболтал с одной «Марусей» до одиннадцати вечера. В фильме М. Е. Вернера «Девушка спешит на свидание» (1936) служащий одного из учреждений, подкаблучник, поехавший в отпуск без жены, наслаждается вниманием хорошенькой девушки на Кавказских Минеральных Водах. Но прежде чем роман получает продолжение, приезжает заподозрившая неладное жена, чтобы увезти его домой. Жалобы на взяточничество внутри профсоюзов часто включали обвинения против молодых женщин, часто «классово чуждых», которые получали путевки раньше заслуженных мужчин-работников, которые были старше их по возрасту. Отправляясь в отпуск, чиновники хотели проводить время с привлекательными спутницами [Leder 2001: 132]⁴⁷.

Рис. 1.3. Семья на отдыхе в Анапе, берег Черного моря, лето 1929

Были ли эти случайные связи курортников результатом сознательного стремления разнообразить сексуальную жизнь или последствием невозможности путешествовать с женами и детьми? Чиновники утверждали (1932), что рабочие хотят отдыхать с семьями и даже отказываются от путевок в дома отдыха, так как «не хотят проводить отпуск вдали от своих семей». Глава фонда социального страхования предложил резервировать определенный процент мест в домах отдыха за семьями. Руководство московского Электрозавода сознавало, что предоставление путевок рабочим и членам их семей повышает мотивацию к труду и укрепляет преданность предприятию. «Вопрос о необходимости выделения семейных льготных путевок лучшим производственникам рабочие ставили неоднократно, особенно активно – с начала 1930-х годов в связи с отправкой лучших ударников на черноморские курорты, куда они мечтали поехать вместе с семьями». В 1935 году было решено отвести семьям одно крыло заводского дома отдыха, и во второй половине 1930-х годов семейный отдых стал на предприятии общераспространенным. В том же 1935 году чиновники отметили новое явление на Кавказских Минеральных Водах: пациенты прибывали с семьями и требовали для всех отдельное помещение (вместо того, чтобы делить номер с незнакомцами того же пола) [Петров 1933: 85; Журавлев, Мухин 2004:195–196]⁴⁸. Итак, запрос на отдых с семьей был очевидным, но курорты и дома отдыха лишь в малой степени старались удовлетворять его. Преобладающей оставалась концепция индивидуального отдыха, отодвигавшая идеал семейного отдыха на второй план.

Режим дня на курортах

Несмотря на то что беззаботный отдых ради удовольствия и пребывание с лечебными целями все чаще вступали в противоречие, если говорить о курортном отдыхе в СССР 1930-х годов, режим дня на курортах отражал чисто утилитарную его сторону. Как только пациент-отдыхающий прибывал на курорт или в дом отдыха, его повседневный распорядок определялся с помощью медицинской науки. «Починка человеческого мотора» требовала сложно организованной, упорядоченной «медицинской мастерской» – только так достигались оптимальные результаты.

Новоприбывший подвергался предварительному врачебному осмотру и помывке. На курортах пациенты получали специальное белье и туалетные принадлежности: личное белье дезинфицировалось и возвращалось им под конец пребывания. После нескольких более тщательных осмотров пациенту выдавалась медицинская книжка с перечнем необходимых процедур: каждый получал индивидуальное лечение, зависевшее от состояния здоровья. Медицинский язык пронизывал отпускную культуру. «Целебные силы природы – это сильнодействующие лекарства: при неумелом пользовании они могут причинить большой вред» [Гольдфайль, Яхнин 1928: 458]. Поэтому «всякий отдыхающий обязан был подчиняться основным требованиям определенного порядка дня дома отдыха, согласно установленному режиму; последний… требовал неукоснительного соблюдения» [Лифшиц 1923: 31–32]⁴⁹. Высшим должностным лицом в каждом санатории и доме отдыха был главный врач, ведавший не только медицинскими процедурами, но, кроме того, и культурно-политической программой учреждения, и хозяйственно-бытовыми вопросами. В домах отдыха лечебный режим был менее строгим: предполагалось, что их обитатели страдают просто от усталости, а не от серьезных заболеваний. Дом отдыха служил «школой санитарного просвещения».

Рациональная организация отдыха и лечения требовала жесткого распорядка. Наподобие фабрик и спа-курортов во Франции XIX века, советские дома отдыха и санатории управлялись по звонку. Сам распорядок был одним из важнейших терапевтических средств медицинского учреждения. Путеводители по курортам подчеркивали важность соблюдения предписанного режима; правила менялись с годами, но базовая структура лечебно-восстановительного отдыха оставалась прежней. Пациенты вставали по звонку, заправляли кровати, убирались в комнате. Температура измерялась дважды в день, пища подавалась четыре раза в день. Пациенты не могли принимать в своих комнатах посетителей и даже пребывать там в течение дня, а также принимать пищу. В каждом учреждении строго обязательным был двухчасовой дневной отдых – «мертвый час». Карточные игры, употребление алкоголя, слишком шумное времяпровождение находились под запретом. Танцы устраивались только с разрешения врача. «Санаторий – не дом для увеселения, а ремонтная мастерская трудящегося» [Курорты Абхазии 1925: 80–87; Гольдфайль, Яхнин 1928: 471–472].

Строгий режим дня на курортах был призван создать оптимальные условия для лечения, но также дисциплинировал и сдерживал то, что рассматривалось как трудноискореняемые пережитки, присущие культуре рабочих. Иванов, глава Крымской группы санаториев, требовал дополнительных полномочий для наказания нарушителей курортного режима, подчеркивая, что «даже рабочие» стали настаивать на его соблюдении всеми отдыхающими:

Чтобы, например, во время мертвого часа не ходили пьяные с криками, с песнями, с гамом, не ходили, как это приятно сейчас, полураздетые в одних трусах или женщины в бюстгальтерах, потому что это не только в смысле моральном имеет какое-то значение, но это на Южном берегу Крыма даже вредно для здоровья, потому что от излишней инсоляции у нас наблюдается такое явление, как бессонница.

Избыток солнечного света вызывал бессонницу, в результате люди шли в рестораны, чтобы послушать музыку, или на поздние киносеансы, откуда возвращались, громко горланя песни⁵⁰.

Отдельные специалисты в области здравоохранения предлагали альтернативу «фабричной» модели с ее звонками и суровой дисциплиной – антимастерскую вместо мастерской. Смена обстановки, которую предполагало приобретение путевки на курорт, должна была быть полной. Созерцание гор и моря вместо заводских труб и унылых городских пейзажей само по себе приносило пользу, но режим дня на курортах предусматривал, кроме того, отказ от любой деятельности, вызывавшей дополнительный стресс, включая обсуждение политики, выпивку, игру

в карты, слушание неподходящей музыки. Общественную жизнь за пределами санатория также следовало регулировать, чтобы свести к минимуму шум и отвлекающие факторы. Медицинские исследования начала 1930-х годов окончательно подтвердили вредное воздействие шума на нервную систему: чиновники предлагали, чтобы по громкоговорителям передавали музыку только в определенные часы, а потоки транспорта перенаправлялись в обход курортов. Как могли пациенты отдыхать во время тихого часа, если повсюду слышались пароходные гудки, шум от проезжающих грузовиков, лай собак – с четырех часов утра и до полуночи? Слишком сильная регламентация курортного режима, как отмечали некоторые чиновники, сводила на нет терапевтический эффект от смены обстановки и спокойного отдыха. Пребывание на курорте должно было исключать всякое принуждение. Нужно покончить со звонками, заявлял директор санатория в Московской области: для пациентов, закончивших с едой, было оскорбительно ждать разрешения доктора, чтобы покинуть столовую. К концу 1930-х годов на многих курортах отменили звонки, и пациенты теперь получали пищу, даже если опаздывали к завтраку или обеду [Курорты СССР 1923: 50–51]⁵¹.

Такой, менее суровый, режим к тому времени уже стал реальностью в домах отдыха. Поначалу многие их пациенты следовали распорядку дня, схожему с курортным: в спальне можно было находиться только в часы, отведенные для сна, а пациент, опаздывавший в столовую, пропускал прием пищи. В памятке для отдыхающих указывалось: «После обеда до вечернего чая все лежат; ни игр, ни чтения книг и газет, ни разговоров в это время не допускается». Как утверждали специалисты, рабочие, занятые тяжелым физическим трудом на производстве и активно участвовавшие в политической жизни, попадая в дома отдыха, нуждались в прямо противоположных условиях. «Рабочий – попадая в дом отдыха, он становится машиной, нуждающейся в ремонте, и он не должен проявлять никакой активности, которая могла бы увеличить затрату его жизненных сил» [Дома отдыха 1924–1925: 64–65]⁵². Однако в 1932 году чиновники, рассматривавшие задачи домов отдыха, подсчитали, что лишь 25 % их посетителей нуждались в принудительной тишине, которая была частью курортного режима. Остальным такой режим быстро приедался – один иностранный гость даже сравнивал дом отдыха с тюрьмой, – и многие прерывали оплаченный отпуск раньше времени, не желая соблюдать обязательный для всех тихий час. Как правило, в домах отдыха отпускники имели больше свободного времени, и, кроме того, выбор занятий был разнообразнее. Предполагалось, что таким образом поощряется социалистический «индивидуализм»: «Не тот [буржуазный] индивидуализм, который мы единодушно осуждаем, а та индивидуальность, которая предполагает наиболее гармоническое развитие человеческой личности в коммунистическом строе»⁵³. Это подразумевало лекции по науке и технике, изучение иностранных языков, а также прием пищи в любое время, когда человек был голоден, – не по звонку.

После того как пациент обосновался на курорте и ознакомился с режимом, он получал уход, включавший три составляющие: медицинские процедуры, диету и культурную программу. Процедуры назначались на утренние часы, между завтраком и полдником, согласно предписаниям врача, которые содержались в медицинской книжке пациента (самое удобное время отводилось для стахановцев)⁵⁴. На бальнеологических курортах (например, на Кавказских Минеральных Водах) лечение могло включать, помимо прочего, прием минеральной воды или принятие грязевых ванн. Отличительной чертой курортов Центральной Азии и Казахстана было то, что пациентам давали кумыс. Кроме того, могли применяться такие методы лечения, как электротерапия, световая терапия, массаж. Самой распространенной, разумеется, была так называемая климатотерапия: солнечные ванны, купание в море, отдых на природе вдали от прямого солнечного света, вдыхание свежего морского воздуха и запахов растений. Медицинский персонал строго следил за продолжительностью этих процедур, указывая пациентам, когда нужно переворачиваться или выходить из воды. Войти в воду или прилечь на пляже можно было только по назначению врача.

К концу 1920-х годов поборники здорового образа жизни рекомендовали применять в здравницах методы лечения, связанные с физической активностью. В 1930-е годы стала постепенно получать признание «медицинская физкультура» – гимнастика и занятие такими видами спорта, как волейбол. Прием минеральной воды и солнечные ванны – строго контролировавшиеся медиками – дополнялись прогулками и экскурсиями к местным достопримечательностям, которые также совершались под наблюдением. Наконец, последний компонент лечения – «трудотерапия» – был призван обеспечить возвращение пациента в обычный рабочий ритм. В 1930-е годы некоторым пациентам разрешалось заниматься легкими садовыми работами в течение 10–15 минут. Предполагалось, что врачи надзирают за всеми аспектами ухода: каждый день совершался обход, каждые пять дней проводился тщательный осмотр, чтобы следить за ходом лечения [Гольдфайль, Яхнин 1928: 92–96,185–188,264-265; Шимшелевич 1937: 112–115]⁵⁵.

В советских учреждениях здравоохранения гастрономические удовольствия становились еще одним средством терапии. «Следует смотреть на прием пищи как на “процедуру”, от которой зависит успех лечения, сосредоточивая на ней свое внимание, не отвлекаясь излишними разговорами, чтением, спорами и не находясь в слишком утомленном состоянии». И в домах отдыха, и в санаториях качество отдыха оценивалось по количеству набранного пациентом веса. Это было следствием бедности, царившей при старом режиме, и ограниченного доступа рядового советского гражданина к пищевым продуктам, которые обычно выдавались путем нормирования [Гольдфайль, Яхнин 1928: 470 (цитата); Лифшиц 1923: 39–40]⁵⁶.

Помимо медицинской книжки, пациент санатория получал место за столом и индивидуальную диету, назначенную по состоянию здоровья. Столы обычно были рассчитаны на четверых, покрыты скатертями и украшены букетами цветов. Как в домах отдыха, так и в санаториях столовая и кухня с прилегающими помещениями были самыми важными элементами комплекса (притом что летом в домах отдыха пищу нередко принимали на воздухе, в легких павильонах). Блюда подавали официантки в форме. С 1935 года сочинские курорты стали вводить полуресторанную систему с предварительным (за два дня) заказом блюд из меню, что разнообразило выбор и дало возможность работникам кухни заблаговременно доставать нужные продукты. В отдельных случаях пациенты могли заказать прямо на месте, по своему выбору, от двух до восьми различных блюд для каждого приема пищи. Систему вскоре ввели и на других курортах⁵⁷.

Пациенты и отдыхающие получали ежедневное четырехразовое питание; основной прием пищи обычно приходился на час дня. В восемь утра подавали завтрак, в четыре часа дня, после «мертвого часа» – легкую закуску, в семь вечера – ужин. Кое-где в девять вечера давали еще стакан молока и выпечку. В 1924 году Наркомздрав опубликовал список двухнедельных меню, рекомендованных для домов отдыха. Во второй понедельник, к примеру, завтрак состоял из какао с молоком, белого хлеба с маслом и овсяной каши на молоке. Обед включал три блюда: грибной суп с вермишелью, телячью котлету по-венски с картофелем и огурцами и яблочное пюре. На полдник давали чай и белый хлеб с маслом, на ужин – мясной рулет с рисом, стакан молока и чай. Список был составлен так, чтобы обеспечить разнообразие блюд в пределах двухнедельного срока; в меню входили мясо, рыба, овощи, молочные продукты, иногда – яйца; куриного мяса не было вообще.

Рис. 1.4. Заводские рабочие обедают в однодневном доме отдыха под Москвой, 1932. РГАКФД г. Красногорска, № 243650. Публикуется с разрешения архива

Следует отметить, что реальность не соответствовала этим рекомендациям. Московские печатники положительно отзывались о «вкусном и сытном» питании в одном из домов отдыха (1927), но одновременно авторы открытого письма в заводскую газету жаловались на скудные порции в другой здравнице; все остались живы-здоровы, однако благодарности к поварам не испытывали. Пропагандистские фильмы того времени давали картину изобилия: грузовик с хлебом, разгружаемый в ленинградском доме отдыха (1924); подсобное хозяйство санатория со свиньями, коровами, курами и еда крупным планом – яйца, колбаса, сыр, суп, апельсины, масло (1927)⁵⁸.

Голод начала 1930-х годов, вызванный коллективизацией, привел к существенным изменениям в режиме питания учреждений здравоохранения. Централизованных поставок больше не хватало; санаториям, курортам, домам отдыха пришлось добывать продовольствие на рынке или заводить свои подсобные хозяйства. В 1933 году посетители одного из домов отдыха жаловались на то, что им дают всего 600 граммов хлеба, хотя дома они ежедневно потребляли по килограмму; еще в одном доме отдыха блюда были такими небольшими, что пациенты докупали еду за свой счет в других местах. Даже когда калорийность была достаточной (4000–4500 калорий в день), пациенты жаловались на низкое качество пищи и ее недостаточное разнообразие. Меню сочинского санатория «Красная Москва» в августе 1933 года (приобщенное в качестве вещественного доказательства к делу о пищевом отравлении) свидетельствует о заметном сокращении количества мяса: на завтрак – рыбная котлета, помидоры, масло, кофе с молоком; на обед – суп-пюре из моркови, мясной паштет с маслом и фруктовый кисель; на полдник – чай с ватрушкой; на ужин – салат из помидоров и огурцов, чай и булочка⁵⁹. К середине 1930-х годов многие здравницы обзавелись подсобными хозяйствами, отдыхающие во всеуслышание хвалили «вкусную и разнообразную» еду в домах отдыха, но жалобы продолжались. Правда, объектом их теперь стала нехватка опытных поваров, а не питание. Проводя собеседование с кандидатом на должность шеф-повара, главный врач санатория в Нальчике спросил, знает ли тот, что такое протеины, жиры и калории; претендент, заявивший о своем десятилетнем опыте работы, ответил, что «никогда не использовал таких продуктов для готовки». Большинство амбулаторных пациентов не могли соблюдать правильный с медицинской точки зрения режим питания: они приносили еду с собой либо питались в месте размещения или же в местных ресторанах и кафе, что уменьшало пользу от пребывания на курорте⁶⁰.

Чтобы заполнить время между медицинскими процедурами, приемами пищи и отдыхом, а также дополнить лечение культурной терапией, чиновники от здравоохранения призывали пациентов и отдыхающих участвовать в культурных и развлекательных мероприятиях. Как и прочее курортное времяпровождение, они были проникнуты идеей целесообразности. В социалистических учреждениях здравоохранения не могло быть казино, оказывающих возбуждающее действие, и заведений, которые предлагали бы выпивку, сводя на нет благотворное воздействие продуманных методов лечения. Культурные же мероприятия стимулировали интеллект и давали новый, свежий и интересный материал для мозга, способствующий восстановлению психики. Так же как строго дозированные солнечный свет и морская вода, культура предлагалась в отмеренном количестве согласно конкретным потребностям. По словам специалистов того времени, низкий культурный уровень рабочих, приезжавших в дома отдыха в начале 1920-х годов, требовал давать образовательную информацию в небольших, легко усваиваемых дозах [Федынская 1923: 65–66]. Однако позднее, в 1930-е годы, «растущие культурные запросы» рабочих и других отдыхающих потребовали новых, более сложных и разнообразных мероприятий.

В 1920-е годы основатели домов отдыха разрабатывали обширные и подробные образовательные программы для посетителей. В санаториях пациенты получали лечение; в домах отдыха отдыхающие посещали библиотеку, где читали книги или слушали лекции либо отправлялись на научно спланированные прогулки по лесам и полям. Перед ужином можно было еще раз зайти в библиотеку, поиграть на музыкальном инструменте либо в компании еще нескольких человек заняться подготовкой стенгазеты. Вечером устраивались лекции, концерты, политические мероприятия (живые газеты, агитационные суды): «серьезные» развлечения чередовались с менее серьезными, чтобы охватить также малокультурных или плохо разбиравшихся в политике отдыхающих.

Рис. 1.5. Образование на свежем воздухе: рабочие фабрики «Красный Октябрь» слушают (и не слушают) выступающего «на лоне природы», в низовьях Волги, 1932. РГАКФД г. Красногорска, № 244848.

Публикуется с разрешения архива

«Вечера самодеятельности» обладали самостоятельной ценностью: их программы, включавшие народные танцы, игру на балалайке, выступления духовых оркестров и любительские пародии, стали основой отдыха по-советски. Таким образом, отдыхающие и пациенты принимали активное участие в восстановлении своих сил, учились ценить творческую работу, приобретали навыки публичных высказываний и групповых выступлений – все, что можно было потом применять в повседневной жизни. На практике же выполнению этих планов мешал дефицит. Один пациент писал в 1927 году из Кисловодска, что в читальном зале нет газет, а записаться в городскую библиотеку ему не по средствам. Вечера самодеятельности устраивались всего раз в неделю; «время проходит очень долго», – заключал он [Дома отдыха 1924–1925: 69–70, 115]⁶¹.

На протяжении 1930-х годов попытки разработать культурные мероприятия, сочетающиеся с курортной жизнью, терпели неудачу – главным образом из-за недостатка подходящих организаторов. Образованных и опытных сотрудников не привлекала низкая зарплата в основных курортных регионах; и даже если они приезжали, бытовые условия оказывались настолько плохими, что удержать их было сложно. Многим культурным работникам пребывание в такой должности виделось попросту как оплаченный отдых на курорте; получив нужный уход, они увольнялись и возвращались на постоянную работу. В результате директора курортов постоянно сообщали, что культурные мероприятия выглядят шаблонными и неинтересными⁶².

На крупных курортах, однако, руководство использовало часть средств, входивших в стоимость путевки, чтобы предлагать пациентам культурную программу, выполненную на профессиональном уровне. Это, в свою очередь, повышало престиж и привлекательность таких курортов. Благодаря соглашениям с Госконцертом «лучшие оркестры страны» выступали в Кисловодске и Сочи. На местах имелись и собственные оркестры, нанимавшие музыкантов на летний сезон. Артисты регулярно посещали основные курорты (так что за четырех- или пятинедельное пребывание там можно было сходить на два-три концерта). Пациенты-москвичи требовали «лучших солистов», ленинградцы – «лучших певцов». Ведущие театральные коллективы Москвы и Ленинграда регулярно выступали перед отдыхающими на Юге, а на Южном берегу Крыма существовала собственная театральная труппа. Киносеансы, очень популярные – к примеру, на Кавказских Минеральных Водах в 1935 году они составляли треть всех культурных мероприятий (см. табл. 1.3 ниже), но в то же время порождали недовольство: звуковых проекторов не хватало, и на большинстве курортов демонстрировали одни лишь немые фильмы. В 1935 году кино со звуком можно было увидеть только в Пятигорске, Ялте и Сочи. Пациенты курортов требовали свежих картин вместо старых фильмов на поврежденной пленке, которые показывали по всей стране и лишь после этого – на Юге⁶³. Курортные развлечения понемногу получали коммерческую окраску: администрация вводила входную плату на киносеансы и концерты и тратила эти деньги на то, что предпочитали отдыхающие.

Рис. 1.6. Мероприятия на свежем воздухе в доме отдыха поселка Дарасун, 1936. Фотограф: Зельма. РГАКФД г. Красногорска, № 0266198. Публикуется с разрешения архива

Дома отдыха в 1930-е годы предлагали более простые удовольствия. В большинстве из них были бильярды и столы для игры в шахматы и шашки. Любители спорта могли поиграть в волейбол и городки, остальные наблюдали за состязаниями. Вечера отводились под фильмы, концерты и повсеместную самодеятельность. Наряду с настольными играми, руководство домов отдыха начинало приобретать музыкальные инструменты. В доме отдыха, принадлежавшем Московскому областному союзу рабочих «Военно-Машинной промышленности», с 11 утра до 9 вечера действовала танцплощадка, где работали массовик (на платной должности) и баянист. Каждый день там устраивались «массовые танцы, игры, конкурсы на лучшее исполнение национальных, западных и бальных танцев». В промежутках между танцами массовик-затейник объявлял игры – политические викторины, головоломки и т. д. В других же местах массовики-затейники организовывали только танцы. Так, в доме отдыха завода «Серп и Молот» наблюдались такие недостатки: отдыхающие не разучивали новых песен, предпочитая старые, а культработник потакал им, подпевая и не стараясь ничего предложить. Кроме того, обе имевшиеся гармоники были негодными⁶⁴.

Таблица 1.3. Культурные мероприятия на курортах Кавказских Минеральных Вод, 1935

Источник: ГАРФ. Ф. 9493. Оп. 1. Д. 24. Л. 135

Удовольствие или содержательность?

Пропагандистские фильмы второй половины 1930-х годов, посвященные советским курортам, создавали картину изобилия, заботы, равенства с капиталистическим миром, еле выбирающимся из тяжелого кризиса и рассматривающим социализм в качестве альтернативы. Для англоязычной аудитории делался упор на социальное равенство – пациенты советских курортов представляли все слои общества: рабочий-авиастроитель, шахтер из Донбасса, колхозник, лейтенант вместе сидят за шахматными досками; компания игроков в домино состоит из хирурга, инженера-железнодорожника, директора завода и мастера цеха. Фильм на французском языке включал сцены принятия солнечных ванн нагишом. Но кроме того, эти картины – как и фильмы, предназначенные для советских зрителей, – восхваляли уникальное для СССР сочетание медицины, роскоши, современности и развлечений. Медицинские процедуры, выполняемые в современных кабинетах заботливыми медсестрами и врачами, облаченными в снежно-белые халаты, чередовались с пляжными сценами, где счастливые купальщики кидались в прибой. Повсюду, даже в сочинском санатории РККА, молодые пары прогуливались по аллеям, изящно танцевали на красивых террасах или плыли на байдарках, работая веслами. Автомобили, новые ровные шоссе, сверкающие белизной конструктивистские здания санаториев сообщали ощущение новизны. Оздоровительное воздействие отпуска на курорте подкреплялось соответствующими кадрами: медсестра, контролирующая жизненные показатели пациента, люди, насыщающиеся фруктами и пьющие минеральную воду, электрическое «солнце», целебный душ с использованием минеральной воды⁶⁵. В общем же эти картины оставляли ощущение счастья, изобилия и радости: отдых на советском курорте, который больше не сводился к «починке человеческого мотора».

Сцены изобилия в кино опровергались признаниями чиновников, которые в 1938 году были озабочены уменьшением возможностей здравниц: финансовые трудности, в частности, привели к их неспособности привлекать и удерживать опытных медицинских работников. Один чиновник с большим стажем указывал на нехватку базовых вещей, вроде постельного белья, и на израсходование средств, отпущенных на строительство. Другие же указывали на неверные решения в области планирования и неправильную расстановку приоритетов (внимание к роскоши, а не к медицине). В соответствии с планом третьей пятилетки, предусматривавшим улучшение культурно-бытовых условий, центральные здравницы, видимо, должны были существовать по принципу «меньше, да лучше». Постельным бельем пожертвовали, чтобы закупить скульптуры, картины и дорогие ковры. Пациенты – такие, как рабочие завода «Серп и Молот», – высоко ценили удобства: «Разместили нас в уютных, комфортабельных комнатах с прекрасной мебелью. <…> Питание прекрасное. Вечером в курзале устраиваются концерты и кино». Но было сложно доказать, что эти удобства лучше влияют на здоровье пациентов, чем наем необходимого числа докторов и медсестер⁶⁶.

В действительности было много признаков того, что содержательную цель – создать рациональную советскую систему отдыха на курортах – затмила тяга к комфорту и развлечениям. К концу 1930-х годов курортный режим сошел на нет: пациенты приходили в столовую и покидали ее, когда заблагорассудится, брали вторую порцию по собственному желанию, а не по медицинским показателям. Чиновники Наркомздрава протестовали против такой утраты медицинской целесообразности. Один из них жаловался: «Самый профиль курортов превращался в увеселительные учреждения, но не в лечебные. Курорты имели пивные, рестораны». Первенствующая роль перешла от главного врача к директору. В санаториях предприятий и учреждений, не контролируемых профсоюзными медработниками, перестали соблюдаться какие бы то ни было нормы. Лечение сделалось факультативным, вечерние развлечения стали еще более важным компонентом отдыха, привлекая не только пациентов, но и окрестных жителей. Медицину игнорировали в пользу танцев⁶⁷.

Рис. 1.7. Фотография на память из отпуска в Ялте. 24 сентября 1938

Процесс превращения советского санатория из центра отдыха и восстановления в чисто досуговый курорт, похоже, шел полным ходом во второй половине 1930-х годов – задолго до известного хрущевского поворота к потребителю в 1950-е и 1960-е годы. Фильм «Девушка спешит на свидание» хорошо иллюстрирует возникшее в эти годы пренебрежение медицинскими целями. Герою-служащему, оставшемуся без документов и денег, нужно заплатить за путевку, и он предлагает свои услуги пациентам санатория, которых могут выселить за легкомысленное отношение к лечению. За пять рублей он ходит на процедуры вместо каждого из них. Мы видим, как представительного работника обливают водой из шланга, как он занимается на гребном и велосипедном тренажерах. По окончании процедуры делается соответствующая запись в медицинской книжке, которую герой фильма возвращает законному владельцу. На полученные деньги он покупает продукты, чтобы пригласить девушку на свидание в свою крохотную съемную комнатку. Отдых на советском курорте стал объектом вожделения, но это не касалось его медицинской составляющей.

Появление элементов роскошной жизни – статуй, изысканных ковров, вторых порций в столовой – вызвало уменьшение количества коек на курортах, а доставать путевки становилось все труднее даже при наличии связей. Но в то время как государственные учреждения здравоохранения, вынужденные экономить, принимали все меньше пациентов с путевками, число отдыхающих, не имевших путевок, росло бурными темпами. На курорты к северу от Сочи приезжало множество «неорганизованных пациентов», некоторые были с семьями в полном составе. В Анапе таких курортников насчитывалось 63 000, из них 17 500 детей (1938). Лишь от 10 до 25 % таких отдыхающих получали лечение как приходящие пациенты. На кавказском высокогорном курорте Теберда даже амбулаторные пациенты ускользали от бдительного взгляда органов здравоохранения: достав путевку для лечения в качестве приходящих пациентов, они жили в гостиницах и частных домах, затрудняя контроль над оказанием медицинских услуг. В 1939 году живописная Теберда приняла почти столько же туристов, сколько медицинских пациентов, и почти ничем уже не напоминала оздоровительный курорт⁶⁸. Этот наплыв народа, как и феномен «неорганизованных» отдыхающих в целом, заставляют предполагать удивительно высокую степень мобильности советских граждан в 1930-е годы.

Отдых в советских здравницах изначально был призван служить медицинским целям. Отпускные поездки на курорты и в дома отдыха служили интересам государства, содействуя поправлению здоровья населения, и усиливали стремление властей упрочить систему здравоохранения, включая профилактическую медицину. Для тех, кто отправлялся в такие поездки «с лечебной окраской», потребность в отпуске перевешивала соображения, связанные с медициной и охраной здоровья: отпускное времяпровождение было связано скорее с удовольствием, чем с лечением, и медицинские основания курортного отдыха оказались вторичными по отношению к удовольствиям и развлечениям – как в визуальной пропаганде, так и в реальности. К середине 1930-х годов курортный отдых стал желанным предметом потребления. Причинами, вероятно, были как его медицинская составляющая, так и возможность путешествовать, а также статус, сообщаемый такой поездкой. Как и многим другим отраслям советской экономики, курортной сфере катастрофически не хватало средств, и спрос на эти услуги неизменно превышал способности государства по их предоставлению. Дефицит делал перспективу провести отпуск в одной из советских здравниц еще более привлекательной.

Этот вид отдыха пропагандировался как уникальное достижение социализма, на которое имеют право все советские граждане. В действительности же, ввиду дефицита мест, различные ведомства по-разному определяли желаемый контингент отдыхающих. Профсоюзы стремились обеспечить преимущество промышленным рабочим, но, как мы видели, потерпели в этом неудачу. Наркомздрав стремился обеспечить преимущество тем, кто нуждался в отдыхе по состоянию здоровья, независимо от социального положения. Но и он потерпел неудачу – идея поправить здоровье граждан через отдых на курортах провалилась. Победителями в гонке за путевки стали чиновники, артисты, профессора, военная элита – те, кто в 1930-е годы сделался советским «высшим обществом»: они имели возможность отдыхать на лучших курортах в самое желанное время года. Но все же понятие о рациональном и рационированном отдыхе оставалось глубоко укоренено в советской системе, и, как будет показано ниже, содержательная, медицинская сторона отпуска в СССР вновь вышла на первый план после опустошительной войны, когда многие нуждались в медицинской помощи. В послевоенное время возобновились настойчивые поиски баланса между содержательностью и удовольствием. Кроме того, в послевоенный период чиновникам пришлось определять характер взаимоотношений между системой курортов и туристическим движением. Туризм как феномен возник в 1920-е годы как альтернативная форма проведения отпуска для тех, кто не стремился на курорты и в дома отдыха. В следующей главе рассматривается этот второй элемент советской системы досуговых поездок, способствовавших укреплению здоровья.

Глава вторая
Пролетарский туризм

Лучший вид отдыха

Классический советский отпуск, в той форме, какую он принял к концу 1930-х годов, сочетал в себе отдых, восстановление сил и медицинский уход. Созданные по образцу западных водолечебниц XIX века, служивших также местами проведения досуга, советские курорты демонстрировали преимущество социализма, давая бесправным прежде пролетариям возможность получать каждый год отдых и лечение – по крайней мере, в теории. Запад предоставил и другой образец – фигуру современного туриста – стремящегося к самореализации интеллектуала, который находит удовольствие в знакомстве с новыми местами, пейзажами и людьми, в поиске приключений. В Советском Союзе туризм был особой разновидностью отпуска, возникшей независимо от курортного отдыха – но, как и все досуговые поездки, он должен был приносить пользу и быть содержательным. Сторонники советского туризма считали его лучшим видом отдыха, поскольку отпускник активно взаимодействовал с природой и людьми, а также приобретал новые знания. В 1920-30-х годах они активно боролись за популяризацию и всемерное распространение подлинной формы отпуска советского человека – «пролетарского туризма».

В русском языке слово «турист» имеет два значения. Турист – это любой, кто путешествует с целью осмотра достопримечательностей, в соответствии с досуговой программой, предусматривающей визуальное, культурное и материальное потребление. Но пропагандисты советского туризма 1920-30-х годов настаивали, что истинный турист – лишь тот, кто совершает содержательное путешествие, «тур», и передвигается, используя собственные мускулы. Содержательность и преодоление трудностей – вот что, по идее, отличало «пролетарский» туризм от буржуазного, направленного на получение удовольствия. Но многие советские отпускники предпочитали более спокойные и расслабляющие поездки, полагая, что они одинаковым образом могут расширить свой кругозор и набраться сил на год, для работы или учебы, как передвигаясь пешком, так и путешествуя на автобусе [Бергман 19276: П]¹.

Эти два подхода к советскому туризму – «суровый» и «спокойный» – выражались в двух различных наборах задач. «Пролетарский туризм» как общественное движение должен был охватить широкие массы рабочих, крестьян, студентов и интеллигентов, которым предстояло стать целеустремленными, активными туристами, развивать полезные для туризма навыки, преодолевать трудности по пути к месту ежегодного отпуска. Однако, чтобы создать широкие возможности для туризма, требовалось найти средства, построить соответствующие объекты и транспортную инфраструктуру для обслуживания тех, кто хотел провести отпуск, путешествуя и занимаясь саморазвитием.

В данной главе основное внимание уделяется зарождавшейся в те годы туристической индустрии, исследуются так и не завершившиеся успехом поиски баланса между двумя аспектами туризма, рассматриваемого как общественное движение и как экономическое предприятие. В течение 1930-х годов в сфере туризма наблюдался тот же переход, что и в сфере курортного отдыха: от содержательной деятельности, строго утилитарной и идеологически нагруженной – к полезному и вместе с тем приятному времяпровождению. Чем более весомым был элемент удовольствия в отпускном туризме, тем более привлекательным ⁶⁹ туризм становился для формирующегося советского среднего класса, располагавшего необходимым социальным, политическим и экономическим капиталом. Но советский туризм 1930-х годов – как «суровый» пролетарский, так и «комфортабельный» квазибуржуазный – так и не приобрел подлинно массового характера, на что надеялись основатели движения. Скудость инфраструктуры ограничивала предельный уровень комфорта, на который могли надеяться участники туристических поездок внутри СССР. В этот ранний период наблюдалось соперничество различных ведомств за представительство интересов «внутренних» туристов: экономический плюрализм, не соответствовавший образу однопартийного государства с централизованным планированием. За фасадом монолитной советской системы скрывалась беспорядочная смесь добрых намерений, недостаточных ресурсов, бюрократических распрей, экономического соперничества и искреннего непонимания того, как следует строить социалистическую утопию.

Истоки «пролетарского туризма»

Накануне революции туризм в России приобрел немало горячих сторонников из числа представителей среднего класса. Возникшее в конце XIX века Российское общество туристов объединяло группы любителей пеших походов, альпинистов, велосипедистов – сторонников активного отдыха. Общество не прекратило свою деятельность после революции, но теперь оно встретило конкуренцию со стороны множества ведомств, намеренных развивать туризм и соперничавших также между собой. На местах создавались городские экскурсионные бюро, предлагавшие дальние и загородные поездки. Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос) РСФСР разрабатывал программы подготовки экскурсоводов и сооружал объекты туристической инфраструктуры для тех, кто посещал Петроград и Москву. Созданное в 1924 году Бюро дальних экскурсий организовывало туристические поездки в Крым и на Кавказ, по Волге, на Крайний Север, на Урал и в Зауралье [McReynolds 2003: chap. 5; Тарский 1929: 23; Долженко 1988: 68–72]⁷⁰.

В конце 1926 года в пропаганду туризма активно включился комсомол. С мест поступали тревожные сообщения о бесцельном и даже предосудительном времяпровождении молодежи. Одним из ярких примеров стало групповое изнасилование в Чубаровом переулке (Петроград), совершенное несколькими десятками молодых рабочих: судебный процесс прогремел на всю страну⁷¹. Газета «Комсомольская правда» призвала развивать советский массовый туризм – новый вид досуговых поездок:

Что такое – туризм? Это – путешествие… Видишь то, что не видел никогда, и от этого широко раскрываются глаза, человек учится, растет… А потом – потянет обратно, в город, к работе, к борьбе, но время не пропало даром: ты стал сильнее и богаче. Это – туризм⁷².

Центральный комитет комсомола уделял этому делу мало внимания, но небольшая группа энтузиастов стала популяризировать идею пролетарского туризма в статьях и справочниках, издаваемых газетой. Профсоюзные же организации медлили. Один профсоюзный деятель полагал, что массовый туризм – удел лишь буржуазии и интеллигенции. Доказательством, по его мнению, служило то, что в 1926 году даже среди членов профсоюза, путешествовавших по путевкам Наркомпроса, насчитывалось лишь 17 % рабочих⁷³.

Отдельные группы молодых туристов уже начали путешествовать самостоятельно, но рассчитывали на помощь государства, и комсомол предложил создать для них специальное бюро туризма и экскурсий. Несмотря на опасения по поводу того, что движение может быть использовано «реакционными группами старой интеллигенции» в их собственных целях, Центральный комитет комсомола в июне 1927 года решил, что оно пока еще слишком слабо и нет смысла создавать отдельную организацию, занимающуюся массовым туризмом. Местные энтузиасты взяли дело в свои руки. На протяжении 1927 года «Комсомольская правда» помещала материалы, посвященные туризму. С учетом этой тенденции в Москве образовалась группа комсомольцев, вознамерившаяся установить контроль над дореволюционным Российским обществом туристов, наводнив его новыми членами, прогрессивными по убеждениям. На собрании Общества в декабре 1927 года новых членов было уже достаточно, чтобы дать отставку прежнему руководству. После этого комсомольские функционеры решили не создавать отдельное общество туристов-добровольцев, а вместо этого сделать Российское общество туристов базой для массового туризма в СССР⁷⁴.

Ядро обновленного Общества состояло из студентов и рабочей молодежи. Появились ячейки в образовательных учреждениях и на промышленных предприятиях, что определило основное направление деятельности – путешествия по горам и рекам, совершаемые небольшими группами туристов. Большинство членов Общества (по одной из оценок, около 12 000 человек) проживали в Москве. В январе 1929 года было решено сменить название на Общество пролетарского туризма РСФСР. Употребление названия «Российская Федерация» вместо «Россия» больше соответствовало заявленной в уставе цели – содействовать «живому общению между народами СССР», объясняли его руководители, и хотя в общество мог вступить каждый, основным его принципом являлось продвижение пролетарской культуры. Вскоре отделения общества возникли на Дальнем Востоке, в Азербайджане, на Северном Кавказе. В Москве особенно активной была ячейка Бауманского района (1660 членов в 1929 году). В 1929 году началось издание научно-популярного журнала «На суше и на море», посвященного следующим темам: «Путешествия, приключения, краеведение, туризм, научная фантастика, изобретения, открытия». Вскоре Общество пролетарского туризма, не ограничиваясь агитацией за массовый туризм, открыло собственный магазин в Москве и начало создавать туристические базы вдоль наиболее популярных маршрутов – в Крыму, на Кавказе и в других местах [Долженко 1988: 73–77]⁷⁵.

В начале первой пятилетки (1928–1931) происходил «классовый» натиск на институты и ценности, считавшиеся буржуазными, – устаревшие, ассоциирующиеся с вялостью и неактивностью (вегетарианство) и потенциально контрреволюционные. Литературные и музыкальные группировки называли себя «пролетарскими», чтобы захватить идеологические бастионы и получить для себя больше государственных ресурсов. Критики и ученые спорили об особенностях, отличающих пролетарскую музыку или литературу от других форм искусства – современных, европейских или буржуазных. Таким же двусмысленным было и понятие «пролетарский туризм» [Brown 1953; Cultural Revolution in Russia 1978; Stites 1988; Nelson 2004; Gorham 2003]. Активисты, делавшие упор на содержательной стороне туризма, утверждали, что желание путешествовать, знакомиться с новыми людьми и местами естественно для человека: такие путешествия позволяли совместить патриотизм и участие в национальном строительстве с самосовершенствованием человека как личности. В публикациях и программных заявлениях конца 1920-х – начала 1930-х годов подчеркивалась специфика пролетарского туризма в СССР, однако границы между «человеческим» и «пролетарским» оставались размытыми.

Активисты подчеркивали познавательную функцию туризма, его роль в поднятии культурного уровня горожан и селян. «Туризм развивает любознательность, а отсюда вырастает тяга к знанию», – указывало руководство комсомола; туризм возбуждает любопытство, порождая в человеке непреходящую жажду знаний. Научившись смотреть и видеть, туристы могут применять эти навыки в любой интеллектуальной деятельности. Туризм, таким образом, дополнял школьное образование, давая практические уроки естествознания, географии, экономики и истории⁷⁶.

Знание родной страны усиливало чувство патриотизма. Соприкасаясь с ней непосредственно, туристы получали представление о ее обширности, ее природных богатствах, разнообразии обитающих в ней народов. «Вот это многообразие гигантское страны и обеспечивает путешественнику постоянную, неисчерпаемую новизну. Здесь не то, что, скажем, в хваленой стране туризма – Швейцарии, где только и есть, что горы, озера, да образцовое молочное хозяйство, где, словом, можно по пальцам перечесть все мало-мальски примечательное», – писала «Комсомольская правда»⁷⁷. В рамках проекта национального строительства с самого начала подчеркивалась важность сохранения добрых отношений между многочисленными нациями и народностями СССР. Турист-горожанин обязан был уважать местные обычаи и культуру. Туризм имел и большое военное значение, на что обращали особое внимание в 1930-е годы. Умение читать карты и ориентироваться в незнакомом месте было навыком, полезным в военном отношении; путешествуя, туристы знакомились с приграничными горными районами СССР и в случае войны могли эффективнее их защищать. Стимулирование любви к родине усиливало желание туриста защищать ее в случае необходимости⁷⁸.

Укрепляя тело советского гражданина, туристическая поездка дополняла содержательный советский курортный отдых: восстанавливала здоровье и придавала тонус организму. Человек возвращался к работе здоровым, энергичным, готовым взяться за нее с новыми силами. В этом отношении туризм может рассматриваться как часть физкультурного движения, возникшего в 1920-е годы. В качестве средства поправки здоровья туризм особенно подходил молодежи, но был также и естественным выбором для всякого взрослого, чья энергия не могла найти выхода в доме отдыха или санатории. Свежий воздух, чистая вода, солнце, физические упражнения пробуждали аппетит и успокаивали нервы. Полученные гигиенические навыки применялись затем на протяжении всего года: туризм служил школой здоровой жизни⁷⁹.

Пополнение знаний, участие в строительстве государства, физическая закалка – все это приносило пользу коллективу. Помимо этого, активисты открыто восхваляли достоинства пролетарского туризма, помогающего создавать советского человека: туризм поощрял личную инициативу, повышал уверенность в своих силах, укреплял самодисциплину. Один из его ключевых принципов – самодеятельность – подразумевал автономию и независимость⁸⁰. Когда «видишь то, что не видел никогда… преодолеваешь препятствия, опасности иногда, – крепнет тело и закаляется воля». Самостоятельное составление маршрута позволяло туристу стать опытным путешественником, активным участником событий, в отличие от тех, кто пассивно перемещался по накатанным дорогам. Турист учился планировать, развивать свой потенциал, приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. «В основе туризма лежит самоорганизация, самодеятельность», – указывал в 1927 году один из комсомольских функционеров⁸¹.

В исследованиях, посвященных личностным проявлениям в СССР, подчеркиваются особенности личности советского гражданина, ориентированного на коллектив и подчиненного ему [Kharkhordin 1999; Hoffmann 2003; Halfin 2003; Hellbeck 2006]. Рассуждая в этом же духе, пропагандисты туризма в СССР заявляли, что путешествия должны усиливать чувство товарищества и учить взаимопомощи. Советский туризм развивал способность к коллективной работе. «В путешествии без взаимной поддержки не обойдешься, особенно там, где труднее и поопаснее». Вместе трудиться, встречать опасности и восхищаться красотами природы – так возникал опыт совместной деятельности, укреплявший коллективную лояльность. Активисты подробно описывали, как следует создавать туристические группы и как должно выглядеть разделение труда внутри коллектива. Но это не означало, что индивидуум растворялся в коллективе. Группа туристов должна была быть небольшой, образованной на основе личных симпатий, а ее члены – занимать одинаковое социальное положение, обладать схожими навыками и трудовым опытом. В руководствах постоянно заявлялось о необходимости создавать небольшие, закрытые, частные группы, члены которых будут совместимы между собой⁸². Некоторые исследователи полагают, что система личностных проявлений в СССР носила нелиберальный характер: развитие личности поощрялось постольку, поскольку оно работало на благо коллектива [Krylova 2000: 119–146; Hellbeck 2006; Beer 2008:13–17]. Эти ценности проявлялись особенно рельефно в отношении к культуре труда, но активисты туризма прославляли автономию личности и видели в социалистическом туризме идеальную среду для развития этой автономии. Здесь можно провести параллели с организациями, существовавшим на Западе, вроде обществ герлскаутов (девочек-скаутов), где самореализация личности была поставлена на службу патриотизму и гражданственности.

Главным отличием пролетарского туризма от схожих западных практик была всеобщность доступа. На капиталистическом Западе, напоминали активисты, только состоятельные люди могли позволить себе отпуск какого бы то ни было рода, включая туристическую поездку. Социалистическое же государство субсидировало туристов, особенно тех, кому не хватало средств для путешествия. Чтобы у обычных рабочих появилась возможность стать туристами, Общество пролетарского туризма договаривалось с железнодорожниками о продаже билетов по льготным ценам. Оказавшись на месте, «пролетарский» турист мог наслаждаться, получая от туризма главное удовольствие – передвигаться пешком, на лодке или велосипеде, что было не только более прогрессивным, но и более экономичным. Социалистическая индустрия должна была производить оборудование, необходимое для самостоятельного путешествия: рюкзаки, тенты, палки для ходьбы. Социалистическому государству следовало также заняться сооружением недорогих туристических приютов в малонаселенных районах. В других же местах, как предполагалось, туристы найдут приемлемое по цене съемное жилье, что послужит, кроме того, знакомству с местным населением⁸³.

«Пролетарские» туристы, в отличие от «буржуазных», ставили своей целью не только получение удовольствия, но и оказание помощи другим. Путешествуя по сельской местности, туристы возвращали долг стране, совершая добрые дела. В одном из ранних заявлений мы читаем:

Конечно, хорошо побывать в каком-нибудь другом месте, увидеть, оценить и отдохнуть – это приятно и весьма привлекательно, но нельзя забывать и том, что в нашей стране много глухих мест, много отсталых народностей, и мы, туристы, приезжая в эти отдаленные места, отрезанные горами и необъятными пространствами, где люди все еще остаются очень отсталыми и некультурными, – мы должны им помочь [Пролетарский туризм 1929: 47].

Туристы были своего рода посланцами городов, более развитых в культурном отношении, и не только путешествовали, любуясь природой, но и снабжали крестьян книгами, ремонтировали их сельскохозяйственный инвентарь, создавали детские сады, собирали радиоприемники, даже учили сельских жителей стричь волосы [Пролетарский туризм 1929: 51, 73–74]⁸⁴. Как и в случае с курортами и домами отдыха, это символическое сочетание удовольствия и содержательности стало отличительным признаком пролетарского туризма в СССР.

Кто отвечает за туризм? Бюрократическое сражение за монопольное право

Общество пролетарского туризма пропагандировало бюджетные путешествия, совершаемые в составе малых групп и доступные почти каждому. В Наркомпросе, уже занимавшемся вопросами туризма, решили, что они также должны откликнуться на культурную революцию в этой области, с учетом того, что социальные выгоды туризма становились все очевиднее. После начала кампании, организованной комсомолом, Наркомпрос основал в 1927 году собственное акционерное общество – «Советский турист», призванное устраивать познавательные экскурсии и пропагандировать «наиболее рациональную форму отдыха трудящихся»⁸⁵. Общество потребовало для себя права устанавливать маршруты внутри страны и за ее пределами, организовывать транспортное сообщение, создавать турбазы, обслуживать как группы, так и отдельных туристов, граждан СССР и иностранцев. Акционерами «Совтура» (сокращенное название Общества) стали различные ведомства, прежде всего Наркомздрав, пообещавший передать ему некоторые свои учреждения на Кавказских Минеральных Водах для превращения в турбазы. Помимо этого, в 1920-е годы различные ведомства конкурировали за обслуживание зарубежных туристов, и в 1929 году возникло второе акционерное общество – по иностранному туризму в СССР («Интурист»)⁸⁶. Таким образом, к 1929 году, в начале первой пятилетки, существовали три организации, намеревавшиеся предоставлять услуги в сфере туризма внутри СССР и за рубежом и соперничавшие за государственные ресурсы: Общество пролетарского туризма, «Советский турист» и «Интурист».

В «Советском туристе» со всей серьезностью воспринимали слово «советский» в своем названии. Его председатель И. Егоров объяснял в своей статье (1929): «Экскурсии и туризм без целевых установок не должны существовать в советской стране». Советские туристы рассчитывали поправить свое здоровье и полюбоваться на природные красоты – но любой турист хотел также познакомиться с жизнью и обычаями множества народов, населявших страну. Туристы приносили средства, так нужные регионам (классическая стратегия развития, которой по сей день следуют во всем мире). Самый известный маршрут «Совтура» (№ 15) пролегал по Военно-Грузинской дороге, от Владикавказа до Тбилиси, воплощая все свойства социалистической турпоездки – содержательной, познавательной и полезной для государства. Те, кто путешествовал по этому маршруту, могли воочию наблюдать сложный этнический состав региона, изучать его культурную и экономическую жизнь и, наконец, восхищаться захватывающими видами: заснеженные пики, альпийские луга, деревни на склонах хребтов. По большей части этой «красивейшей в мире дороги» (как сказано в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова) можно было проехать в экипажах или на автобусах, останавливаясь на базах «Совтура». Более трудным был маршрут № 19, проходивший по Военно-Сухумской дороге, которая шла на большой высоте, по обширной и незаселенной местности – среди отрогов Кавказских гор. Из Кисловодска туристы на автобусе попадали на горный курорт Теберда и затем пересекали Кавказский хребет пешком, ночуя в палатках, в окружении дикой природы, ледников, горных вершин и озер. Путешествие заканчивалось на базе «Совтура» близ Сухуми [Советский турист 1929: 61–63; Ильф, Петров 1997: 414]. Этот двадцатиоднодневный групповой тур не только знакомил туристов с разнообразием ландшафтов СССР, но и закалял их, учил выживать в непривычных условиях. В 1930 году «Совтур» стал проводить промышленные экскурсии, рассчитанные на представителей той или иной индустрии: рабочие текстильных фабрик, металлургических заводов и т. д. посещали другие предприятия отрасли и углубляли свои знания о производственном процессе. Все советские туристы должны были узнавать об экономических достижениях страны, посещая стройки пятилетки. «Совтур» подчеркивал преимущества коллективного туризма, указывая, что туристы-индивидуалы будут присоединяться к группам, исходя из соображений совместимости. Как в «Совтуре», так и в Обществе пролетарского туризма полагали, что групповые экскурсии (участники которых ночевали в больших спальнях на турбазах – мужчины отдельно, женщины отдельно) укрепляют чувство товарищества и солидарности [Егоров 1929: 4–5; Маршруты производственных экскурсий 1930; Советский турист 1930:191]. Кроме того, следовало сделать туры доступными по стоимости, тем более что число туристов непрерывно росло, – и «Совтур» устанавливал цены на основе дохода путешественника; как и Общество пролетарского туризма, он договаривался с Наркоматом путей сообщения и предлагал участникам групповых экскурсий билеты на поезда за полцены. В «Совтуре» рассчитывали таким путем демократизировать советский туризм, охватить все социальные слои, от крестьян-бедняков (как утверждали его руководители) до учителей (естественная клиентура Наркомпроса), инженеров и государственных служащих. Моральный посыл был таким же, как у Общества пролетарского туризма, существовавшего под крылом комсомола, с той разницей, что в нем отсутствовал призыв к добрым делам. «Пролетарские туристы», ухватившись за это, клеймили «совтуровцев» за аполитичность.

В то же время «Совтур» считал необходимым иметь бездефицитный бюджет. Туристы нуждались в хорошем жилье, качественной и здоровой пище, медицинской помощи, транспорте, гидах и путеводителях. Все это стоило денег. «Совтур» рассчитывал добыть их, устанавливая завышенные цены для платежеспособных туристов, сдавая в несезонное время турбазы, которые использовались в качестве домов отдыха, обеспечив для себя монополию на экскурсии в Крыму, выпуская открытки, расширяя свои базы в Москве и Ленинграде, чтобы те приносили прибыль [Егоров 1929: 7]⁸⁷.

«Пролетарские туристы» с самого начала видели в «Совтуре» конкурента, а не партнера по развитию туризма для рабочих. Каждая организация настаивала на том, что она руководствуется социалистическими принципами организации поездок, делая их содержательными, и стремилась распространить туристическое движение на новые группы и социальные слои. Обе занимались коммерческой деятельностью: «Совтур» сдавал койки на турбазах и продавал открытки, Общество пролетарского туризма производило и реализовывало снаряжение для туристов. Вопрос о скидках на железнодорожные билеты вызвал громкое недовольство на страницах «Комсомольской правды». В «Совтуре» считали, что только они имеют право распространять такие билеты, получаемые от Наркомата путей сообщения, и резервировали их для участников совтуровских экскурсий, отказывая независимым группам, которые создавались под крылом Общества пролетарского туризма. «Пролетарские туристы» заявляли, что «Совтур» тем самым благоприятствует состоятельным слоям советского общества. Рабочие не могли позволить себе дорогостоящие плановые экскурсии, независимо от скидки на проезд. Даже при том, что цены устанавливались с учетом дохода, лишь 7 % участников плановых совтуровских экскурсий относились к рабочим (1928); 60 % были работниками образования, 22 % – служащими. Защищая свои позиции, «Совтур» сначала попытался не допустить утверждения устава Общества пролетарского туризма, а затем – свести его деятельность исключительно к пропаганде самодеятельного туризма. Пролетарский туризм, утверждали в «Совтуре», должен быть общественным движением, развивающим массовый индивидуальный туризм через ячейки энтузиастов. «Совтур» требовал для себя монополии как для государственного учреждения. Но когда он представил план на 1929 год – обслужить 81 000 туристов, из них 47 000 путешествующих самостоятельно, – и начал образовывать ячейки на предприятиях, до того создававшиеся только Обществом пролетарского туризма, последнее объявило ему войну⁸⁸.

В 1929 году Наркомпрос стал хлопотать о перемирии, побуждая «Совтур» делиться дешевыми билетами и предоставлять места на своих базах «пролетарским туристам», путешествующим самостоятельно. Между тем профсоюзы, снаряжавшие туристов, стали уставать от вражды между двумя организациями, настаивая на урегулировании разногласий. В конце 1929 года совещание с участием высокопоставленных чиновников приняло решение о необходимости объединения сил, и в феврале 1930-го представители «Совтура» и Общества пролетарского туризма начали переговоры о слиянии⁸⁹. На кону была судьба советского туризма: будет ли он истинно социалистическим и добровольным, как хотело Общество пролетарского туризма, или коммерчески-ориентированным, как предлагал «Совтур»?

Как и в прочих областях, на которые распространилась культурная революция 1928–1932 годов, участников событий невозможно охарактеризовать исходя из их классовой принадлежности или даже политической позиции. Радикалы от туризма группировались вокруг комсомольских и частично партийных органов; государственные учреждения, такие как Наркомпрос, финансировавший «Совтур», делали акцент на своих административных полномочиях. «Вечерняя Москва», орган Московской городской парторганизации, следовала популистской линии, сводя к минимуму значение идеологии. Эта борьба стала отражением «Великого поворота», происходившего в экономике и политике. Зимой 1929–1930 годов, когда на деревню обрушилась всеобщая коллективизация (и «Совтур» запросил у государства денег для организации колхозных турбаз!), между Обществом пролетарского туризма и «Совтуром» произошло открытое столкновение за контроль над туризмом в СССР. «Пролетарские» активисты подчеркивали свое идеологическое превосходство:

Мы – за массовое самодеятельное пролетарское движение, «Совтур» – за платные экскурсии, мы – за ячейки в предприятиях, как основной центр, «Совтур» – за экскурсионную базу, как центр, мы – за подчинение хозяйственного обслуживания политической задаче движения, «Совтур» – на практике превращает хозяйственное обслуживание в самоцель⁹⁰.

В марте 1930 года, когда И. В. Сталин предостерег руководящих работников против «головокружения от успехов» (речь шла о коллективизации), Совнарком по инициативе Центрального комитета комсомола определил победителя этого противостояния на основе классовых принципов. Классовая война, как указал Сталин, закончилась, пролетариат победил, теперь следует восстановить мир. В соответствии с распоряжением Совнаркома «Совтуру» пришлось уступить; возникла новая структура – Всесоюзное добровольное общество пролетарского туризма и экскурсий (ОПТЭ). То была добровольная организация, наподобие обществ «Друзья детей» и «Долой неграмотность», Союза воинствующих безбожников и т. д. Все они служили для мобилизации различных сегментов общества ради общественного блага и поддержки народных инициатив⁹¹. Новая туристическая организация должна была поддерживать и расширять существующую сеть экскурсионных маршрутов и турбаз, а также систему договоренностей относительно проезда. Кроме того, ей вменялось в обязанность сделать пролетарский туризм истинно массовым движением, используя имеющиеся пропагандистские ресурсы и опираясь на местные организации: таким образом, десятки миллионов советских трудящихся смогли бы оценить достоинства туристических поездок и походов.

Общество пролетарского туризма и экскурсий: массовый туризм без участия масс

Создание ОПТЭ означало торжество принципов волюнтаризма, федерализма, массового участия и саморазвития. Основой общества служили ячейки, образованные на предприятиях и в образовательных учреждениях: входившие в них активисты работали в тесном контакте с профсоюзами, комсомолом и физкультурными деятелями, пользуясь их влиянием и ресурсами. Заводские и фабричные ячейки старались привлечь рабочих романтикой дальних дорог, чтобы те обращались к ОПТЭ, когда дело дойдет до планирования летнего отдыха: только зарегистрированные группы могли получать билеты на поезда за полцены. (В некоторых случаях вторую половину оплачивала профсоюзная организация предприятия.) После первого путешествия многие становились энтузиастами туризма и помещали рассказы о своих приключениях в заводских многотиражках, выступали во время вечерних демонстраций диапозитивов и, наконец, просто делились своими впечатлениями, чтобы побудить других присоединиться к движению. Члены ячейки на заводе «Мосэлектрик» считали ее самой старой (образована в 1926 году с 12 участниками на то время). В 1930 году в ячейке насчитывалось 260 человек, из них 106 летом того же года отправились в путешествия – в Карелию, по Днепру, по Черному морю, в Крым. Созданная в 1930 году ячейка на Мытищинском вагоностроительном заводе начала свою деятельность с поездки по Военно-Грузинской дороге, и к концу лета в нее входило уже 300 сотрудников предприятия⁹². Теоретически ячейки должны были объединяться в региональные советы, а вся структура – управляться центральным советом, избираемым на периодически созываемых всесоюзных съездах. Однако главную роль играли местная инициатива и пролетарское происхождение.

Смысл существования нового добровольного общества и оправдание его победы над «Совтуром» заключались в его цели: дать доступ к туризму широким массам. Только истинно пролетарское по составу и духу движение могло наконец выполнить обещание и сделать «пролетарский туризм» реальностью. «Классовый состав Общества определяет качество нашей работы, уровень ее идеологической насыщенности – это определяет саму суть “пролетарского туризма”, и наша самая неотложная задача – добиться преобладания пролетариев как основной массы членов Общества», – писал один активист в 1930 году⁹³. Массовое членство позволило бы также обеспечить финансовую жизнеспособность Общества, которое платило функционерам, инструкторам и консультантам. И если «Совтур» зашел слишком далеко в «коммерческом» направлении, рассчитывая на государственные средства для финансирования своих проектов и зарабатывая деньги за счет продажи путевок по высоким ценам, то ОПТЭ собиралось вести хозяйственную деятельность по-пролетарски, полагаясь на добровольцев-активистов – входивших в местные ячейки – и пуская в дело взносы миллионов участников.

Рост членской базы стал главным приоритетом новой организации. В 1929 году руководство Общества пролетарского туризма, предшественника ОПТЭ, с гордостью отмечало, что его численность выросла с нескольких сот до 50 000 членов – хотя число туристов в том же году достигло примерно 300 000 человек. Признавалось, что процент рабочих остается слишком низким – 42 % в Пресненском районе Москвы и в Ленинграде, 36 % во Владивостоке, – и поэтому в 1930 году планировалось привлечь 200 000 новых членов⁹⁴. Ленинградские руководители в июле 1930 года отчитывались всего о 9318 членах – недопустимо низкая цифра для крупнейшего промышленного центра; к 1 октября они собирались увеличить эту цифру до 50 000. Путем применения таких методов численность общества удалось довести до 600 000 человек к концу 1931 года; не боясь того, что цель покажется слишком смелой, оно объявило о своих планах на 1932 год – 1,5 миллиона членов⁹⁵. Эти усилия должны были не только способствовать развитию туризма на местах, кроме того, члены общества имели преимущества во время приобретения всех экскурсий ОПТЭ, включая льготные железнодорожные билеты и билеты «по водному транспорту», и только они получали заборные книжки, продукты и ссуды на приобретение туристского снаряжения, самостоятельно путешествуя небольшими группами. Несмотря на это, большинство рабочих не спешили становиться «пролетарскими туристами». Туризм воспринимался ими как «праздное времяпровождение» и «пустая забава», признавал один из руководителей общества в 1932 году. Активист из города Калинина говорил о том, что рабочие не воспринимают движение всерьез. «Здесь, в Калинине, слово “турист” имеет тот же смысл, что и слово “шалопай”, и никто не произносит его без смеха»⁹⁶. Для этих рабочих туризм оставался буржуазным времяпровождением, неприемлемым для строителей социализма.

Членство предполагало также выполнение обязанностей, выходивших за пределы содержательного туризма. Члены многих ячеек ОПТЭ тратили меньше времени на путешествия, чем на участие в различных кампаниях, провозглашенных партией: борьба с прогулами, помощь в весенне-полевых работах, выполнение пятилетнего плана, изучение сталинской работы «Об основах ленинизма». Зачем было вступать в ОПТЭ, если членство в Союзе воинствующих безбожников, Международной организации помощи борцам революции (МОПР) или Осоавиахиме влекло за собой те же возможности (и обязанности) для того, кто стремился проявлять общественную активность? Вскоре стало ясно, что многие члены ОПТЭ мало интересовались его деятельностью и вступили в него, понуждаемые местными организаторами, которым были нужны плательщики членских взносов. И лишь единицы из них практиковали туризм в каком-либо виде⁹⁷.

Не смущаясь нехваткой членов, ОПТЭ строило планы по развитию советского туризма в трех направлениях: групповые туры, самостоятельные путешествия и загородные поездки. Экскурсионный отдел Общества продолжил продавать групповые туры по нескольким десяткам дальних маршрутов, унаследованных от «Совтура». Нужно было перестраивать и расширять расположенные вдоль этих маршрутов турбазы, снабжать их всем необходимым, в первую очередь продуктами, нанимать гидов для групп. Увеличить число туров и их участников мешали ограниченные возможности турбаз. Соответственно, ОПТЭ возлагало большие надежды на самодеятельные турпоездки, которые Общество пролетарского туризма (существовавшее до слияния) положило в основу своей деятельности. Ячейки на заводах и фабриках были призваны пропагандировать такие путешествия и готовить к ним своих членов. Наконец, ОПТЭ рассчитывало привлекать новых участников, агитируя за «местный туризм» – экскурсии в музеи, парки, на предприятия, а также однодневные походы, позволявшие приобрести полезные для туриста навыки, и в то же время отдохнуть от повседневности и набраться сил. Согласно отчету ленинградской организации ОПТЭ за 1931 год, местные поездки совершили 841 000 человек⁹⁸.

Но для большинства членов ОПТЭ туризм означал дальние путешествия. Общество не могло оценить масштаб самодеятельного туризма, так как многие группы не регистрировали свои поездки, а взаимодействие между местными ячейками и центральным советом ОПТЭ оставалось слабым; тем не менее его руководство смело заявляло, что в 1931 году планирует довести число таких туристов до 400 000. Четыре года спустя наметили более реалистичные показатели: в 1935 году обеспечить проживание 38 000 самодеятельных туристов⁹⁹. Заявления относительно числа участников групповых туров, делавшиеся в то время, различались между собой примерно таким же образом, и поэтому сколь-нибудь надежных сведений об отправлявшихся в турпоездки не имеется. Согласно одному источнику, в 1929 году «Совтур» намеревался обслужить 17 390 участников групповых туров, 16 700 участников «массовых поездок» (обычно имелись в виду поезда с отдыхающими, отправлявшиеся в Москву или Ленинград) и 47 180 самодеятельных туристов. Подробные цифры для групповых туров на 1930 год заставляют предполагать небольшой рост – 23–25 000 человек на «всесоюзных маршрутах», отныне контролировавшихся ОПТЭ: 9250 отправились в Крым, 9040 – на Кавказ (из них 3500 по Военно-Грузинской дороге), 4600 – в Москву и Ленинград. Но в рекламе, выпущенной перед сезоном 1931 года, ОПТЭ утверждало, что в 1930 году по заранее установленным маршрутам проследовали 50 000 туристов, а в 1932-м оно намерено обслужить 350 000 путешественников!¹⁰⁰ Из данных за прошлые годы, опубликованных в 1937-м, можно увидеть, что все эти планы оказались несбыточными. В 1933 году ОПТЭ рассчитывало обслужить 53 400 туристов на всех своих всесоюзных маршрутах, но в итоге их оказалось лишь 33 900. Число участников групповых туров, проследовавших по всесоюзным маршрутам, резко выросло в следующем году (возможно, из-за улучшения ситуации с продовольственным снабжением в стране): в 1934-м их было 69 980, в 1935-м – 61 250 и в 1936-м – 83 680. Это заставляет думать о том, что в начале 1930-х годов организованный туризм претерпевал некоторый подъем, но далеко не достигал той «массовости», на которую изначально надеялось ОПТЭ. Поток туристов все же был немалым: тех, кто отправлялся по всесоюзным маршрутам, было примерно столько же, сколько отдыхающих на курортах. В 1934 году путевки на курорт достались 47 154 человекам, а туристов на основных маршрутах было 69 980. Планы на 1935 год выглядели так: 70 000 и 61 000¹⁰¹.

Шумные заявления ОПТЭ о собственных успехах привлекли внимание партийных органов, вызвав критику с их стороны. В начале 1933 года журнал «На суше и на море» сообщал, что членами общества стали около 7 миллионов человек: «Теперь никто не может сказать, что туризм – это “пустая забава”». Но на самом деле пустой была касса ОПТЭ. Члены, числившиеся лишь на бумаге, не приносили выручки. На Украине в 1933 году из 188 500 членов только 5 % платили взносы. Какие-либо деньги поступали не более чем от трети зарегистрированных членов. Массовое движение не смогло привлечь массы. Летом 1933 года ОПТЭ подверглось проверке со стороны Комиссии партийного контроля и Рабоче-крестьянской инспекции. Проверяющие скептически отнеслись к заявлениям Общества о миллионах членов, десятках тысяч ячеек на предприятиях, 80 000 альпинистов и 100 000 велосипедистов: «Таких цифр в природе не существует». Услышав о намерении сделать туристами половину взрослого населения СССР, они задали вопрос: «Разве это не магнитогорскстроймания?» (намек на несбывшиеся обещания во время строительства Магнитогорска). Погоня за голыми цифрами привела к аллилуйщине, дефициту средств, нереалистичному планированию, плохому управлению, растратам¹⁰².

Призванное быть туристическим агентством и одновременно – массовым движением, ОПТЭ плохо справлялось с обеими задачами. Комсомол, по инициативе которого пролетарии захватили контроль над туризмом в 1920-х годах, переключил свой энтузиазм и свое внимание на другие цели, такие как коллективизация. К 1931 году комсомольские издания почти перестали касаться вопросов туризма; активисты ОПТЭ чувствовали себя изолированными и брошенными. Туристическое движение не получало большой поддержки и от профсоюзов, служивших фундаментом пролетарского общества. Местные ячейки общества жаловались на то, что они не имеют финансовой и вообще никакой помощи от профсоюзных организаций фабрик и заводов. Руководство ОПТЭ надеялось, что ВЦСПС будет приобретать турпутевки и распределять их на предприятиях, примерно так же, как это делалось для домов отдыха и санаториев. Но профсоюзы проявляли мало воодушевления, хотя ОПТЭ предлагало им на 1934 год 40 000 путевок. Профсоюзные деятели, жаловались руководители ОПТЭ, собирались отправить в этом году миллион человек в дома отдыха и санатории, и только 5000 – в туристические поездки¹⁰³.

Не ставший в 1930-е годы массовым движением советский туризм не отличался ни в чем существенном от практик, имевших место в развитых странах. Повсюду туризм и отпуск оставались по преимуществу прерогативой элиты и верхушки среднего класса; пришествие массового туризма состоялось только после Второй мировой войны. В Европе рабочие добились введения оплачиваемых отпусков, начиная с 1936 года, но это не сразу отразилось на количестве и продолжительности досуговых поездок. Даже при скидках на проезд для рабочих, лишь 5-10 % французов уезжали куда-либо из дома в середине 1930-х годов по причине нехватки денег, недостаточности инфраструктуры и отсутствия соответствующей привычки. Туристов следовало учить путешествовать: это касалось и капиталистических стран, и СССР. В США лидеры профсоюзов почти не проявляли интереса к борьбе за оплачиваемые отпуска, добиваясь вместо этого сокращения рабочего времени. Таким образом, до 1950-х годов туристические поездки совершались в основном представителями среднего класса. В Великобритании отъезд в отпуск был более распространенным явлением: по одной из оценок, в 1938 году 40 % всех взрослых жителей страны взяли хотя бы недельный отпуск. На протяжении 1930-х годов в Великобритании сооружались кемпинги, в которых рабочие могли почувствовать вкус роскоши, но массовое их строительство началось уже после войны. Ближе всего к массовому туризму в межвоенный период подошла Германия с ее организацией «Сила через радость», ежегодно посылавшей более миллиона туристов в круизы и групповые туры; кроме того, там была хорошо развита коммерческая туристическая индустрия, предоставлявшая дополнительные возможности для среднего класса [Furlough 1998; Cross 1989; Berkowitz 2001; Aron 1999:188–204; Kopper 2009; Ward, Hardy 1986; Baranowski 2004]. Однако в этих странах массовый туризм мог опираться на растущий спрос, государственное представление об общественном благе и коммерческую туриндустрию. В СССР отсутствовал последний компонент, и туристические активисты открыто отвергали саму мысль о его появлении.

Не располагая нужными средствами и достаточным инвентарем, чтобы содержать в порядке расширявшуюся сеть своих туристических объектов, ОПТЭ шло от кризиса к кризису. Созданное в 1930 году Общество провело свой первый (и последний) съезд только в 1932-м. Делегаты подтвердили принципы, на которых держался пролетарский туризм, и согласились с тем, что движение должно основываться на самодеятельных путешествиях, а не на организованных поездках. Они признали также необходимость улучшить условия перевозок и проживания для участников групповых туров, но обвинили некоторые местные организации в «погоне за длинным рублем», что было, по сути, совтуровской практикой без «Совтура». После того как в 1933 году Комиссия партийного контроля указала на раздутые штаты и недостатки в управлении, руководители ОПТЭ снизили число штатных сотрудников со 186 до 104, реорганизовали отделы Общества и пообещали стать лучше – как хозяйственники и как социалисты. «Торгашеская деятельность, погоня за рублем любыми средствами, как находящиеся в резком противоречии с интересами туристского движения, должны быть немедленно прекращены»¹⁰⁴. Но им следовало также эффективнее управлять своими активами – турбазами, предприятиями по производству туристской одежды и снаряжения, запасами продовольствия, – проявляя меньше бюрократизма.

Рис. 2.1. Значок члена Общества пролетарского туризма и экскурсий, 1930-е годы. Компас и красная звезда навсегда останутся символами Общества и его преемников.

Собственность автора

В 1935 году руководство профсоюзов, заметив рост интереса к туризму в народе, стало критиковать ОПТЭ за неспособность дать адекватный ответ. «Туризм – это прежде всего здоровье», – указывалось в печатном органе ВЦСПС, газете «Труд». Опросы рабочих в различных городах дали «неожиданные» результаты – ударники хотели во время отпуска познакомиться со страной и посмотреть как можно больше мест: проехаться по Волге, посмотреть, где жил Лермонтов, показать семье свой родной Урал. И здесь они рассчитывали на местные ячейки ОПТЭ. «Этим летом я решил надавить на ОПТЭ, чтобы оно организовало поездку на Кавказ, – говорил слесарь московского завода “Динамо”. – Хочу посмотреть море не на картинах, а в жизни». ОПТЭ не могло обеспечить этого и к концу 1935 года было серьезно скомпрометировано из-за финансовых нарушений и невнимания к своей главной задаче – развитию туризма. Прибыль стала самоцелью, для ее получения ОПТЭ превратило приморские турбазы в «пансионы» для туристов, проводивших весь отпуск в одном месте, тогда как настоящие туристы, желавшие там остановиться, встречали отказ¹⁰⁵.

К началу 1936 года ЦИК СССР пришел к выводу, что добровольное общество не справилось со своей задачей – дать возможность советским гражданами совершать дешевые, полезные для здоровья турпоездки и турпоходы. Так как новая Конституция СССР (принятая в июне) гарантировала право на отдых, правительственные чиновники сочли туризм слишком важным, чтобы оставлять его на откуп плохо управлявшемуся обществу. 17 апреля 1936 года ЦИК официально распустил ОПТЭ. Экскурсии, массовый туризм и альпинизм отныне были поставлены под контроль ВЦСПС, который отвечал за все маршруты, всесоюзные и местные. К нему переходила также вся собственность ОПТЭ – турбазы и гостиницы, включая многоэтажный Дом туриста, который строился на Арбате. Однако ВЦСПС делил ответственность за самодеятельный туризм и альпинизм со Всесоюзным советом физической культуры¹⁰⁶.

С учетом того, что профсоюзы уже управляли обширной сетью домов отдыха и санаториев, передача им ответственности за турпоездки была разумным шагом. А поскольку на большинстве предприятий уже существовали «добровольные спортивные общества», находившиеся под крылом комитетов физической культуры, ячейки ОПТЭ без особых сложностей влились в новую систему. Итак, туризм по-прежнему считался движением, а не разновидностью хозяйственной деятельности. Туризм как лучший вид отдыха существовал в пространстве, где определяющими были такие понятия, как идеология, благосостояние, польза и, о чем будет сказано ниже, неденежные льготы – а не в экономической сфере.