Kitobni o'qish: «Начала политической экономии и налогового обложения»
Перевод Н. Зибера. С приложениями переводчика.
ЖИЗНЬ
И НАУЧНО-ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
ДАВИДА РИКАРДО
Давид Рикардо родился 19 апреля 1772 года. Отец его, голландский еврей, пользовавшийся у своих современников репутацией человека строгой честности и весьма способного, рано переселился в Англию, где приобрел себе большое состояние биржевыми операциями, и Сын его, Давид, предназначался им к тому же роду занятий и получил, частью в Англии, частью в Голландии, где пробыл два года, такой род образования, какой обыкновенно дается молодым людям, готовящимся к торговой профессии.
Классического образования он не приобрел, и мы не беремся решить,
– говорит Мак Куллох, —
насколько справедливо предлагали вопрос, могло ли оно принести ему большую пользу и заставить его искать отдохновения в изучении изящной литературы, вместо строгой работы мышления, а также не могло-ли оно побудить его к усвоению мнений, основанных на авторитете, вместо того, чтобы приняться за трудные исследования причин, лежащих в основании таких мнений.
С 14-летнего возраста Давид стал заниматься на бирже, но ни тогда, ни впоследствии он не был совершенно поглощен трудом этого рода, и с ранних лет жизни он имел наклонность к отвлеченной умственной работе и обнаруживал ее в том, что о всяком интересном предмете составлял мнение по собственному убеждению.
Рикардо-отец привык без рассуждений подчиняться мнениям своих предков по всем вопросам религии и политики и, естественно, желал, чтобы дети его следовали тому же правилу; но эта система пассивного повиновения и слепого подчинения предписаниям авторитета была совершенно противна принципам Давида, который не переставая оказывать уважение и родственное чувство своему отцу, нашел однако возможным разойтись с ним по многим важным вопросам и даже оставить еврейское исповедание.
Недолго спустя после этого события и вскоре по достижении им совершеннолетия, Рикардо вступил в брак с девицей Уилькинсон, в котором наслаждался невозмутимым семейным счастьем. Отделившись от отца, он повел теперь дела на собственный счет и риск. При помощи некоторых старейших членов биржи и собственных способностей, он вскоре достиг необыкновенного успеха в предприятиях и сумел составить себе значительное состояние.
По мере уменьшения наклонности к жизненным успехам, Рикардо стал уделять больше времени целям литературным и научным. Будучи уже 25 лет от роду, он принялся за изучение некоторых отраслей математики и сильно подвинулся вперед в химии и минералогии. Он устроил себе лабораторию, собрал коллекцию минералов и стал одним из первых членов геологического общества. Но он никогда не отдавался всецело изучению этих наук. Они не соответствовали складу его ума, и он покинул их вполне, когда обратился к более подробному изучению политической экономии.
Говорят, что Рикардо в первый раз познакомился с «Богатством Народов» Ад. Смита во время посещения города Бата, куда он ездил с женой в видах поправления ее здоровья. Чтение этой книги подействовало на него в высшей степени благотворно, и, быть может, с этого времени исследования, о которых идет в ней речь, привлекли особенное его внимание, хотя лишь гораздо позже он стал посвящать их изучению все свое время.
В качестве автора Рикардо выступил в первый раз в 1809 году. Возвышение рыночной цены слитков и падение вексельного курса, наступившее в течение этого года, возбудило сильное внимание публики. Рикардо обратился к исследованию этого предмета, и занятия, которыми он был поглощен в последнее время в связи с опытностью его в денежных операциях, дали ему возможность не только отнестись критически к причинам явления, но и выставить на вид предполагаемое им практическое его значение и последствия. Он написал это исследование, не имея намерения предавать результаты его гласности. Но после того как он показал свою рукопись мистеру Перри, владельцу и издателю «Morning Chronicle», последний убедил его, не без значительных однако затруднений, согласиться на помещение их в форме писем в упомянутом журнале. Первое из этих писем вышло в свет 6 сентября 1809 года. Оно произвело значительное впечатление на публику и повлекло за собою полемику. Этот успех вместе с возрастающим интересом предмета побудил Рикардо подвергнуть суду публики свои суждения о нем в более распространенной и систематической форме, в трактате, озаглавленном «Высокая цена слитков, как доказательство обесценения банковых билетов». Этот трактат проложил путь знаменитому спору о слитках. Он вышел из печати на несколько месяцев до учреждения «Комитета о слитках» и, кажется, имел не малое влияние на ускорение этой важной меры. В упомянутом трактате Рикардо старается доказать, что излишество и недостаток в обращении суть только относительные выражения, и что, пока обращение отдельной страны состоит исключительно из золотой и серебряной монеты, или же из бумаги, разменной на такую монету по предъявлению, ценность их ни в каком случае не может подняться или упасть ниже ценности металлического обращения других стран на сумму, большую той, которая требуется на покрытие издержек ввоза иноземной монеты или слитков, когда денег недостаточно, и на издержки вывоза части находящегося в стране металла, когда его слишком много. Но когда страна выпускает неразменные бумажные деньги (как это и было в Англии), то они не могут быть вывозимы за границу в случае излишества их внутри страны, и когда, при таких обстоятельствах, вексельный курс на чужие страны падает, и цена слитков в сравнении с их монетною ценою поднимается более, чем на сумму издержек пересылки монеты или слитков за границу, то это ясно показывает, что бумаги выпущено слишком много, и что ценность ее упала от излишества в ней. Начала, преобладавшие в «Комитете о слитках» были в сущности те же, какие установлены и Рикардо в этом памфлете, но более понятный и популярный способ изложения их в отчете, и то обстоятельство, что их рекомендовал Комитет, составленный из наиболее способных людей страны, придали им такие вес и авторитет, каких они были бы лишены в другом случае.
Среди лиц, писавших в оппозицию началам, изложенным в трактате Рикардо и практическим мерам «Отчета» «Комитета о слитках», наиболее выдающееся место принадлежит Бозанкету. Этот член парламентской комиссии обладал в качестве купца большою опытностью, вследствие чего положения и заключения, находившиеся в его «Practical Observations» произвели на публику значительное впечатление. Рикардо не замедлил с силою напасть на своего крупного соперника и в своем известном трактате «Ответ на практические замечания г. Бозанкета по поводу отчета Комитета о слитках» встретился с Бозанкетом на его собственной почве и сразился с ним при помощи его же собственного оружия. Ошибочность некоторых основных идей, проводимых Рикардо в указанных двух сочинениях и вообще в его учении о деньгах, найдет свою оценку в Приложениях II и III к настоящему переводу, в которых мы помещаем результаты исследований по этому предмету Маркса, Тука и других писателей.
Благодаря этим памфлетам, круг знакомства Рикардо значительно расширился; около этого же времени он вступил в интимное знакомство с Мальтусом и Миллем-отцом, которое окончилось только с его смертью. Особенно привязан он был к последнему и охотно признавал, сколь многим он был обязан дружбе с ним.
Последующее появление Рикардо в качестве автора произошло в 1815 году в течение споров о билле, перешедшем впоследствии в закон, – относительно повышения предела цены, при котором мог ввозиться хлеб в страну для внутреннего потребления, – до 80 шил. Мальтус и Уэст, по любопытному совпадению, в трактатах, публикованных почти одновременно, выяснили теорию ренты, которая хотя и была открыта ещё в 1777 году Андерсоном, но была, кажется, совершенно позабыта. Однако ни один из этих писателей не понял значения теории этого вопроса в отношении к стеснению ввоза иностранного хлеба. Честь этого исследования предоставлена была Рикардо, который в своем «Опыте о влиянии низкой цены хлеба на прибыль с капитала» показал последствия возрастания цены сырых произведений в отношении к задельной плате и прибыли и построил строгую аргументацию в защиту свободной торговли на тех же началах, при помощи которых Мальтус старался доказать необходимость новых стеснений ввоза.
В 1816 году Рикардо публиковал свои «Proposals for an Economical and Secure Currency etc». В этом памфлете он рассмотрел условия, определяющие ценность денег как в том случае, когда каждый имеет право выпускать их, так и тогда, когда власть делать это ограничивается или превращается в монополию; он доказывает, что в первом случае ценность денег будет зависеть от издержек их производства, подобно всем дрочим товарам свободной доставки, между тем как в последнем она останется в стороне от действия этой причины и будет зависеть от размера, в котором деньги могут быть выпущены в сравнении со спросом.
Наконец, в 1817 году Рикардо издал в свет свое большое сочинение «О началах политической экономии и о налогах». Шаг этот был сделан им не без колебаний. Он не был нечувствителен к литературной и философской репутации; но скромность всегда заставляла его умалять свои силы, и, приобретя известность в качестве писателя о денежном обращении, он не желал рисковать тем немногим, чем обладал уже, через попытку получить больше.
В конце концов, однако, он сдался на убеждения друзей и согласился отослать свое сочинение в типографию. Появление этой книги составляет достопамятную эру в истории политической экономии. Не говоря о многих второстепенных исследованиях, Рикардо установил в этом сочинении источник ценности и ограничивающий ее закон и указал общие начала, от которых зависит распределение богатства среди различных классов общества. Сила ума, обнаруженная в этих исследованиях, ловкость, с которою разрешаются в них самые запутанные вопросы, находчивость в обозначении действия общих начал, в отделении их от второстепенных и случайных, в указании и в оценке их отдельных последствий, – не были превзойдены почти никем и навсегда обеспечат Рикардо почетное место среди тех, кто наиболее способствовал изъяснению социального механизма и раскрытию обстоятельств, от которых должно зависеть благосостояние его членов.
Скажем теперь несколько слов о том, как следует понимать общие приемы Рикардо, и какое непосредственное значение нужно придавать его исследованиям. Обращая главное внимание на общие начала, Рикардо уделял сравнительно мало внимания их практическому применению и подчас действительно просматривал обстоятельства, которые случайно им противодействуют. Так, например, он учил, что, по мере общественного развития сырые произведения и задельная плата имеют постоянным стремлением возвышаться, а прибыль падать – вследствие того, что общество поставлено в необходимость постоянно переходить к почве низшего качества для получения добавочной пищи. Абстрактная истина действительно такова. Но, не говоря уже о том, что вопрос об отношении прибыли к задельной плате несравненно сложнее, чем думал Рикардо, можно заметить, что, между тем, как с одной стороны общество постоянно принуждено переходить к худшей почве, с другой, земледелие способно к неопределенным улучшениям, и эти улучшения необходимо уравновешивают упадок плодородия земли и могут достигнуть и даже действительно часто достигают преобладания над ним. Следует, однако, помнить, что сочинение Рикардо не носит практического характера, – оно даже и не систематический (в обыкновенном смысле слова) трактат, а исследование, относящееся, главным образом, к некоторым основным началам, значительная часть которых не была еще ясно установлена. И хотя бы часто было чрезвычайно трудно или, быть может, даже невозможно оценить размеры, в которых эти начала могут быть ограничиваемы в известных случаях другими началами, но очевидно, что все-таки весьма важно удостовериться в их существовании. Говоря короче, положения и утверждения Рикардо с абстрактной точки зрения большею частью верны и точны; недостаток их только заключается в том, что они не всегда полны, не условлены всею массою обстоятельств, в сопровождении которых являются обозначаемые ими законы в действительности. Одни из подобных обстоятельств оказывают на эти законы временное и случайное пертурбационное влияние, другие равны им по силе или даже превосходят их, вследствие чего естественно парализуют их действие, а подчас и устраивают его вполне. Чрезмерностью обобщения некоторых узких начал в особенности сильно отличается все то в исследованиях Рикардо, что относится к росту, движению, развитию различных элементов общественного хозяйства, как-то: к закону народонаселения, к возрастанию одних и к упадку других отраслей дохода, следовательно, к наиболее сложным экономическим вопросам. Нечего и говорить, что все эти исследования нуждаются в значительной переработке, какой они отчасти и подверглись в сильных руках К. Маркса (см. «Капитал», закон относительного перенаселения).
Та часть труда Рикардо, в которой он применяет свои начала к вопросу о влиянии налогов на ренту, прибыль, задельную плату и сырые произведения, носит более практический характер, чем другие, и должна всегда быть предметом заботливого изучения со стороны того, кто желает хорошо познакомиться с этим отделом экономической науки. Особенно важное значение имеет этот совет для русской публики, которая, занимаясь в недавнем прошлом обсуждением вопроса о наилучшем налоге взамен существующего поголовного, по странному недосмотру, сколько нам известно, ни разу не обращалась за поучением к этому наиболее точному, наиболее глубокомысленному и наиболее важному из всех существующих трактатов о финансах.
Сделавшись впоследствии значительным землевладельцем, Рикардо вступил в 1819 году в парламент в качестве представителя от Порталингтона. Но недоверие его к своим силам могло почти лишить палату его услуг. В письме к одному из своих друзей, от 7 апреля 1819 года, он говорит:
«Вы увидите, что я принял место в Нижней Палате. Боюсь, что буду здесь мало полезен. Я два раза пытался говорить, но делал это с большим затруднением и не надеюсь победить тревогу, которую испытываю в тот момент, когда слышу звуки собственного голоса. Обязательный прием Палаты сделал для меня задачу беседы в известной степени более легкою; но для моего успеха существует столько сильных препятствий (и некоторые из них, кажется, почти неодолимы), что я опасаюсь, чтобы не было с моей стороны делом разума и скромности довольствоваться подачею одних тайных вотов».
Но к удовольствию Палаты он не принял такого решения. Затруднения, с которыми он боролся в начале, и его недоверие к себе самому мало-помалу стали проходить; между тем, как мягкость приемов, мастерство, с которым он владел предметом речи, и чистота его намерений быстро обеспечили ему широкое влияние как в Палате, так и в стране, и дали громадный вес его мнениям.
Рикардо не был одним из тех ораторов, которые произносят спичи по поводу случайных обстоятельств и политики дня: он говорил только о принципах и с твердым решением ни в каком случае не отступать от пути, на котором он находился. Он никогда не скрытничал и не ограничивал своего мнения в видах снискания расположения или обезоружения предрассудков врага или толпы врагов, точно также он никогда не произносил речи и не подавал вота, когда не имел прочного убеждения в том, что они были основаны на верных началах и рассчитаны на общественный интерес. Привыкнув к глубокому мышлению, независимый и неуклонный в своих принципах, Рикардо имел мало общего с политиками партии. Общественное благо, как он понимал его, было единственною целью его усилий в парламенте, и он работал над его осуществлением, нисколько не увлекаясь комбинациями партий.
Перемена в общественном мнении страны относительно финансовой и коммерческой ее политики с того времени, когда Рикардо получил место в парламенте, была столь же полна, как и богата последствиями. Не только все руководящие члены палаты были готовы согласиться, что английская исключительная система основывается на порочных началах, и что допустить свободное соперничество во всех отраслях английской промышленности есть дело глубокой политики, но они были готовы сделать эти учения частью законов страны и дать им станцию парламентского авторитета. С. Роберт Пиль, оказавший этому делу большую услугу установлением в полном размере начала свободной торговли, развитого Смитом и его последователями, охотно согласился бы, по словам Мак-Куллоха, что речи и сочинения Рикардо не мало способствовали этому.
В 1820 г. Рикардо поместил в дополнении к «Encyclopaedia Britannica» статью о фондовой системе, хотя и не вполне ясную по изложению, но содержащую некоторые довольно важные исследования.
В 1622 г., в течение парламентских споров о хлебных законах, он публиковал свой трактат «О покровительстве земледелию». Здесь он обсуждает целый ряд вопросов, относящихся по влиянию высокой ценности хлеба на задельную плату и прибыль, к действию налогов на земледелие и мануфактуры и т. д.
«Если бы,
– говорит Мак-Куллох, —
Рикардо никогда не писал ничего больше, то одного этого памфлета, благодаря ясности и точности, с которыми трактуется в нем о множестве важнейших предметов, было бы достаточно для доставления автору места в первом ряду экономистов».
Хотя и не особенно крепкое, телосложение Рикардо было с виду здорово и обещало ему долгую жизнь. Он страдал как-то ушною болезнью, которой, однако, не придавал большого значения. Удаляясь в свое имение в Glocestershire’е (Gatcomb Рагк) по окончании сессий 1823 года, он был в полном здоровье и в прекрасном расположении духа, кроме окончания трактата, содержащего клан учреждения Национального Банка, он работал со своей обыкновенной ревностью над некоторыми из самых темных экономических учений. Но он не мог привести их к окончанию. В сентябре у него внезапно явилась чрезвычайно сильная боль в страдавшем прежде ухе; но симптомы все-таки не казались еще неблагоприятными, и прокол нарыва, образовавшегося в ухе, значительно способствовал улучшению положения больного. Однако облегчение было лишь кратковременно: черев два дня снова возникло воспаление, сопровождавшееся на этот раз давлением на мозг, и потерей сознания, которые окончились только со смертью больного, 11 сентября, на 52 году его жизни.
В частной жизни Рикардо отличался простодушием, искренностью, безыскусственностью и отсутствием претензий. Он чрезвычайно любил собирать вокруг себя людей интеллигенции для самой непринужденной беседы о равных интересных предметах и всего более о тех, которые находились в связи с его любимой наукой. Во всех подобных случаях он всегда предоставлял полную свободу высказываться каждому и никогда не обнаруживал ни малейшего нетерпения говорить самому. Но когда он говорил, солидность его суждения, его скромность и необыкновенный талант разложения вопроса на составные элементы и постановки наиболее сложных и затруднительных вопросов на точку зрения, наиболее выдающуюся, – привлекали внимание каждого и увлекали всех, кто его слушал. Он никогда не аргументировал, как по общественным, так и по частным вопросам, единственно в тех видах, чтобы одержать победу или оборвать противника. Исключительною его целью было изыскание истины. Он всегда был открыт для убеждения, и если бы он пришел к сознанию, что выразил или поддержал ложное мнение, то первый признал бы свое заблуждение и предостерег бы от него других.
Немногие обладали в большой степени, нежели Рикардо, талантом столь ясного и столь легкого изложения самых запутанных предметов. В этом отношении произносимые им речи были гораздо выше его сочинений. Этих последних нельзя читать и понимать без значительной доли внимания; но ничто не могло превзойти той свободы и легкости, с которою он освещал и объяснял наиболее грудные вопросы политической экономии как в частном разговоре, так и в речах. Для тех, кто не был хорошо знаком с его приемами мышления, некоторые из его положений могли бы показаться парадоксальными; но это были парадоксы только с виду. Он редко выражал мнение, над которым не размышлял бы глубоко, и которого не рассматривал бы с различных точек зрения.
«Что в парламенте,
– прибавляет Мак-Куллох, —
были ораторы более значительные, и люди с более разнообразными и общими познаниями, чем Рикардо, мы это допускаем охотно; но смеем думать, что по глубине, ясности и понятливости ума он не имел никого выше себя и очень мало равных себе как в парламенте, так и в стране вообще».
Оказывая помощь множеству благотворительных учреждений в метрополии, Рикардо содержал сверх того на свой счет две школы для образования молодежи в соседстве своего имения.
Кроме упомянутых выше сочинений, Рикардо оставил после себя несколько рукописей. Его «Plan for the Establishment of a National Banc» был найден в оконченном виде и опубликован вскоре после его смерти.
Он оставил также «Notes», содержавшие защиту его собственных учений от возражений Мальтуса и выставлявшие на вид заблуждения, в которые впал Мальтус; но, сомневаясь, чтобы опубликование их имело большой интерес, издатель не предал их печати.
Не принадлежа к партии вигов, Рикардо почти всегда, однако, вотировал с оппозицией. Он был того мнения, что много выгод проистекло бы из того, если бы народу дано было большее влияние на выбор представителей, чем то, каким он обладал в действительности, и он был на столько друг системы радикалов, что оказал самую ревностную поддержку плану подачи голосов по баллотировке, которую ой считал лучшим средством для обеспечения массы избирателей от дурных внушений и для предоставления ей возможности вотировать в пользу кандидатов, которых она одобряла действительно. Но он не соглашался, однако, с радикалами по вопросу о всеобщей подаче голосов, которую считал опасной и не обещающею практических выгод; он думал, что избирательное право могло быть дано всем, кто обладает известною собственностью. Мнения его об этом предмете были вполне изложены в его «Essay on Parliamentary Reform» и в его «Speech on the Ballot», помещенных в настоящем издании.
Понимание сочинений Рикардо дается не вполне легко. Краткость, с которою он установляет некоторые из наиболее важных своих положений, внутренняя зависимость их друг от друга, недостаточность иллюстрации и математическая форма, которую он придает своей аргументации, затрудняют в известной степени читателя, не привыкшего к подобным исследованиям. Но кто пожелает уделить его книге столько внимания, сколько она по справедливости заслуживает, тот найдет его положения столь же логичными и убедительными, как и глубокими и важными.
«Квинтилиан,
– говорит М. Куллох, —
держался мнения, что те из изучающих красноречие, которые сильно восхищались Цицероном, делали в своем искусстве весьма значительные успехи; это же самое с полным правом может быть сказано о тех из числа занимающихся политическою экономией, которые находят удовольствие в чтении сочинений Рикардо: Ille se profecisse sciat cui Ricardo valde placebit».
Рикардо оставил вдову, трех сыновей и четырех дочерей.
В заключение скажем несколько слов о цели, насколько она не объясняется предыдущим, и выполнении русского перевода Рикардо. Наша экономическая литература, возникшая лишь очень недавно, обогатилась в последние пятнадцать, двадцать лет, не считая переводов многих второстепенных французских авторов, – Курсель Сенелля, Гарнье и т. п., переводами важнейших экономистов классиков, каковы Ад. Смит, Мальтус и, отчасти, Джон Стюарт Милль. Но по какому-то странному стечению обстоятельств не переведенным остался писатель, который в своем роде представляет никак не менее, и, пожалуй, более поучительное явление, чем прочие представители английской школы. Не желая нисколько умолять заслуг этих последних авторов, мы все-таки должны заметить, что как со стороны научных приемов, так и со стороны содержания, вклады, внесенные в науку Рикардо, нисколько не уступают по своим размерам и доброкачественности тому, что сделано в этой области Ад. Смитом, Мальтусом и другими. Мало этого, новейшие исследования ясно показывают, что упомянутые писатели отличались гораздо более полнотой и внешней систематичностью своих мнений, нежели новизной их. Все они имели многочисленных предшественников, у которых по частям можно найти и действительно была ими найдена большая часть того, что потом вошло в их системы. Этим обстоятельством одновременно условливаются как достоинства, так и недостатки их трудов. Что касается первых, то они заключаются в подведении итогов известным однородным циклам исследований, в отведении им более видного места, в однообразном освещении их. Но отсюда же вытекает и главнейший недостаток подобных систематических работ – эклектизм. У каждого из экономистов упомянутой школы можно указать попытки примирить начала, идущие из разных источников и, чем далее, тем более расходящиеся. Так напр. Ад. Смит одновременно придерживается двух радикально противоположных учений о ценности – ячейке всей новейшей политической экономии, Мальтус очень часто придает своим теориям более практический оттенок и цели, чем это допускается требованиями здравой научной критики, наконец, Дж. Ст. Милль во взгляде на происхождение капитала одновременно разделяет мнения Сениора и Рикардо, различные между собою, как вода и огонь. Вполне понимая, что указанные явления, по крайней мере, что касается первых двух писателей, имели своей причиною ту степень общего развития экономических понятий, на которой находилось в данный период общество, мы должны, однако, заметить, что приведенные нами примеры взяты нами совершенно случайно и далеко не единичны.
Совсем другое дело – Рикардо. Насколько речь идет о собственно методологической стороне его исследований, то она именно характеризуется ведением guerre a outrance со всякого рода непоследовательностью. Выбрав из ряда многих один какой-нибудь принцип, один лакон, Рикардо, старается сначала отдать себе ясный отчет, почему он остановился именно на нем и потом уже на всем протяжении своей книги ни разу не забывает об этом. Благодаря такому приему, исследования Рикардо получают характер почти математической строгости и точности и превосходно приучают ум к последовательному мышлению. В виду удобоподвижности и случайности мнений, господствующих по всем вопросам этого рода у нас в России, мы надеемся, что перевод сочинений Рикардо на русский язык будет дар своевременный, полезный и обещающий хорошие результаты в будущем. Насколько будет он читаться – это конечно вопрос, на который даже приблизительно, но сумеют ответить не только переводчики, но, полагаем, и самые опытные из русских издателей. Вкусы нашей публики удивительно подвижны и изменчивы: сплошь да рядом читаются у нас книги, самый вопрос о пользе издания которых на русском языке является более нежели спорным, и наоборот, множество хороших и полезных книг зачастую обременяет собою по целым годам шкафы наших столичных и провинциальных книжных магазинов. Но перевод Рикардо все-таки сделан нами на тот конец, что если он даже найдет себе самый небольшой круг читателей, незнакомых с оригиналом, то и этим будет принесена делу распространения у нас знакомства с научными приемами знаменитого экономиста – неизмеримая польза.
Что касается самого содержания сочинений Рикардо, то русская публика могла отчасти познакомиться с ними из прекрасных статей г. Жуковского в «Современнике», и в его «Истории политической литературы», отчасти же из тех многочисленных французских учебников, в которых с одинаковою легкостью трактуется все на свете, и которые почему-то понадобилось переводить на русский язык. Кто не слыхал у нас, хотя бы из десятых рук, о теории ренты Рикардо, которая, впрочем, как раз представляет одну из наименее самостоятельных частей его доктрины? Кто из новейших образованных русских не знает также, что Рикардо был последователем «злого» Мальтуса, а потому и сам является, прежде всего, злым человеком, самое имя которого следует упоминать с осторожностью? Несмотря, однако, на все это, мы убедились на основании многочисленных опытов, что важнейшие части учения Рикардо в их взаимной последовательности и связи или совершенно неизвестны русской читающей публике, или известны лишь весьма недостаточно. Нам, конечно, могут на это возразить, что теория ценности, ренты и распределения доходов – Рикардо усвоена почти дословно Джоном Стюартом Миллем, начала политической экономии которого пользуются у нас самою широкою популярностью. Нисколько не желая относиться легкомысленно к заслугам Милля и считая даже за особенное счастье то обстоятельство, что именно Милль, а не другой какой-либо из экономистов, нашел столь теплый прием у русских читателей, мы все-таки должны заметить, что Милль до того подчас запутывает дело своими объяснениями, что оно не только ничего от них не выигрывает, но даже теряет. Для примера мы укажем на тот в высшей степени темный отдел книги Милля, в котором доказывается, что запрос на продукт не есть запрос на труд, и на другой, в котором Милль старается показать, что изменения заработной платы в одних случаях оказывают влияние на размер ценности продукта, в других же оставляют его без изменения. Спрашиваем любого из читателей сочинения Милля, составил ли он себе ясное и отчетливое понятие о содержании этих двух отделов? Заранее и уверенно отвечаем на этот вопрос отрицательно. Выяснению этих-то и подобных им основных теоретических понятий исследования Рикардо способствуют гораздо более, чем труды Милля и всех других экономистов английской школы, и представляют в сравнении с ними то великое преимущество, каким обладает всякий источник первой руки над всевозможными комментариями.
Значение Рикардо, как самостоятельного исследователя, в отличие от предшественников его, заключается главным образом в следующем. Не говоря о твердом, ясном и последовательном проведении начала, открытого задолго до него, а именно, начала, по которому ценность большей части продуктов основывается на издержках производства или на количествах труда1, – Рикардо первый из числа экономистов выяснил основной в политической экономии закон взаимного отношения двух составных частей цены-прибыли и задельной платы и показал, что размеры их обратно пропорциональны между собою. Этим в первый раз объективно и научно, хотя еще и бессознательно, указывалась истина, что интересы труда и капитала, развиваемые на полной свободе, отнюдь не тождественны, а противоположны. Из этого основного положения Рикардо вывел ряд важнейших последствий в отношении к образованию ренты, к распределению всех трех отраслей дохода в пространстве и во времени, к внешней и внутренней торговле, к системе налогов и премий и т. д. Анализ этих вопросов, как и большей части других предметов, исследованию которых он посвятил свои силы, строг, верен и поучителен в самой высокой степени. Читая в первый раз сочинения Рикардо, не знаешь чему удивляться более: новизне-ли многих положений, или же полному отсутствию того эклектизма, как в методологическом, так и в догматическом отношении, на который мы указывали в сочинениях других классических авторов.
По всей совокупности своих исследований Рикардо стоит на рубеже между экономией Петти, Стеарта, Ад. Смита и многих других менее заметных, но не менее важных английских писателей с одной стороны и новой или гармонической теорией, главными представителями которой являются Бастиа и в новейшее время Маклеод с другой. Рядом с этой последней и в опровержение ее, частью независимо от Рикардо, частью из корней его учения, выросло мало-помалу другое экономическое направление, сильное не столько многочисленностью, сколько здоровым объективизмом своих представителей, сочинения которых представляют дальнейшее развитие учения смитовой школы, поставленного на более широкую, общечеловеческую основу. С этим научным направлением не следует смешивать тех писателей, (Мак-Куллох, Милль-отец и в значительной степени Милль-сын), роль которых заключалась в передаче главнейших положений Рикардо почти в том же виде, в каком он сам изложил их, с присоединением лишь некоторых незначительных дополнений, разъяснений и отступлений.
Нельзя скрыть того обстоятельства, что доктрина Ад. Смита заключала в себе зародыши двух совершенно различных порядков мышления и поэтому логически вела дальнейших последователей его к распадению на два лагеря или школы. По всем основным вопросам – ценности, распределения доходов, денежному, Ад. Смит выражался так неопределенно, что естественно породил этим все позднейшие разногласия. Причины этого явления заключаются, главным образом, не столько в особенностях его ума и склада мысли, сколько в том общем законе, по которому важнейшие жизненные вопросы переходят в сознание не иначе, как постепенно, причем всегда в начале, наряду с наиболее выпуклыми и значительными сторонами дела, исследователь наталкивается и на массу запутанных и неясных второстепенностей. При дальнейшем развитии идей, направления в разработке их становятся уже под знамена партий, которые часто сами того не сознавая, служат в своих теориях не более, как представителями материальных интересов тех общественных групп, к которым принадлежат по рождению, по воспитанию и по источникам существования. Но мало-помалу объективная мысль, составляющая естественный результат выяснения дела путем контроверзов партий, пробившись где-нибудь на свет, медленно, но верно начинает подчинять себе умы партий всех оттенков, пока не подроет в корне отдельных заблуждений, не заключит собою совершившегося между тем преобразования реальных отношений и тем не вырвет почвы из под ног у всякого рода партий. Приведение в сознание социальных истин (как и многих других) совершает, таким образом, известного рода цикл. Оно начинается с уяснения самых общих и широких понятий, уяснения еще робкого, шаткого, двусмысленного и часто неопределённого. Следующая фаза есть фаза дробления идей, расхождения их по различным и часто противоположным направлениям, raison d’etre которой заключается именно в том, что общие положения, составляющие продукт деятельности мысли в первой фазе, не полны, не ясны, сбивчивы. Каждая из партий, избравшая определенное направление, считает свои только решения единственно верными и непогрешимыми и считает их такими тем более чем глубже корни тех общественных интересов, с которыми неразрывно слиты все помыслы и чувствования той или другой партии. Цикл завершается действительным – объективным и позитивным объяснением явлений, более прежнего полным, сложным, законченным, а потому и более убедительным. Одновременно с ходом идей в указанном порядке совершается и преобразование, реальных отношений, так что, оглянувшись в один прекрасный день вокруг, общество не узнает места, на котором находится, и условия, в которые поставлено. Это именно значит, что процесс изменения отношений определился уже окончательно, и что только одним отсталым приходится пригонять свои мнения к новым фактам. Тут, в борьбе между собою представителей отдельных общественных групп повторяется в больших размерах то же, что и в борьбе между двумя индивидуумами: чем ярче и определеннее высказываются мнения, чем более интенсивируется страсть, тем больше ручательства, что раньше или позже противники придут к общему решению, что каждый из них вынесет на себе следы битвы. В истории политической экономии указанная схема также находит применение. Укажем здесь в кратких словах на важнейшие факты. Первые экономисты были гораздо более теоретиками меркантилизма, нежели представителями интересов партии. Явления денежно торговые были в ту пору самыми важными, резкими и наиболее выдающимися явлениями. Какой-нибудь Лоу наивно верил, что его files и petites filles окажут блестящие услуги не одному лишь общественному классу, а всему обществу, как он понимал его. Теория оказалась неполной, обнаружились другие сильные и жгучие интересы – явились физиократы. Заметим здесь мимоходом, что в учении последних ни под каким видом не следует смешивать двух совершенно различных вещей – доктрины феодально-землевладельческой, корни которой зарыты в средних веках, и общефилософской теорий, источником которой служит весь ход научно-философских идей 18-го столетия. Насколько в первом отношении физиократы служили выразителями взглядов отдельной общественной группы, уже отживающей к тому же свой век, насколько во втором они стояли выше националистических видов меркантилизма. Между тем, новый общественный строй все рос да рос, формы нового хозяйства распространились по всем отраслям промышленности, – и вот понадобились вновь такие системы, которые, всосав и ассимилировав все идущее в дело из прежних учений, обняли и объяснили бы весь круг заметных теперь отношений, а не одну лишь его часть. Ад. Смит, Тюрго и другие экономисты взяли на себя задачу построить ряд таких обобщений, которые признавались бы всеми и каждым за объективное выражение существующего экономического порядка в его целом. Эти писатели уже не меркантилисты, они, напротив, ведут ожесточенную борьбу с последними, – они индустриалисты. Но как фонд исследования у тех и у других один и тот же – новое хозяйственное общество на различных ступенях своего роста, – то и противоположность между ними более формальная, чем существенная, более количественная, чем качественная. Как, возразят нам, меркантилистов, этих представителей произвола и всяческих стеснений, вы уподобляете провозвестникам экономической свободы? Да, мы находим большое сходство между теми и другими в том отношении, что оба эти разряда писателей являются выразителями господствующей тенденции века, и если бы можно было заставить их поменяться местами, то они, наверное, поменялись бы и воззрениями. Одни говорили, что стремились к обеспечению интересов территориальных групп населения – народов и государств, другие заботились, по-видимому, об интересах целого общества. Но каким же иным путем, как не путем всевозможных стеснений, запрещений и эксплуатации колоний создались и воспитались на континенте и особенно в Великобритании те интересы одного класса, которые впоследствии, став на ноги и окрепнув, нашли экономическую свободу лучшим средством для своего дальнейшего преуспеяния? Самое то обстоятельство, что первые фритредеры явились среди англичан, опередивших все прочие народы на пути развития индустриализма или капиталистической продукции, наглядно показывает, как велика бывает примесь местного и индивидуального элемента к самым, по-видимому, общечеловеческим теориям. Но, представлявшаяся объективною и полною для своего времени, теория богатства, труда, мены и распределения доходов Ад. Смита и его современников также оказалась вскоре неполною и недостаточною. Явления нового порядка определились гораздо резче, последовательнее и ярче, – на сцену выступает Рикардо. Он берет на себя труд очистить систему Смита от ненужных и чуждых ей элементов, привести во взаимную зависимость отдельные ее части и поставить на видное место такие решения системы, от которых остается один шаг к нарождающейся новой науке. Смелость, с которою он взялся за выполнение этой задачи, готовность принять на себя всю ответственность за свои заключения, талант и сила ума, с которыми он выступил на авторское поприще – все эти обстоятельства побуждают признать в нем последнего из могикан системы индустриализма. Рикардо еще нисколько не сомневался, что служит выразителем интересов целого общества, а не известной только общественной группы. И до некоторой степени это было так действительно. Какою искренностью дышит каждое слово в его исследованиях, не говоря уже об отдельных главах, как напр., «о машинах». С какою непринужденностью он высказывает такие сильные и фатальные для своей науки положения, как напр. об отношениях между прибылью и задельной платой, о труде, как о единственном мериле ценности и т. д., и т. д.2. Он, несомненно, завершает своими работами здание индивидуальной системы, ставит последнюю к ней точку и тем самым очищает поле для борьбы между новыми направлениями. Общие причины этой последней лежали в следующем. С одной стороны хозяйственный порядок частью обнаружил, частью принес с собою так называемый рабочий вопрос или вопрос о наемном труде. С другой, рост этого порядка еще не закончился, а напротив, продолжался и с каждым днем становился все значительнее и значительнее. Вследствие этого, во-первых, появляется целая фаланга французских и английских социалистов тридцатых и сороковых годов, которые, при помощи частью теоретических исследований самой индустриальной системы, частью утопий, обнаруживают скрытые язвы существующего экономического порядка. Во-вторых, начинается хор так называемых гармонистов, которые, найдя необходимым по-своему объяснить и оправдать этот порядок, пользуются некоторыми неясными местами в сочинениях классических писателей и сооружают на такой основе новые системы ренты, прибыли, задельной платы и капитала, объясняющие «все к лучшему в сем наилучшем из миров». Тут, между прочим, обнаруживается одно из интересных проявлений борьбы за существование. В то время как школа гармонистов, сослужив свою службу тем, что в антракте между чистым индустриализмом и нарождающейся общественной наукой разыграла несколько неважных, но отчасти занимательных пьес, в то время как школа эта вымирает почти без потомства, – лагерь социалистов, напротив того, разросся и, в свою очередь, распался на множество оттенков, из которых каждый, под знаменем особой партии, представляет какое-нибудь одно начало, один принцип, упущенные из виду другими партиями. Не говоря о второстепенных подразделениях, упомянем здесь о двух наиболее важных социалистических направлениях, которые, перенеся вопрос с частной на общечеловеческую почву, в точности воспроизводит борьбу между протекционистами и фритредерами, «порядком» и «свободой», централизацией и децентрализацией, авторитетом и федерализмом, или, употребляя термины более широкие, – между «единообразием» и «разнообразием» общественного устройства, и развив оба эти начала до крайних последствий, та и другая партия, вероятно, в конце концов, поймут, что ни одно из них не заключает в себе полной истины, по той простой причине, что каждое относится к особым и самостоятельным кругам явлений.
Громадное множество явлений из мира практического и литературного, одно перечисление которых могло бы дать материал для целой книги, заставляет предполагать, что в настоящее время мы стоим у такого пункта, на котором снова начнется подведение итогов, сведение концов с концами у различных направлений и, наконец, сооружение объективной социальной науки, доводы которой станут обязательны к приему со стороны всех и каждого, подобно положениям астрономии или физики. Неизмеримый статистический материал, успехи исторических, юридических и естественных наук работы того научного направления, о котором мы упоминали выше, хотя и не вполне еще покинувшие раздраженный тон партии, но наряду с ним проявившие широкий и здоровый объективизм, всеобще преобразование взглядов на рабочее движение – вот некоторые из важнейших явлений, служащих провозвестниками приближения той новой эпохи. В ряду работников, по камню сносивших материал для этой постройки, не последнее место будет отведено и автору «Начал политической экономии», которые предлагаются теперь на суд русской публики.
Два слова о выполнении перевода. Он сделан с последнего английского издания сочинений Рикардо (The Works of David Ricardo by I. R. M-e Culloch, London, John Murray, 1871) и, за исключением некоторых случайных ошибок, может, кажется, быть признан переводом удовлетворительным. Во всяком случае, как мы убеждались в том неоднократно, он гораздо точнее и вернее передает мысли автора, чем французский перевод Fonteyraud, вошедший в Collection des principaux economists Guillumin’a.
Ред.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Продукт почвы, все, что берется с поверхности ее соединенным применением к делу труда, машин и капитала, разделяется между тремя классами общества, а, именно, землевладельцем, владельцем денег или капитала, необходимого на обработку ее, и рабочими, трудом которых она возделывается.
Но пропорции, в которых целый продукт почвы должен быть разделен между каждым из этих классов под именем ренты, прибыли и задельной платы, значительно различаются между собою на различных ступенях общественного развития, что зависит, главным образом, от данного плодородия почвы, от накопления капитала и населения, и от ловкости, способностей и орудий, употребляемых в земледелии.
Определить законы, регулирующие это распределение, составляет главную задачу политической экономии. Как ни обогатили науку труды Тюрго, Стеарта, Смита, Сэя, Сисмонди и других писателей, но они дают весьма мало удовлетворительных объяснений относительно естественного хода ренты, прибыли и задельной платы.
В 1815 году Мальтус в своем «Inquiry into the Nature and Progress of a Rent» и Fellow of University College, Oxford (Уэст), в своем, «Essay on the Application of Capital to Land» представили миру почти в одно и то же время истинное учение о ренте, без знакомства с которым нельзя понять действия накопления богатства на прибыль и задельную плату, или удовлетворительно обозначить влияние налогов на различные классы общества, особенно когда обложенные ими продукты составляют предмет, непосредственно добываемый с поверхности земли. Ад. Смит и другие талантливые писатели, о которых я упоминал, не видя начала ренты в ясном свете, просмотрели, кажется, многие важные истины, которые могут быть раскрыты лишь после того, когда понята как следует сущность ренты.
Для пополнения этого пробела нужны способности, далеко превышающие те, которыми располагает автор следующих страниц; но после того как он посвятил этому предмету все свое внимание, после того как он воспользовался помощью упомянутых превосходных писателей, и после того как несколько последних лет, обильных фактами, дали ценный опыт настоящему поколению, нельзя, кажется, считать притязательною попытку автора установить свои мнения о законах прибыли и задельной платы и о действии налогов. Если начала, которые он признает правильными, действительно будут найдены таковыми, то на долю других лиц, более его талантливых, выпадет задача обозначить все важнейшие их последствия.
Оспаривая установившиеся мнения, автор считал необходимым особенно обращаться к тем цитатам из Ад. Смита, с которыми он имел причины не соглашаться. Но он надеется, что никто не заподозрит его вследствие этого в том, что он не разделяет удивления, столь справедливо возбуждаемого глубокомысленным сочинением знаменитого писателя, – вместе со всеми теми, кто признает важное значение науки политической экономии.
Тоже замечание может быть применено к превосходным трудам Сэя, который не только был первым или одним из первых писателей континента, справедливо оценившим и применившим начала Ад. Смита, который сделал более чем все другие континентальные писатели вместе, в деле рекомендации начал этой прекрасной и благодетельной системы народам Европы, но который, сверх того, успел сообщить науке более логический и более поучительный порядок и обогатил ее различными исследованиями – оригинальными, точными и глубокими3. Но уважение, питаемое автором к трудам Сэя, не помешало ему комментировать с тою свободою, которой требуют, по его мнению, интересы науки, те цитаты из Economie Politique которые казались ему несогласными с его собственными идеями4.
ПРЕДИСЛОВИЕ ТРЕТЬЕГО ИЗДАНИЯ
В этом издании я старался разъяснить с большею полнотой, чем в предыдущем, мнение свое о трудных частях учения о ценности и с этою целью сделал некоторые дополнения к первой главе. Я присоединил к нему также новую главу «о машинах и о влиянии улучшения их на интересы различных классов общества» и рассмотрел учение Сэя об этом важном вопросе, дополненное в 3-м и последнем издании его сочинений. Я старался в последней главе поставить на более строгую, чем прежде, точку зрения учения о способности страны вносить добавочные денежные налоги, хотя бы совокупная денежная ценность всей массы товаров и упала вследствие или уменьшения количества труда, требуемого на производство хлеб; внутри страны, от хозяйственных улучшений в ней, или же от получения части хлеба по более дешевой цене из-за границы, путем вывоза мануфактурных ее товаров. Это наблюдение имеет большую важность, потому что касается вопроса о политике свободного ввоз; чужого хлеба, особенно в стране, отягощенной большим постоянным и денежным налогом, вследствие громадного национального долга, и старался показать, что способность к уплате налогов зависит не от валовой денежной ценности целой массы товаров, или от чистой денежной ценности доходов капиталистов и землевладельцев, не от денежной ценности доходов каждого в сравнении с денежной ценностью товаров, которые он обыкновенно потребляет.
Автор.
26 марта 1821 года.
НАЧАЛА ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ
ГЛАВА I
О ценности
Отделение первое
Ценность предмета, или количество всякого другого предмета, за которое он обменивается, зависит от сравнительного количества труда, необходимого на его производство, а не от большого или меньшего вознаграждения, получаемого за этот труд.
Адам Смит заметил, что
«слово ценность употребляется в двух различных значениях и выражает иногда полезность какого-нибудь предмета, иногда же покупную силу относительно других предметов, которую доставляет обладание им. Первая может быть названа ценностью потребления, вторая меновою ценностью».
«Вещи,
– продолжает он, —
имеющие наибольшую ценность потребления, часто обладают лишь незначительною меновою ценностью, или вовсе не обладают ею, и, наоборот, те вещи, меновая ценность которых наиболее велика, имеют лишь весьма мало потребительной ценности или не имеют ее вовсе».
Вода и воздух чрезвычайно полезны, они даже необходимы для существования, и, не смотря на то, при обыкновенных обстоятельствах за них ничего нельзя получить в обмен. Напротив того, золото, имея незначительную ценность потребления, в сравнении с воздухом и водою, обменивается за большое количество других предметов.
Итак, полезность не есть мерило меновой ценности, хотя последняя без нее не мыслима. Если предмет вовсе не имеет потребительной ценности, иными словами, если мы не можем извлечь из него для себя ни удовольствия, ни пользы, в таком случае у него не будет и меновой ценности, несмотря на его редкость и на количество труда, необходимое на его производство.
Предметы, обладающие полезностью, заимствуют свою меновую ценность из двух источников: редкости и количества труда, необходимого на их добывание.
Существуют некоторые предметы, ценность которых определяется исключительно их редкостью. Никакой труд не в состоянии увеличить количество таких предметов, и поэтому ценность их не может быть понижена вследствие увеличения снабжения. Некоторые редкие картины и статуи, редкие книги и монеты, вина особенного качества, добываемые из винограда, растущего на специфической почве, пространство которой весьма ограничено, принадлежат к этой категории. Ценность их нимало не зависит от труда, необходимого на их первоначальное производство, и колеблется, смотря по изменению богатства и наклонностей лиц, желающих обладать ими.
Но эти предметы составляют лишь весьма незначительную часть той массы вещей, которая ежедневно променивается на рынке. Несравненно большая часть тех предметов, которыми желают обладать люди, доставляется трудом, и может быть увеличиваема не только в одной стране, но и во многих до такого предела, который почти безграничен, если мы расположены расходовать труд, необходимый на добывание их.
Говоря далее о товарах, их меновой ценности и законах, управляющих относительными их ценами, мы имеем в виду исключительно товары такого рода, количество которых может возрастать вследствие приложения человеческого труда и производство которых находится под влиянием свободного соперничества.
На первых ступенях общественной жизни меновая ценность таких предметов или правило, установляющее количество одного предмета, которое должно давать в обмен за другой, зависит почти исключительно от сравнительного количества труда, употребленного на производство каждого из них.
«Действительная цена каждой вещи,
– говорит Ад. Смит, —
то, что каждая вещь действительно стоит человеку, желающему приобрести ее, это труд и усилия приобретения ее. То, что каждая вещь действительно стоит человеку, который приобрел ее и который желает располагать ею, или обменять ее на что-нибудь другое, есть труд и усилия, которые могут быть сбережены для него и которые он может возложить на другие лица. Труд был первою ценою, первоначальною монетой, которою за все платили».
И далее:
«в этом раннем и первоначальном состоянии общества, которое предшествует как накоплению капитала, так и обращению в собственность земли, отношение между количествами труда, необходимыми для приобретения различных предметов, составляет, кажется, единственное условие, которое может доставить какое-нибудь правило для обмена предметов одних на другие. Если, напр., у какого-нибудь охотничьего народа требуется обыкновенно в два раза более труда, для того, чтобы убить бобра, чем для того, чтобы убить дикую козу, то один бобер, естественно будет обмениваться за две диких козы или будет стоить столько. Естественно, что вещь, составляющая обыкновенно продукт труда двух дней или двух часов, должна стоить вдвое больше, нежели та, которая составляет обыкновенно продукт труда одного дня или одного часа
(Book I, chap. 5)».
Таково ли действительно основание ценовой ценности всех вещей, за исключением тех, которые не могут быть увеличиваемы промышленностью? Это составляет для политической экономии вопрос громадной важности, так как ниоткуда не вытекало столько ошибок и такого различия мнений в этой науке, как из шаткости значения, которое приписывалось слову ценность.
Если количество труда, заключенное в предмете, регулирует его меновую ценность, то всякое возрастание в количестве труда должно увеличивать ценность предмета, на который употреблен труд, точно так же, как всякое уменьшение количества труда должно понижать ценность.
Но Адам Смит, который с такою точностью определил первоначальный источник меновой ценности и которому надлежало бы, для последовательности, настаивать, что все вещи бывают большей или меньшей ценности, смотря по большему или меньшему количеству труда, потраченного на их производство, установил, тем не менее, другое мерило ценности и говорит, что вещь имеет ее более или менее, смотря по тому, на большее или меньшее количество этого мерила она обменивается. Иногда говорит он о хлебе, иногда о труде, как о мериле ценности; не о том количестве труда, которое потрачено на производство предмета, но о том количестве, которое может быть куплено за предмет на рынке: точно, будто то и другое выражение совершенно равнозначительные, и будто если труд человека становится вдвое более успешным и человек может поэтому произвести вдвое больше товаров, то он необходимо и получит за свой труд вдвое больше, чем прежде.
Если бы действительно было так, если бы вознаграждение рабочего находилось всегда в соответствии с тем, что он производит, то количество труда, израсходованное на предмет, и количество труда, которое за этот предмет можно купить, были бы одинаковы, и каждое из них могло бы в точности измерять колебания других вещей; но они отнюдь не одинаковы: первое, при многих обстоятельствах, есть неизменное мерило, правильно указывающее на колебания цены других вещей; второе подвержено стольким же колебаниям, как и сами предметы, которые сравниваются с ним. Указав в высшей степени удачно на недостатки непостоянного мерила, каковы золото и серебро, по отношению к определению изменений в ценности других вещей, Ад. Смит сам избрал не менее изменчивую меру, остановившись на хлебе или труде.
Нет сомнения, что ценность золота и серебра подвержена колебаниям вследствие открытия новых и более изобильных рудников; но такие открытия редки, и действие их, хотя и значительное, ограничивается периодами, сравнительно краткой продолжительности. Ценность их подвержена также колебаниям, вследствие улучшений в эксплуатации и в машинах, которыми работают в рудниках, ибо действием таких улучшений большее количество может быть добыто с меньшим трудом. Ценность их подлежит далее колебаниям, вследствие уменьшения количества руды, после того, как рудник в течение целого ряда лет доставлял снабжение всемирному рынку. Но разве хлеб избегает хотя одной из этих причин колебаний? Не колеблется ли его ценность, во-первых, точно также вследствие улучшений в земледелии, в машинах и в земледельческих орудиях, как и вследствие открытия новых пространств плодородной земли, которые могут поступить в обработку в других странах и подействовать на ценность хлеба на каждом рынке, куда допускается свободный ввоз? Не подлежит ли он, во-вторых, увеличению ценности вследствие запрещений ввоза, вследствие возрастания населения и богатства, вследствие возрастания затруднений при добывании большого снабжения добавочным количеством труда, которого требует обработка земель низшего качества? Разве не в такой же степени изменчива ценность труда? Не испытывает ли она не только, наравне со всеми прочими вещами, влияние соотношения между спросом и предложением, неизбежно изменяющееся при всякой перемене в общественной жизни, но также и колебаний в цене пищи и других предметов необходимости, на которые расходуется заработная плата?
В одной и той же стране может потребоваться в одну эпоху вдвое более труда на производство пищи и других необходимых предметов, чем в другую и более отдаленную эпоху; но вознаграждение рабочего, вероятно, может быть уменьшено лишь весьма незначительно. Если в прежнее время задельную плату рабочего составляло известное количество пищи и других предметов необходимости, то он, вероятно, не мог бы продолжать существовать, если бы это количество было уменьшено. Пища и другие необходимые предметы поднялись бы в этом случае на 100 %, если оценивать возвышение по количеству труда, потребному на производство их, между тем, как ценность их, измеряемая количеством труда, на которое они обмениваются, увеличилась бы лишь незначительно.
То же замечание может быть сделано относительно двух или более стран. В Америке и в Польше годичный труд известного числа людей производит гораздо больше продукта на почве, позже других поступившей в обработку, нежели на подобной же почве в Англии. Если теперь предположить, что все другие предметы необходимости одинаково дешевы в этих трех странах, то не будет ли большим заблуждением заключать, что количество хлеба, отпускаемое рабочему, должно в каждой из них находиться в соответствии с легкостью производства?
Если бы обувь и одежда рабочего, вследствие улучшения в машинах, стали производиться одной четвертью того труда, который тратится на них в настоящее время, то они, вероятно, упали бы на 75 %; но насколько отсюда еще далеко до предположения, что, благодаря таким условиям, рабочий получил бы возможность потреблять четыре пары платья или обуви, вместо одной, настолько же вероятно, что в непродолжительном времени действие соперничества и залов населения приравняли бы его задельную плату к новой ценности предметам необходимости, на которые она расходуется. Если бы такие улучшения распространялись на все предметы потребления рабочего, то мы, вероятно, нашли бы, что через несколько лет он стал бы располагать некоторой незначительной прибавкой к своему потреблению, хотя бы меновая ценность этих предметов, в сравнения с ценностью других, в производстве которых не произошло никаких подобных улучшений, понизилась бы весьма значительно, и хотя бы они стали продуктом гораздо меньших количеств труда.
Итак, нельзя согласиться с мнением Ад. Смита, что «так как за труд можно иногда купить больше, а иногда меньше благ, то изменяется при этом их ценность, а не ценность труда, за который они покупаются», и что, следовательно, «один только труд никогда не изменяется в своей ценности, что он есть единственное действительное мерило, посредством которого можно определять и сравнивать ценность всех товаров, везде и во всякое время»; но нельзя не разделять другого взгляда Ад. Смита, что «отношение между количествами труда, потребными на приобретение различных предметов, составляет, кажется, единственное условие, которое может установить некоторое правило для обмена одних товаров на другие», или, иными словами, что настоящую и прошедшую относительную ценность товаров определяет то сравнительное количество товаров, которое производится трудом, а не те сравнительные количества их, которые даются рабочему в обмен за его труд.
Относительная ценность двух товаров изменяется, и мы желаем узнать, в котором из них действительно произошло изменение. Если бы мы сравнили настоящую цену одного из них с башмаками, чулками, шляпами, железом, шаром и со всеми другими товарами, то нашли бы, что он обменивается за такое же точно количество всех этих других вещей, как и прежде. Если сравним с теми же товарами другой, то окажется, что отношение его к ним изменилось: мы можем в таком случае с большою вероятностью заключить, что колебание произошло в этом именно товаре, а не в тех, с которыми его сравнивали. Если, при еще более подробном рассмотрении всех обстоятельств, связанных с производством этих различных товаров, мы найдем, что точно такое же количество труда и капитала было необходимо на производство башмаков, чулок, шляп, железа, сахару и пр., но что на производство одного только товара, относительная ценность которого изменилась, потребно иное количество труда, чем прежде, то вероятность превратятся в достоверность, и мы будем убеждены, что колебание произошло в одном только товаре: мы открываем в таком случае причину его изменения.
Если бы я заметил, что унция золота обменивается на меньшее количество всех перечисленных выше товаров, и если бы я сверх того нашел, что, вследствие открытия новых и более изобильных рудников, или, вследствие употребления машин с большею выгодою, данное количество золота может быть получено в обмен за меньшее количество труда, то я имел бы основание утверждать, что причина изменения ценности золота относительно других товаров состоит в большей легкости его производства или в уменьшении количества труда, потребного на добывание его. Подобным же образом, если бы ценность труда, по отношению ко всем другим предметам, значительно упала, и если бы я узнал, что ее падение составляет следствие обильного снабжения, поощряемого большею легкостью, с которою производятся хлеб и другие предметы необходимости для рабочего, то, полагаю, я имел бы право заключить, что ценность хлеба и других предметов необходимости упала, вследствие уменьшения количества труда, необходимого на их производство, и что, под влиянием этой легкости снабжения рабочего средствами для содержания, цена труда также упала.
«Нет,
– возражают на это Ад. Смит и Мальтус, —
в примере относительно золота вы были правы, называя изменение его падением его ценности, потому что хлеб и труд в этом случае оставались без изменения, и так как золото стало бы располагать меньшим количеством их, чем прежде, точно также как и всех прочих предметов, то было справедливо заключить, что все вещи остались без изменения, и что изменилось только золото; но если падают труд и хлеб, вещи, избранные нами мерилом ценности, то, несмотря на все изменения, которым, как мы признаем, они подвергаются, было бы в высшей степени несоответственно заключать то же самое; напротив, следовало бы сказать, что хлеб и труд остались без изменения, и что ценность всех прочих вещей возросла».
Но против этого-то способа выражаться я и протестую. Я нахожу, что точно также, как и в примере относительно золота, причина изменения в пропорции между хлебом и другими предметами заключается в уменьшении количества труда, необходимого на производство хлеба, и что, след., рассуждая правильно, я должен назвать эти изменения падением ценности хлеба и труда, а не возвышением ценности вещей, с которыми их сравнивают. Если я нанял рабочего на неделю и вместо 10 шиллингов плачу ему только 8, и если при том не произошло никаких колебаний в ценности денег, то рабочий, пожалуй, приобретет на такой уменьшенный заработок больше пищи и других предметов необходимости, нежели прежде; но это следует приписать уменьшению ценности предметам, на которые расходуется заработная плата, а не возвышению действительной ценности заработной платы, как утверждали Ад. Смит недавно Мальтус. Это две совершенно различные вещи. Тем не менее, когда я называю это падением действительной ценности задельной платы, то говорят, что я ввожу новую, неупотребительную терминологию, несогласную с истинными началами науки. Что касается меня, то я полагаю, что именно мои противники выражаются неупотребительным и несоответствующим делу языком.
Допустим», что рабочий получает бушель хлеба за недельный труд в такое время, когда цена хлеба равняется 80 шилл. за квартер, и бушель с четвертью, когда цена понижается до 40 шилл. Допустим также, что он употребляет со своим семейством полбушеля хлеба в неделю, а излишек обменивает на другие предметы, напр., на топливо, мыло, свечи, чай, сахар, соль и пр.; если три четверти бушеля, которые остаются у него во втором случае, не могут доставить ему столько же перечисленных товаров, как полбушеля в первом, то повысилась бы или упала ценность его труда? Ад. Смит сказал бы, что труд повысился, потому что критериум его – хлеб, и рабочий получит за недельный труд более хлеба; но тому же Ад. Смиту следовало бы видеть в этом, напротив, понижение, «потому что ценность вещи зависит от покупной силы, которую дает обладание ею относительно других благ», труд же стал обладать уже меньшею покупною силою, по отношению к другим благам.
Отделение второе
Труд различного качества вознаграждается неодинаково, но это не составляет причины колебаний в относительной ценности товаров.
Несмотря на то, что я считаю труд источником всякой ценности, а его относительное количество мерилом, которое почти исключительно определяет меновую ценность товаров, не следует думать, что я не обращаю внимания на различные качества труда и на затруднение сравнивать между собою час или день труда в известной отрасли промышленности с трудом той же продолжительности в другой отрасли. Но оценка разнородных качеств труда приспособляется на рынке скоро и достаточно точно ко всем практическим требованиям и в значительной степени зависит от сравнительной ловкости рабочих и от напряженности их труда. Раз установившаяся сравнительная лестница подвергается лишь незначительным изменениям. Если день труда рабочего ювелира стоит более, чем день более простого рабочего, то это отношение давно уже определилось и заняло надлежащее место в ряду ценностей5.
Итак, сравнивая ценность одного и того же товара в различный эпохи, едва ли нужно обращать внимание на сравнительную ловкость и напряженность труда, потребную для производства этого товара, потому что они оказывают одинаковое влияние в ту и в другую эпоху. Сравнивается между собою труд одного и того же рода, исполненный в различное время, и если одна десятая, пятая или четвертая часть труда прибавилась или убавилась, то в относительной ценности товара произойдет соответствующий причине результат.
Если штука сукна стоит в настоящее время две штуки полотна, и если через 10 лет обыкновенная цена штуки сукна будет четыре штуки полотна, то мы вправе заключить, что или требуется более труда на изготовление сукна, или менее на производство полотна, или что обе эти причины действуют совместно.
Так как исследование, к которому я желал бы привлечь внимание читателя, относится к последствию изменений в относительной, а не в абсолютной ценности товаров, то было бы довольно маловажно вникать в сравнительную оценку различных родов человеческого труда. Мы смело можем продолжить, что каковы бы ни были первоначальные неравенства, и как бы ни различались способность, ловкость или время, потребное для приобретения сноровки – неравенства остаются почти одни и те же из поколения в поколение, или, по крайней мере, колебания из года в год весьма незначительны поэтому, в кратковременные периоды они могут оказывать лишь маловажное действие на относительную ценность товаров.
«Отношение между различными уровнями заработной пакты и прибыли, в разных приложениях труда и капитала, не находится, по-видимому, как мы уже заметили, в сильной зависимости от богатства или бедности, от общественного прогресса, неподвижного состояния или упадка. Такие перевороты в общественном благосостоянии должен действительно влиять на общий уровень задельной плате и прибыли, но, в конце концов, они оказывают одинаковое влияние как на ту, так и на другую во всевозможных промыслах. Их взаимное отношение должно, след., оставаться неизменным, и никакой общественный переворот не в вилах изменить его, по крайней мере, на продолжительное время
(Wealth of Nations book chap. I, 10)».
Отделение третье
На ценность товаров оказывает влияние не только труд, непосредственно употребленный на их производство, но и труд, посвященный на выделку орудий, машин и зданий, служащих производству.
Даже в том первобытном состоянии обществ, о котором идет речь у Адама Смита, дикарю охотнику нужен некоторый капитал, произведенный и накопленный, быть может, им самим и дающий ему возможность убивать дичь. Без какого-либо оружия нельзя убить ни бобра, ни дикой козы, а, след., ценность этих животных определяется не только трудом, необходимым на то, чтобы убить их, но также и временем и трудом, потребными на доставление охотнику капитала, т. е. оружия, которое он употреблял для этого.
Положим, что производство оружия, которым можно убить бобра, потребовало гораздо более труда, нежели изготовление оружия для охоты за дикими козами, вследствие большей трудности приближаться к этим последним животом и, след., необходимости иметь в руках оружие более верное; в таком случае, естественно, что бобр будет стоить больше, нежели две дикие козы, именно потому, что, в общем счете, требуется более труда, чтобы убить бобра. Или, положить, что на производство того и другого оружия было необходимо одинаковое количество труда, но что они различаются долговечностью; на товар может быть перенесена лишь незначительная часть ценности более долговечного оружия, между тем, как на товар, произведенный при помощи менее прочного оружия, перейдет гораздо более значительная часть ценности последнего.
Все орудия, необходимые для охоты на бобров и диких коз, могли бы также принадлежать одному классу людей, между тем как труд, употребляемый на охоту, предоставлялся бы другим классам; но сравнительная цена бобров и коз по-прежнему соответствовала бы как труду, потраченному на приобретение капитала, так и труду охоты на этих животных. Каковы бы ни убыли сравнительные размеры капитала и труда, как бы ни различалось количество пищи и других предметов, необходимых для поддержания человеческой жизни, во всяком случае люди, доставившие капитал одинаковой ценности для того или для другого промысла, получили бы половину, четверть, одну восьмую произведенного товара, а остаток составил бы заработную плату, которая отдается тем, кто употребил в дело свой труд; но это разделение продукта не могло бы оказывать действия на относительную цену этих товаров, потому что, увеличится ли или уменьшится прибыль, будет ли она составлять 50, 20 или 10 процентов, будет ли высока задельная плата или пища, во всяком случае, оба промысла испытают одинаковое влияние.
Положим, что занятия общества более обширны, так что одни его члены доставляют суда и сети, необходимые для рыбной ловли, а другие – семена и грубые орудия, служащие для первоначальной обработки земли; и в этом случае точно также справедливо будет сказать, что меновая ценность произведенных вещей соответствует труду, истраченному на их производство, и не только на производство непосредственное, но и на все орудия и машины, требуемые свойством тех видов труда, к которым они прилагаются.
Если мы представим себе такое состояние общества, когда сделаны еще более значительные улучшения, когда процветают искусства и торговля, то мы найдем, что колебания ценности товаров подчиняются тому же принципу: определяя, напр., меновую ценность бумажных чулок, мы увидим, что она зависит от совокупности труда, потребного для их производства и доставки на рынок. Во-первых, сюда войдет труд, потраченный на обработку земли, на которой был взращен хлопок; во-вторых, труд на перевозку хлопка в страну, где изготовляются чулки (тут подразумевается часть труда, израсходованного на сооружение корабля, перевозящего хлопок, которая вознаграждается из платы за провоз); в-третьих, труд прядильщика и ткача; в-четвертых, часть труда инженера, слесаря и плотника, строивших здания и машины, при помощи которых были произведены чулки; в-пятых, труд мелочного торговца и множества других лиц, относительно которых было бы бесполезно входить в дальнейшие подробности. Общая сумма всех этих разнородных работ определяет количество других предметов, на которое будут обменены чулки, и подобная же оценка различных количеств труда, употребленного на производство других предметов, определит то их количество, которое будет дано за чулки.
Чтобы убедиться, что именно здесь следует искать действительного основания ценности, предположим, что сделано большое усовершенствование, сокращающее труд в одной из различных операций, которым подвергается хлопок прежде, чем чулки могут быть доставлены на рынок для обмена на другие предметы, и обратим внимание на то, что произойдет из этого. Если бы потребовалось менее рук и производство хлопка, если бы стало употребляться менее матросов и корабле, или менее плотников при сооружения корабля, который привел хлопок к нам, если бы менее людей было нанято при постройке зданий и машин, или если бы по сооружении их, увеличилась производительность машин, то ценность чулок неизбежно упала бы, и владелец их стал бы, след., располагать меньшим количеством других вещей. Они понизились бы потому, что на их производство стало бы требоваться меньше труда, и в обмен за нить стали бы, поэтому, давать меньше других вещей, в производстве которых не было сделано подобного сбережения труда.
Сбережение труда всегда и неизбежно понижает относительную ценность товара – все равно, произошло ли оно в труде, необходимом на производство самого товара, или в труде, потребном на образование капитала, при помощи которого производится товар. Пусть потребуется менее белильщиков, прядильщиков и ткачей, занятых непосредственно производством чулок, или менее матросов, извозчиков, инженеров, кузнецов, занятых тем промыслом косвенно: и в том, и в другом случае цена чулок должна будет понизиться. В первом случае все сбережение труда будет отнесено к чулкам, потому что эта часть труда была посвящена всецело производству чулок, во втором – только часть этого сбережения может быть отнесена к чулкам, – остальное же должно быть разложено на все прочие предметы, производству которых служили машины, здания и орудия перевозки.
Предположим, что в малоразвитом состоянии общества, как луки и стрелы охотника, так и суда и орудия рыбака имеют одинаковую ценность и прочность, потому что и те и другие составляют результат одинакового количества труда. При таком положении вещей ценность дикой козы – продукта труда одного дня охотника – будет в точности равна ценности рыбы, пойманной рыбаком также в течение одного дня. Отношение между ценностью рыбы и дикой козы будет всецело определяться количеством труда, заключенного в той и в другой, каково бы ни было количество каждого из продуктов, и независимо от более или менее высокого общего уровня задельной платы или прибыли. Если бы, напр., лодка и орудия рыбака имели 100 ф. ст. ценности, и были бы рассчитаны на десятилетнюю службу, если бы он располагал трудом десяти людей, годовая задельная плата которых составляла бы 100 ф. ст. и труд которых доставлял бы 20 штук семги в день; если бы, с другой стороны, ценность оружия, принадлежащего охотнику, была также 100 ф., и оно было бы также прочно, и если бы он также давал занятия 10 рабочим, задельная плата которых достигала бы 100 ф. ст., в труд которых доставлял бы ему 10 диких коз в день, то в таком случае естественную цену одной козы должны бы составлять две семги, как бы ни была велика или мала часть всего продукта, отданная рабочим. Размер того, что может быть дано в качестве задельной платы, есть дело величайшей важности для вопроса о прибыли, ибо очевидно, что она должна быть высока или низка, смотря потому, насколько высока или низка задельная плата; но это ни в каком случае не может оказывать влияния на относительную ценность рыбы или дичи, так как размер платы находится на одном и том же уровне и в той, и в другой отрасли промышленности. Если бы охотник захотел заставить рыбака дать более рыбы за дичь, ссылаясь на то, что он истратил большую часть своей дичи или ее стоимости на уплату своим рабочим, то рыбак ответил бы ему, что он и сам находится в совершенно таких же условиях; следовательно, пока труд одного дня будет доставлять тому и другому прежнее количество рыбы и дичи, естественный уровень мены будет тот, что за козу дадут две рыбы, каковы бы ни были при этом колебания задельной платы и прибыли и действие накопления капитала. Если бы прежний труд стал доставлять меньше рыбы или больше дичи, то ценность первой поднялась бы, в сравнении с ценностью второй. Если бы, наоборот, прежнее количество труда стало давать менее дичи или более рыбы, то дичь вздорожала бы, по отношению к рыбе.
Если бы существовал какой-нибудь другой товар, ценность которого оставалась бы неизменной, то, сравнивая с этою ценностью ценность рыбы и дичи, мы могли бы определить с точностью, какую долю этого колебания следует отнести к причине, изменяющей ценность рыбы, и какую к причине, изменяющей ценность дичи.
Предположим, что такой товар деньги. Если семга стоит 1 ф., а коза два фунта, значит, стоимость козы составляют две семги. Но коза может приобрести ценность трех штук семги, во-первых, в том случае, когда требуется более труда на охоту за козами, во-вторых, когда нужно меньше труда на ловлю семги, в-третьих, когда обе эти причины действуют совместно. Если бы существовало подобное неизменное мерило, то было бы легко определить степень действия каждой из этих причин. Если бы семга продолжала продаваться по 1 ф., между тем, как коза поднялась бы до 3 ф., то мы могли бы заключить, что требуется более труда на охоту за козами. Если бы цена козы оставалась 2 ф., между тем, как семга понизилась бы до 13 шилл. 4 п., то мы могли бы быть уверены, что требуется менее труда на ловлю семги, и если бы коза поднялась до 2 ф. 10 ш., а семга упала бы до 16 ш. 8 п., то мы могли бы убедиться, что обе причины участвовали в изменении относительной ценности этих товаров.
Никакое изменение в задельной плате рабочего не могло бы произвести перемены в относительной ценности этих товаров, ибо если предположить даже, что она поднимется, то не большее количество труда потребуется на какой либо из этих промыслов, а только труд будет оплачиваться дороже, и те же доводы, которые побуждали охотника и рыбака настаивать на возвышении ценности их рыбы и дичи, побудят владельца рудника возвысить ценность своего золота. Так как эти причины действовали бы с одинаковою силою на все три промысла, и относительное положение трех предпринимателей было бы одно и то же, как до увеличения задельной платы, так и после него, то и относительная ценность дичи, рыбы и золота не испытала бы никакой перемены. Задельная плата могла бы увеличиться до 20 %, след., прибыль уменьшилась бы в большем или меньшем размере, не причиняя ни малейшего изменения в относительной ценности этих товаров.
Предположим теперь, что, при помощи прежнего количества постоянного капитала, можно добыть более рыбы, но не более золота или дичи; в таком случае, относительная ценность рыбы понизилась бы в отношении к ценности золота или дичи. Если бы, вместо двадцати рыб, в течение одного дня добывалось двадцать пять, то цена каждой из них была бы 16 шилл., вместо одного фунта, и за одну козу давали бы две с половиною рыбы, вместо двух; но цена коз продолжала бы оставаться 2 ф. Таким же точно образом сравнительная ценность рыбы возросла бы, если бы при прежнем капитале и труде получалось ее менее. Ценность рыбы, след., увеличивалась, или уменьшалась бы единственно вследствие того, что требовалось бы более или менее труда для получения известного количества ее, но это повышение или погашение никогда не могло бы превзойти увеличение или уменьшение необходимого труда.
Если бы у нас было неизменное мерило, посредством которого мы могли бы определять колебания других товаров то мы увидели бы, что крайний предел возвышения, – если товары производятся при требуемых условиях, – находится в соотношении с добавочным количеством труда, необходимого на их производство, и что если не требуется более труда на их производство, то они ни мало не поднимутся. Возвышение задельной платы ничуть не увеличило бы ни денежной ценности товаров, ни ценности их относительно каких-либо других продуктов, производство которых не нуждалось бы в большем количестве труда при одинаковой пропорции капитала постоянного и оборотного, или капитала постоянного одной и той же долговечности. Если бы производство одного из этих товаров потребовало бы большего или меньшего труда, то мы уже показали, что это причинило бы немедленное изменение в их относительной ценности; но это изменение произошло бы вследствие изменения в количестве необходимого труда, а не вследствие возвышения задельной платы.
Отделение четвертое
Употребление машин и другого постоянного и прочного капитала значительно изменяет начало, на основании которого относительная ценность товаров определяется количеством труда, употребленного на их производство.
В предыдущем отделении мы допустили, что снаряды и орудия, потребные для приобретения коз и семги, одинаково прочны и составляют результат одинакового количества труда. Мы признали в тоже время, что изменения в относительной ценности коз и семги зависели единственно от различных количеств труда, посвященного на приобретение их; но, во всех состояниях общества, орудия, снаряды, здания, машины, употребляемые в различных приложениях, могут быть неодинаково прочны, и производство их может требовать различного количества труда. Таким же точно образом могут различаться между собою те пропорции, в которых входит в дело капиталы, оплачивающие труд, и капиталы, затраченные в форме орудий, машин, зданий. Это различие в степени прочности постоянного капитала и это непостоянство пропорций, в которых соединяются капиталы того и другого рода, служат новой причиной, которая, независимо от большего или меньшего количества труда, необходимого на производство товаров, способна определять изменения в их относительной ценности. Эта причина есть увеличение или уменьшение ценности труда.
Пища и одежда, потребляемые рабочим, здания, в которых он работает, орудия, облегчающие его труд, – все это вещи, подлежащие уничтожению. Существует, тем не менее, громадная разница в количестве времени, в течения которого служат эти различные капиталы: паровая машина служит гораздо долее, чем корабль, корабль долее, чем платье рабочего, платье рабочего долее, нежели потребляемая им пища.
Смотря по тому, быстро ли исчезает и требует ли частого возобновления капитал, или же он потребляется медленно, в нем различаются две категории: постоянный и оборотный капитал6. Относительно пивовара, здания и машины которого имеют значительную ценность и прочность, утверждают, что он употребляет большое количество постоянного капитала; напротив того, относительно башмачника, капитал которого расходуется главным образом на задельную плату, дающую возможность рабочему приобрести себе пищу и платье – товары менее прочные, нежели здании и машины, говорят, что он употребляет значительную часть своего капитала в форме капитала оборотного.
Следует также заметить, что оборотный капитал может оставаться в обращении или возвращаться в своему владельцу в течение весьма неодинаковых промежутков времени. Пшеница, которую фермер покупает для посева, непостоянный капитал в сравнении с пшеницей, которую покупает булочник для приготовления хлеба. Первый вверяет его земле и выручает обратно не раньше, как по истечение года; второй может обратить его в муку, продать потребителям в виде хлеба и в конце недели иметь его снова в готовности для возобновления того же предприятия или для обращения на другое.
Может, след., случиться, что в двух отраслях промышленности затрачена одинаковая сумма капитала, но этот капитал может быть подразделен весьма неодинаково на доли постоянную и оборотную. В одной из этих отраслей может быть употреблена лишь весьма незначительная часть капитала в форме капитала оборотного, иными словами, в форме заработной платы: главнейшая же часть может быть обращена в машины, орудия, здания, в предметы, предоставляющие капитал сравнительно постоянного и прочного характера. В другой отрасли, напротив того, точно такая же сумма капитала будет, быть может, посвящена оплате труда, и лишь остаток обратится в здания, орудия и машины. Возвышение задельной платы несомненно подействует не одинаковым образом на товары, произведенные при столь различных обстоятельствах.
Еще более, два предпринимателя могут употреблять одинаковую суму капитала постоянного и капитала оборотного, и, тем не менее, прочность их постоянного капитала может быть весьма различна. У одного могут быть паровые машины, стоящие 10,000 ф. стерл., у другого корабли той же ценности.
Если бы люди обходились в производстве вовсе без машин, а употребляли бы один только труд, и если бы продолжительность труда, от начала производства до доставки товаров на рынок, была одинакова, то меновая ценность с товаров в точности соответствовала бы количеству затраченного труда.
Точно также, если бы они употребляли капитал одной и той же ценности и одной и той же прочности, то и в этом случае ценность произведенных товаров была бы одинакова и изменялась бы только под влиянием большего или меньшего количества труда, посвященного на их производство.
Но хотя товары, произведенные при сходных обстоятельствах, не будут подвергаться взаимным изменениям, зависящим от каких либо других причин, кроме увеличения или уменьшения количеств труда, потребного на производство того или другого из них, но при сравнении их с другими товарами, которые не были произведены с помощью относительно одинакового количества постоянного капитала, они станут испытывать влияние другой причины, о которой я уже упоминал, – именно, возвышения ценности труда; и эта причина существовала бы даже в том случае, когда на производство каждого из них употреблялось бы труда не более и не менее. Ячмень и овес, каковы бы ни были изменения в задельной плате, всегда оставалась бы в одинаковом отношении друг к другу. То же самое было бы с бумажными и суконными тканями, если бы и они производились при одинаковых обстоятельствах; но если бы произошло повышение или понижение задельной платы, то ячмень мог бы подняться или упасть относительно бумажных тканей, а овес относительно сукон.
Предположим, что каждое из двух лиц употребляет ежегодно по 100 человек на постройку машин, и что третье лицо употребляет то же самое число рабочих на разведение хлеба: ценность каждой из машин будет в конце года столь же велика, как и ценность хлеба: потому что каждый из этих товаров будет произведен одинаковым количеством труда. Предположим теперь, что владелец одной из машин, в течение следующего года, употребляет ее, при участии 100 рабочих, на выделку сукна, и что владелец другой машины изготовляет, при ее помощи, таким же числом рук, бумажные материи, между тем, как фермер продолжает, по-прежнему, употреблять труд 100 рабочих на возделывание хлеба. В течение второго года все они употребят одинаковую сумму труда; но товары и машины фабриканта бумажных материй, как и фабриканта сукон, составят результат труда двухсот человек, работавших один год, или, скорее, труда ста человек, работавших два года, между тем, как хлеб будет произведен трудом ста рабочих в течение одного года; там что, если ценность хлеба равняется 500 ф., то ценность машин и продуктов фабриканта сукон будет равняться 1000 ф., а ценность машин и хлопчатобумажных товаров фабриканта бумаги также должна быть вдвое больше, нежели ценность хлеба. Но ценность всего этого будет превышать ценность хлеба не только вдвое, но более, так как прибыль с капитала обоих фабрикантов за первый год была бы присоединена к их капиталам, между тем, как прибыль фермера была бы издержана или прожита. И так, если взять в соображение большую или меньшую прочность их капиталов, или, что то же самое, тот промежуток времени, который должен пройти прежде, чем может быть доставлен на рынок известный сорт товаров, то ценность их не будет вполне соответствовать количеству труда, служащего для их производства. Ценность эта превзойдет несколько отношение 2:1, чтобы вознаградить за более продолжительное время, которое должно пройти, пока наиболее дорогой продукт может быть пущен в продажу.
Предположим, что труд каждого рабочего обходится ежегодно в 50 ф., или что употребляется 5000 ф. капитала; в таком случае, при уровне прибыли в 10 %, ценность каждой машины, точно также, как и хлеба, будет на конце первого года равна 5500 ф. В течения второго года, как фабриканты, так и фермер, затратят снова по 5000 ф. каждый на заработную плату, и продадут, след., свои товары за 5500 ф. Но чтобы быть в равных условиях с фермером, фабриканты должны получить не только 5500 ф. взамен равного капитала в 5000 ф., употребленного на вознаграждение за труд: им следует получить сверх того сумму в 550 ф., как прибыль на 5500 ф., истраченных на машины, а след., их товары должны быть проданы за 6050 ф. стерл. Итак, ясно, что капиталисты могут посвящать ежегодно совершенно одинаковое количество труда на производство товаров, и, тем не менее, ценность этих товаров будет не одинакова, вследствие того, что не одинаковы употребляемые ими количества постоянного капитала или накопленного труда. Ценность сукна и ценность бумажных материй не будут разниться между собою, потому что как то, так и другое составляют результат одного и того же количества труда и постоянного капитала; но ценность хлеба отличается от ценности этих товаров, потому что, в отношении к постоянному капиталу, хлеб производился при других условиях.
Но каким образом возвышение задельной платы может оказывать влияние на их относительную ценность? Очевидно, что отношение между ценностью сукна и бумажных материй не изменится, ибо, как мы предположили, то, что действует на один из этих товаров, точно также действует и на другой; относительная ценность пшеницы и овса, равным образом, не потерпит никакого изменения потому, что оба эти товара произведены при одинаковых условиях, по отношению как к постоянному, так и к оборотному капиталу; но отношение между хлебом и сукном или бумажными материями должно измениться, под влиянием возвышения ценности труда.
Всякое увеличение ценности труда необходимо влечет за собою понижение прибыли. Так, если хлеб распределяется между фермером и рабочим, то чем больше достанется последнему, тем меньше придется на долю первого. Точно также, если сукно и бумажные материи разделяются между хозяином и рабочим, то доля второго возрастает не иначе, как в ущерб доле первого. Предположим теперь, что, благодаря увеличению заработной платы прибыль падает с 10 на 9 %; вместо того, чтобы присоединить к средней цене своих товаров (5500 ф.), в качестве прибыли на постоянный капитал, сумму в 550 ф., фабриканты присоединили бы к ней в таком случае только 9 % на эту сумму или 495 ф., так что цена была бы 5995 вместо 6050. Но так как цена хлеба оставалась бы прежняя, т. е. 5500 ф., то ценность мануфактурных продуктов, на которые требуется более постоянного капитала, понизилась бы относительно хлеба или всякого другого товара, на который затрачивается менее постоянного капитала. Степень изменения в относительной ценности товаров, под влиянием увеличения или уменьшения задельной платы, зависела бы от пропорции между постоянным капиталом и общею суммою затраченного капитала. Понизилась бы относительная ценность всех товаров, производимых более ценными машинами, в дорогостоящих постройках, или тех, которые требуют много времени, прежде, чем могут быть доставлены на рынок, между тем, как повысилась бы относительная ценность тех товаров, которые производятся главным образом посредством труда и могут быть быстро доставлены на рынок.
Однако читатель может видеть, что эта причина оказывает сравнительно слабое влияние на ценность товаров. Увеличение задельной платы, которое повлекло бы за собою понижение прибыли на один процент, отозвалось бы на относительной ценности продуктов, произведенных при предположенных мною условиях, уменьшением только на 1 %; ценность их, при таком понижении прибыли, упала бы с 6050 ф. ст. на 5995. Самое ощутительное действие, которое могло бы быть произведено возвышением задельной платы на относительные цены этих товаров, не могло бы превзойти 6 или 7 %, потому что, при каких бы то ни было обстоятельствах, прибыль, вероятно, не допустила бы более значительного общего и долговременного понижения.
Не то следует сказать относительно другой великой причины колебаний в ценности товаров, именно, относительно увеличения или уменьшения количества труда, необходимого на производство их. Если бы на производство хлеба потребовалось 80 человек, вместо 100, то ценность хлеба упала бы с 5500 ф. на 4400, т. е. на 20 %: цена сукна понизилась бы, при том же предположении, с 6050 ф. на 4950. Всякое глубокое изменение в постоянном уровне прибыли зависит от причин, которые действуют только в течение целого ряда лет, между тем как изменения, происходящие в количестве труда, необходимого на производство товаров, суть явления повседневные. Каждое улучшение в машинах, орудиях, постройках и в производстве сырого материала – сберегает труд, облегчает производство товара и, след., ведет к изменению его ценности. Итак, перечисляя здесь все причины, изменяющие ценность товаров, было бы несправедливо, без сомнения, совершенно пренебречь влиянием увеличения или уменьшения задельной платы; но также несправедливо было бы придавать ему и слишком большую важность. На этом основании, если я и буду на следующих страницах случайно упоминать об этой причине изменения, то, тем не менее, все большие колебания, которые испытывает относительная ценность товаров, я буду рассматривать как результаты увеличения или уменьшения количества труда, потребного на их производство.
Едва ли нужно прибавлять, что товары, на производство которых затрачены одинаковые количества труда, будут иметь различную меновую ценность если они не могут быть доставлены на рынок в течение одного и того же времени.
Предположим, что я посвящаю в течение года 1000 ф. на производство товара, и что в конце года я нанимаю на следующий год двадцать рабочих за новые 1000 ф. ст., с целью окончательной обработки и улучшения того же товара; при уровне прибыли в 10 %, мой товар, доставленный на рывок по прошествии двух лет, должен быть продан за 2310 ф., потому что в течение одного года я затратил на него капитал в 1000 ф. и в течение еще одного года капитал в 2100 ф. Другое лицо затрачивает совершенно такое же количество труда, но в течение одного первого года; оно платит 2000 ф. ст. задельной платы 40 рабочим и в конце первого года продает свой товар с прибылью в 10 %, или за 2200 ф. ст. Итак, вот два товара, произведенные совершенно одинаковым количеством труда, и, между тем, один из них продается за 2310 ф. ст., а другой за 2200 ф. ст.
Этот последний случай, по-видимому, отличается от предыдущего, но, в сущности, он вполне с ним однороден. В обоих случаях более высокая цена товара зависит от большей продолжительности времени, которое должно пройти прежде, чем товар может быть привезен на рынок. В первой гипотезе, ценность машины и сукна более нежели вдвое превышала ценность хлеба, хотя на них пошло только вдвое больше труда; во втором случае, ценность одного товара превышает ценность другого, хотя сумма труда одна и та же. Различие в ценности товаров в том и в другом случае зависит от того, что прибыль накопляется в качестве капитала и составляет единственное справедливое вознаграждение за время, в течение которого она не расходовалась.
Из всего этого следует, что разделение капитала в разных пропорциях на постоянный и оборотный, в различных отраслях промышленности, вносит значительное ограничение в правило, применение которого универсально в тех случаях, когда производство требует почти исключительно труда. Это общее правило требовало, чтобы колебания ценности товаров зависели единственно от большего или меньшего количества труда, посвященного на их производство; но в этом отделении было показано, что без всяких изменений в количестве труда одно повышение задельной платы в состоянии произвести понижение в меновой ценности тех благ, на производство которых употреблен постоянный капиталь; чем больше будет доля постоянного капитала, тем значительнее будет и понижение.
Отделение пятое
Закон, в силу которого ценность не изменяется под влиянием повышения или понижения задельной платы, терпит также ограничение, вследствие неодинаковой прочности капитала и большей или меньшей быстроты, с которой возвращается он к предпринимателю.
В предыдущем отделении мы предположили, что два одинаковых капитала затраченные в две различные отрасли промышленности, неравномерно подразделены на постоянный и оборотный капитал; предположим теперь, что это подразделение будет равномерно, но что прочность капиталов будет не одинакова. Чем быстрее капитал потребляется, тем более он приближается, по природе своей, к капиталам оборотным. Он сам уничтожается, ценность его воспроизводится в более короткий срок, и фабрикант выручает его снова. Мы только что видели, что, при возвышении задельной платы, ценность товаров, произведенных на мануфактурах, где преобладает постоянный капитал, показывается ниже в соразмерности с этим капиталом, чем ценность товаров, произведенных на мануфактурах, где преобладает капитал оборотный. Та же причина произведет те же следствия по отношению к меньшей прочности постоянного капитала и в соответствии с тем, насколько он, по своей природе, приближается к капиталам оборотным.
Если постоянный капитал недолговечен, то потребуется ежегодно много труда, чтобы поддержать его в первоначальном состоянии; но затраченный таким образом труд может рассматриваться, как действительно израсходованный на производство товаров, и должен пропорционально войти в состав их ценности. Если бы у меня была машина в 20,000 ф. ст., способная производить известные товары при самом слабом участии труда, и если бы постепенное повреждение этой машины было маловажно, а общий уровень прибыли простирался на 10 %, то я удовольствовался бы прибавкой 2,000 ф. ст. к цене товаров в вознаграждение за употребление моей машины. Но если бы повреждение машины было велико, если бы для поддержки ее в исправном виде требовалось каждый год по пятидесяти человек, то я бы потребовал точно такой же прибавки к цене моих товаров, какую получал бы всякий другой фабрикант, у которого не было бы машин и который употреблял бы по пятидесяти человек на производство других товаров.
Но увеличение задельной платы действовало бы не одинаково на ценность товаров, произведенных при помощи машин, употребляемых быстро, и товаров, произведенных машинами долговечными. В производстве первых на продукт переносилась бы значительная доля труда, в производстве вторых труда переходило бы на продукт весьма мало. Поэтому всякое увеличение задельной платы, или, что то же самое, всякое понижение прибыли, ведет к уменьшению относительной ценности товаров, произведенных при помощи прочного капитала и, наоборот, к соответственному возвышении ценности тех продуктов, которые произведены посредством капитала менее долговечного. Уменьшение задельной платы имело бы действие вполне противоположное.
Я уже сказал, что постоянный капитал может иметь большую или меньшую долговечность. Предположим теперь, что машина, употребляемая в известной отрасли промышленности для замещения труда ста человек в год, разрушается в течение года. Положим, что машина стоит 5,000 ф. ст.; и что задельная плата ста рабочих в год составляет также 5,000 ф. ст.; очевидно, но в таком случае фабриканту будет все равно, купить ли машину или употребить в дело сто человек. Но представим себе, что цена труда возвышается и достигает 5,500 ф. ст.; тогда нет никакого сомнения, что фабриканту выгодно будет купить машину и сберечь, таким образом, 500 ф. ст. Но, под влиянием возвышения заработной платы, не возвысится ли и цена машины, не достигнет ли и она 5,500 ф. ст.? Это и действительно случилось бы, если бы она не потребовала никаких предварительных затрат, и если бы не нужно было платить строителю известную сумму прибыли. Если бы, например, ценность машины, бывшей произведением труда ста рабочих, занятых над нею в течение года и получающих по 50 ф. ст. каждый, была равна 5,000 ф., то, при возвышении, заработной платы до 55 ф. ст., цена машины должна бы дойти до 5,500 ф. ст.; но этого не может быть: или употребляется меньше ста рабочих, или машину нельзя было бы продавать за 5,000 ф., ибо из суммы в 5,000 ф. должна быть уплачена прибыль на капитал, истраченный на содержание рабочих. И так, предположим, что только 85 человек были употреблены в дело е платою по 50 ф. ст. в год, т. е. всего за 4,250 ф. в год, и что 750 ф. ст., доставляемые продажею машины за вычетом и сверх издержек на заработную плату, составляют прибыль строителя машины. При возвышении за дельной платы на 10 %, последний был бы принужден употребить добавочный капитал в 425 ф., и, след., издержал бы вместо 4,250 ф., сумму в 4,675 ф., на каковой капитал он получал бы только 325 ф. прибыли, если бы продолжал продавать свою машину за 5,000 ф.; но именно, таково же положение всех других фабрикантов и капиталистов – возвышение заработной, платы настигает их всех одинаково. И так, след., если бы фабрикант машины возвысил цену последней, под предлогом возвышения заработной платы, то на сооружение подобных машин стало бы затрачиваться необычайно значительное количество капитала, пока цена ее не возвратилась бы к обыкновенному уровню прибыли. Мы видим таким образом, что повышение заработной платы не повлекло бы за собою увеличения ценности машин7.
Тем не менее, такой фабрикант, который, среди всеобщего возвышения задельной платы, располагал бы машиной, которая не увеличивала бы его издержек производства, необходимо воспользовался бы специальными выгодами, если бы мог продолжать продавать свои товары по прежней цене; но, как мы уже показали, он был бы принужден понизить цены, потому что, в противном случае, капитал стал бы притекать в его промысел до тех пор, пока прибыль не упала бы до общего уровня. Таким то образом пользуется общество введением машин: эти немые деятели всегда составляют продукт менее значительного труда, нежели тот, который замещается ими, даже в том случае, когда и тот и другой имеют одинаковую денежную ценность. Благодаря их действию, возрастание ценности средств существования, возвысившее задельную плату, настигает меньшее число людей. В приведенном выше примере это возрастание простирается только на 85 рабочих, вместо 100, и вытекающая отсюда экономия в труде проявляется в уменьшенной цене произведенного товара. Ни машины, ни продукты, изготовленные с помощью машин, не возвышаются в действительной ценности; все товары, произведенные машинами, падают и притом пропорционально прочности машин.
Итак, отсюда следует, что на первых ступенях общественной жизни прежде, нежели употребляется в дело большое количество машин или прочного капитала, товары, произведенные при помощи равных капиталов, имеют почти одинаковую ценность и поднимаются или падают единственно в отношении к большему или меньшему количеству труда, требуемого на их производство; но, по введении этих дорогих и прочных орудий, товары, произведенные посредством одинаковых капиталов, будут иметь весьма различную ценность, и хотя они постоянно будут стремиться к взаимному возвышению или понижению, смотря по тому, более или менее труда требуется на их производство, но они будут также подлежать другому, правда, менее значительному, изменению, под влиянием возвышения или понижения задельной платы и прибыли. Как только товары, которые продаются за 5,000 ф. ст., могут составить продукт капитала, равного тому, который служит производству других товаров, продаваемых по 10,000 ф. ст., прибыль фабрикантов будет одинакова; но эта прибыль не была бы одинакова, если бы цена продуктов не изменялась вместе с возвышением или понижением уровня прибыли.
Ясно также, что, пропорционально долговечности капитала, употребляемого па производство известных товаров, относительные цены тех товаров, которые употребляется такой долговечный капитал, станут колебаться в обратном отношении к движению заработной платы: эта ценность поднимется в то время, когда понизится задельная плата; она упадет в тот момент, когда возрастет цена труда и, наоборот, ценность товаров, которые были произведены с помощью, главным образом, труда и незначительного количества постоянного капитала или, по крайней мере, с помощью постоянного капитала меньшей прочности, нежели мерило ценностей, – такая ценность понижается и возвышается в прямом отношении к заработной плате.
Отделение шестое
О неизменном мериле ценностей.
Так как товары изменяются в своей относительной ценности, то было бы желательно найти способ для определения того, каких именно товаров действительная ценность упала и каких возросла; но единственное для этого средство состояло бы в сравнении каждого из них с неизменной единицей, мерилом ценности, которое само было бы недоступно ни одному из колебаний, испытываемых другими товарами. Но найти такое мерило нет возможности, потому что нет товара, который не был бы сам подвержен всем таким же изменениям, как и предметы, ценность которых должна быть определена; иными словами, нет ни одного товара, производство которого не требовало бы то большего, то меньшего количества труда. Но если бы даже было возможно устранить эту причину колебаний ценности для одного определенного мерила, если бы было, например, возможно, чтобы производство наших денег всегда требовало одинаковой суммы труда, то и в таком случае они не могли бы быть совершенно точною единицею, неизменным мерилом ценности. Как я уже старался объяснить, такое мерило было бы подвержено относительным изменениям, вследствие возвышения или падения задельной платы, если в производстве монеты и других предметов, изменения ценности которых должны быть определены, участие постоянного капитала было неодинаково. Сверх того, мерило может, по той же причине, подвергаться колебаниям, зависящим от большей или меньшей долговечности постоянного капитала, затраченного на производство, как его, так и сравниваемых товаров или же время, потребное для доставки на рынок одного товара, может быть продолжительнее или короче времени, потребного для доставки других предметов, колебания которых должны быть определены; все эти обстоятельства отнимают у всякого предмета, на котором можно бы остановиться для означенной цели, возможность служить совершенно точным мерилом ценности.
Так, напр., если бы мы приняли за мерило ценности золото, то, очевидно, что оно является товаром, который получается при совершенно таких же условиях, как и всякий другой товар, и производство которого требует труда и постоянного капитала. Как при производстве других товаров могут быть введены улучшения, сберегающие труд в способах добывания золота, и, следовательно, относительная ценность его может упасть единственно под влиянием большей легкости его производства.
Если даже предположить, что эта причина колебания устранена, и что требуется всегда одно и то же количество труда для добывания одного и того же количества золота, все-таки золото не могло бы служить точным мерилом ценности, посредством которого мы могли бы правильно определять колебания ценности всех других вещей, потому что могла бы, во-первых, разниться в производстве золота и других товаров комбинация постоянного и оборотного капитала; во-вторых, могла бы быть неодинакова долговечность постоянного капитала; в-третьих, доставка на рынок золота и других товаров требовала бы различных промежутков времени. Золото было бы отличным мерилом ценностей для всех предметов, произведенных при таких же точно условиях, как и оно само, но только для таких. Если бы, например, оно было добыто при тех же условиях, какие, согласно нашему предположению, требуются производством сукна и бумажных материй, то оно определяло бы весьма точно ценность этих предметов; но для хлеба, для угля, для других продуктов, добытых при посредстве большего или меньшего количества постоянного капитала, оно было бы неспособно служить мерилом. В самом деле, мы уже показали, что всякое изменение в постоянном уровне прибыли оказывает некоторое влияние на относительную ценность всех товаров, независимо от количества труда, посвященного на их производство. Если бы золото было произведено при совершенно сходных условиях с производством хлеба, если бы даже эти условия никогда не изменялись, то, по той же самой причине, оно не могло бы во все времена служить точным мерилом ценности сукна и бумажных материй. Отсюда следует, что ни золото, ни какой-либо другой предмет не может служить точным мерилом ценности всех товаров; но я уже заметил, что изменения, происходящие в уровне прибыли, оказывают лишь слабое влияние на относительные цены вещей, что наиболее сильное действие принадлежит различным количествам труда, необходимым на производство: таким образом, если бы мы допустили, что эта важная причина изменения устранена, то мы, вероятно, приобрели бы критерий, столь близко подходящий к неизменному мерилу ценности, какой только можно пожелать в теории. В самом деле, нельзя-ли смотреть на золото, как на товар, произведенный при посредстве такой комбинации капиталов того и другого рода, какая наиболее приближается к среднему количеству, посвященному на производство большей части товаров? И нельзя ли предположить при этом, что эта комбинация равно удалена от обеих крайностей, то есть как от случая, когда затрачено мало постоянного капитала, так и от другого, когда, напротив, требуется незначительное количество труда, и что она занимает именно средину между ними?
Если бы, при всех этих условиях, я мог считать себя обладателем мерила ценности, которое весьма близко к неизменному, то я имел бы ту выгоду, что мог бы говорить об изменениях других предметов, не заботясь беспрерывно о возможных колебаниях в ценности товара, служащего к измерению цен и ценности.
Чтобы облегчить предмет настоящего исследования, я буду считать золото постоянным мерилом, не переставая признавать, что монета, сделанная из этого металла, подвержена большей части тех изменений, которые постигают и другие предметы. И так, все изменения цены я буду считать происходящими от некоторых колебаний в ценности того товара, который буду рассматривать.
Прежде, нежели я оставлю этот предмет, я считаю нужным заметить, что, как Адам Смит, так и все последователи его, без всякого исключения, поддерживали ту мысль, что всякое повышение в цене труда имеет необходимым последствием возвышение цены товаров. Надеюсь, я успел доказать, что это мнение ни на чем не основано, и что единственные предметы, способные к повышению, будут те, которые потребуют менее постоянного капитала, чем мерило, которым измеряются цены. Что же касается тех товаров, производство которых потребует его более, то цена их понижается, по мере возвышения задельной платы. Противное этому будет иметь место в случае уменьшения задельной платы.
Необходимо заметить еще, что я не думал утверждать, будто ценность одного товара будет 1000 ф. ст., а другого 2000 ф. ст., на том основании, что на первый товар потребовалось такое количество труда, которое стоит 1000 ф. стерл., а на второй такое, которое стоит 2000 ф. ст.; я просто сказал, что ценность их будет находиться в отношении 1 к 2, и что в таком отношении будут обмениваться эти товары. Справедливость моей теории нисколько не нарушается тем обстоятельством, что один из этих продуктов продается за 1100 ф., а другой за 2200 ф. ст., или один за 1500 ф. ст., а другой за 3000 ф. ст.; я даже не исследую теперь этого вопроса. Я утверждаю только, что относительная ценность этих товаров определяется относительными количествами труда, посвященного на их производство8.
Отделение седьмое
О различных последствиях колебаний к ценности денег, – орудия, служащего обыкновенно для выражения цен, – иди колебаний в ценности товаров, которые покупаются за деньги.
Решившись, как уже объяснено, признавать за деньгами постоянную ценность, чтобы иметь возможность определять яснее причины изменений, которым подвергается ценность прочих товаров, я все-таки должен указать здесь на различные последствия, производимые колебаниями ценности, благодаря указанным мною причинам, а именно, вследствие различных количеств труда, потребного на производство товаров, и вследствие изменений в ценности самих денег.
Так как деньги суть товар непостоянный, то повышение денежной задельной платы должно часто иметь поводом понижение ценности денег. Увеличение задельной платы, происшедшее по этой причине, непременно должно сопровождаться соответственным повышением цены товаров; но в подобных случаях легко заметить, что труд и другие товары не потерпели взаимного изменения, и что изменение касается только денег.
Деньги подвержены непрестанным колебаниям вследствие того; что представляют товар, получаемый из других стран, что они общее орудие мены между цивилизованными странами, – что они распределяются между этими странами в пропорциях, изменяющихся постоянно, под влиянием каждого улучшения в торговле и в машинах и каждого возрастания затруднений при добывании пищи и других предметов необходимости для возрастающего населения. Определяя начала, регулирующие меновую ценность и цены, нам придется проводить тщательное различие между такими изменениями, которые зависят от самих товаров, и такими, которые причиняются колебаниями орудия мены, служащего для определения ценности и для выражения цен.
Повышение задельной платы, происходящее от изменения ценности денег, оказывает вообще действие на цены и, вследствие этого, не имеет никакого действительного влияния на прибыль. Напротив того, повышение задельной платы, зависящее от того, что рабочему было дано более значительное вознаграждение, или от большей трудности добывания предметов необходимости, на которые расходуется задельная плата, за исключением некоторых случаев, не имеет следствием возвышения цен, но оказывает большее влияние на возвышение прибыли. В первом случае, страна не посвящает более значительной доли труда на содержание рабочих, во втором – она посвящает ее.
Судить о возвышении или падении ренты, прибыли и задельной платы мы можем по разделению всего продукта страны или продукта какой-либо отдельной фермы между тремя классами лиц – землевладельцем, капиталистом и рабочим; но невозможно судить об этом по ценности, какую имел бы этот продукт, если бы его сравнивали с мерилом, непостоянство которого считается доказанным.
Только по количеству труда, потребного на производство продукта, а не по абсолютному количеству продукта, достающегося каждому классу общества, можно судить точно об уровне прибыли, ренты и задельной платы. Улучшения в машинах или в земледелии могут удвоить количество продукта; но если задельная плата, рента и прибыль тоже удвоились, то они сохранят между собою прежнее отношение, и ни об одной из этих частей дохода нельзя будет сказать, что она относительно изменилась. Но если бы случилось, что задельная плата не увеличилась в том же размере, если бы, вместо удвоения, она увеличилась бы только на 50 %, и если бы рента возросла только на 75 %, а остальное возрастание пришлось бы на долю прибыли, то в таком случае было бы, кажется, вполне правильно сказать, что рента и задельная плата понизились, между тем как прибыль возвысилась. Действительно, если бы мы имели неизменное мерило, посредством которого могли бы измерить ценность этого продукта, то мы бы увидели, что часть, доставшаяся рабочим и землевладельцам, уменьшилась, а часть, полученная капиталистом, увеличилась в сравнении с прежнею. Мы нашли бы, например, что, хотя общее количество товаров и удвоилось, но они составляют в точности продукт прежней суммы труда. Если бы каждая сотня шляп, платья и квартеров хлеба распределялась предварительно в следующей пропорции:
и если бы, по удвоении количества товаров, из каждых ста единиц приходи лось бы на долю:
то я заключил бы из этого, что задельная плата и рента упали, между тем как прибыль, наоборот, увеличилась, хотя вследствие увеличения количества товаров доли рабочего и землевладельца и возросли во отношении 25 к 44. Задельную, плату должно определять по ее действительной ценности, то есть по количеству труда и капитала, посвященных на ее производство, а не по номинальной ее ценности – платью, шляпам, деньгам или хлебу, При только что предложенных мною условиях, товары потеряли бы половину своей прежней ценности, и если бы ценность денег изменилась, то и половину своей прежней цены. Если бы денежная задельная плата понизилась, то при условии, что ценность денег не изменилась, это ни в каком случае не было бы действительным понижением, потому что новая задельная плата могла бы доставить рабочему более значительное количество дешевых товаров, нежели прежняя.
Но хотя бы изменение ценности денег, и было велико, все-таки оно не имеет никакого влияния, на уровень прибыли, ибо, если предположим, что продукты фабриканта возвысились от 1000 ф. ст. до 2000 ф. ст., или на 100 %, если его капитал, на котором точно также отозвались бы колебания ценности денег, как и на ценности этих продуктов, если его машины, постройки и торговый капитал возвысились также на 100 %, то уровень его прибыли остался бы прежний, и он был бы в состоянии располагать прежним количеством продуктов страны, ни больше, ни меньше.
Если, при капитале известной ценности, он может, посредством экономии в труде, удвоить массу продуктов и понизить цены на половину, то между капиталом и продуктом удержатся прежние отношения и, следовательно, уровень прибыли не изменится.
Если в то самое время, когда удваивается количество продукта при помощи прежнего капитала, ценности денег, под влиянием какого-нибудь события, понижается наполовину, то денежная продажная цена этого продукта удвоится; но и денежная ценность капитала, посвященного на их производство, также увеличится вдвое, а, след., и в этом случае отношение между ценностью продукта и ценностью капитала останется прежнее, и хотя количество продукта возрастет вдвое, но рента, прибыль и задельная плата будут следовать лишь тем изменениям, каким подвергаются пропорции, в которых этот двойной продукт распределяется между тремя классами.
ГЛАВА II
О поземельной рейте
Остается, однако, еще рассмотреть, не причиняет ли обращение в собственность земель и следующее за ним возникновение ренты каких либо изменений в относительной ценности товаров, независимо от количества труда, необходимого на их производство. Чтобы хорошо понять эту часть нашего предмета, нужно изучить природу ренты и законов, которые управляют ее повышением и понижением.
Рента есть та часть земледельческого продукта, которая уплачивается землевладельцу за пользование первоначальными и неистощимыми свойствами почвы. Но ренту смешивают часто с процентом и с прибылью на капитал, а в обыкновенной речи под рентою разумеют весь годичный платеж фермера землевладельцу.
Представим себе две смежные фермы, равные по пространству и обладающие одинаково плодородною от природы почвой, из которых одна, снабженная всеми земледельческими постройками, хорошо осушена и унавожена и, как следует, огорожена изгородями, заборами и стенами; другая же ничего подобного не имеет. Естественно, что одна из них будет арендоваться дороже, нежели другая, но в обоих случаях рентой стали бы называть вознаграждение, уплачиваемое за них землевладельцу. Очевидно, однако, что только часть ежегодной арендной платы за улучшенную ферму будет дана за первоначальные и неистощимые свойства почвы; другая же будет заплачена за пользование капиталом, который был употреблен на улучшение качества земли и на сооружение построек, необходимых для сохранения продукта. Адам Смит иногда придает слову «рента» строгое значение, которым я хочу ограничить его, но чаще он употребляет его в том смысле, который придают ему в обыкновенной речи. Так, он говорит, что постоянно возрастающий спрос на строевой лес в более южных странах Европы, повысив цены, был причиной того, что стали платить ренту за леса в Норвегии, которые до тех пор не приносили ее. Не ясно ли, однако же, что те, которые согласились платить так называемую здесь ренту, не имели другой цели, как приобрести имеющий ценность товар, находившийся на участке, для того, чтобы через продажу его выручить затраченные деньги с большею выгодою. И в самом деле, если бы и после срубки и своза деревьев продолжали платить собственнику вознаграждение за право возделывать участок, для разведения ли новых деревьев, или других продуктов, в виду нового спроса, то, конечно, это вознаграждение можно было бы назвать рентой, так как оно уплачивалось бы за производительные силы земли; но в случае, приведенном у Адама Смита, это вознаграждение уплачивалось за право своза и продажи леса, а никак не за право разводить новые деревья. Он говорит также о ренте, получаемой с каменноугольных копей и каменеломень, которым применяется то же самое наблюдение, а именно, что вознаграждение, уплачиваемое за них, представляет ценность угля и камня, добытого из них, и не имеет никакого отношения к первоначальным и неистощимым свойствам почвы. Эго различие очень важно для исследования о ренте и прибыли, потому что, как увидим впоследствии, причины, которые имеют влияние на повышение ренты, совершенно отличны от тех, которые определяют увеличение прибыли, и редко действуют в одном и том же направлении. Во всех передовых странах вознаграждение, уплачиваемое ежегодно поземельному владельцу и принадлежащее, в одно и то же время, как к категории ренты, так и к категории прибыли, остается иногда неизменным под влиянием противодействующих причин, а иногда увеличивается или уменьшается, смотря по тому, пре обладают ли те или другие причины. Поэтому я прошу читателя обратить внимание на то, что, когда я буду говорить на следующих страницах о ренте, этим словом я буду означать только то вознаграждение, которое уплачивает фермер владельцу за пользование первоначальными и неразрушимыми свойствами почвы.
Когда люди в первый раз населяют страну, в которой находится много богатой и плодородной земли, небольшого количества которой достаточно для прокормления существующего народонаселения, или где обработка требует не большего капитала, чем тот, которым владеет население, то ренты не существует, ибо никто не стал бы платить за право пользоваться землею, когда есть столько земли никому не принадлежащей и, следовательно, такой, которую может обрабатывать каждый, кто хочет.
По общему закону спроса и предложения, ренты за такую землю никто не платит точно так же, как не платят ее за право пользования воздухом, водою и всеми теми благами, которых количество не ограничено. Посредством некоторого количества материалов и с помощью давления воздуха и упругости пара, машины совершают известную работу и значительно облегчают человеческий труд; но ведь никто не платит за пользование этими неразрушимыми естественными деятелями, потому что количество их неистощимо, и всякий может ими пользоваться. Точно также пивовар, винокур, красильщик постоянно употребляют воздух и воду на производство своих продуктов; но так как источник этих деятелей неистощим, то и они не имеют цены. Если бы земля обладала повсюду одинаковыми свойствами, если бы пространство ее было безгранично, а качество однородно, нельзя было бы ничего требовать за пользование ею, за исключением разве таких местностей, где она, по своему положению, пользуется некоторыми преимуществами. Ренту начинают платить единственно потому, что количество земли ограничено, а качество разнообразно, и что с увеличением населения становится неизбежна обработка участков худшего сорта или расположенных менее удобно.
Когда, при возрастании населения, принимаются за обработку земель второстепенного плодородия, немедленно возникает рента для земель первостепенного плодородия, и размер ее зависит от различия в качестве земли этих двух категорий.
Когда поступает в обработку земля третьего сорта, то немедленно является рента на землях второстепенного качества и определяется, как и в предыдущем случае, различием в производительных свойствах той и другой почвы. Рента земель первого сорта в то же время возвышается, так как она должна быть постоянно выше ренты с земель второго сорта, вследствие различия в количестве продуктов, которое производят эти участки, при данной затрате капитала и труда. При всяком увеличении населения, побуждающем приниматься за земли низшего плодородия, для увеличения количества пищи, рента за все более плодородные земли возрастает.
Предположим, что участки № 1, 2, 3, при одинаковой затрате капитала и труда, дают чистый продукт в 100, 90 и 80 квартеров хлеба. В стране новой, где существует, пропорционально населению, множество плодородных участков, и где, следовательно, достаточно обработать участок № 1 для прокормления народонаселения, весь чистый доход поступит в распоряжение земледельца и составит прибыль на затраченный им капитал. Как только народонаселение возрастет до такой степени, что сделается необходимым приступить к обработке № 2, приносящего, за вычетом содержания рабочих, 90 квартеров хлеба, то для № 1 возникнет рента: это произойдет на основании той альтернативы, что или должно существовать два уровня прибыли на земледельческий капитал (что невозможно), или же из продукта № 1 должны быть вычтена 10 кварт, или их эквивалент для какого-нибудь другого употребления. Землевладелец ли или другое лицо занимается обработкой № 1, эти 10 квартеров одинаково составят ренту, так как лицо, ведущее обработку № 2, получило бы с своего капитала одну и ту же выручку, как в том случае, когда оно берется за возделывание № 1, с уплатою 10 кварт, хлеба в виде ренты, так и в том, когда оно продолжало бы обработку № 2, не платя ренты. Подобным же образом может быть показано, что когда поступает в обработку № 3, то рента № 2 должна равняться 10 квартерам, или ценности 10 квартеров, тогда как рента № 1 возрастет до 20 квартеров, ибо лицо, возделывающее № 3, получало бы одинаковую прибыль, все равно, приходится ли ему платить 20 кварт, ренты с № 1, 10 кварт, ренты с № 2, или же возделывать № 3, не платя ренты.
Случается часто и даже бывает обыкновенно, что прежде, нежели поступают в обработку № 2, 3, 4, 5 или почва низшего качества, капитал может быть употребляем с большею производительностью на тех участках земли, вторые уже состоят в обработке. Может оказаться, что, при удвоении первоначального капитала, затраченного на № 1, продукт можно если не удвоить, не увеличить до 100 квартеров, то все же довести до 85 кварт., и что это количество превосходит то, которое можно было бы получить через употребление того же капитала на почве № 3.
В этом случае капитал был бы затрачен преимущественно на старом участке и также доставлял бы ренту, так как рента всегда представляет разность между количествами продукта, полученными от употребления двух равных количеств капитала и труда. Если, при помощи капитала в 1000 ф., фермер получает с земли 100 кварт, пшеницы, и если, затратив второй капитал в 1000 ф., он получает 85 кварт, добавочной выручки, то землевладелец имел бы возможность, по истечение срока аренды, обязать его платить 15 кварт, или соответственную им ценность в виде дополнительной ренты, так как не может существовать двух различных уровней прибыли. Если фермер соглашается на уменьшение выручки со своего второго капитала в 1000 ф. ст. на 15 кварт., то потому только, что не может найти более выгодной затраты для своего капитала. Таков был бы общий уровень прибыли, и если бы прежний фермер не принял этого условия, то явился бы вскоре другой, готовый уплатить землевладельцу весь излишек над уровнем прибыли, которую он мог бы извлечь из земли.
В этом случае, как и в предыдущем, последний употребленный в дело капитал не дает ренты. Фермер платит 15 кварт, ренты за более производительную силу первых 1000 ф. ст., но за употребление вторых 1000 ф. он не платит ренты. Если бы он затратил на ту же землю еще 1000 ф. и получил бы 75 кв. больше, то стал бы платить на второй капитал в 1000 ф. ренту, равную разности между продуктом этих двух капиталов, т. е. 10 квартеров, и в то же время рента первых 1000 ф. возросла бы от 15 до 25 квартеров, между тем как последние 1000 ф. совсем не платили бы ренты.
Если бы, след., земель хорошего качества было гораздо больше, чем требуется возрастающим населением, или если бы можно было в течение неопределенного времени употреблять капитал без уменьшения выручки на старых землях, то рента вовсе не могла бы возрастать, потому что она постоянно возникает вследствие употребления большего количества труда, с относительно меньшею выручкою.
Наиболее плодородные и всех лучше расположенные земли обрабатываются прежде других, и меновая ценность их продуктов, подобно ценности других товаров, определяется по количеству труда, необходимого в различных формах, как на их производство, так и на провоз к месту сбыта. Когда поступает в обработку земля низшего качества, меновая ценность сырого продукта возвышается, потому что требуется более труда на производство его.
Наименьшее количество труда, достаточное на производство товара, будь то произведение мануфактуры, земли или рудника, – при обстоятельствах наиболее благоприятных, которыми пользуются те, в чьем распоряжении находятся особенно легкие способы производства, никогда не определяет меновой ценности. Она определяется, напротив, наибольшим количеством труда, какое вынуждены употреблять те, в чьем распоряжении не имеется подобных легких способов; те, кто для производства товара должен бороться с самыми неблагоприятными обстоятельствами; под наиболее неблагоприятными обстоятельствами мы подразумеваем самые неблагоприятные из тех, под влиянием которых добывается необходимое количество продукта.
Так, в благотворительных учреждениях, где заставляют бедных работать при помощи пожертвований, общая цена товаров, составляющих продукт такого труда, будет определяться не теми особыми преимуществами, какими пользуются эти рабочие, но обыкновенными и естественными затруднениями, которые должно преодолеть всякому другому промышленнику. Фабрикант, не пользующийся такими выгодами, был бы вытеснен с рынка, если бы эти рабочие, подавленные в особенно благоприятное положение, могли удовлетворить всем потребностям общества, так как если бы он продолжал свой промысел, то ото произошло бы лишь при таких условиях, что он мог бы извлекать из него обычный или общий уровень прибыли на капитал; но для этого ему абсолютно необходимо продавать свои товары по цене, пропорциональной количеству труда, потраченному на их производство9.
В самом деле, лучшие участки продолжали бы давать прежний продукт на прежний труд, но ценность этого продукта возрастала бы вследствие того, что с менее плодородных участков на новый труд и капитал подучалось бы меньше продукта. И так, не смотря на то, что преимущества плодородного участка перед другим менее плодородным не были бы никогда утрачены, но были бы только перенесены с лица, возделывающего почву, или с потребители на землевладельца, тем не менее, как только явилась бы потребность в обработке земель низшего сорта более значительным трудом, и как только добавочное снабжение сырья стало бы доставляться исключительно почвою этого сорта, то относительная ценность этого сырья начала бы непрерывно возвышаться над своим прежним уровнем и выражаться в большем количестве шляп, башмаков, платья и т. п., для производства которых не требовалось добавочного количества труда.
Таким образом, причина возвышения ценности естественных произведения лежит в необходимости приложить к земле, позже других поступившей в обработку, излишнее количество труда, а не в том, что землевладельцу платится рента. Ценность хлеба определяется количеством труда, употребленного на его производство на участках такого качества или при помощи той части капитала, которые не платят ренты. Хлеб становится дороже не вследствие того, что платится рента; напротив, рента платится вследствие того, что хлеб дорожает, и даже было правильно замечено, что ценность пшеницы не понизилась бы и в том случае, если бы землевладельцы отказались от ренты. Следствием подобной меры было бы только то, что некоторые фермеры стали бы жить господами, но нисколько не уменьшилось бы количество труда, необходимое для производства сырых продуктов на участках всего менее плодородных.
Нет мнения более распространенного как то, что земледелие приносить большие выгоды, нежели всякий другой источник полезного производства, и это вследствие того, что земля дает излишек под видом ренты. Тем не менее, в ту эпоху, когда земли наиболее плодородны, наиболее изобильны, ренты не платят вовсе, и уже в то время, когда плодородие уменьшается, когда на прежний труд возвращается меньше продукта, начинают уделять часть продукта участков более плодородных на уплату ренты. Странно, что это свойство земли, которое должно бы было считаться убыточным, в сравнении с пособием природы в фабричном деле, тем не менее, признавалось за особенное ее преимущество. Если бы воздух, вода, упругость пара и давление атмосферы имели разные свойства и находились в ограниченном количестве, если бы они могли быть обращаемы в собственность, то они давали бы, подобно земле, ренту, которая возрастала бы по мере поступления в пользование различных качеств их. Чем более ухудшалось бы качество, тем более возвышалась бы ценность продуктов, в производстве которых участвовали эти деятели, потому что знаковые количества труда были бы менее производительны. Человек работал бы более в поте своего лица, природа делала бы меньше, и земля не пользовалась бы преимуществом, основанным на ограниченности ее сил.
Если излишек продукта, составляющий ренту, есть действительно преимущество, то остается пожелать, что бы вновь сооружаемые каждый год машины были менее производительны, нежели прежние. Это, несомненно, увеличивало бы ценность товаров, произведенных не только при помощи таких машин, но и посредством других машин страны, и тогда стали бы платить ренту всем, кто обладал бы машинами более производительными10.
Возвышение ренты всегда составляет следствие увеличения народного богатства и затруднений при снабжении пищей возрастающего населении. Рента – признак, но не причина богатства, потому что часто богатство возрастает очень быстро при неподвижном состоянии или даже при уменьшении ренты! Рента возвышается наиболее быстро по мере того, как находящаяся в распоряжении земля становится менее производительною. Богатство возрастает всего быстрее там, где находящиеся в распоряжении земли наиболее плодородны, где всего менее ограничен ввоз, где, вследствие улучшений в земледелии, можно увеличивать производство, без пропорционального увеличения количества труда, и где, след., возрастание ренты идет медленно.
Если бы высокая цена хлеба была следствием, а не причиною ренты, то цена колебалась бы, смотря по возвышению или понижению ренты, и рента была бы составною частью цены. Но как регулятор цены хлеба есть тот хлеб, в который производится наибольшим количеством труда, то и рента в последнем счете не представляет и не может представлять составной части цены хлеба11. Итак, Ад. Смит не прав, когда он предполагает, что первоначальное правило, определявшее меновую ценность товаров, т. е. сравнительное количество труда, необходимого для их производства, может совершенно быть изменено обращением земель в собственность и платежом ренты. В состав почти всех товаров входит некоторая часть земледельческих продуктов, но ценность этого сырья, точно также, как и хлеба, определяется производительностью последней части капитала, затраченного на обработку земли, которая не приносят ренты; след., рента никак не может входить составною частью в цену произведений.
До сих пор мы рассматривали действие естественного возрастания богатства и населения на ренту в такой стране, где земля не одинакова по производительным силам, и мы видели, что при каждом прибавлении капитала, который становилось необходимым употребить на обработку с менее производительной выручкою, рента возрастала. Отсюда же вытекает, что если бы, вследствие некоторых изменений в обществе, стало бесполезным употреблять прежнюю сумму капитала на земледелие, и последние части затраченного таким образом капитала сделались бы более производительными, то рента понизилась бы. Всякое значительное уменьшение капитала страны, влекущее за собою существенное уменьшение фонда, назначенного на содержание труда, естественно, имело бы те же последствия. Население соразмеряется с фондом задельной платы и, след., всегда возрастает или уменьшается, в соответствии с увеличением или уменьшением капитала. За каждым уменьшением капитала непременно следует уменьшение спроса на хлеб, понижение цен и сокращение обработки. Уменьшение капитала понижает ренту действием, противоположным тому; каким накопление капитала увеличивает ее. Земля наименее плодородная будет постепенно покидаться, меновая ценность продукта упадет, и, в конце концов, будут возделываться только самые плодородные земли, которые, вследствие этого, не будут платить ренты.
То же самое, однако, произошло бы и в том случае, когда возросло бы богатство и население страны, и это возрастание сопровождалось бы столь значительными улучшениями в земледелии, что точно также не 6ыло бы надобности возделывать участки меньшего плодородия или издерживать прежнюю сумму капитала на обработку наиболее плодородных участков.
Предположим, что известное население для своего прокормления нуждается в миллионе квартеров пшеницы, которые и дают участки № 1, 2. 3; если впоследствии делается усовершенствование, при помощи которого участки № 1 и 2 могут доставлять надлежащее количество пшеницы без помощи № 3, то очевидно, непосредственным следствием должно быть понижение ренты, потому что, вместо № 3, будет возделываться № 2. не платя ренты, а рента № 1 вместо того, чтобы представлять разность между продуктом № 1 и 3, будет только разностью между № 1 и 2. При одном и том же населении не может быть спроса на прибавочное количество хлеба; капитал и труд, употребляемые на обработку № 3, будут затрачены на производство других полезных для общества предметов, и будут способствовать возвышению ренты только в таком случае, если первоначальный материал, из которого они сделаны, может быть приобретен лишь при менее прибыльном употреблении земледельческого капитала, а в этом случае снова поступил бы в обработку № 3.
Без сомнения справедливо, что понижение относительной цены сырых продуктов, вследствие улучшений в земледелии, или, лучше сказать, вследствие уменьшения количества труда, необходимого на их производство, должно повлечь за собою значительное увеличение накопления, ибо прибыль на капитал сильно возрастет. Это накопление капитала будет иметь следствием значительный спрос на труд, увеличение задельной платы, увеличение народонаселения, возрастание спроса на земледельческий продукт и расширение обработки. Но только после увеличения населения рента может достигнуть своего прежнего уровня, т. е. после того как поступят в обработку участки № 3. До этого пройдет значительный промежуток времени, в течение которого рента будет низка.
Но земледельческие улучшения бывают двух родов: одни увеличивают производительную силу земли, другие дают нам возможность, путем улучшения наших машин, получить прежний продукт, при помощи меньшего количества труда. Те и другие стремятся понизить цену естественных произведений; те и другие действуют на ренту, но неодинаковым образом. Если бы они не понижали цены естественных произведений, то они не составляли бы улучшений, потому что существенное свойство улучшений состоит в том, что они уменьшают количество труда, которое требовалось прежде на производство продукта, а такое уменьшение не могло бы иметь места без соответствующего понижения цены или относительной ценности продукта.
Улучшения, которые увеличивают производительную силу земли, представляют, напр., или более выгодный севооборот, или лучшего качества удобрение. Эти усовершенствования дают нам исключительную возможность добывать то же самое количество продукта на меньшем пространстве земли. Если, посредством введения в севооборот репы, я могу прокормить своих овец, не увеличивая количества хлеба, то участок, который служил прежде для прокормления овец, станется бесполезным, и, таким образом, я получу прежнее количество сырых произведений с меньшего числа участков. Если я открою такое удобрение, благодаря которому можно будет на одном и том же участке земли производить на 20 % более хлеба, то я могу извлечь часть капитала из наиболее непроизводительной части моей фермы. Но, как я уже заметил, нет необходимости, для понижения ренты, оставлять без обработки землю; для этого достаточно затрачивать последовательно капитал на ту же самую землю с различной выручкой и извлекать ту часть капитала, которая дает наименьшую выручку. Если, посредством введения в хозяйство возделывания репы или употребления более сильного удобрения, я могу получить то же количество продукта на меньший капитал и не нарушая разности, существующей между производительной силой последовательных частей напитала, то я понижу ренту, так как в этом случае иная и более производительная часть будет служить мерою для определения нет прочих. Предположим, напр., что последовательные части капитала дают 100, 90, 80 и 70: пока я буду употреблять эти четыре части, моя рента будет 60 или разность между
Пока я буду расходовать эти части, рента останется без изменения, хотя продукт каждой из них подвергнется одинаковому возрастанию. Если от 100, 90, 80, 70 продукт возрастет до 125, 115, 105, 95, рента все-таки останется 60, что составляет разность между
Но при таком увеличении продукта без возрастания спроса12 не было бы повода посвящать земле столько капитала: часть его была бы извлечена, и, след., последняя часть капитала принесла бы 105, вместо 95, а рента понизилась бы до 30 или до разности между
между тем как спрос составлял бы только 340 кварт. Но есть улучшения, которые могут понизить относительную ценность продукта и денежную ренту, не понижая хлебной поземельной ренты. Такие улучшения не увеличивают производительных сил земли, но способствуют получению прежнего количества произведений ее с меньшим трудом. Они направлены скорее на образование капитала, прилагаемого к почве, нежели на самую обработку земли. Усовершенствования в земледельческих орудиях, каковы, напр., плуг и молотилка, экономия в числе лошадей, употребляемых в хозяйстве, и более обширные сведения в ветеринарном искусстве принадлежат к числу таких усовершенствований. Земле посвящается менее капитала или, что одно и то же, менее труда; но, чтобы получить прежний продукт, нужно возделывать больше земли. Оказывают ли, однако, улучшения этого рода какое-нибудь влияние на хлебную ренту или нет, должно зависеть от того, увеличивается, уменьшается или остается без изменения разность между продуктами, получаемыми при употреблении различных частей капитала. Если земле посвящается четыре части капитала – 50, 60, 70 и 80 и каждая дает одинаковую выручку, и если, вследствие какого-нибудь улучшения в устройстве этого капитала, можно извлечь обратно по 5 из каждой части, так что останется 45, 55, 65 и 75, то хлебная рента не испытывает никакого изменения; но если бы улучшения были такого рода, что позволяли бы сберечь всю часть капитала, употребленную наименее производительно, то хлебная рента немедленно понизилась бы, так как была бы уменьшена разность между всего более и всего менее производительными капиталами, а эта-то разность и составляет ренту.
Я не стану увеличивать числа примеров, и надеюсь, что сказал довольно, чтобы доказать, что все, что уменьшает неравенство между продуктами, полученными посредством употребления последовательных частей капитала на одном и том же, или на новых участках земли, стремится понизить ренту, между тем как все, что увеличивает это неравенство, необходимо производит противоположное действие и стремится возвысить ее.
Говоря о ренте землевладельца, мы рассматривали ее более в ее отношении к продукту, получаемому при помощи известного капитала на известном участке земли, не обращая ни малейшего внимания на меновую ценность ее; но так как одна и та же причина, т. е. трудность производства, возвышает меновую ценность естественных произведений, увеличивая также пропорционально ту часть их, которая отдается землевладельцу в уплату его ренты, то ясно, что последний извлекает двойную выгоду из трудности производства. В самом деле, он получает, во-первых, более значительную, чем другие, часть, и, во-вторых, ему платят припасами, ценность которых более высока13.
ГЛАВА III
О ренте с рудников
Металлы, как и всякие другие предметы, добываются трудом. Правда, природа их производит, но добывает их из недр земли и приготовляет для нашего употребления труд человека.
Подобно земле, рудники дают своему владельцу ренту. Точно так же, как и поземельная, – рента эта есть следствие, а не причина высокой цены произведений рудника.
Если бы существовало множество одинаково богатых рудников, которые каждый мог бы обратить в свою собственность, то они не приносили бы ренты. Ценность их продукта зависела бы единственно от количества труда, необходимого для добывания металла из рудника й для доставки на рынок.
Но рудники бывают разного качества, и при одном и том же количестве труда дают весьма неодинаковую выручку. Металл, добытый из рудника самого бедного между всеми находящимися в обработке рудниками, должен, по меньшей мере, иметь ценность не только достаточную для уплаты за одежду, пищу и другие предметы, необходимые на содержание тех, кто занимается добыванием с доставкой металлов на рынок, но также и для доставления средней или обыкновенной прибыли тому, кто затратил на предприятие необходимый капитал. Выручка на капитал из самого бедного рудника, такого, который не приносит никакой ренты, должна бы определять размер ренты всех других более производительных рудников. Предполагается, что этот рудник приносит обыкновенную прибыль на капитал. Все, что производят, сверх того, другие рудники, будет необходимо уплачено владельцу в качестве ренты. Так как это начало совершенно тожественно с изложенным нами выше относительно земли, то и нет необходимости распространяться о нем долее.
Достаточно будет заметить, что то же самое общее правило, которое определяет ценность сырых произведений и мануфактурных товаров, одинаково применяется и к металлам. Их ценность зависит не от уровня прибыли и задельной платы, не от ренты с рудников, а от совокупности труда, необходимого на добывание металла и на его доставку.
Ценность металлов, как и всех других товаров, подвергается изменению. В орудиях и машинах, употребляемых для добывания руды, могут быть сделаны улучшения, посредством которых сокращается труд; могут быть открываемы новые более производительные рудники, которые при том же количестве труда, дают более металла, или может возрасти легкость доставки металла на рынок. Во всех этих случаях ценность металлов понизится, и они будут вымениваться на меньшее количество других предметов. И наоборот, если бы трудность добывания металлов увеличилась, или от необходимости добывать их из большей глубины, или от выкачивания воды, или по другому какому-нибудь случаю, то ценность их, относительно ценности других предметов, могла бы значительно повыситься.
Итак, справедливо было замечено, что серебряная и золотая монета, с какой бы точностью ни соответствовала она монетной единице, постоянно подвергается колебаниям ценности, не только случайным и временным, но продолжительным и естественным, подобно всем другим товарам.
Открытие Америки и богатых рудников, которыми она изобилует, произвело значительное влияние на естественную ценность драгоценных металлов. Есть люди, которые думают, что это действие продолжается до сих пор. Тем не менее, все действие, произведенное открытием Америки на ценность металлов, вероятно, давно уже окончилось, и если, в продолжение последних лет ценность драгоценных металлов испытала некоторое понижение, то это следует приписать улучшениям в способах обработки рудников.
Но от каких бы причин оно ни зависело, известно, что действие было так медленно и постепенно, что не ощущалось почти никаких практических затруднений для приема золота и серебра в качестве общего орудия для определения ценности всех других товаров. Хотя нет сомнения, что они представим непостоянную меру ценности, тем не менее, вероятно, не существует другого товара, подверженного меньшим изменениям. Это преимущество, также как и прочность, ковкость, делимость и многие другие свойства драгоценных металлов, обеспечили за ними, по справедливости, то предпочтение, которое оказывают им все цивилизованные страны, употребляя их в виде ходячей монеты.
Если бы посредством равных количеств труда и постоянного капитала получались одинаковые количества золота из тех рудников, которые не платят ренты, то золото очень близко подходило бы к неизменному мерилу, каким мы могли бы только, по природе вещей, обладать. Количество его, без сомнения, возрастало бы с увеличением спроса, но ценность его оставалась бы без изменения, и оно необыкновенно хорошо приспособлялось бы к выражению изменений ценности всех других предметов.
В первой главе этой книги я уже предположил, что золото одарено таким единообразием ценности, и в следующей главе я буду продолжать придерживаться этого предположения. Итак, когда я стану говорить об изменениях цены, то это изменение всегда будет относиться к товару, а не к орудию, служащему для выражения ценности.
ГЛАВА IV
Об естественной и рыночной цене
Мы рассматривали труд, как основание ценности предметов, а сравнительное количество труда, необходимого на их производство, как правило, определяющее взаимные количества товаров, которые должны обмениваться друг на друга; но мы не думали отрицать, что существуют некоторые случайные и временные уклонения фактической или рыночной цены товаров от этой к первоначальной и естественной цены.
При обыкновенном ходе вещей, нет продуктов, предложение которых, в течение известного времени, оставалось бы в точности таким, как оно требуется нуждами и желаниями людей, а, след., нет и таких, цены которых не подвергались бы случайным и кратковременным изменениям.
Только вследствие подобных изменений распределяются капиталы в точности, в требуемом количестве и не более того, между производством различных товаров, на которые возникает усиленный спрос. Смотря по возвышению или понижению цен, прибыль поднимается или падает над своим общим уровнем, – и это обстоятельство то поощряет капиталы к затратам в той отдельной отрасли, где произошло возвышение цены, то предостерегает их не оставаться в ней долее.
Каждый, кто свободно распоряжается своим капиталом, естественно, станет искать такого употребления для него, какое наиболее выгодно; само собою разумеется, что он не удовольствуется 10 % прибыли, когда, при перемещении своего капитала, он может получить 15 %. Это беспокойное желание, свойственное всем капиталистам, оставлять менее прибыльное дело для более прибыльного, имеет сильное стремление приводить прибыль повсюду к одному уровню, или приспособлять таким образом размеры ее, чтобы возмещались те выгоды, какие, по мнению заинтересованных сторон, действительно или по-видимому, имеет одна из них в сравнении с другой. Быть может, было бы довольно затруднительно описать тот способ, при помощи которого происходит эта перемена в промышленности; она происходит, вероятно, таким образом, что фабрикант не абсолютно меняет свои занятия, а только уменьшает часть затраты капитала, находящегося в данном помещении. Во всех богатых странах есть известное число людей, образующих так-называемый денежный класс; люди эти не занимаются никаким производством, а живут процентами со своих денег, которые или употребляются на учет векселей, или отдаются взаймы более промышленной части общества. Банкиры также употребляют немаловажную часть капитала на подобного рода операции. Деньги, получившие такое назначение, составляют значительный свободный капитал и употребляются в большем или меньшем количестве во всех отраслях промышленности страны. Быть может, не существует ни одного фабриканта, как бы богат он ни был, который ограничивал бы свои операции теми размерами, какие допускаются одними собственными его средствами. Он всегда располагает частью этого свободного капитала, которая то увеличивается, то уменьшается, смотря по живости спроса на его произведения. Когда спрос на шелковые ткани возрастает, а на суконные уменьшается, то фабрикант сукон не переводит своего капитала в производство шелковых материй; он увольняет только некоторых рабочих и перестает занимать деньги у банкиров и капиталистов. Фабрикант шелковых тканей находится, между тем, в совершенно противоположных обстоятельствах: ему необходимо употреблять более рабочих, след., возрастают для него и поводы к займам; он занимает более, и капитал переходит из одного помещения в другое таким образом, что устраняется необходимость для фабриканта прекращать свое обычное занятие. Если ми бросим взгляд на рынки больших городов и обратим внимание, с какой правильностью они снабжаются внутренними и иностранными товарами в таком количестве, в каком заявляется спрос на них, при всевозможных обстоятельствах непостоянного спроса, возрастающего под влиянием капризов вкуса или изменения в числе народонаселения, и что при этом не составляют частого явления ни загромождение рынка, вследствие слишком большого снабжения, ни чрезвычайная высота цен, вследствие недостаточности снабжения по отношению к спросу, – то мы должны сознаться, что закон точного приспособления размеров капитала к каждой отрасли промышленности оказывает более значительное влияние, чем обыкновенно полагают.
Капиталист, ищущий прибыльного помещения для своего капитала, естественно, должен взвесить все преимущества одного рода промышленности перед другим. Он может, след., пожелать отказаться от части прибыли на свои деньги, в виду большей безопасности, чистоты, спокойствия или какой-нибудь другой действительной или воображаемой выгоды, какими пользуется одно употребление в сравнении с другим.
Если бы, в соответствии с такими обстоятельствами, прибыль с капитала установилась так, что в одной отрасли промышленности составляла бы 20, в другой 25, в третьей 30 %, то прибыль, вероятно, постоянно продолжала бы сохранять эту относительную разность, с тем только различием, что если бы, под влиянием какой-нибудь причины, прибыль одной из этих отраслей возвысилась на 10 %, то или возвышение это было бы только временным, и прибыль быстро возвратилась бы к своему обычному состоянию, или прибыль в других отраслях возвысилась бы в той же пропорции.
Настоящее время кажется одним из исключений, по отношению к справедливости этого замечания. Окончание войны произвело такой беспорядок в распределении занятий, существовавшем до сих пор в Европе, что ни один капиталист не нашел еще себе места в новом распределении, которое сделалось необходимым.
Предположим, что все товары продаются по естественной цене, и что, след., уровень прибыли с капитала остается один и тот же во всех затратах, или различается лишь на столько, чтобы, по мнению заинтересованных лиц, вознаграждать за некоторую действительную иди воображаемую выгоду, которую они оставляют за собою или покидают. Предположим далее, что перемена моды увеличивает спрос на шелковые материи и уменьшает спрос на шерстяные; естественная цена их – количество труда, необходимое на их производство, оставалась бы без изменения, но рыночная цена шелковых материй возвысилась бы, а шерстяных упала бы; след., прибыль фабриканта шелковых материй оказалась бы выше, а фабриканта шерстяных ниже общего и обыкновенного уровня прибыли. И не только прибыль, но и заеденная плата рабочих потерпела бы изменение в этих отраслях. Но это возрастание спроса на шелковые ткани, вероятно, было бы вскоре удовлетворено посредством перевода капитала и труда из шерстяной в шелковую промышленность, и тогда рыночная цена шелковых в шерстяных материй снова приблизилась бы к естественной ценности, и, след., фабриканты этих товаров стали бы получать обыкновенную прибыль.
Итак, стремление каждого капиталиста переводить капитал из одного употребления в другое более выгодное, препятствует рыночной ценности товаров оставаться долго значительно выше и значительно ниже естественной цены. Именно это соперничество так приноравливает меновую ценность товаров, что, по уплате вознаграждения за труд, необходимый на их производство, и за вычетом всех других расходов, потребных для того, чтобы сохранить затраченный капитал в его первоначальной годности к производству, остаток ценности или излишек находятся в каждом промысле в соответствии с ценностью затраченного капитала.
В VII-й главе «Богатства народов» все, что имеет отношение к этому вопросу, рассматривается с большим талантом!». Что касается до нас, то, признавая вполне временное действие, которое может быть произведено на цены товаров в отдельных приложениях, точно также, как на задельную плату и на прибыль с капитала, – случайными причинами, которые оставляют без изменения общую цену товаров, признавая, повторяю, эти явления, одинаково действующие на всех ступенях общественной жизни, – мы можем вполне пренебречь ими при рассмотрении законов, определяющих естественные цены, естественную задельную плату и естественную прибыль – явления, совершенно независящие от этих случайных причин. Итак, говоря о меновой ценности товаров, или покупной силе, которою обладает тот или другой товар, мы всегда разумеем ту способность, которою товар обладал бы, если бы этому не мешали временные и случайные причины, и которая представляет естественную цену его.
ГЛАВА V
О задельной плате
Труд, также как и все другие вещи, которые продаются и покупаются, и количество которых может быть увеличиваемо или уменьшаемо, имеет цену естественную и рыночную. Естественная цена труда есть та, которая вообще необходима для доставления рабочим средств к существованию и к продолжению своего рода, как без возрастания, так и без уменьшения.
Средства, которыми располагает рабочий для содержания себя и своего семейства, необходимого для сохранения числа рабочих, зависят не от количества денег, какое он может получать, в виде задельной платы, а от количества пищи и других предметов необходимостям удобства, потребление которых вошло у него в привычку и которые он может купить на эти деньги. Естественная цена труда зависит, след., от цены пищи и других предметов необходимости и удобства, потребных для содержания рабочего с его семейством. Естественная цена труда возрастает в соответствии с увеличением цены на пищу и на другие необходимые предметы; она падает в соответствии с понижением этой цены.
По мере общественного развития, естественная цена труда всегда стремится к повышению, потому что один из главнейших товаров, определяющих естественную цену труда, становится все более и более дорог, вследствие возрастания затруднений к его производству. Но так как улучшения в земледелии, открытие новых рынков, откуда можно получать жизненные припасы, – могут, в продолжение известного времени, противодействовать стремлению к повышению цены предметов необходимости и даже могут причинить понижение естественной их цены, то те же причины производят соответствующее действие на естественную цену труда.
Естественная цена всякого товара, за исключением сырых произведений и труда, стремится к понижению, по мере возрастания богатства и населения, – ибо, хотя, с одной стороны, их действительная ценность возвышается, вследствие увеличения естественной цены сырых произведений, из которых они изготовляются, но это вздорожание более чем уравновешивается усовершенствованием машин, лучшим разделением и распределением труда и постоянно возрастающей ловкостью производителей, как в науке, так и в искусствах.
Рыночная цена труда есть та, которая действительно платится рабочему, вод естественным влиянием отношения спроса к предложению; труд дорог, когда его мало, и дешев, когда он предлагается в изобилии. Как бы ни было велико уклонение рыночной цены труда от естественной цены его, но, подобно цене продуктов, она имеет стремление сообразоваться с этой последней.
Когда рыночная цена труда превосходит естественную его цену, положение рабочего становится счастливым и цветущим, он может располагать большим количеством предметов необходимости и наслаждений, и, след., воспитать здоровую и многочисленную семью. Но, благодаря высокой цене труда, число рабочих возрастает, задельная плата понижается снова до естественной цены его, иногда же действие реакция бывает таково, что она падает еще ниже.
Когда рыночная цена труда ниже естественной цены его, тогда участь работ наиболее плачевна, потому что бедность не позволяет им располагать теми удобствами жизни, которые привычка сделала абсолютною необходимостью. Только тогда, когда, вследствие лишений, число рабочих сокращается, или возрастает спрос на руки, текущая цена труда поднимается до естественной цены его, и рабочий начинает пользоваться умеренными удобствами, которые доставляет естественный уровень его задельной платы.
Несмотря на стремление задельной платы сообразоваться с естественный уровнем ее, рыночная цена труда может, тем не менее, под влиянием общественных улучшений, в продолжение неопределенного времени, постоянно держаться гораздо выше; ибо едва толчок, данный спросу на рабочих увеличением капитала, произведет свое действие, как новое увеличение может повлечь за собою тот же самый результат; и, таким образом, если это возрастание капитала будет идти постепенно и постоянно, то потребность в рабочих руках будет продолжать служить поощрением увеличению народонаселения.
Капитал есть та часть богатства страны, которая затрачена на производство и состоит из пищи, из одежды и орудий, сырых материалов, машин и прочих вещей, необходимых для того, чтобы сделать труд производительным.
Капитал может увеличиваться одновременно в количестве и в ценности. Народ может иметь более съестных припасов и одежды, и в то же время может требоваться более труда, чем прежде, на производство этого добавочного количества; в таком случае возрастут не только размеры, но также и ценность капитала.
Или же может увеличиваться количество капитала, и в то же время ценность его оставаться без изменения или даже уменьшаться; не только может увеличиться в стране количество пищи и одежды, но увеличение это может произойти вследствие употребления машин, без всякого увеличения и даже при абсолютном уменьшении в относительном количестве труда, необходимого на их производство. Масса капитала может возрастать, между тем как ценность и целого и частей может быть не выше, или даже ниже прежнего.
В первом случае естественная цена задельной платы повысится, так как она всегда определяется ценою пищи, одежды и других необходимых вещей. Во втором она останется безе изменения или понизится; но как в том, так и в другом случае рыночная цена задельной платы должна подняться потому что, в соответствии с увеличением капитала, увеличится и спрос и труд. Чем больше будет работы, тем больше будет спрос на тех, кто исполняет ее.
В обоих случаях рыночная цена труда повысится над естественной ценой его, и в обоих случаях она будет стремиться соответствовать ей; но в особенности в первом случае быстро наступит это совпадение цен. Положение рабочего улучшится, но лишь отчасти, потому что увеличение цены пищи и других необходимых предметов поглотит значительную часть его задельной платы хотя бы она и была выше прежнего. Следовательно, небольшое предложение труд или едва заметное увеличение народонаселения скоро приведут рыночную цену труда к естественной цене его, уровень которой при этом поднимется.
Во втором случае положение рабочего улучшится значительно; он будет получать большую денежную задельную плату и, вместе с тем, будет иметь возможность покупать предметы потребления для себя и своей семьи по прежней и даже, быть может, по более низкой цене; только значительное увеличение народонаселения в состоянии будет снова понизить рыночную цену труда до естественной цены его, которая при этом упадет.
Таким-то образом, всякое улучшением в обществе и всякое увеличение капитала возвышают рыночную цену задельной платы; но стойкость этого повышения зависит от того, возрастает ли одновременно и естественная цена труда, а это возрастание, в свою очередь, зависит от увеличения естественной цены тех предметов необходимости, на покупку которых расходуется задельная плата.
Не следуете думать, что естественная цена труда, даже по отношению к съестным припасам и другим предметам необходимости, вполне неподвижна и постоянна. Она изменяется в различные эпохи в одной и той же стране, и весьма значительно различается в разных странах. Различие это зависит, главным образом, от нравов и обычаев народа14. Английский рабочий считал бы свою задельную плату ниже естественного уровня и недостаточною для содержания своей семи; если бы она не давала ему возможности покупать другую пищу, кроме картофеля, и жить в лучшем помещении, чем землянка; но столь скромное удовлетворение потребностей природы показалось бы достаточным в тех странах, где жизнь человека дешева, и где потребности человека удовлетворяются легко. Многие из тех удобств, которыми в настоящее время располагаете жилище английского рабочего, считались бы предметами роскоши в отдаленные времена нашей истории.
Так как, по мере общественного развития, цена фабричных произведений непрерывно падаете, а сырых – непрерывно возвышается, то в их относительной ценности возникает, наконец, такая несоразмерность, что в богатых странах, жертвуя лишь весьма незначительною частью своей пищи, рабочий может удовлетворить сполна всем остальных своим потребностям.
Независимо от изменений в ценности денег, которые оказывают неизбежное влияние на задельную плату, но действие которых мы оставляли до сих пор в стороне, предполагая, что ценность денег неизменна, – из предыдущего следует, что задельная плата может подвергаться повышению или понижению под влиянием двух причин:
1) Предложения и спроса на труд.
2) Цены припасов, на покупку которых рабочий расходует свою заработную плату.
На различных ступенях общественного развития накопление капитала или средств для содержания труда происходит более или менее быстро и должно всегда зависеть от производительной силы труда. Производительность труда бывает, вообще, всего более значительна при изобилии плодородных земель: в такие эпохи накопление бывает часто до того быстро, что возрастание предложения рабочих не имеет возможности догнать капитал.
Было вычислено, что, при благоприятных обстоятельствах, народонаселение может удваиваться в 25 лет. Но, при столь же благоприятных обстоятельствах, народный капитал мог бы удвоиться за более короткое время. В таком случае задельная плата, в продолжение всей этой эпохи, стремилась бы к повышению, потому что число рук было бы постоянно недостаточно в сравнении с существующей потребностью.
В новых поселениях, где вводятся искусства и знания стран более передовых, капиталы, по всей вероятности, стремятся возрастать быстрее, чем народонаселение; и если бы более населенные страны не пополняли недостатка в рабочих, то это стремление значительно возвысило бы цену труда. Но по мере увеличения народонаселения в этих странах и по мере того, как поступает в обработку земля худшего качества, наклонность капитала к возрастанию уменьшается, потому что излишек произведений, остающийся за удовлетворением потребностей населения, должен находиться в соответствии с легкостью производства, т. е. с меньшим числом лиц, которое в нем участвует. И так, хотя весьма вероятно, что, при самых благоприятных обстоятельствах, производительная сила постоянно превышает способность к размножению народонаселения, но долго продолжаться это не может; так как пространство земли ограничено, а качество неодинаково, то, при всякой новой затрате капитала, уровень производства будет понижаться, между тем как способность к увеличению народонаселения будет оставаться прежняя.
В тех странах, где плодородных земель очень много, но где обитатели, по своему невежеству, лени и варварству, подвергаются всем бедствиям нужды и голода, и где, можно сказать, народонаселение ведет борьбу за средства существования, – следует употреблять совершенно другие средства исцеления, нежели и странах, которые заселены давно, и где уже обнаружились все несчастия чрезмерного населения в качестве последствия уменьшения в снабжении сырыми продуктами. В первом случае причины зла заключаются в дурном управлении, в отсутствии гарантий для собственности, в недостатке образования во всех слоях народонаселения. Чтобы сделать такой народ более счастливым, достаточно было бы улучшить правительство, распространить просвещение, и увеличение капитала неизбежно превзошло бы возрастание народонаселения. Никакое увеличение народонаселения не может быть слишком велико, когда производительная сила еще более значительна. Во втором случае народонаселение возрастает быстрее, чем средства к его содержанию. Всякое усилие промышленности, если оно не сопровождается уменьшением роста населения, только увеличивает зло, так как производство не может идти столь же быстро, как и рождаемость.
Для страны, где ведется борьба за средства существования, единственные способы исцеления суть или уменьшение народонаселения, или более быстрое накопление капитала. В странах богатых, где все плодородные земли уже обработаны, последнее средство не очень годно и не весьма желательно, потому что, при слишком усердном его применении, следствием было бы одинаковое обнищание всех классов общества. Но в бедных странах, где существуют громадные средства производства, скрытые в плодородной и необработанной еще земле, – это единственный успешный и верный способ для уничтожения зла, потому особенно, что он произвел бы значительное улучшение в положении всех классов общества.
Друзья человечества должны желать, чтобы рабочие классы повсюду имели потребность в удобствах и наслаждениях, и чтобы они были поощряемы к доставлению их себе всеми законными средствами. Невозможно придумать лучшего средства против излишнего населения. В тех краях, где бедные классы имеют менее потребностей и довольствуются самой дешевой пищей, народ подвергается величайшим превратностям и нищете. Он не имеет никакой защиты от бедствий; он не может искать себе убежища даже в более скромном положении; он и без того уже достиг такой низкой ступени, что не может опуститься еще ниже. Для замены главного продукта, служащего для поддержания их жизни, существует лишь весьма незначительное количество других вещей, и дороговизна этих вещей сопровождается для них почти всеми бедствиями голода.
При естественном движении общества задельная плата стремится к понижению, на сколько она определяется предложением и спросом, ибо предложение рабочих продолжает возрастать в одной и той же прогрессии, между тем как спрос возрастает в прогрессии менее быстрой. Если бы, напр., задельная плата сообразовалась с возрастанием капитала по 2 % в год, то она бы понизилась, когда капитал накоплялся бы не более, как на 11/2 %. Она понизилась бы еще более, когда это возрастание не превышало бы 1 или 1/2%, и понижение это продолжалось бы до тех пор, пока не остановилось бы возрастание капитала; задельная плата тоже пришла бы в таком случае в неподвижное состояние, и ее было бы только достаточно, что на содержание существующего населения. Я утверждаю, что, при подобных обстоятельствах, задельная плата должна была бы понизиться, если бы она определялась единственно предложением и спросом на рабочих: но не должно забывать, что задельная плата зависит также от цены товаров, на которые она расходуется.
По мере того как возрастает народонаселение, эти предметы необходимости все будут возвышаться в цене, так как будет требоваться все более и более труда на их производство. Если бы в подобном случае упала и денежная задельная плата, между тем как все товары, на покупку которых она расходуется, возвысились бы, то положение рабочего ухудшилось бы вдвойне, и в непродолжительном времени он совершенно лишился бы средств существования. Вследствие этого, вместо понижения, денежная задельная плата, напротив, возросла бы, но не на столько, чтобы дать рабочему возможность покупать такое же количество необходимых и полезных вещей, какое он приобретал до вздорожания этих товаров. Если его годичная задельная плата состояла вначале из 24 ф., или из 6 кварт. хлеба, когда цена хлеба была 4 ф. за квартер, то он, вероятно, получил бы не более, как эквивалент 5 кварт., при возвышении цены хлеба до 5 ф. за квартер. Но эти 5 кв. стоили бы 25 ф. он получил бы, след., прибавку к своей денежной плате, но этой прибавки не достало бы ему на то, чтобы купить такое же количество хлеба и других товаров, какое потреблял он с семьей прежде.
Но несмотря, однако же, на то, что труд рабочего действительно оплачивался бы хуже, все-таки это увеличение задельной платы необходимо уменьшало бы прибыль фабриканта, потому что он не мог бы продавать свои товары дороже, не смотря на увеличение расходов по производству. Мы возвратимся, однако, к этому предмету при исследовании законов, определяющих прибыль.
По-видимому, та же причина, которая возвышает ренту, возвышает и задельную плату, именно, возрастающая трудность добывания прибавочного количества пищи посредством прежнего относительного количества труда, и, след., если бы деньги имели неизменную ценность, то как рента, так и задельная плата постоянно стремились бы к повышению вместе с увеличением богатства и народонаселения.
Но между увеличением ренты и увеличением задельной платы есть существенная разница. Повышение денежной ценности ренты сопровождается возрастанием доли продукта; не только денежная рента землевладельца, но также и хлебная его рента, становятся больше; он получит более хлеба, и каждую меру этого хлеба он обменяет на большее количество всех других товаров, ценность которых не возвысилась. Судьба рабочего будет менее счастлива; правда, он получит более значительную денежную плату, но его хлебная задельная плата уменьшится, и не только количество хлеба, поступающее в его распоряжение, уменьшится, но его общее положение ухудшится во всех отношениях, вследствие большей для него трудности поддерживать рыночный уровень задельной платы выше естественного ее уровня. Когда цена хлеба поднимется на 10 %, задельная плата возвысится, во всяком случае, в меньшем размере, а рента, напротив, в более значительном; положение рабочего вообще ухудшится, положение землевладельца, наоборот, будет постоянно улучшаться.
Предположим, что когда цена и хлеба простирается до 4-х ф. ст. за квартер, задедьную плату рабочего составляет 24 ф., в год, или ценность, равная 6 кварт. хлеба, и предположим еще, что половина задельной платы издерживается на покупку хлеба, а другая половина или 12 ф., на другие предметы. В таком случае рабочий получил бы:
При такой задельной плате он мог бы жить так же хорошо, но не лучше, чем прежде; потому что, при цене хлеба в 4 ф. за квартер, он издерживал
При цене хлеба в 4 ф. 4 ш. 8 п., квартера, которые
По мере того, как хлеб становится дороже, хлебная задельная плата уменьшается, но денежная постоянно возрастает; благосостояние же рабочего, по предыдущему предположению, остается без изменения. Но так как цена других предметов возвысится в пропорции вошедших в их состав сырых произведений, то рабочему придется платить за некоторые из них дороже. Если чай, сахар, мыло, свечи и наем жилища и не будут, вероятно, стоить ему больше, зато сало, сыр, масло, белье, обувь и одежда обойдутся ему дороже, и, след., не смотря на увеличение задельной платы, его положение сравнительно ухудшится. Мне могли бы, однако, возразить, что я рассматриваю действие задельной платы на цены, исходя из того предположения, что золото или металл, из которого чеканится монета, составляет произведение той страны, где происходят изменения задельной платы, и что выведенные мною заключения плохо согласуются с действительным положением вещей, потому что золото есть металл, приходящий к нам из заграницы. Но из того, что золото есть продукт иностранный, еще не следует, что аргумент теряет часть своего веса, так как не трудно доказать, что последствия были бы, в конце концов, и даже непосредственно, совершенно одинаковы как в том случае, когда золото добывается внутри страны, так и в том, когда оно ввозится из заграницы. Когда возвышается задельная плата, то это, вообще, доказывает, что увеличение богатства и капитала увеличивает спрос на труд, за чем непременно должно последовать более значительное производство товаров. Чтобы пустить в обращение это прибавочное количество товаров, даже по прежней цене, потребуется более денег, более того иностранного товара, из которого чеканится монета и которого нельзя добыть иначе, как посредством ввоза. Всякий раз, что спрос на какой-нибудь предмет становится значительнее, его относительная ценность возвышается в сравнении с другими предметами, за которые он покупается. Если бы стало требоваться больше шляп, их цена возвысилась бы, и в обмен за них давали бы более золота. Если бы спрос был значительнее на золото, то золото возвысилось бы, а шляпы понизились бы в цене потому, что понадобилось бы больше шляп и других вещей, чтобы купить прежнее количество золота. Но сказать в предположенном случае, что товары возвышаются, вследствие возвышения задельной платы, было бы явным противоречием: ибо мы говорим, что золото возвышается в относительной ценности под влиянием спроса, а другой раз, что его относительная ценность должна понизиться, следствие возвышения цен, – два явления вполне несовместимые. Сказать, что цена товаров возвышается, значит сказать, что относительная ценность денег понижается; потому что именно товары определяют относительную ценность золота. Если бы, след., цены всех товаров возросли, то иностранное золото не явилось бы на внутренний рынок для покупки таких дорогих вещей; но оно, наоборот, ушло бы из страны для приобретения сравнительно более дешевых заграничных товаров. Таким образом ясно, что повышение задельной платы не увеличило бы цены товаров, как в том случае, когда денежный металл производится дома, так и в том, когда он производится за границей. Цены всех товаров не могут возрастать одновременно без увеличения количества монеты; этого прибавочного количества нельзя было бы произвести внутри страны, как мы уже это показали, и также точно нельзя было бы привезти из заграницы. Для того чтобы иметь возможность купить заграницей большее количество золота, необходимо, чтобы наши товары были дешевы, а не дороги. Ввоз золота и повышение цен всех других местных произведений, за которые куплено золото, или которыми за него уплачено, суть явления абсолютно несовместимые. Сильно распространенное употребление бумажных денег ничуть не изменяет этого вопроса, так как бумажные деньги соответствуют или должны соответствовать ценности золота, и, след., ценность их находится под влиянием только таких причин, которые действуют и на ценность этого металла.
И так, вот законы, определяющие задельную плату и управляющие судьбой наиболее значительной части каждого общества. Подобно всем прочим договорам, задельная плата должна зависеть от свободного и равномерного рыночного соперничества и никогда не должна подвергаться вмешательству законодателя.
Явное и непосредственное стремление законодательства о бедных находится в прямом противоречии с этими очевидными началами. Законы о бедных не только не отвечают благодетельному желанию законодателя улучшить положение одних, но, напротив того, одинаково ухудшают жизненные условия как богатых, так и бедных; вместо обогащения бедняка, они рассчитаны на разорение богача, и пока наши настоящие законы будут в силе, весьма естественно, что суммы, предназначенные на содержание бедных, будут постепенно возрастать, пока не поглотят весь чистый доход страны, или, по крайней мере, все то, что правительство может нам из него оставить, за удовлетворением своих собственных неотложных потребностей в расходах на общественные цели15.
Пагубное стремление этих законов уже не составляет тайны с тех пор, как ее разоблачило искусное перо г. Мальтуса, и все друзья бедных должны горячо желать их уничтожения. К несчастью, они установлены так, давно, и бедные до такой степени привыкли к их действию, что потребовалось бы много предусмотрительности и ловкости, чтобы безвредно устранить их из вашей политической системы. Все, кто относится наиболее дружелюбно к уничтожению этих законов, соглашаются в том, что нужно действовать чрезвычайно постепенно, если хотят предупредить наиболее тягостные бедствия тех, в чью пользу они были первоначально изданы.
Довольство и благосостояние бедных могут получать прочное обезпечение лишь тогда, когда, под влиянием собственных или стараний, или некоторых усилий со стороны законодательства, возрастание числа бедных подвергнется ограничениям, и ранние и непредусмотрительные браки сделаются менее многочисленными, – это составляет истину, не допускающую сомнения. Система законодательства о бедных действовала в совершенно противоположном смысле. Она сделала всякое воздержание излишним и оказывала поощрение предусмотрительности, предлагая ей часть вознаграждения, принадлежащего благоразумию и трудолюбию16.
Природа бедствия указывает на средство исцеления. Ограничивая постепенно круг действия законов о бедных, внушая бедным понятия о значении независимости, показывая им, что они не должны более рассчитывать на помощь систематической или случайной благотворительности, и что благоразумие и предусмотрительность не только полезны, но и выгодны, можно будет постепенно достигнуть более прочного и полезного порядка вещей.
Всякое изменение закона о бедных, не имеющее последней целью его уничтожения, не заслуживает ни малейшего внимания, и тот, кто укажет для этого самые верные и наименее насильственные средства, будет лучшим другом бедных и человечества. Нельзя уменьшить зла, возвышая каким-нибудь отличным от настоящего способом размер суммы для содержания бедных. Если бы величина фонда возросла, или, если бы он был взят в виде общего налога со всей страны, как это недавно предлагали, то это не только не было бы улучшением, но еще более увеличило бы бедствия, от которых мы хотим избавиться. Нынешний способ взимания и употребления этого фонда способствовал смягчению его пагубных последствий. Каждый приход взимает отдельную сумму для содержания своих бедных. При таком порядке вещей является более интереса в уменьшении уровня налога, и цель эта оказывается более достижимою, чем было бы при взимании общего фонда со всего королевства для вспомоществования, бедным. Приход гораздо более заинтересован в бережливом взимании и бережливой раздаче сбережений, так как всякое сбережение есть прямая выгода его, чем если бы сотни других приходов разделяли его с ним.
Именно этой причине следует приписать то обстоятельство, что законы о бедных не поглотили еще всего чистого дохода страны: только строгости, с какою исполняются эти законы, мы обязаны тем, что они не сделались притеснительными свыше меры. Если бы закон обеспечивал каждому бедному средства содержания, и если бы вспомоществований было достаточно для доставления достаточно удобной жизни, то на основании теории можно было бы ожидать, что все прочие налоги, взятые вместе, стали бы легки в сравнении с одним налогом для бедных. Закон тяготения не имеет большей достоверности, чем положение, что законы о бедных стремятся превратить богатство и силу в бедность и слабость, заставить человека отказаться от всякого труда, который не имел бы единственною целью доставить пропитание, уничтожить всякие умственные различия и занять ум единственно заботою об удовлетворении потребностям тела, пока, наконец, все классы не сделались бы добычею всеобщей бедности. К счастью, эти законы были, в силе в эпоху возрастающего благоденствия, в продолжение которой капитал для содержания труда увеличивался правильно, и когда возрастание и народонаселения имело естественный стимул. Но, если бы наши успехи сделались медленнее, если бы мы достигли неподвижного состояния, от которого, я надеюсь, мы еще очень далеки, тогда гибельная природа этих законов стала бы более явственна и опасна; и в этом случае уничтожение их встретило бы еще более препятствий и затруднений.
ГЛАВА VI
О прибыли
Показав, что прибыль с капитала сохраняет известное соотношение в различных отраслях и имеет стремление изменяться в одинаковой степени в одном и том же направлении, – мы должны ещё рассмотреть, в чем состоят причины постоянных изменений в уровне прибыли и соответствующих им постоянных изменений в уровне процентов.
Мы видели, что цена хлеба17 определяется количеством труда, потребным на его производство, вместе с тем количеством капитала, которое не приносит ренты. Мы видели также, что цены всех мануфактурных товаров возвышаются или падают, смотре по большему или меньшему количеству труда, необходимому на их производство. Как фермер, обрабатывающий тот разряд почвы, который установляет цену, так и фабрикант, производящий товары, не жертвуют ни малейшею частью своего продукта в пользу ренты. Вся меновая ценность их произведений распадается только на две части: одна образует прибыль на капитал, другая – вознаграждение за труд.
Если предположить, что хлеб и мануфактурные товары продаются всегда по одной и той же цене, то прибыль будет высока или низка, смотря по тому, будет ли высока или низка задельная плата. Но если бы хлеб возвысился в цене, вследствие увеличения количества труда на его производство, то эта причина не увеличила бы цены мануфактурных товаров, на производство которых не требуется прибавочного труда. Если, поэтому, задельная плата продолжает оставаться без изменения, то и прибыль фабрикантов не изменится; но если задельная плата возвышается совместно с возрастанием цены хлеба, что составляет неизбежное явление, то прибыль их необходимо упадет.
Если фабрикант продает свои товары всегда по одной и той же цене, напр. по 1000 ф., то прибыль его зависит от цены труда, необходимого на их производство. Прибыль его будет менее значительна, когда задельная плата поднимется до 800 ф., нежели в том случае, когда она составит только 600 ф. И так, в том отношении, в каком возвышается задельная плата, падает прибыль. Но когда возвышается цена сырых произведений, то можно спросить, не получает ли фермер, в конце концов, прежней прибыли, хотя бы расход его на задельную плату и возрастал? Разумеется, нет, так как не только, наравне с фабрикантом, он выдает более значительную задельную плату каждому из рабочих, которых употребляет в дело, но он принужден, сверх того, или платить ренту, или давать занятия прибавочному числу рабочих, чтобы получить прежнее количества продукта; и возвышение цены сырых произведений будет соответствовать лишь этой ренте, или этому прибавочному числу рабочих и не вознаградит фермера за возвышение задельной платы.
Если как фабрикант, так и фермер располагали трудом 10 рабочих а годичную плату, которая возросла бы от 24 до 25 ф., то вся сумма, которую израсходует каждый из них, составят 250 ф., вместо 240. Такова, однако, вся совокупность излишних издержек, которые должен нести фабрикант для получения прежнего количества продуктов; но фермер новой земли будет, вероятно, поставлен в необходимость нанять одним рабочим более и, след., заплатить лишних 25 ф. задельной платы, а фермер старой земли, быть может, принужден будет заплатить точно такой же излишек в 25 ф. в виде ренты; ибо без такой прибавки труда не возвысится хлеб и не возрастет рента. И так, один из них заплатать 275 ф. одной задельной платы, другой столько же ренты и задельной платы вместе; каждый израсходует 25 фунтами больше, нежели фабрикант: за эти добавочные 25 ф. фермер вознаграждается возвышением цены своих произведений; и поэтому прибыль его остается в соответствии с прибылью фабриканта. Так как это предположение очень важно, то я постараюсь еще более выяснить его.
Мы показали, что на первых ступенях общественного развития, как доля землевладельца, так и доля рабочего в меновой ценности произведений земли весьма незначительна, и что она увеличивается по мере возрастания богатства и увеличения затруднений при снабжении пищей. Мы показали также, что хотя ценность доли рабочего увеличивается, вследствие возвышения ценности средств существования, но что в действительности доля его уменьшается, между тем как доля землевладельца не только возвышается в ценности, но увеличивается и в количестве.
Количество произведений почвы, остающееся за удовлетворением землевладельца и рабочего, необходимо принадлежит фермеру и составляет прибыль в его капитал. Но можно утверждать, что хотя, по мере успехов общества, относительная доля фермера в произведениях и уменьшается, однако же, в соответствии с возвышением ценности произведения, он, тем не менее, должен получать, подобно землевладельцу и рабочему, более значительную ценность.
Могут напр. сказать, что когда хлеб поднимается от 4 до 10 ф., то 180 квартеров, полученные с почвы лучшего качества, должны быть проданы за 1800 ф., вместо 720, и что поэтому, хотя и не трудно доказать, что землевладелец и рабочие приобретут больше ценности в виде ренты и задельной платы, но что, тем не менее, и ценность прибыли фермера должна также возрасти. Но это невозможно, как я сейчас постараюсь доказать.
Прежде всего, цена хлеба возвышается только в соответствии с увеличением затруднений при добывании его на почве худшего качества.
Было уже замечено, что если труд 10 человек на почве известного качества доставляет 180 квартеров пшеницы, и ценовая ценность ее простирается до 4 фунтов за квартер, т. е. всего до 720 ф., и если труд других, прибавочных 10 рабочих на той же самой или на другой почве даст лишь 170 лишних квартеров, то пшеница поднимется от 4 ф. до 4 ф. 4 шилл. 8 п., так, как 170: 180 = 4 ф.; 4 ф. 4 шилл. 8 п. Иными словами, так как в одном случае для получения 170., кварт, необходим труд 10 человек, а в другом только труд 9,44, то возвышение, должно быть в пропорции 9,44: 10, или 4 ф.: 4 ф. 4 ш. 8 п. Тем же путем может быть показано, что если бы труд 10 прибавочных рабочих произвел только 160 кварт, хлеба, то цена поднялась бы до 4 ф. 10 ш.; если бы только 150, то она достигла-бы 4 ф. 16 шилл. и т. д.
Но когда с почвы, не платящей ренты, получается 180 квартеров, и когда цена квартера 4 ф., то хлеб продается, за 720 ф.
А когда из почвы, не приносящей ренты, извлекается 170 кварт., и когда цена квартера достигает 4 ф. 4 ш. 8 п., то хлеб все-таки продается за 720 ф.
Точно также, 160 квартеров по 4 ф. 10 ш. дадут 720 ф.
150 квартеров по 4 ф, 16 ш. принесут те же 720 ф.
Теперь очевидно, что если из этой одинаковой суммы фермер в одну эпоху обязан уплачивать такую задельную плату, которая определяется ценою хлеба в 4 ф., а в другую эпоху – более высокими ценами, то уровень его прибыли уменьшается, в соответствии с увеличением хлебных цен.
И так, мне кажется, в этом случае показано ясно, что увеличение цены хлеба, возвышающее денежную надельную плату рабочего, понижает денежную ценность прибыли фермера.
Но и положение фермера старой и лучшей почвы нисколько не различается от упомянутого; он точно также станет расходовать больше на задельную плату, и как бы ни была высока цена его произведений, он ни в каком случае не получит более 720 ф. для раздела с прежним числом своих рабочих; и так, в той же пропорции, в какой последние получат больше, он удержит в свою пользу меньше.
Когда цена хлеба была 4 ф., то 180 кварт. сполна принадлежали земледельцу, и он продавал их за 720 ф. Когда хлеб возвысился до 4 ф. 4 ш. 8 п., то из 180 кварт, он должен был платить эквивалент 10 кварт. в виде ренты, след., остальные 170 кварт. приносили ему не более 720 ф. Когда хлеб поднялся за тем до 4 ф. 10 ш., он уплачивал, в качестве ренты, 20 кварт., или их ценность, и, следовательно, оставлял за собою только 160 кварт., которые приносили ему ту же сумму – 720 ф.
Отсюда можно видеть, что каково бы ни было возвышение цены хлеба, вследствие необходимости употреблять больше труда и капитала для получений прибавки к существующему количеству произведений, ценность такого увеличения всегда будет покрываться увеличением ценности ренты или употребленного в дело труда, так что, продается ли хлеб по 4 ф., по 4 ф. 10 ш. или по 5 ф. 2 ш. 10 п., во всяком случае, фермер, за уплатой ренты, получит одну и ту же действительную ценность., Мы видим, таким образом, что составляет ли продукт, принадлежащий фермеру, 180, 170, 160 или 150 квартеров, он всегда получает за него одну и ту же сумму – 720 ф., так как цена возрастает в обратном отношении к количеству.
Таким образом ясно, что ренту всегда уплачивает потребитель, и никогда фермер: если бы последний получал постоянно 180 кв. с нанимаемой им земли, то при возвышении цены он удерживал бы в свою пользу ценность меньшого количества и отдавал бы своему землевладельцу ценность большего количества; но вычет должен быть таков, чтобы фермеру всегда оставалась одна и та же сумма – 720 ф.
Мы видим, сверх того, что между прибылью и задельной платой – постоянно должна быть распределяема одинаковая сумма – 720 ф. Если ценность сырых произведений почвы превосходит эту сумму, то излишек, как бы он ни был велик, принадлежит ренте. Если нет вовсе такого излишка, то нет и ренты. Возвышаются или падают задельная плата или прибыль, во всяком случае, и та, и другая выплачиваются из суммы 720 ф. С одной стороны, прибыль никогда не может подняться так высоко, чтобы поглотить такую часть этих 720 ф., что не останется достаточного количества для снабжения рабочих необходимыми предметами потребления; с другой стороны, никогда не может подняться так высоко задельная плата, что не останется никакой части из этой суммы на долю прибыли.
И так, и сельскохозяйственная и мануфактурная прибыль уменьшается одинаково, вследствие увеличения цен сырых произведений, если оно сопровождается возвышением задельной платы18. Если фермер не получает прибавочной ценности за хлеб, остающийся у него за вычетом ренты, если не получает большей ценности фабрикант за свои произведения, и если как тот, так и другой должны выплачивать более значительную ценность в качестве задельной платы, то может ли быть яснее доказано какое-нибудь положение, чем то, что прибыль должна падать при возвышении задельной платы?
Тем не менее, для фермера существует решительная выгода удерживать на низком уровне ренту, или скорее естественную цену произведений, хотя сам он не платит ренты землевладельцу, так как она всегда установляется ценою произведений и неизменно падает на потребителя. В качестве потребителя сырых произведений и таких предметов, в состав которых входят сырые произведения, подобно всем прочим потребителем, он имеет выгоду в поддержании низкой цены. Но высокая цена хлеба, называющая влияние на задельную плату, касается его всего более. С каждым возвышением цены хлеба он должен выплачивать из одной и той же неизменной суммы – 720 ф. прибавочную часть, в качестве задельной платы тем 10 рабочим, которых, согласно нашему предложению, он постоянно употребляет в дело. Мы видели в главе о задельной плате, что последняя неизменно возвышается при возрастании цены естественных произведений. Приняв в основание приведенный там расчет, мы видим, что при цене хлеба в 4 ф. за квартер, задельная плата составляла бы 24 ф. в год.
Из неизменной суммы в 720 фунтов, подразделяемой между рабочими и фермерами,
*)19
А если предположить, что первоначальный капитал фермера был 3000 фун., то прибыль его, будучи равна 480 ф., в первом случае составит 16 проц. При понижении прибыли до 473 ф. она достигнет 15,7 проц.
Но уровень прибыли должен понизиться еще более потому, что, как следует помнить, капитал фермера состоит большею частью из сырых произведений, каковы запасы хлеба и сена, не смолотая пшеница и ячмень, лошади и коровы, которые возвысятся в цене при увеличении цены продуктов. Прибыль его, сама по себе, понизится от 480 до 445 ф. 15 ш.; но если, по причинам, которые я только что изложил, капитал его увеличился от 3000 до 3200 ф., то уровень прибыли его, при цене хлеба в 5 ф. 2 ш. 10 п. был бы ниже 14 проц.
Если бы мануфактурист употребил также 3000 ф. на фабрику, то вследствие возвышения задельной платы капитал его должен увеличиться, чтобы дело могло продолжаться. Если прежде товар его продавался по 720 ф., то и впредь он будет сбываем по той же цене; но задельная плата, достигавшая прежде 240 ф., возвысится до 274 ф. 5 ш., когда хлеб будет продаваться по 5 ф. 2 ш. 10 п. В первом случае фабрикант будет иметь 480 ф. прибыли с 3000 ф., во втором же только 445 ф. 15 ш. прибыли с более значительного капитала, и, след., прибыль его будет соответствовать изменившемуся уровню прибыли фермера.
Существует лишь незначительное количество продуктов, на которое вовсе не распространялось бы возвышение цен сырых произведений, потому что в состав большей части их входит сырой материал почвы. Хлопчатобумажные продукты, холст и сукно поднимаются в цене вместе с хлебом; но они поднимаются в цене вследствие увеличения количества труда, обращенного на сырой материал, из которого они изготовлены, а отнюдь не вследствие того, что фабрикант должен быль больше заплатить рабочим, которых употребил в дело при их производстве.
Продукты всегда возвышаются потому, что на них тратится больше труда, а не потому, что возвышается ценность затраченного на них труда. Бриллианты и продукты из железа, платины или меди не возвысились бы именно потому, что в производство их вовсе не входит сырых произведений почвы.
Могут сказать, что я принял за доказанное, будто вместе с ценами сырых произведений возвышается и денежная задельная плата, но что это отнюдь не представляет необходимого последствия, ибо рабочие могут довольствоваться и меньшим достатком. Справедливо, что задельная плата могла находиться сначала на высоком уровне и подвергнуться затем некоторому понижению. Если это так, то упадок прибыли должен быть затруднен; но невозможно понять, как может денежная цена труда падать или оставаться без изменения при постепенно вырастающей цене предметов необходимости: поэтому можно принять за правило, что, при обыкновенных обстоятельствах, в цене необходимых предметов не может произойти никакого прочного возвышения без того, чтобы за ним не последовало или ему не предшествовало возвышение задельной платы.
Действие на прибыль оставалось бы то же самое, или почти то же самое, если бы произошло какое-нибудь возвышение цены тех или других предметов необходимости, за исключением пищи, на которые расходуется задельная плата. Необходимость, в которую поставлен рабочий, уплачивал более высокую цену на такие предметы, принудила бы его требовать большего вознаграждения; а то, что возвышает задельную плату, неизбежно уменьшает прибыль. Но если возвышается цена шелковых товаров, бархата, мебели: и других продуктов, в которых рабочий не нуждается, и возвышается вследствие увеличения количества труда, затраченного на них, то разве это не коснется прибыли? Разумеется нет, потому что на прибыль, кроме возвышения задельной платы, ничто не может оказывать влияния; шелковые товары и бархат не потребляются рабочим и поэтому не могут возвышать задельной платы.
Следует помнить, что я говорю о прибыли вообще. Я заметил уже, что рыночная цена товара может превзойти естественную или необходимую цену его на столько, на сколько продукт произведен в меньшем количестве, чем это требуется новым спросом. Но это, однако же, не более как временное явление. Высокая прибыль с капитала, обращенного на производство этого продукта, естественно привлечет в эту отрасль другой капитал, и как скоро он будет доставлен в требуемом количестве, и количество продукта достаточно возрастет, – то цена его понизится, и прибыль этой отрасли станет соответствовать общему уровню прибыли. Понижение всеобщего уровня прибыли отнюдь не бывает несовместимо с частичным возвышением прибыли в отдельной отрасли. Именно неравенство-то прибыли и перегоняет капитал из одного предприятия в другое. В то время как общая прибыль находится в периоде упадка, вследствие возвышения задельной платы и увеличения трудности снабдить предметами потребления возрастающее население, прибыль фермера может стоять в течение непродолжительного промежутка времени выше прежнего уровня. Точно также может быть на известное время дан какой-нибудь необыкновенный толчок какой-либо отдельной отрасли иностранной или колониальной торговли. Но допущение этого явления ни в каком случае не уменьшает значения теории, что прибыль зависит от высокой или низкой задельной платы, задельная плата – от цены необходимых предметов потребления, а цена предметов потребления, главным образом, – от цены пищи, потому что все остальные вещи могут большей частью возрастать безгранично.
Следует также заметить, что рыночная цена беспрерывно изменяется и, главным образом, в соответствии с сравнительным состоянием спроса и предложения. Хотя сукно предлагается по 40 шил. за ярд и может при этом, давать обыкновенную прибыль, но оно может подняться до 60–80 шил., благодаря общей перемене моды, или какой-нибудь другой причине, внезапно и неожиданно возвышающей спрос или уменьшающей предложение его. Производители сукна будут получать в течение известного времени необыкновенно большую прибыль, но капитал естественно станет притекать в эту отрасль до тех пор, пока спрос и предложение опять не придут в свое обычное равновесие, когда цена сукна снова упадет до 40 шилл. – естественной и необходимой цены его. Таким же образом хлеб может до того возвышаться, при каждом увеличении спроса, что станет приносить фермеру прибыль больше обыкновенной. Если есть при этом в запасе много плодородной земли, то цена хлеба снова упадет до первоначального своего размера, после того, как будет употреблен в дело потребный на его производство капитал, и прибыль снова будет не больше прежней; но если нет излишка плодородной земли, если на производство лишней потребности в хлебе необходимо более чем обыкновенно капитала и труда, то цена хлеба не понизится до своего предыдущего уровня. Естественная цена его возвысится, и вместо, того, чтобы продолжать получать более значительную прибыль, фермер увидит себя в необходимости довольствоваться низшим уровнем ее, что составляет неизбежное последствие возвышения задельной платы, причиненного возрастанием цен предметов необходимости.
Итак, прибыль имеет естественное стремление понижаться, потому что, при прогрессивном движении богатства и общества, требуемая прибавка пищи получается посредством пожертвования все большего и большего количества труда. Этому стремлению, этому тяготению прибыли препятствуют, к счастью, от времени до времени, улучшения в устройстве машин, употребляемых в производстве предметов необходимости, точно также как и открытия в сельскохозяйственной науке, которые дают нам возможность уменьшать па известную часть необходимый прежде труд и, след., понижать цену предметов первой необходимости для рабочего. Возвышение цены предметов необходимости и задельной платы имеет, однако, также свои границы, ибо, коль скоро задельная плата становится равна (см. предыдущий пример) всей выручке фермера – 720 ф., то прекращается и накопление капитала, так как, при подобных условиях, ни один капитал не может давать никакой прибыли, и не будет требоваться увеличения труда, а след., и население достигнет своего высшего пункта. В действительности уже задолго до этой эпохи низкий уровень прибыли остановит всякое накопление капитала, и почти весь продукт страны, за вычетом платы рабочим, станет собственностью землевладельцев, сборщиков десятины и налога.
«Хотя и опутанный буржуазным горизонтом, Рикардо с такою остротою разлагает гражданскую экономию, которая на глубине выглядит совершенно иначе, чем кажется на поверхности, что лорд Брум мог сказать о нем: «M-r Ricardo seemed as if he had dropped from an other planet» (казалось, будто г. Рикардо упал с другой планеты)».
К. Marx, Zur Kritic der Polit. Oeconomie, 39.
[Закрыть]
Wealth of Nations, book I, chap. 10. Авт.
«мы, действительно имеем право назвать, если пожелаем, труд, употребленный на товар, действительною его ценностью; но, поступая таким образом, мы употребляем слова в смысл отличном от того, в котором они обыкновенно употребляются; мы смешиваем при этом весьма важное различие между стоимостью (cost) и ценностью (value), и, вследствие этого, становится почти невозможным с точностью указать на главный стимул производства богатств, который в действительности зависит от этого различия».
Г. Мальтус, по-видимому, полагает, что отождествление стоимости и ценности составляет часть моего учения; это справедливо, если он разумеет под стоимостью «издержки производства», с включением прибыли. Но именно этого-то он и не хотел сказать в приведенной цитате и, следовательно, он меня не ясно понял. Авт.
«продукты земледельческой промышленности,
– говорит он, —
имеют то особенное свойство, что они не дорожают, становясь более редкими, потому что население всегда уменьшается, одновременно с уменьшением пищи, и, след., спрос уменьшается одновременно с предложением. Сверх того, не было замечено, чтобы хлеб был дороже в таких местностях, где много необработанной земли, нежели в странах, вполне обработанных. Англия и Франция возделывались гораздо хуже в средние века, чем в настоящее время; они производили гораздо меньше сырых продуктов, и, однако же, насколько о том можно судить по сравнению с ценностью некоторых других вещей, хлеб не продавался по более дорогой цене. Если производство было менее значительно, то меньше было и население: незначительный спрос соответствовал столь же незначительному предложению
(L. III. сh. 8)». Г. Сэй, убежденный, что цена труда определяет цену съестных припасов, и справедливо полагая, что благотворительные учреждения стремятся увеличить население более того, насколько оно возрастало бы, если бы шло предоставлено само себе и, след., стремятся понизить задельную плату, говорит:
«я предполагаю, что дешевизна товаров, получаемых из Англии происходит отчасти от множества благотворительных учреждений в этой стране
(L. III. сh. 6)». Это мнение последовательно в устах человека, который утверждает, что задельная плата определяет цену. Авт.
– говорит Ад. Смит —
природа помогает человеку, и хотя труд ее ничего не стоит, тем не менее, продукт ее имеет ценность, так же как и продукт труда наиболее дорогого работника».
Природе платят не за то, что она производит много, но за то, что она производит мало. По мере того, как дары ее становятся скупее, она требует большую цену за свою работу. Когда она щедра и благодетельна, она всегда работает даром.
«Рабочий скот, употребляемый при земледельческих занятиях, не только способствует, как и мануфактурные рабочие, воспроизведению ценности, равной ценности их потребления, или капиталу, расходуемому на них, считая в том числе прибыль предпринимателя, но производит ценность гораздо большую. Сверх капитала фермера и прибыли, рабочий скот постоянно воспроизводит еще ренту землевладельца. Эту ренту можно рассматривать как продукт тех сил природы, пользование которыми землевладелец отдает в наймы фермеру; она бывает более или менее велика, в соответствии с предполагаемыми размерами этих сил или, иными словами, смотря по предполагаемому естественному или искусственному плодородию. За вычетом всего, что может быть названо вознаграждением за труд человека, остается труд природы. Он редко бывает менее, а часто более всего количества продуктов. Никогда такое же количество производительного труда, употребленное в мануфактуру, не могло бы дать столь значительного продукта. В мануфактурной промышленности природа не производит ничего, все производит человек; а производство должно быть всегда в соответствии с могуществом деятелей, участвующих в нем. Итак, не только капитал, употребленный на земледелие, приводит в действие более значительную часть производительного труда, нежели всякий другой равный капитал, употребленный в мануфактурной промышленности; но, сверх того, в соответствии с количеством производительного труда, употребляемого им, он присоединяет большую ценность к годичному продукту земли и труда страны к действительному богатству и доходу ее жителей. Из всех употреблений капитала это, без сравнения, самое выгодное для общества
(В. II, сh. 5)». Разве природа ничего не делает для человека в мануфактурной промышленности? Разве силы ветра и воды, приводящие в действие наши машины и оказывающие пособие мореплаванию, не имеют никакого значения? Давление атмосферы и упругость пара, посредством которых мы приводим в движение самые удивительные машины, разве это не дары природы? Не говоря о действии теплоты, размягчающей и расплавляющей металлы, и об участии воздуха в процессах окрашивания и брожения, нет ни одной отрасли мануфактуры, в которой бы природа не оказывала помощи человеку и притом помощи даровой и щедрой.
Г. Буханан, на приведенную нами цитату из Ад. Смита, делает следующее замечание:
«я старался показать в моих примечаниях о производительном и непроизводительном труде, изложенных в IV томе, что земледелие не более других отраслей промышленности способствует увеличению народного богатства. Считая воспроизведение ренты столь великой выгодой для общества, Ад. Смит не подумал о том, что рента есть следствие дороговизны, что то, что выигрывает этим способом землевладелец, он выигрывает на счет целого общества. Общество не имеет никакой выгоды от воспроизведения ренты; один класс только пользуется в этом случае убытками другого класса. Предполагать, что земледелие дает продукты, а, след., и ренту, потому, что природа соперничает с человеческою промышленностью в процессе возделывания земли, есть не более, как мечта. Источником ренты служит не продукт, а цена, по которой продается он, и цена эта получается не потому, что природа помогала производству, но потому единственно, что она соответствует отношению между спросом и предложением».
Авт.
Если бы за землю, приносившую 180 кварт, и при цене хлеба в 4 ф. квартер, не платилось вовсе ренты, то когда производилось бы только 170 кварт., то в уплату ренты следовала бы ценность равная 10 кв., которая по цене в 4 фунта 4 шилл. 8 пенс. за квартер, составляла бы 42 ф. 7 ш. 6 п. Она равнялась бы
Итак, хлебная рента возраста-бы в следующей пропорции:
а денежная в следующей: 
Авт.
(Стр. 68. An Essay on the External Corn Trade, by R. Torrens, Esq.). Полковник Торренс разъясняет весь этот предмет с большим талантом. Авт.
Если г. Буханан в следующих словах имел в виду ничто иное, как временное состояние бедности, то я вполне разделяю его мнение, что
«великое зло в положении рабочего есть нищета, возрастающая от недостатка пищи или работы; бесчисленное множество законов повсюду стремилось к устранению этого недостатка. Но есть в нашем общественном устройстве такие бедствия, которых не может облегчить законодательство, и, след., полезно знать границы, в которых оно должно заключаться, для того, чтобы, погнавшись за неисполнимым, не упустить из виду полезной цели, достигнуть которой было бы в нашей силе».
Buchanan, стр. 61.
[Закрыть]
«Из вспомоществования многочисленным детям постараемся сделать вопрос права и чести, а не причину позора и презрения. Это сделает большую семью благословением, а не бедствием, и тогда проведется надлежащая разграничительная черта между теми, кто способен содержать себя своим трудом, и теми, кто, обогатив свою страну большим числом детей, приобрел право требовать помощи для содержания их».
Hansardt’s Parliamentary History, Vol. XXXII, p. 710. Авт.
Bepul matn qismi tugad.
