Kitobni o'qish: «Маньяк с кактусом или сосед со странностями»

Глава 1. Глазок в чужую жизнь

Маша твердо пообещала себе: после шести вечера — ни крошки. Никаких компромиссов, полумер и малодушных поблажек. Даже если в недрах холодильника томится одинокий кусок сыра «Гауда», который ближе к полуночи начинает обладать мощнейшим гравитационным полем и, кажется, транслирует ментальные призывы прямо ей в мозг.

К сожалению, сила воли Маши, закаленная тремя попытками сесть на строгую гречневую диету и одной катастрофической неделей изучения японских иероглифов, в очередной раз вежливо попросилась на выход.

— Шнырь, — шепотом обратилась она к собаке, которая изображала половичок в прихожей. — Перестань смотреть на меня с этим немым укором. Это не капитуляция, это тактический маневр для поддержания углеводного баланса. К лету мы обязаны быть в форме. Точнее, я. Твоя задача — просто не растолстеть до состояния журнального столика.

Шнырь — существо неопределенной породы, напоминавшее помесь корги со старой шерстяной рукавицей — даже не пошевелился. Он лишь приоткрыл один мутный глаз, издал звук, похожий на вздох разочарованного философа, и снова погрузился в сон. Храпел Шнырь виртуозно, идеально попадая в тональность старого холодильника, что создавало в квартире устойчивый, слегка гнетущий индустриальный гул.

Маша вздохнула, оставив несчастную «Гауду» в покое, и замерла. Из-за входной двери донесся странный, ни на что не похожий шорох. Вообще-то, третий час ночи — идеальное время для здорового сна, но ее новый сосед из сорок второй квартиры, похоже, придерживался иных биоритмов.

Кирилл появился в их пятиэтажке две недели назад. Весь его нехитрый скарб состоял из двух потертых чемоданов, намертво перевязанных упаковочным скотчем, и огромного, угрожающего вида кактуса в треснувшем глиняном горшке. Этот кактус Кирилл нес перед собой с таким трепетом, словно это была священная чаша Грааля, а не филиал ботанического ада. Сам сосед производил впечатление типичного младшего научного сотрудника: вечно помятый пиджак, интеллигентные очки в тонкой оправе и меланхоличный взгляд человека, который слишком долго занимался каталогизацией дождевых червей. Но была у него одна странность — его пугающая ночная активность.

Маша осторожно подошла к двери и прильнула к глазку. Сферическая линза слегка искажала реальность, превращая лестничную площадку в подобие кадра из малобюджетного нуарного триллера. Тусклая сороковаттная лампочка, окутанная вековой паутиной, жалобно мигала, создавая рваные тени.

На площадке стоял Кирилл. Его привычная интеллигентная меланхолия куда-то испарилась. Лицо было бледным, покрытым каплями пота, а очки съехали на самый кончик носа. Он обеими руками тащил из квартиры огромный, плотный черный мешок для строительного мусора. Мешок явно весил не меньше центнера — Кирилл двигался короткими рывками, натужно сопя и пятясь задом к лестничному маршу.

«Второй раз за неделю, — отметила про себя Маша, сузив глаза. — И снова в глубокой темноте. Нормальные люди в такое время выносят разве что пакеты после бурной вечеринки, но Кирилл не был похож на любителя шумных застолий. Мешок двигался с таким трудом, будто внутри находился чугунный бюст какого-нибудь советского вождя. Или кто-то, кто больше не мог передвигаться самостоятельно».

Сосед остановился, чтобы перевести дух. Он нервно огляделся по сторонам, на секунду уставившись прямо в Машину дверь. Она затаила дыхание, боясь, что блеск ее зрачка в стекле глазка выдаст ее присутствие. Кирилл вытер лоб рукавом и раздраженно пнул застрявший мешок ногой, пытаясь подтолкнуть его к первой ступеньке.

В этот момент из недр черного пластика раздался глухой, тяжелый металлический лязг. Звук был отчетливым — так сталкиваются массивные, лишенные изящества железные предметы. Инструменты? Ломы? Или детали чего-то, что раньше было цельным?

Шнырь в прихожей внезапно перестал храпеть. Он резко поднял уши-локаторы, сел и издал тихое, грудное рычание. По спине Маши пробежал вполне осязаемый холодок. Тихое ночное копошение соседа переставало выглядеть невинной бытовой причудой новосела. Загадка сорок второй квартиры обретала пугающе тяжелый, металлический вес.

Маша отшатнулась от двери, словно сквозь замочную скважину в неё могло прилететь чем-то увесистым, и на цыпочках отступила вглубь коридора. Смартфон в её руке светился зловещим неоновым светом, выхватывая из темноты настороженную морду Шныря. Пальцы слегка подрагивали, упорно промахиваясь мимо нужных иконок на экране.

Она набрала номер Кати. Трубка отозвалась долгими, издевательски размеренными гудками. На шестом раздался сонный, но пугающе трезвый голос. Катина адвокатская привычка мобилизоваться за долю секунды всегда вызывала у Маши легкий трепет.

— Маня, — сухо произнес динамик. — Если ты звонишь в два часа сорок минут ночи, чтобы узнать, считается ли кусок торта преступлением против фигуры, если его съели в темноте, то мой официальный вердикт: виновна по всем статьям. Без права на условно-досрочное. Ложись спать.

— Кать, забудь про торт, — горячим шепотом перебила Маша, вжимаясь спиной в вешалку с демисезонными куртками. — Тут дело посерьезнее. Кажется, у нас в подъезде завелся латентный маньяк. Новый сосед. Кирилл. Он снова это делает.

— Что именно? Пересчитывает свои кактусы?

— Пакеты, Катя! Огромные, черные строительные мешки. Он выволакивает их из квартиры исключительно под покровом ночи. И только что… понимаешь, только что этот мешок издал отчетливый, зловещий металлический лязг. Такой звук бывает, когда избавляются от улик. Или расчленяют старые рыцарские доспехи вместе с их бывшим владельцем.

На том конце провода воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. Маша почти физически чувствовала, как на Катином лице проступает профессиональное выражение глубокого скептицизма, с которым та обычно выслушивала безнадежных подзащитных.

— Маш, ты видела, что именно находится внутри? — ледяным тоном прагматика поинтересовалась подруга.

— Как я могла увидеть? Через оптику дверного глазка рентген не работает. Но он тащит его к мусорным контейнерам во дворе с таким видом, будто там лежит вся его неудавшаяся личная жизнь. Он постоянно оглядывается по сторонам.

— Включи логику, если она у тебя еще не окончательно атрофировалась от недосыпа, — вздохнула Катя, и в трубке зашуршало одеяло. — Давай вспомним анамнез этой квартиры. До этого интеллигентного Кирилла там обитала колоритная личность — Семён Аркадьевич. Тот самый престарелый букинист и нумизмат, который три месяца назад бесследно исчез в неизвестном направлении, оставив управляющей компании долги за коммунальные услуги размером с бюджет маленькой страны. Помнишь?

— Ну, помню, — неохотно согласилась Маша. — Старик вечно таскал домой сломанные настенные часы и дореволюционные утюги.

— Вот именно. Скорее всего, твой Кирилл — либо дальний родственник, вступивший в права наследства, либо банальный арендатор, который пытается разгрести эти залежи антикварного хлама, чтобы освободить место для жизни. Металлический лязг — это не кости, Маша. Это, скорее всего, чугунные сковородки эпохи Николая Второго. Зачем сразу записывать человека в серийные убийцы?

— Ты просто не видела его взгляд, — проворчала Маша, косясь на затихшего Шныря. — У него внешность диснеевского принца, который тайно подрабатывает в криминальной хронике. И самое худшее — вчера мы столкнулись на лестнице. Я выносила пустые коробки в своем парадном махровом халате с желтыми уточками. Он посмотрел на меня так, будто я застала его в момент ограбления банка. Он запомнил меня, Катя. Теперь я для него — нежелательный свидетель, который слишком много знает о его ночном трафике.

— Свидетель в утином халате — это звучит юридически весомо, — в голосе Кати явственно послышалась усмешка. — Но как твой законный представитель я настоятельно рекомендую: закрой дверь на все три замка, выпей воды и ложись спать. Завтра после судебного процесса я заскочу к тебе, и мы проведем следственный эксперимент. И ради всего святого, Маша, не вздумай инспектировать его мусорные баки. Наружное наблюдение за отходами не входит в перечень твоих талантов. Спокойной ночи.

В трубке пошли короткие гудки. Маша опустила телефон и посмотрела на входную дверь. Из подъезда больше не доносилось ни звука, но эта тишина казалась обманчивой и тяжелой, словно затаившаяся загадка сорок второй квартиры только что обрела реальный вес.

Глава 2. Находка века

Разумеется, Маша не послушалась. Разумные советы Кати обладали одним побочным эффектом: они вызывали у Маши немедленное, почти физическое желание поступить с точностью до наоборот. К тому же Шнырь, уловив тектонические сдвиги в настроении хозяйки, мгновенно перешел из режима «косматый коврик» в режим «охотничий пес на тропе войны». Он радостно застучал когтями по паркету, преданно заглядывая ей в глаза и искренне полагая, что в три часа ночи у них наконец-то открывается филиал праздника внезапных вкусняшек.

— Тсс, предатель, — прошипела Маша, натягивая кроссовки прямо на босу ногу. — Двигайся как ниндзя. Если нас поймают, я скажу, что ты искал след пропавших сосисок.

В подъезде царила гулкая, колодезная тишина, густо замешанная на запахе старой масляной краски, сырости и неизменной соседской герани. Сердце Маши колотилось где-то в районе горла, мешая дышать. Каждый шаг по бетонным ступеням казался ей грохотом канонады.

«Зачем я это делаю? — панически вопрошал ее внутренний голос, пока она спускалась к мусоропроводу. — Неужели там рука? Или нога? Господи, если я сейчас увижу чью-то анатомическую подробность, я же перееду жить к маме в Сызрань. Прямо завтра».

Огромный черный мешок сиротеть у бака не остался — Кирилл действительно запихнул его в темную нишу за мусоропроводом. Пластик зловеще поблескивал в полумраке. К вящему облегчению Маши, горловина мешка не была намертво затянута узлом — сосед лишь небрежно подвернул края, словно очень спешил или планировал вскоре вернуться.

Маша глубоко вздохнула, зажмурилась на секунду, а затем, преодолевая брезгливость, запустила руку внутрь плотного полиэтилена.

Никаких леденящих душу находок там не оказалось. Пальцы наткнулись на плотные, шершавые стопки бумаги. Маша вытащила добычу на свет скудной лампочки.

В ее руках оказалась внушительная пачка старых писем, аккуратно перевязанных блеклой, когда-то атласной лентой. Следом она извлекла на свет несколько сложенных вчетверо листов желтоватой ватманской бумаги. Развернув один из них, Маша нахмурилась: это были подробные, выполненные от руки чертежи и схемы инженерных коммуникаций их собственного дома. Некоторые узлы подвала и вентиляционных шахт были жирно обведены красным карандашом, а рядом стояли неразборчивые пометки.

Но самое интересное ждало ее на самом дне. Рука нащупала тяжелый продолговатый предмет. Маша выудила его наружу и едва не вскрикнула от удивления.

Это был старый кассетный диктофон марки Sony — потертый, со сколотым пластиковым углом, но… он был теплым. Батарейный отсек сохранял отчетливое человеческое тепло, словно прибор выключили всего пару минут назад.

— Значит, никакой ты не синий борода, Кирилл, — одними губами пробормотала Маша, чувствуя, как липкий страх мгновенно испаряется, уступая место чистому, незамутненному азарту прирожденного сыщика. — Ты либо промышленный шпион, либо у нас в доме прячут сокровища тамплиеров, а ты…

В этот момент тишину подъезда разрезал короткий, сухой скрип. Дверь сорок второй квартиры медленно отворилась.

Маша замерла, как вкопанная, сжимая в одной руке диктофон, а в другой — планы подвала. Времени на тактическое отступление не оставалось совсем. Ситуацию усугубил Шнырь. Увидев показавшегося на площадке Кирилла, этот лопоухий коллаборационист радостно гавкнул на весь подъезд и размахивая хвостом, как пропеллером, рванул прямиком к соседу — обнюхивать его домашние тапочки.

Кирилл, державший в руке забытый фонарик, замер. Его взгляд медленно переместился со счастливой собаки на Машу, стоявшую у мусорного бака в халате с уточками и с поличным в руках.

У нее оставалось ровно две секунды, чтобы выбрать стратегию: либо с криками броситься бежать по лестнице вверх, либо сделать вид, что ночной выгул пса у мусоропровода с изучением чужих диктофонов — это ее давнее и очень осознанное хобби.

***

Кирилл застыл в проеме сорок второй квартиры, напоминая ожившее каменное изваяние. Правда, изваяние было в помятых домашних брюках и нелепых тапочках. Его взгляд медленно, словно в замедленной съемке, опустился вниз, где Шнырь с энтузиазмом преданного фаната вылизывал его правый ботинок. Затем сосед перевел тяжелый взор на Машу. Она в этот момент судорожно прижимала руки к груди, пытаясь одновременно спрятать за спиной стопку чертежей и запихнуть упрямый прибор в карман.

Диктофон, тяжелый и сохранивший тепло чужих пальцев, буквально жег ладонь сквозь тонкую махровую ткань. Сердце Маши колотилось где-то в районе левого уха, мешая выстроить хотя бы одну логическую фразу.

— Доброй ночи, — произнес Кирилл.

Голос у него оказался неожиданно глубоким, бархатистым, с легкой хрипотцой. У Маши по спине пробежали вполне осязаемые мурашки, причем природа их происхождения была сомнительной — первобытный страх тут явно соперничал с чисто эстетическим впечатлением.

— Вы… часто гуляете с собакой в три часа ночи?

Внутренний голос Маши, обычно отвечавший за здравый смысл, тут же предложил самый честный ответ: «Я просто шпионю за вами и ковыряюсь в вашем мусоре, потому что подозреваю вас в серийных убийствах». Вариант был признан неконструктивным.

— Шнырь… — пробормотала она, чувствуя, как уши заливает густой, предательский румянец. — У него деликатные проблемы. Острое несварение на фоне экзистенциальной тоски. Мы обычно стараемся не беспокоить приличных соседей, но сегодня… э-э… диета не задалась. Страдает парень.

Шнырь, словно решив подтвердить диагноз, радостно тявкнул на весь подъезд и попытался мертвой хваткой укусить Кирилла за шнурок.

— Понимаю, — Кирилл подозрительно прищурился, и в его очках отразился тусклый свет мигающей лампы.

Он перевел взгляд на темную нишу за мусоропроводом, затем снова зафиксировался на Машиной фигуре. Точнее — на ее кармане с уточками. Из кармана гордо и бескомпромиссно торчала серая пластиковая антенна и половина кассетного отсека. Спрятать этот раритет незаметно было примерно так же легко, как утаить живого жирафа в переполненном трамвае.

— А вы всегда берете с собой диктофоны на ветеринарные прогулки? — поинтересовался сосед, слегка наклонив голову. — Или это просто очень габаритный мобильный телефон старого образца?

Маша похолодела. Она издала короткий, фальшивый смешок, подозрительно похожий на крик испуганной чайки.

— О, это! — она вытащила прибор и глупо покрутила его в воздухе, словно демонстрировала фокус. — Мой рабочий инструмент. Понимаете, я пишу подкаст. О жизни ночного города, его тайных звуках. Искала подходящую акустику… ну, знаете, скрип старых дверей, вздохи вентиляции, шорох шин. Аутентичный грохот мусоропровода в три часа ночи — это же чистый детективный нуар, классика жанра!

Кирилл смотрел на нее с выражением лица профессора антропологии, перед которым внезапно заговорил суслик. Вежливо, но с глубоким внутренним сомнением в адекватности происходящего.

— Подкаст, значит? — медленно переспросил он. — И как, много «шума мусоропровода» удалось зафиксировать для истории?

Маша сделала шаг назад. В этот момент ее большой палец судорожно дернулся, и внутри кармана раздался отчетливый, предательский металлический пик. Она случайно нажала кнопку записи.

— Более чем достаточно, — отрезала она, понимая, что импровизация окончательно трещит по швам. — Знаете что, Кирилл, давайте мы пойдем. У Шныря по графику лечебные процедуры, а у меня — жесткий дедлайн. Приятных сновидений!

Она мертвой хваткой вцепилась в ошейник пса и, стараясь сохранять походку «уверенной в себе женщины», а не «панически убегающего свидетеля», потащила упирающуюся собаку к своей двери. Спину буквально жгло от чужого взгляда. Казалось, если она сейчас обернется, то увидит, как на казенных зеленых обоях прогорают дыры.

Оказавшись в прихожей, Маша повернула верхний замок, нижний замок, набросила цепочку и на всякий случай придвинула к двери тяжелую дубовую тумбочку. Шнырь уселся рядом, тяжело дыша и глядя на хозяйку с явным одобрением — ночной аттракцион ему определенно понравился.

— Мы живы, Шнырь, — прошептала Маша, сползая спиной по обивке двери. — И, кажется, мы теперь официально шпионы.

Она достала диктофон. На маленьком жидкокристаллическом экранчике мигал крошечный красный символ. Запись все еще шла. Маша нажала «стоп», торопливо отмотала ленту назад и включила воспроизведение.

Сначала динамик выдал глухой шорох ткани, затем ее собственный нелепый лепет про подкасты. Но перед этим… перед этим на магнитной ленте сохранился кусок чужой, более ранней записи. Голос Кирилла звучал совершенно иначе — без привычной интеллигентной меланхолии. Он был четким, холодным и пугающе профессиональным:

«...запись десятая. Объект А находится под плотным наблюдением. Нельзя допустить, чтобы она догадалась, что ключи от подвала — у нее под самым носом. Если Маша начнет задавать лишние вопросы, придется применить...»

Диктофон издал резкий скрежет, словно подавился собственной древностью, и окончательно замолчал.

В прихожей воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным чавканьем Шныря. Маша медленно опустилась на холодный линолеум, бережно прижимая к себе трофейную технику. В голове эхом проносились две фразы: «Объект А» и «Если Маша начнет задавать вопросы».

— Какая прелесть, — прошептала она в темноту. — Меня повысили до секретного объекта.

Но следом за легким уколом адреналина пришло полнейшее, железобетонное недоумение. Маша наморщила лоб. Кирилл жил здесь всего две недели. За всё это время их коммуникация ограничилась тремя дежурными «здравствуйте» у лифта и вчерашним безмолвным созерцанием её халата с уточками. Он не мог знать её имени. Она не представлялась, не оставляла визиток на его коврике и уж точно не набивалась в друзья.

Она посмотрела на Шныря, который как раз перешел к дегустации левого каблука её туфель.

— Шнырь, брось гадость и включи аналитическое мышление. Давай рассуждать логически. Маша — это же не имя, это статистическая погрешность. В нашей стране Маш больше, чем бродячих котов. Может, у него есть бывшая жена Маша? Или суровая начальница? Или… ну не знаю, двоюродная бабушка из ЖЭКа, которая отказывается выдать ему те самые ключи от подвала?

Шнырь оторвался от туфли, окинул хозяйку скептическим взглядом карих глаз и тихонько зевнул.

— Согласна, версия слабая, — вздохнула Маша. — «Ключи под носом» — это слишком локально. Под чьим носом? Под моим. Ладно, допустим, это триллер, и я действительно в опасности. Что делают законопослушные граждане в таких случаях? Правильно, звонят в полицию. Как думаешь, стоит?

Пёс шевельнул лопоухим умом и поскреб лапой затылок, демонстрируя полное безразличие к органам правопорядка.

— Вот и я думаю, что не стоит, — Маша покрутила в руках диктофон. — Представь этот диалог. «Алло, дежурный? Примите заявление. Мой новый сосед, интеллигентный юноша с кактусом, подозрительно выносит строительный мусор в три часа ночи. Да, я следила за ним через глазок. Да, я обыскала его пакет. Нет, расчлененки там нет, там старые чертежи и кассетный диктофон. Я его, кстати, украла. Так вот, на пленке мужской голос говорит, что если Маша начнет совать свой нос… Почему вы смеетесь, товарищ капитан? Алло?»

Маша вздохнула и аккуратно отобрала у собаки туфлю. Ситуация складывалась классическая: состав преступления отсутствовал, а вот состав её личной паранойи рос с каждой секундой. Ирония судьбы заключалась в том, что теперь она физически не могла просто пойти спать. Любопытство, дремавшее в ней со времен чтения Агаты Кристи под одеялом, окончательно проснулось и требовало действий.

— Нас просто поднимут на смех, Шнырь, — резюмировала она, поднимаясь с пола и потирая затекшую ногу. — Или оформят за кражу раритетной электроники. Нам нужны не домыслы. Нам нужны улики. Настоящие, осязаемые улики. И, кажется, завтра мне придется стать очень, очень общительной соседкой.

Глава 3. Паранойя на медленном огне

Трехлитровая банка с ядрицей — стратегический запас на случай ядерной войны или очередного приступа диетического безумия — подошла идеально. Маша погрузила теплый диктофон в серо-коричневые зерна, как пиратский клад, засыпала сверху остатками крупы и пару раз встряхнула стекло для надежности. Сухой шорох гречки немного успокоил расшатанные нервы. Шкафчик захлопнулся с плотным, победоносным щелчком.

В дверь постучали. Это не было робкое поскребывание соседа, пришедшего за солью или парой луковиц. В глухом деревянном массиве отозвался уверенный, тяжелый стук инквизиторской комиссии, прибывшей конфисковать еретическую литературу.

— Шнырь, тихо, — шёпотом скомандовала Маша.

Пес даже не подумал заткнуться. Он утробно, басовито заворчал, уперевшись лапами в порог. Маша судорожно пригладила растрепанные волосы, посильнее затянула пояс махрового халата, под которым предательски белели пижамные штаны в алые сердечки, и повернула ключ. Идеальный камуфляж для встречи с опасным субъектом.

На площадке стоял Кирилл. Ночной триллер продолжал ломать стереотипы: вместо черной маски-балаклавы на соседе была серая трикотажная футболка, которая непозволительно хорошо подчеркивала разворот плеч. В руках он держал ничего. Никакого мешка, никакого фонарика, никакого кактуса в качестве вещественного доказательства злого умысла.

— Добрый вечер, — произнес Кирилл и тут же поморщился. — Вернее, доброй ночи. Вернее… простите, я понимаю, насколько это нелепо выглядит.

Маша молчала, крепко держась за край двери. В ее голове параллельно крутились два трека: один — тревожный, в духе саундтрека к скандинавскому детективу, второй — настойчиво обращавший внимание на ширину плеч. Второй трек был признан государственной изменой и немедленно подавлен.

— Захлопнулась, — сказал Кирилл, коротко мотнув головой в сторону своей квартиры. Та действительно была закрыта — плотно, без малейшего зазора. — Я вышел выбросить пакет с мусором, а ключи забыл на тумбочке, а она… в общем, пружина. Старый замок.

— Бывает, — осторожно согласилась Маша.

— Я не хотел бы вызывать службы в такое время. — Он слегка запнулся, как человек, которому непривычно просить о помощи. — Если у вас найдется нож с тонким лезвием или, скажем, отвертка с плоским шлицем — я бы попробовал сам. Замок там допотопный, цилиндровый, образца примерно семидесятого года. Я с ним справлюсь.

Маша медленно, очень медленно переводила взгляд с соседа на его захлопнувшуюся дверь и обратно. Внутренний прокурор немедленно запросил слова. «Он знает, как вскрывать замки. Откуда нормальный человек знает, как вскрывать замки? Про цилиндровые и шлицы? Это диссертационные знания либо криминальные».

— Один момент, — сказала она вслух.

Дверь она прикрыла — не до щелчка, но достаточно, чтобы выдохнуть. Нож она нашла быстро: крепкий столовый, с узким лезвием, которым обычно вскрывала упаковки с заказами из интернет-магазинов. С отверткой пришлось повозиться — та залегла в самом дальнем углу ящика с «нужными вещами», между засохшим клеем «Момент» и батарейкой непонятного происхождения.

«Еще одна странная деталь в его подозрительных навыков», — думала Маша, пока откапывала инструменты. Кирилл умел вскрывать замки. Кирилл таскал мешки ночью. Кирилл знал, чьи именно вопросы нельзя допускать. Список рос с пугающей методичностью.

Она вернулась в коридор, вручила ему нож и отвертку и остановилась в проеме, скрестив руки на груди. Уходить и закрываться на все замки было бы, конечно, разумно. Но разум этой ночью давно сдал полномочия.

— Я подержу фонарик, — сообщила она тоном человека, которому терять уже нечего.

Кирилл поднял взгляд и несколько секунд смотрел на нее с тем же выражением антрополога перед говорящим сусликом.

— Спасибо, — наконец произнес он. — Это… неожиданно любезно с вашей стороны.

— Просто не хочу, чтобы в темноте вы промахнулись по замку, — парировала Маша. — Инструменты казенные.

Маша направила луч фонарика точно на скважину, чувствуя, как у нее пересыхает в горле. Кирилл опустился на корточки с такой легкостью, словно проделывал это упражнение каждое утро вместо зарядки. Он не суетился, не чертыхался, как сделал бы любой нормальный человек, оказавшийся в три часа ночи перед запертой дверью собственной квартиры. Он просто работал.

— Знаете, — заметила Маша, присаживаясь чуть поодаль, чтобы не мешать, но при этом видеть каждый поворот его кисти. — У вас очень специфическое хобби для младшего научного сотрудника. Обычно в таких случаях вызывают МЧС или, на худой конец, соседа с ломом.

Кирилл ввел отвертку в скважину, слегка надавил, прислушиваясь к чему-то одному ему понятному. Его движения были стерильно точными — никакой лишней суеты, никаких хаотичных тычков.

— Наука, Маша, — это прежде всего умение разбираться в механизмах, — отозвался он, не оборачиваясь. — А замки — это те же уравнения. Нужно просто правильно выставить пины и приложить нужное усилие. Никакой магии, чистая физика.

Маша нервно сглотнула. Физика в его исполнении выглядела подозрительно криминально. Она видела, как плоский кончик ножа, который он использовал вместо натяжителя, едва заметно вибрирует в его руке.

— Вы сейчас говорите так, будто открыли пару сотен сейфов в своей жизни, — прошептала она.

— Я говорю так, будто ценю свое время, — он наконец повернул голову, и в свете фонарика его лицо показалось Маше не просто бледным, а почти прозрачным. — И не люблю ждать слесарей.

Раздался едва слышный, сухой «клик». Затем еще один. Кирилл плавно довернул отвертку, и тяжелая железная дверь, издав ленивый скрип несмазанных петель, поддалась. Сосед поднялся на ноги, отряхивая брюки с такой будничной грацией, словно только что решил уравнение второй степени, а не вскрыл замок за тридцать секунд.

— Видите? — он протянул Маше её инструменты, рукоятки которых были теперь теплыми от его пальцев. — Допотопный механизм. Конструкция уровня «здравствуй, СССР».

Маша приняла нож и отвертку, стараясь не задеть его руку. Она ожидала, что он сейчас скроется за дверью и захлопнет её, оставив её наедине с вопросами, но Кирилл задержался. Он придержал дверь открытой, позволяя Маше заглянуть внутрь. Там, в прихожей сорок второй квартиры, не было ни гор трупов, ни арсенала взломщика. Только аккуратно расставленная обувь, одинокий кактус на полке и легкий, едва уловимый запах озона и свежей краски.

— Спасибо, Маша, — произнес он, и в его голосе теперь слышалась та самая мягкая, интеллигентная меланхолия, с которой он появился в доме две недели назад. — Вы очень помогли. И… насчет диктофона.

Маша замерла, вцепившись в нож так, что побелели костяшки пальцев.

— Да? — голос прозвучал на октаву выше, чем она планировала.

— Не держите его в гречке, — Кирилл улыбнулся — вежливо, почти по-соседски. — Крупа забивает микрофон и портит головки. Если хотите что-то записать — купите нормальный цифровой рекордер. У них звук чище, а шума — гораздо меньше. Доброй ночи.

Дверь закрылась — бесшумно, точно и окончательно.

Маша стояла в пустом коридоре, сжимая в руках кухонный нож, и смотрела на соседскую дверь. Где-то в глубине её собственной квартиры Шнырь издал вопросительный «вуф», ожидая продолжения банкета.

«Он знает, — пронеслась в голове душная, липкая мысль. — Он знает всё. О гречке, о диктофоне, о том, что я сейчас стою здесь и чувствую себя идиоткой».

Она медленно побрела к своей двери, чувствуя, как внутри неё окончательно формируется новый, доселе неведомый азарт. Впервые в жизни ей не хотелось бежать в полицию, звонить маме или прятаться под одеяло. Ей хотелось узнать, зачем человеку, который умеет профессионально вскрывать старые замки и следить за соседями, понадобилась именно эта квартира. И, главное, почему он так любезно дал совет по улучшению качества её слежки.

— Шнырь, — прошептала она, закрывая замок на все обороты. — Похоже, мы ввязались в очень странный проект. И боюсь, у него довольно высокий уровень сложности.

— Шнырь, — прошептала она, закрывая замок на все обороты. — Похоже, мы ввязались в очень странный проект. И боюсь, у него довольно высокий уровень сложности.

Ночь прошла в полудреме. Маша то вскакивала, проверяя, не пытаются ли вскрыть её дверь «научными методами», то засыпала, чтобы тут же проснуться от мысли: а не подслушивают ли её через розетки? Диктофон лежал на столе — голый, без гречневой «шубы», как и советовал сосед. Кирилл был прав: техника не любит крупу, а люди, похоже, не любят, когда за ними охотятся, но при этом обладают пугающе хорошими манерами.

Глава 4. Человек в дорогом пальто и прочие неприятности

Утро встретило Машу серым дождем и осознанием того, что в одиночку ей не справиться. Кирилл — профессионал. Он знает замки, знает тактику, и, судя по всему, знает о ней больше, чем она сама о своей биографии. Ей нужен был рычаг. А рычаг в их пятиэтажке мог находиться только в одном месте: на скамейке у второго подъезда, где восседала Галина Петровна — бессменный председатель их неформального домового совета, женщина, чьи глаза видели, как в 98-м заезжал первый жилец, и как вчера поздно вечером уезжал курьер с пиццей.

— Шнырь, — скомандовала Маша, пристегивая поводок. — Включай обаяние. Мы идем добывать информацию.

Пес, давно не видевший от хозяйки такого количества решимости в сочетании с нерасчесанными волосами, вильнул хвостом. Он явно подозревал, что «добывать информацию» — это собачий синоним для «попрошайничать у прохожих», и был готов к любым свершениям.

— Гуляете? — спросила она вместо приветствия, не отрываясь от наблюдения за пустой парковкой.

Галина Петровна перевела взгляд ниже, на уровень щиколоток, и в её глазах мелькнуло искреннее сочувствие к состоянию Машиного ментального здоровья. Маша проследила за направлением этого взгляда и замерла. На ногах красовались пушистые домашние тапочки с мордами кроликов, пожеванные Шнырем и уже успевшие пропитаться утренней влагой.

«Ну разумеется, — подумала Маша, чувствуя, как краснеют уши. — Детективное расследование века требует именно такой обуви. Кроссовки — это для слабаков, истинные сыщики выходят на охоту исключительно в вещах, которые стыдно показать почтальону».

Это случалось с ней постоянно: стоило в голове сформироваться хоть одной здравой идее, как остальная часть организма объявляла забастовку. Сначала — халат с уточками в подъезде, теперь — кролики на улице. Соседи, должно быть, уже делали ставки, в чём она выйдет в следующий раз. А что, если они правы? Может быть, она и вправду странная? Впрочем, Маша тут же одернула себя: нормальные люди в три часа ночи не выслеживают соседей и не анализируют содержимое строительных мешков. Значит, странность — это просто рабочий инструмент.

Она постаралась принять как можно более непринужденную позу, скрывая тапочки за кустом сирени.

— Собаке нужно движение, — Маша села на край скамейки, чувствуя, как Шнырь тут же начинает наматывать круги вокруг ног Галины Петровны, выпрашивая порцию ласки. — А вы всё на посту, Галина Петровна. Как здоровье?

Женщина хмыкнула, погладила Шныря по голове, и Маша поняла — лед тронулся. — Здоровье — это когда не спрашивают. Чего пришла, Маш? Вижу, глаза бегают. Опять что-то в подъезде случилось?

Маша понизила голос, имитируя доверительную беседу о соседских сплетнях. — Да вот, всё думаю про сорок вторую квартиру. Семён Аркадьевич… Вы ведь помните его хорошо? Странный был мужчина. Небось, долгов оставил кучу?

Галина Петровна поджала губы, превратив лицо в сушеную курагу. — Долги — это дело наживное. Он был не странный, он был… одержимый. Как съехал, так я в ту квартиру и заглядывала, когда трубы проверяли. Маш, там не квартира, там ребус.

— Ребус? — Маша затаила дыхание.

— Стены, — многозначительно произнесла Галина Петровна. — Он обои не переклеивал, он их наслаивал. Слой на слой. В коридоре — газеты пятилетней давности, в комнате — ватманы, склеенные в огромные листы. Вся квартира превратилась в одну сплошную чертежную доску. Я тогда управляющему сказала: «Сдирать всё под ноль! Это же пожароопасно!». А он мне: «Не трогайте, там у него какая-то инвентаризация коммуникаций». Ну, какая инвентаризация у нумизмата?

Машу прошибло током.

— Инвентаризация коммуникаций? Вентиляция? Подвал?

— И подвал тоже, — кивнула соседка. — Он всё твердил, что наш дом построен неправильно. Что есть «Сектор Б» — пространство, которого нет в планах. Я думала, старик заговаривается. А теперь вон… сосед ваш новый, Кирилл. Тихий, интеллигентный, а всё туда же. Вчера видел, как он в подвал спускался. С фонариком.

Маша почувствовала, как внутри всё сжалось. Кирилл не просто жил в квартире. Он искал то, что оставил Семён Аркадьевич. Эти «чертежи» в мусорном баке — это были не просто бумажки, это была карта сокровищ. Или карта чего-то гораздо более опасного.

Она встала, потянула за поводок, чувствуя, как внутри просыпается настоящий азарт. В этот момент из-за угла дома вышел мужчина. Дорогое пальто, безупречная стрижка, кожаный портфель — персонаж явно не из их панельного гетто. Он остановился, внимательно оглядел подъезды и направился прямиком к ним.

— Доброе утро, дамы, — голос был вежливым, но холодным, как мартовский лед. — Не подскажете, где здесь проживает Кирилл Сергеевич? Из 42-й?

Галина Петровна прищурилась, но Маша опередила её. Она вдруг поняла: это и есть «Третья сторона». И если Кирилл — это «подозреваемый», то этот тип — явно «преследователь».

— А вы, простите, кто? — спрсоила Маша, прикрывая собой Шныря, который начал рычать. — У нас здесь дом тихий, чужих не любим. Особенно с утра пораньше.

Мужчина улыбнулся, но глаза его остались абсолютно мертвыми.

— Я представитель управляющей компании. По вопросу незаконной перепланировки жильцом квартиры 42.

Маша поняла: ставки выросли. В их доме начался настоящий шпионский сериал, а она оказалась в самом центре событий, имея при себе лишь собаку, махровый халат (дома) и диктофон, который теперь точно не стоило хранить в крупе.

— Управляющая компания? — переспросила Маша, стараясь, чтобы голос звучал максимально беззаботно. — А разве вы не должны приходить с уведомлением? И в рабочее время?

Мужчина сделал шаг ближе. Шнырь гавкнул — звонко, по-боевому.

— Я задал вопрос, девушка. Где Кирилл?

Маша посмотрела на дверь своего подъезда, затем на незнакомца. В голове мелькнула мысль: Кирилл, конечно, тип мутный, но он хотя бы не похож на корпоративного палача. Она улыбнулась, погладила Шныря по загривку и ответила:

— Понятия не имею. Уехал в командировку, кажется. В Сызрань. Надолго.

Мужчина в дорогом пальто, чьи ботинки стоили больше, чем все имущество Маши вместе с её «Гаудой» и коллекцией керамических котов, медленно развернулся. Он задержался на секунду, окинув Машу взглядом, полным холодной вежливости, после чего кивнул — словно принял к сведению нелепую ложь, но решил не тратить время на её опровержение.

— Сызрань, значит, — повторил он, словно дегустировал этот город на вкус, находя его послевкусие крайне посредственным. — Прискорбно. У Кирилла Сергеевича были дела в столице.

Он постоял еще полминуты, а потом развернулся и медленно пошел вдоль дорожки, и каждый шаг его ботинок, стоивших больше, чем весь гардероб Маши, отдавался по асфальту с властным, почти армейским ритмом. На ходу он задрал голову, сканируя окна второго и третьего этажей. Взгляд был цепким, профессиональным — он изучал фасад не как жилец, ищущий свою квартиру, а как сапер, вычисляющий расположение растяжек. На пару секунд он задержался, вглядываясь в окно с распахнутой форточкой, из которой весело выглядывал горшок с геранью, и в его глазах промелькнуло искреннее недоумение: как такая хаотичная жизнь вообще может сосуществовать с его четким планом?

Маша провожала его взглядом, пока черное пальто не превратилось в точку, а точка не растворилась в сером утреннем тумане. Лишь тогда она почувствовала, как по спине потек холодный, липкий пот. Шнырь, до этого яростно охранявший периметр от наглого прохожего, внезапно присел на задние лапы и, на всякий случай, плотно поджал хвост. Пес явно решил, что запах дорогого парфюма, смешанный с угрозой, — вещь в этом дворе противоестественная и крайне опасная.

— Видала? — Галина Петровна, до этого момента наблюдавшая за сценой с замиранием сердца, подалась вперед. — Троеточия какие-то. Ходят тут всякие, вынюхивают. Точно говорю, не из компании он. В компании у нас сидит тетя Валя, у которой очки на носу, вечно карандаш за ухом и пучок на макушке, а этот… этот прям как из кино про шпионов. Сейчас, небось, все двери в подъезде приметит, а ночью придут — и вынесут всё, что нажито непосильным трудом.

Маша криво усмехнулась, хотя внутри всё неприятно сжалось.

— Галина Петровна, чего у нас выносить-то? У меня, например, из ценностей — только полупустой холодильник и коллекция пробников крема, которые жалко выкинуть. А по прикиду он на квартирного вора не тянет. Вы видели его пальто? Оно стоит как весь наш подъезд, включая крышу и подвал.

— Вот именно! — отрезала соседка. — Кто в таком пальто по нашим дворам шастает? Значит, дело серьезное. Ох, мамочки, — она вдруг вскинула руки к лицу и ахнула. — Почта! Сегодня же последний день оплаты за свет, а я, старая калоша, сижу тут, языком чешу! Память — как дуршлаг, всё сквозь неё утекает! Надо срочно бежать, квитанции только захвачу!

Она резво соскочила со скамейки и засеменила к двери подъезда, даже не оглянувшись. Маша осталась одна. Тишина двора внезапно стала оглушительной.

— Командировка в Сызрань, — пробормотала она в пустоту, чувствуя, как внутри закипает неприятное осознание. — Маша, ты идиотка. Теперь этот странный конь в пальто точно знает, что Кирилл здесь. И что я — его прикрытие.

Маша поднялась по бетонным ступеням, стараясь не слишком громко шлепать тапочками. Шнырь, почуяв смену настроения хозяйки, перестал исследовать каждый угол и теперь трусил рядом, изредка поглядывая на неё с немым вопросом: «Когда же мы уже вернемся к обсуждению ужина?».

Пока она преодолевала пролет за пролетом, в её голове происходила экстренная переоценка ценностей. Если отбросить панику, вызванную ночными вылазками Кирилла, и её собственную склонность к драматизации, что оставалось?

Факты были упрямыми и совершенно не вяжущимися с образом маньяка. Во-первых, его умение вскрыть дверь. Она ведь видела это своими глазами — пара движений, никаких сломанных отмычек, никакой крови на стенах. Это было мастерство, а не варварство. А что касается ночного мусора… любой, кто хоть раз пытался избавиться от старой мебели или груды бумаг в квартире, доставшейся в наследство, знает: это процесс, требующий либо ночи, либо крепких нервов, либо того и другого вместе.

Глава 5. Тактическое перемирие на коврике

Маша остановилась на площадке четвертого этажа, чтобы отдышаться.

— Слушай, Шнырь, — прошептала она, глядя в умные, слегка сонные глаза собаки. — А может, мы зря его боимся? Ну, подумаешь, странный тип. У него взгляд… скажем так, сосредоточенно-профессиональный. И, честно говоря, он довольно симпатичный, когда не пытается скрыть, что считает меня клинической идиоткой. Если бы он был убийцей, зачем ему давать советы по уходу за диктофоном? Убийцы обычно не заботятся о качестве аудиозаписей свидетелей.

Она вспомнила лицо мужчины в дорогом пальто. Вот там был холод. Настоящий, стерильный холод человека, для которого люди — лишь помехи в бизнес-плане. Кирилл же на его фоне выглядел как раздраженный учитель физики, который просто хочет дорешать свою задачу и пойти спать.

— Похоже, мы ошиблись с амплуа, — констатировала Маша. — Он не маньяк. Он — «агент под прикрытием» или частный сыщик, который влез в историю похлеще нашей. А «Третья сторона» — это ребята, которым очень не нравится, что он здесь копается.

Эта мысль принесла странное облегчение. Теперь её роль «странной соседки» переставала быть просто прикрытием для собственной паранойи. Это становилось тактическим преимуществом. Если она знала, что он не злодей, значит, она могла действовать как союзник. Или как очень навязчивый консультант.

Она не стала ждать. Если «Третья сторона» — управляющая компания или кто-то похуже — уже здесь, значит, у Кирилла нет времени на меланхолию. Маша знала: её халат с уточками и репутация «странной соседки с собакой» — это единственная броня, которая у неё есть.

Она решительно подошла к двери сорок второй квартиры. Раз уж она теперь «прикрытие», нужно соответствовать статусу. Она выпрямилась, поправила пояс халата и нажала на кнопку звонка. В конце концов, в этом доме кто-то должен был поддерживать порядок, пусть даже этот порядок держался на честном слове, паре отверток и собаке, которая больше всего на свете любила сыр.

Стук получился не интеллигентным, а скорее отчаянным. Дверь отворилась почти мгновенно, словно Кирилл ждал гостя или боялся, что если он не откроет, гость решит проблему радикально и вынесет дверной косяк.

Кирилл стоял на пороге в той же футболке, но «профессорский» вид улетучился, как дым над горящей помойкой. Он был собран, как взведенная пружина, а в руках держал небольшой складной нож — предмет, который явно не предназначался для нарезки сыра, если только речь не шла о сыре очень твердых сортов, способном дать отпор.

— Мария, — сказал он, увидев Машу. В его голосе не было удивления, только глубокая, усталая досада, какая бывает у человека, обнаружившего в ботинке лишний камешек. — Надеюсь, это жизненно важно, потому что я как раз собирался покинуть здание через окно.

На миг его лицо превратилось в пособие по ироничному отстранению: губы тронула кривая, почти театральная усмешка, а взгляд стал демонстративно скептическим. Это была осознанная мимика, инструмент, которым он пользовался, чтобы держать дистанцию. Маша не была экспертом по профайлингу, но считывала это мгновенно: Кирилл выстраивал баррикаду из сарказма, надеясь, что она просто развернется и уйдет, не в силах вынести такой концентрации пренебрежения.

— Через окно? — Маша выразительно оглядела узкий дверной проем, затем самого Кирилла. — С пятого этажа? У вас там внизу припаркована машина с мягкой крышей или вы планируете договориться с гравитацией на месте?

Кирилл чуть опустил нож, давая понять, что непосредственная угроза миновала, но расслабляться не собирался. Его поза по-прежнему транслировала крайнюю степень нежелания вести светские беседы.

Маша покосилась на лезвие — короткое, матовое, явно заточенное с любовью и знанием дела, — и в голове пронеслась отрезвляющая мысль. Вообще-то, она всё ещё довольно смелая для человека, который только вчера всерьёз подозревал этого типа в серийных убийствах. И, если уж быть до конца честной с собой, пока не вычеркнула его из списка подозреваемых окончательно. Просто передвинула в категорию «маньяк, но с хорошими манерами». А теперь он стоит перед ней с ножом — и по всем законам жанра ей следовало бы бежать без оглядки, крича на весь подъезд что-нибудь вроде «Спасите, убивают!».

Но ведь у неё был защитник, хотя… если учитывать его рост и характер, защитник в этом случае, скорее всего, понадобиться именно ему….

Маша опустила взгляд на Шныря. Пёс сидел у её ноги, деловито выкусывая несуществующую блоху из-под левой подмышки, и всем своим видом демонстрировал полную боевую готовность. Правда, боевая готовность Шныря выражалась в том, что он ещё не уснул, но для него это уже было подвигом. Маша мысленно пересчитала их шансы: если Кирилл — маньяк, то Шнырь, конечно, вступится. Его коронный приём — внезапный переход в режим полной неадекватности — мог парализовать любого противника. Пёс начинал носиться кругами, издавать звуки, которым позавидовала бы сигнализация брошенного автомобиля, и совершать манёвры, не поддающиеся законам физики. Правда, пока что единственной жертвой этой тактики стал соседский кот Барсик, который после их последней встречи неделю сидел на шкафу и отказывался спускаться даже за лососем. Но эффект неожиданности никто не отменял.

Она улыбнулась — скорее своим мыслям, чем ситуации, — и снова подняла глаза на Кирилла. Тот всё ещё ждал объяснений ее внезапному визиту, слегка приподняв бровь.

— Вообще-то, — сухо заметил он, — сразу под моим окном проходит карниз старой пожарной лестницы. Технически это не окно, а запасной выход. Но вам, как автору подкаста о шумах города, вероятно, интереснее версия с переговорами.

— О, так вы слушали мою гениальную импровизацию? — Маша не смутилась ни на секунду, хотя в груди всё ещё бухало где-то на грани пульса и паники. — Польщена. Значит, мой вклад в культуру не пропал даром. А пожарная лестница — это, конечно, очень убедительно. Прямо-таки Джеймс Бонд в мире коммунального хозяйства. Только Бонд обычно не забывает диктофоны в мусорных баках.

Кирилл поморщился. Упоминание диктофона явно было ударом ниже пояса. Маша заметила, как на его скулах на мгновение проступили желваки — то ли от досады, то ли от чего-то ещё, что она пока не могла расшифровать. И тут её снова накрыло волной вопросов, которые она откладывала на потом с того самого момента, как прослушала запись.

Диктофон. Тёплый, явно только что выключенный — она до сих пор помнила это странное ощущение в ладони, когда выудила его из недр чёрного мешка. Как он вообще там оказался? Кирилл производил впечатление человека, который не теряет вещи — такой, скорее, пересчитает скрепки в ящике стола перед сном и занесёт результат в таблицу. Случайно забыть прибор, на который он записывал наблюдения за «объектом А», — это как-то не вязалось с его образом. Но и намеренно выбросить — тоже странно. Если он заметал следы, то почему таким нелепым способом? Почему просто не раздавить кассету ботинком?

И главное: он ведь знает, что диктофон у неё. Знает — и не требует обратно. Не угрожает, не пытается выменять на что-то, не включает режим «серьёзного человека, у которого есть рычаги давления». Просто даёт советы по уходу за антикварной техникой, как будто речь идёт о библиотечной книге, которую соседка забыла вернуть вовремя. В этом было что-то противоестественное, и Маша пока не решила, что именно: либо он настолько уверен в своей неуязвимости, что одна улика ничего не решает, либо… Либо он специально позволил ей его найти.

От этой мысли мурашки пробежали по спине — но не от страха, а от азарта. Кажется, партия становилась интереснее.

Как бы там ни было, Маша планировала во всём разобраться. Желательно — до того, как этот человек снова решит вскрыть какой-нибудь замок или исчезнуть через окно.

Кирилл тем временем отступил на полшага вглубь прихожей, но Маша, воспользовавшись этим микроманевром, тут же просочилась следом. Шнырь, восприняв это как приглашение, бодро протрусил мимо хозяина квартиры и уселся прямо посреди коридора, деловито изучая обстановку.

— Послушайте, Мария, — Кирилл потер переносицу, и в этом жесте сквозила вселенская усталость. — У вас совершенно превратное представление о происходящем. Это не игра. Вам лучше немедленно покинуть помещение и забыть о моём существовании.

— Ага. Забуду. Прямо сейчас, — Маша скрестила руки на груди. — Вот только один вопрос: когда вы советовали мне не хранить диктофон в гречке, вы действовали из чистого альтруизма или просто боялись, что я испорчу улику, которая может быть использована против вас?

— Я боялся, что вы испортите антикварный прибор, — отчеканил Кирилл. — Ему тридцать лет. Гречка для него — то же самое, что песок для открытой раны. Это азы обращения с аналоговой техникой.

— О, ну конечно! Азы! — Маша всплеснула руками. — Знаете, нормальный человек на вашем месте сказал бы: «Маша, какого черта вы делаете в моем мусоре?». А вы — про гречку. Вы ведете себя странно. И это, — она ткнула пальцем в его сторону, — главная причина, по которой я никуда не уйду.

Повисла короткая пауза. Кирилл смотрел на нее с выражением лица шахматиста, который ожидал любительского дебюта, а соперник внезапно пошел конем в нелогичном, но очень раздражающем направлении. Шнырь, почувствовав, что градус беседы повышается, тихо зевнул и положил морду на лапы.

— Вы сейчас пытаетесь меня спровоцировать, — констатировал Кирилл. — Это стандартная техника: вывести оппонента из равновесия, чтобы получить эмоциональную реакцию. Не сработает.

— А я и не пытаюсь. Я просто говорю то, что думаю. Чего и вам желаю, — Маша наклонила голову набок. — Например, скажите честно: вас бесит, что я вас раскрыла? Или вас больше бесит, что раскрыла вас именно я, а не кто-то более… профессиональный?

Кирилл открыл рот, закрыл, а потом, к собственному удивлению, издал короткий смешок — не веселый, а скорее обреченный. Этот смешок был первым признаком того, что стена дала трещину.

— Хорошо, — сказал он, и его голос внезапно утратил часть ледяного лоска. — Давайте заключим перемирие. Вы перестанете говорить со мной как следователь на допросе, а я перестану называть вас полным именем. Потому что каждый раз, когда я говорю «Мария», мне кажется, что я вызываю вас к доске. Давайте перейдем на ты. Договорились?

Маша моргнула. Такого поворота она не ожидала. В глубине ее души что-то екнуло — то ли от неожиданной человечности в его голосе, то ли от того, что он перестал смотреть на нее как на предмет мебели.

— Договорились, — осторожно ответила она. — Давай на ты. Но учти: если ты сейчас попытаешься выставить меня за дверь, я вернусь через балкон. У меня, знаешь ли, тоже есть доступ к пожарной лестнице. И в отличие от тебя, я не боюсь высоты.

— Верю, — Кирилл убрал складной нож в карман. — Ты вообще, как я погляжу, мало чего боишься. Это либо храбрость, либо вопиющее отсутствие инстинкта самосохранения.

— Это педагогическое образование, — отмахнулась Маша. — Три года практики в школе вырабатывают иммунитет к запугиваниям. Ты даже не представляешь, на что способны восьмиклассники, когда узнают, что ты поставила двойку их неформальному лидеру.

— Охотно верю, — Кирилл слегка расслабил плечи. Впервые за время разговора он перестал напоминать сжатую пружину, и на его лице промелькнуло что-то почти человеческое. — Восьмиклассники — это серьёзно. Слышал, они могут объявить бойкот, испортить журнал и довести до нервного срыва завуча по воспитательной работе. Серьёзные противники.

— О, вы даже знаете про завуча по воспитательной работе? — Маша прищурилась. — Вы точно не маньяк? Маньяки обычно не разбираются в школьной иерархии.

— Я много чего знаю, Мария. Но это не делает меня безопасным.

Повисла короткая пауза. Шнырь, уставший ждать, когда на него обратят внимание, тихо чихнул и улёгся на коврик. Маша перевела дыхание и поняла, что момент для шуток прошёл. Она пришла сюда не ради пикировки.

— Ладно, — сказала она, и голос её стал серьёзным. — Игры в остроумие — это прекрасно, но я здесь не за этим. Пока ты тут поливал кактус, паковал рюкзак и планировал романтический побег по карнизу, к тебе приходили.

Глава 6. Исповедь под надзором

Кирилл не вздрогнул. Не переспросил. Даже бровь не поползла вверх — что Маша отметила мгновенно и отложила в мысленную папку с пометкой «подозрительно». Вместо этого он просто чуть склонил голову набок, словно ожидал продолжения. Словно визиты незнакомцев были для него не экстраординарным событием, а чем-то вроде утренней сводки погоды.

— Мужчина в дорогом пальто, — продолжила Маша, внимательно вглядываясь в его лицо. — С очень мёртвыми глазами. Знаешь, бывает такой взгляд — как у акулы в хорошем костюме: вежливый, но если приглядеться, там вообще ничего живого. Представился управляющей компанией. Спрашивал, где ты. Я сказала, что ты уехал в Сызрань.

— В Сызрань, — повторил Кирилл без выражения. Не вопрос, не смешок — просто констатация факта. — Интересный выбор.

— Первое, что в голову пришло, — Маша скрестила руки на груди. — И судя по тому, что ты не побледнел, не схватился за сердце и не начал срочно звонить адвокату, — за тобой такие типы ходят каждый день. Это, знаешь ли, не делает тебя менее подозрительным.

Кирилл посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого ей всегда становилось не по себе. Но сейчас к не по себе примешивалось что-то ещё. Какое-то странное, неуместное любопытство. Он молчал, и Маша вдруг поняла, что он её разглядывает. Не как угрозу, не как помеху — а как уравнение, которое он пока не знает, как решить.

— Почему ты меня предупредила? — спросил он наконец.

Маша открыла рот, но слова почему-то застряли где-то в районе горла. Вопрос прозвучал неожиданно мягко — так мягко, что она на секунду забыла все заготовленные фразы про гражданский долг и соседскую солидарность.

— В смысле — почему? — переспросила она, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Потому что... потому что я не знаю, кто ты такой и что здесь происходит, но сдавать человека людям с мёртвыми глазами — это как-то... не по-соседски?

— Не по-соседски, — медленно повторил Кирилл. В уголках его губ промелькнуло что-то похожее на улыбку — или на её дальнюю родственницу. — То есть дело исключительно в соседском долге? Никаких других причин?

Маша почувствовала, как предательский румянец — тот самый, который всегда появлялся в самые неподходящие моменты, — расползается по шее и подбирается к ушам.

— На что ты намекаешь? — она попыталась придать голосу возмущение, но получилось скорее сдавленное шипение. — Думаешь, ты мне... симпатичен? С ножом в руке и с замашками параноика? Размечтался!

— Я ни на что не намекал, — Кирилл убрал складной нож в карман — медленно, демонстративно. — Просто спросил. Ты странно отреагировала.

— Я нормально отреагировала! — Маша поняла, что почти кричит, и усилием воли понизила голос. — Просто ты всё неправильно понимаешь. Я пришла сюда не потому что ты мне нравишься или не нравишься. Я пришла, потому что хочу ответов. Что здесь происходит? Почему за тобой охотятся люди, которые выглядят так, будто им платят за молчание оптом? И почему ты ведёшь себя так, будто это нормальный вторник?

Кирилл молчал. Но теперь в его молчании было что-то другое — не отстранение, а скорее... оценка. Словно он пересчитывал риски и прикидывал, во сколько ему обойдётся честность.

— Ты действительно хочешь это знать? — спросил он наконец.

— Я затем и пришла, — отрезала Маша. — И кстати: пока ты тут задаёшь глупые вопросы про симпатию, один из этих людей в пальто, возможно, уже вернулся, проверил мою легенду про Сызрань и сейчас ждёт тебя внизу. Так что давай без романтических пауз. Говори как есть.

Кирилл выдержал паузу — ровно такую, чтобы Маша начала сомневаться, не перегнула ли она палку с этим ультиматумом, — а затем коротко кивнул. Не ей, а скорее собственным мыслям. Решение было принято.

— Хорошо, — сказал он и, развернувшись, прошёл в комнату. — Только закрой дверь. Если этот человек в пальто действительно вернётся, нам не нужны лишние свидетели.

Маша на секунду замешкалась. Закрыть дверь в квартиру подозреваемого, оставшись с ним наедине, — звучало как первый пункт из памятки «Как стать главной героиней криминальной хроники». Но пути назад уже не было. Она плотно притворила дверь и прошла следом. К тому же… Любопытство всегда побеждало здравый рассудок и инстинкт самовыживания.

Комната производила странное впечатление. Здесь не было ни уюта, ни хаоса — только аскетичный порядок человека, который в любой момент готов собраться за пять минут. Рюкзак стоял у стены, набитый, но не застёгнутый. На столе — ноутбук с погасшим экраном, пара распечаток и... Маша моргнула. На подоконнике, в горшке с трещиной, которого она не видела со дня его переезда, возвышался тот самый кактус. Огромный, угрожающий, покрытый колючками, похожими на миниатюрные иглы для подшивки документов.

— Твой кактус, — сказала Маша. — Я думала, ты его уже эвакуировал.

— Его зовут Архимед, — сухо ответил Кирилл. — И он остаётся. Кактусы не требуют эвакуации. Они и есть эвакуация в своём конечном виде.

Маша предпочла не углубляться в ботаническую философию. Она села на предложенный стул — жёсткий, советский, с протёртой обивкой — и приготовилась слушать.

Кирилл не стал расхаживать из угла в угол, как делают герои детективных сериалов. Он просто встал у окна, чуть отодвинув занавеску, и бросил короткий взгляд во двор. Убедившись, что горизонт чист, он повернулся к Маше.

— Ты была права, — начал он. — Я не младший научный сотрудник. И эта квартира — не место моего проживания. Это объект.

— Объект, — повторила Маша. — Как в шпионских фильмах? Ты под прикрытием?

Кирилл издал звук, который отдалённо напоминал смех, но был лишён всякого веселья.

— Я под наблюдением, — сказал он. — Всё то время, что живу здесь. Я — частный консультант по безопасности. Меня наняли, чтобы найти архив документов, спрятанный в этом доме. Нанял дальний родственник Семёна Аркадьевича — того самого старика, который жил здесь до меня. Старик исчез, и родственник хочет знать, что с ним случилось. А заодно — куда делся его архив.

— Архив? — Маша нахмурилась. — В мусорном мешке были чертежи вентиляции и старые письма. Ты хочешь сказать, что это он и есть? Ты выбросил то, за чем охотятся люди с мёртвыми глазами?

Кирилл покачал головой.

— Это не архив. Это мусор. В буквальном смысле.

— Поясни, — Маша скрестила руки на груди.

Кирилл вздохнул и кивнул в сторону комнаты:

— Когда я только въехал, здесь было не пройти. Семён Аркадьевич превратил квартиру в бумажный лабиринт. Чертежи, схемы, дубликаты, какие-то бесконечные расчёты вентиляционных шахт, письма двадцатилетней давности, газетные вырезки — он, судя по всему, страдал лёгкой формой архивной мании и не выбрасывал вообще ничего. Квартира была завалена по щиколотку. Ходить можно было только по тропинкам.

Маша представила себе масштаб бедствия и внутренне содрогнулась. Её собственная коллекция пробников крема на полке в ванной внезапно показалась образцом минимализма.

— Родственники попросили всё это вывезти, — продолжил Кирилл. — Им не нужны старые газеты и сорок семь вариантов одной и той же схемы подвала. Им нужен оригинальный архив — то, что действительно имеет ценность и лежит в «Секторе Б». А это... — он пренебрежительно махнул рукой, — это просто бумажный шум.

— И ты носишь его по ночам, как маньяк из фильма ужасов, хотя мог бы вынести днём, как нормальный человек? — уточнила Маша.

— Я специально выносил его ночью, — Кирилл посмотрел ей прямо в глаза. — И специально оставлял мешки так, чтобы их заметили.

Маша моргнула.

— Погоди. Ты хотел, чтобы их нашли?

— Именно. Это диверсия. Ложный след. Если «Третья сторона» увидит, что из квартиры выносят груды бумаг, они решат, что архив уже обнаружен, выпотрошен и по частям уничтожается. Им не придёт в голову, что настоящие документы всё ещё здесь — в подвале, в комнате, которой нет на планах. Пока они роются в мусоре, у меня есть время закончить поиски.

Маша медленно переварила услышанное. В голове щёлкнуло сразу несколько деталей, которые раньше не складывались: ночные ходки, демонстративные остановки, мешки, оставленные на виду, а не засунутые в бак с головой. Всё это время Кирилл не прятался. Он играл спектакль. А она — и, судя по всему, человек в дорогом пальто — были зрителями.

— То есть твой план состоял в том, чтобы выглядеть как можно более подозрительно, вынося мусор, в надежде, что настоящие преследователи купятся на это и отвлекутся? — медленно проговорила она.

— В общих чертах.

— И поэтому ты не запирал мешки? Чтобы им было легче копаться?

— Чтобы у них не возникло сомнений, что содержимое стоит проверки. Плотно завязанный узел вызывает больше вопросов, чем небрежно подвернутый край.

Маша потрясла головой. Это было настолько нелогично и при этом настолько продуманно, что ей почти захотелось аплодировать.

— Ты понимаешь, что из-за твоей гениальной диверсии я два дня считала тебя серийным убийцей?

— Понимаю, — Кирилл позволил себе лёгкую усмешку. — Но согласись: это сработало. Ты отвлеклась на мусор, «Третья сторона» тоже. А я тем временем сузил зону поиска до трёх мест в подвале. Так что, Маш... спасибо за бдительность, но твои детективные таланты были использованы мной втёмную.

— Ты невыносим, — сказала Маша с чувством.

— Возможно. Но я не маньяк, как ты полагала, и это уже прогресс.

Глава 7. Краткий курс конспирации

Кирилл отошёл от окна и присел на корточки рядом с рюкзаком. Движения его были отрывистыми и точными — никакой суеты, только экономная, выверенная механика. Маша невольно залюбовалась тем, как он перебирал снаряжение: фонарик, запасные батарейки, моток тонкой верёвки, мультитул в потёртом чехле, перчатки без пальцев и пара пластиковых карт, назначение которых Маша предпочла не уточнять.

— Значит, так, — заговорил Кирилл, не поднимая головы. — План на ближайшие часы. Я вычислил три точки в подвале, где может находиться вход в «Сектор Б». Все три — за закрытыми техническими дверями. Ключей у меня нет, поэтому будем работать по обстоятельствам. Твоя задача — светить и не шуметь. Справишься?

— Справлюсь, — Маша кивнула, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — У меня, между прочим, по физкультуре было «отлично».

— Физкультура нам не пригодится, если только ты не планируешь сдавать норматив по бегу от людей с оружием, — Кирилл наконец поднял на неё глаза. — А теперь — первое правило. Собаку не берём.

Шнырь, до этого мирно дремавший на коврике, мгновенно вскинул голову и издал вопросительный «вуф». Маша прижала руку к груди в жесте оскорблённого достоинства.

— Почему?!

— Потому что он гавкает, привлекает внимание, путается под ногами и, судя по всему, считает боевой задачей вылизывание посторонних ботинок. Это не боевой пёс, Маш. Это передвижной генератор хаоса.

Шнырь склонил голову набок и тихо рыкнул — не агрессивно, а скорее обиженно.

— Он — часть команды, — отрезала Маша. — И вообще, что ты предлагаешь? Оставить его здесь? А если эти люди в пальто вернутся и возьмут его в заложники? Ты представляешь, какой это стресс для собаки? Его будут допрашивать, а он даже не сможет ответить!

Кирилл медленно закрыл глаза, словно пересчитывая в уме количество абсурда, выданного за одно предложение.

— Ты сейчас серьёзно про допрос собаки?

— Абсолютно. Кроме того, — Маша сделала паузу для пущего драматического эффекта, — Шнырь может быть полезен. У него отличный слух. Если кто-то приблизится, он предупредит.

— Он предупредит всех в радиусе трёх кварталов, — вздохнул Кирилл. — Но я вижу, что этот бой я проиграл. Хорошо. Шнырь идёт с нами. Но он остаётся у входа в подвал. Будет живой сигнализацией. Если увидит кого-то — пусть лает. Договорились?

Шнырь, услышав слово «лает», радостно тявкнул и забил хвостом по полу.

— Вот видишь? — Маша просияла. — Он согласен.

— Чудесно, — Кирилл поднялся и критически оглядел её. — Теперь второе правило: экипировка. Тебе нужно переодеться. Во что-нибудь тёмное и незаметное. Никаких светлых пятен, никаких светоотражающих элементов. Мы идём в подвал, а не на модный показ.

Маша посмотрела на свой халат с уточками. Уточки, ярко-жёлтые и беззаботные, смотрели в ответ с немым укором.

— Я быстро, — пообещала она.

— Не торопись, — остановил её Кирилл. — Пойдём ночью.

— Почему ночью? — Маша обернулась.

— Так меньше подозрений. Никто не будет задавать вопросов, зачем двое взрослых людей спускаются в подвал с фонарём.

Маша пожала плечами.

— На мой взгляд, и днём подозрений было бы не особо много. Там всё равно никто не ходит.

Она уже хотела добавить, что единственный, кто мог бы заинтересоваться, — это бдительная соседка с первого этажа, — но тут же осеклась. Соседка. Та самая, что постоянно гоняла бомжей и вызывала полицию по любому поводу. Если она услышит шаги в подвале...

— Хотя... — протянула Маша. — Соседка с первого этажа. Она там вечно кого-то гоняет. Если услышит что-то — сразу вызовет наряд.

— Вот поэтому я и говорю, что надо идти ночью, — Кирилл улыбнулся. — Ночью даже самая бдительная соседка спит.

В назначенное время она вернулась. Кирилл, застёгивавший в этот момент рюкзак, поднял взгляд — и замер. Маша выглядела… странно.

— Тапочки? — он приподнял бровь.

— Это не тапочки. Просто похоже…

Маша стояла в дверях, гордо выпрямив спину. На ней была чёрная водолазка, которая обтягивала фигуру с уверенностью, граничащей с дерзостью, и тёмные джинсы. Выглядела она как хакер из голливудского фильма, который только что взломал Пентагон и теперь ждёт аплодисментов. Образ довершали тёмные очки, которые Маша водрузила на нос явно для драматического эффекта, и — Кирилл опустил взгляд ниже — тапочки. Сомнений не было, что это именно тапочки. С розовыми кроликами. В цветочек.

— Что? — Маша перехватила его взгляд. — Других тёмных у меня нет. Это, между прочим, тёмно-серые. Почти чёрные. В подвале никто не заметит.

— Кролики заметят, — сказал Кирилл. — Кролики всё заметят.

— Кролики — часть команды, — отрезала Маша тоном, не терпящим возражений.

Кирилл посмотрел на Шныря. Шнырь посмотрел на Кирилла. В этом безмолвном обмене взглядами промелькнуло что-то похожее на мужскую солидарность перед лицом общей непостижимой загадки по имени Маша.

— Хорошо, — сдался Кирилл. — Идём в кроликах. Теперь — радиосвязь.

Он выудил из рюкзака две портативные рации — небольшие, чёрные, с короткими антеннами. Протянул одну Маше.

— Держи. Канал три. Нажмёшь вот сюда — говоришь. Отпускаешь — слушаешь. Никаких лишних переговоров. Только по делу. Позывные: я — «Архив», ты — «Соседка». Принято?

— Принято, — Маша сжала рацию в ладони и немедленно нажала кнопку. — Архив, Архив, как слышно? Приём.

Динамик на поясе у Кирилла издал пронзительный писк. Шнырь, до этого мирно сидевший у двери, поднял морду к потолку и выдал протяжное, заунывное «ву-у-у-у», удивительно точно попавшее в резонанс с частотой помех.

— Отставить связь, — Кирилл выключил рацию. — У нас появилась третья проблема.

— Какая? — Маша невинно захлопала глазами.

— Твоя собака, — Кирилл ткнул пальцем в Шныря, который продолжал подвывать уже по инерции, явно наслаждаясь акустикой прихожей, — работает как сирена воздушной тревоги. Если в подвале она сделает то же самое, о нашем местонахождении узнают даже в соседнем районе. Придётся отключить звук на рации.

— Шнырь — творческая натура, — Маша погладила пса по загривку. — Он просто реагирует на искусство.

— Искусство маскировки, — пробормотал Кирилл, закидывая рюкзак на плечо. — Ладно. Время. Выходим.

Он открыл дверь и первым шагнул на лестничную клетку. Маша, придерживая Шныря за поводок, двинулась следом. Уже на площадке она тихо спросила:

— Кирилл, а можно ещё один вопрос?

— Если короткий.

— Ты сказал, что вычислил три точки в подвале. А если ни одна из них — не вход? Если «Сектора Б» вообще не существует и это всё — просто паранойя пропавшего старика?

Кирилл бросил взгляд через плечо.

— Тогда мы с тобой просто два идиота, которые в три часа ночи исследуют подвал в компании собаки и кроликов. Но, — он выдержал паузу, — я редко ошибаюсь в таких вещах.

— А если ошибаешься? — тихо спросила Маша. — Что тогда?

Кирилл обернулся. В полумраке лестничной клетки его лицо казалось вырезанным из тени — острые скулы, тёмные глаза, лёгкая, едва заметная усмешка.

— Тогда, — сказал он, — я публично признаю, что ты была права, а я — самонадеянный дурак. И в качестве моральной компенсации куплю тебе... не знаю... коробку конфет? Шоколад? Что предпочитают девушки, которые следят за соседями через глазок?

— Сыр, — не задумываясь, ответила Маша.

Кирилл моргнул.

— Сыр?

— Сыр, — твёрдо повторила она. — Хороший, качественный сыр. Не дешёвый спред, не плавленый брусок из масс-маркета, а настоящий. «Гауда», например. Или «Чеддер» выдержанный. Или «Пармезан» — но не пакетированный, а куском. Я, знаешь ли, гурман.

— Сыр, — снова произнёс Кирилл, но теперь в его голосе звучало не недоумение, а что-то похожее на осторожный интерес. — Не конфеты, не шампанское, не цветы. Сыр.

— Конфеты — это банально, — отмахнулась Маша. — Шампанское — пафосно. Цветы завянут через три дня. А сыр... сыр — это инвестиция. Его можно есть неделю. С разным хлебом. И с виноградом. И с мыслью о том, что ты был неправ.

— С мыслью о том, что я был неправ, — Кирилл покачал головой с таким видом, будто только что обнаружил новый биологический вид. — Так ты можешь сказать правду, почему сыр?

— А почему бы и не сыр? — парировала Маша. — У тебя какие-то предубеждения против молочных продуктов?

— Никаких. Просто в моей практике моральную компенсацию ещё никогда не требовали в формате сырной тарелки. Это новое слово в переговорном процессе.

— Значит, я расширяю твой кругозор. Будешь должен.

Кирилл коротко рассмеялся — негромко, почти беззвучно, но в этом смехе было что-то тёплое, непривычное для его обычного ледяного сарказма.

— Договорились, — сказал он, и Маша вдруг заметила, как морщинки в уголках его глаз становятся чуть глубже, когда он улыбается по-настоящему. — Если «Сектора Б» не существует, я покупаю тебе сыр. Любой, какой захочешь. «Гауда», «Чеддер», хоть «Бри» с белой плесенью. В знак моральной компенсации и в качестве признания твоей детективной правоты.

— Идёт, — Маша кивнула, стараясь не показывать, что от этой неожиданной уступки у неё внутри что-то ёкнуло. — Запомни: я зафиксировала это обещание. Свидетели есть. — Она указала на Шныря, который в этот момент сосредоточенно вылизывал лапу.

— Шнырь — надёжный свидетель, — серьёзно подтвердил Кирилл. — Особенно если пообещать ему кусочек.

Маша не нашлась что ответить. Она просто прикусила губу и пошла следом, чувствуя, как внутри разгорается то самое чувство — смесь страха, азарта и смутного, ещё не осознанного тепла от того, как легко он подхватил её игру. И от того, что обещал запомнить про сыр.

Спуск в подвал начался.