Kitobni o'qish: «Шотландия. Дорога к замку»

Шотландия с рождения была вписана в код моей крови… Её покатые, заросшие вереском горы прорастали во мне сказками и легендами. Она оставляла на языке тягучий сливочный вкус домашней помадки. Пугала дремучими лесами. Шотландия втекала в меня подобно янтарному виски и солнечно светилась медовыми каплями. Живя здесь, по-другому относишься к солнцу – оно здесь подобно золотой монете, которую берегут и стараются не разменивать.

Вся моя жизнь складывалась так, что где бы я ни была, всегда и всюду слышался зов этой страны. Я родилась в Москве, получила высшее филологическое образование, изучала культуру и литературу, преподавала культурологию и культуру речи в Московском университете, 9 лет была личным помощником советника по культуре посольства Египта. Много путешествовала, жила в разных странах. Стояла на краю исполинских каньонов Австралии, пересекала пустыню Африки в поисках затерянных пещер, исколесила Европу, но каждый раз снова и снова возвращалась сюда, в таинственный зелёный край.

Это место пронизано волшебством и таинственностью: прямые дороги никогда не бывают прямы, а чем дальше от центра, тем интереснее идти. Я живу на границе того самого высокогорья, которое называют Хайленд. Каждый раз, выходя из дома, кажется, что стою на балконе, нависшем над бесконечным изумрудным пологом. Здесь по часам приходят к крыльцу зайцы, а олени на полном серьёзе заглядывают в окна, здесь дорогу сторожит важный фазан, а белые лошади растворяются в тумане. Это самое волшебное и самое живое место на земле. Будет здорово, если вы тоже полюбите её.

Начало

Шотландию невозможно узнать, остановившись в отеле Эдинбурга или гуляя по Royal Mile и слушая ряженых волынщиков. Поезд медленно прибудет на Edinburgh Waverley, окруженный черными стенами замков, и туристы поспешат на обе стороны вокзала: налево пойдёшь – на улицу Принцев попадёшь, направо пойдёшь – Королевская миля поднимет тебя до площади ведьм. А вокруг магазины, килты made in China, сувениры с Несси, пабы, виски… Ярко, нарядно и есть где сфотографироваться. Как заглавная литера, выведенная на обложке древней книги. Красивая, но не книга…

Шотландию можно только почувствовать. Она далеко от всех дорог. Шотландия входит в кровь с утренней росой, когда ты просыпаешься в крошечном доме из сложенных камней где-то туманным утром посередине небытия. Камин, натопленный с вечера, уже погас, и стены остыли, превратив дом в ледник. С дуба у порога капает дождь. Или это снова густой туман бредёт с холма на холм, скрывая невидимых овец. Пахнет прелой листвой и папоротником. Олени замерли у окна, и вы смотрите друг на друга, а потом щелкает кофеварка, и они исчезают, перепрыгивая через камни и мох. За ночь дрова отсыревают, и ты идёшь к поленнице с корзиной, чтобы набрать свежих и оставить в комнате просушиться до вечера. Дом стоит у озера, и тебя будят птицы. Ты знаешь наперечёт всех: три лебедя, дикий гусь, утки и черная мелочь, шагающая на тоненьких ногах сквозь осоку. У тебя в холодильнике Fruit Loaf и Thick Cut Dark Orange Marmalade, и перед тобой всё утро. На каменную черепицу падают каштаны, фазан выкрикивает свою подругу, и тишина окутывает горы. Западная стена упирается в лес, а окна смотрят на холмы и замковые башни. Облака текут сквозь тебя, и время теряет свои вехи. Это вечное и бесконечное таинство, однажды причастившись которому, ты навсегда оставляешь там своё сердце.

Хайленд

Шотландия прекрасна в своей самобытности. Здесь время не то, чтобы остановилось, а продолжает бег, не покидая давным-давно очерченного круга. Жизнь подстраивается к новому дню, не перечёркивая день вчерашний, и это создаёт чувство покоя и беспредельности бытия. Здесь мужчины пекут хлеб, а профессии кузнецов, бондарей, лесорубов и краснодеревщиков – такая же часть обыденности, как менеджмент и маркетинг в бетонных мегаполисах.

Каждое утро, под покровом густого тумана, жители гор едут на работу – в кузницы, мастерские или лес. Только и слышно, что треньканье велосипедных звонков в низинах, да шорох автомобильных шин на повороте у дальнего поля.

С рассветом загораются жёлтыми огоньками окна, кипятятся чайники, варится кофе… Обитатели домов выбираются из-под облакоподобных одеял и перебежками, через ледяную ванную, добираются до кухни. Окна за долгую ночь запотевают, и вода стекает на подоконник, удачно заливая горшки с рассадой. Жарится омлет с перцем, достаются холодные сардины и картофельные сконы. Услышав, что дом ожил, с крыльца бесшумно взмывает сова, а на тропинке у тисовой изгороди неподвижно застывает олень, чтобы мгновение спустя с грохотом проломиться через кусты и заросли вверх по склону. Из дома доносится бормотание YouTube, утренние комедийные шоу и музыка. В коридоре висит брезентовый плащ и видавший виды комбинезон, стоит палка для устрашения воров, которые, впрочем, появлялись здесь лет эдак 10 назад, так что двери запирать не принято, это городской моветон, который жители деревень категорически не приемлют.

Входная дверь открывается со скрипом – старые петли вечно ржавеют под дождём. С улицы пахнет водой и листьями. Работа редко бывает от дома дальше, чем в паре сотен метров, но этот путь всегда будет проделан на машине или велосипеде. Пока прогревается старенький мотор, можно неспешно закурить, походить вокруг, посмотреть вдаль, потянуть затёкшие мышцы и тело, послушать тишину, скептически взглянуть на небо. Последнее редко обещает хорошую погоду, и тем особенно дорого сердцу шотландца, никогда не упускающего возможность как следует посетовать на жизнь. Докурив, горец потушит сигарету о порог, поплотнее закутается в изношенный до дыр балахон и отправится на работу, распугивая фазанов в тяжелых от росы папоротниках.

Расстояния

В Шотландии, как в Англии, да и во всей Великобритании – своя, особая мера расстояний. Её отличия начинаются со шкалы на линейке, а конца и края им вряд ли предвидится, и если мили с дюймами ещё можно относительно легко перевести в уме в километры и сантиметры, то внутреннее ощущение пространства приходит только с каждодневной практикой.

То, что для русского человека – среднее время поездки до работы, для шотландца – великая одиссея, сравнимая разве что с переходом через Альпы. В locally shop, до которого ехать 10 минут на машине, шотландец поедет только в случае крайней нужды, до последнего пытаясь перебиваться подручными средствами, в надежде оттянуть неизбежное. В супермаркет, до которого ехать полчаса, шотландец будет собираться несколько недель, с каждым днём всё сильнее страдая от предчувствий долгой дороги. Слова «Я не нашла лекарства в нашей аптеке и съездила в Перт на автобусе, всего-то езды, заодно и в магазин зашла» убедят его в том, что покупать лекарства уже поздно, ваш разум помутился, и ничто в мире вас не спасёт. В полном непонимании он разведёт руками, почешет бороду, искоса посмотрит на вас, пытаясь разглядеть признаки охватившего вас безумия, и нервно опустошит двухлитровую бутылку ПепсиМакс.

Шотландцы – домоседы. «Мой дом – моя крепость» подходит к ним как нельзя лучше. Пусть даже это будет дом размером с хижину Тыквы, но это всегда и определенно будет маленький персональный бастион. У шотландцев не принято входить в дом. Ближайшие друзья с радостью постучатся к вам, если проходят мимо, но ни хозяину, ни им не придёт в голову зайти внутрь, и вы будете просто болтать на пороге, облокотившись о дверной косяк и набросив капюшон на голову в случае дождя.

Вера в неприкосновенность собственного жилища настолько крепка, что двери не запирают. Даже если вы уезжаете на несколько дней, дом не закрывают на замок, оставляя компьютер и свет в комнате включенными, а окна – открытыми. В крайнем случае можно попросить друзей заглянуть к вам, пока вы в отъезде, чтобы полить цветы или покормить кошку. Эта привычка сильно упрощает жизнь почтальонам, которым достаточно оставить корреспонденцию и посылки в коридоре, не дожидаясь адресата.

Однако всё это меркнет по сравнению с ощущением персонального пространства. Усиливаясь по мере удаления от больших городов, в Высокогорье оно приобретает поистине невиданные масштабы. Каждый дюйм, ненароком сокращающийся между вами и собеседником, воспринимается с болезненным вниманием, словно внутри встроен радар, начинающий истошно вопить при сближении. Находясь в одной комнате, гости постараются максимально рассредоточиться, устроившись в уголках и на пуфах и возведя вокруг себя невидимые «временные» укрепления. Эти мысленные стены будут оставаться целыми и нерушимыми весь вечер, и даже самой тёплой беседе и самому крепкому пиву не пошатнуть их основания. Если же день не сложился, и вам пришлось-таки выехать в ближайшее селение за продуктами, то самая невинная прогулка до магазина превращается в квест по преодолению препятствий – каждый раз, завидев встречного прохожего на узком (как нарочно) тротуаре, и вы, и несчастный встречный, начинаете выписывать поистине балетные па в тщетной попытке обойти друг друга, не вторгаясь в личное пространство. Особенно сложным в этом плане становится маневрирование в магазине, когда жестокая судьба безжалостно сталкивает двух покупателей у одного стеллажа с картофельными сконами и фруктовым loaf. В таком случае один обычно поспешно ретируется, оставляя второго, менее поворотливого, мучиться чувством вины и взглядом просить прощения у сбежавшего.

В свете всего вышеперечисленного расстояние в островном Королевстве можно смело считать самым надёжным мерилом близости, а его сокращение – наивысшим проявлением доверия.

Хайленд. Продолжение

Когда покидаешь прикурортную зону Эдинбурга и въезжаешь в Хайленд, ошибиться невозможно. Граница между цивилизацией и высокогорьем пролегает в разреженном предгрозовом воздухе. Проникая сквозь двойные стеклопакеты электрички и собираясь кучевыми облаками сразу за Форт-Бриджем, она, словно почувствовав свободу, собирает и ведёт за собой войска низко летящих облаков, которые то тут, то там тянутся и клубятся в лощинах. Холмы набирают высоту, постепенно вырастая из пологих и становясь горами. И вот вы уже едете под иссиня-чёрным небом, а мелькающие за окном платформы покрываются пятнами воды. Россыпи домов вдоль станций становятся всё реже, дороги сужаются и исчезают в листве, а пустоши уходят за горизонт, скрываясь в траве и вереске.

Стаканчик кофе из Pret и завернутые в бумагу улитки с изюмом вдруг смотрятся чужими и как будто стесняются своего присутствия в краю гор и ветров, поэтому я всегда съедаю их до выхода из поезда. Вокзал города Perth, последний оплот «большого города», встречает пустыми залами и переходами: гулкий туннель и старый мост, нависающий над путями, редко видят заезжих туристов. Несмотря на то, что это – один из центров Хайленда, здесь почти нет пассажиров, а на парковке вряд ли найдётся больше пары машин. Мокрый асфальт и вечно моросящий дождь встречают тех, кто решился здесь покинуть комфортный уют вагона. Я люблю это тёплое приветствие. Мои волосы тут же завиваются в тугие кудри, а куртка пропитывается влагой. По дороге от вокзала вверх до автостанции я втягиваю воздух, улавливая запах большого вишневого дерева, которое растёт по ту сторону домов. Его не видно отсюда, но оно стоит напротив крошечной церкви на углу, и аромат его розовых цветов тянется далеко вокруг.

Автостанция такая же пустая, как и вокзал. Оказавшись здесь в первый раз, я растерялась и дважды обошла его в поисках кассы или хоть какой-то информации о расписании. Сейчас я иду прямиком к табличке с номером пять, кладу сумку на ледяную железную скамью и устраиваюсь рядом, просматривая брошюры мероприятий округа: открытие новой выставки в музее, забег пастушьих собак, семейные скидки в местном ресторанчике. Ко мне подбираются голуби, и я кормлю их остатками булок, мы вместе ждём автобус. Синий с оранжевым Stagecoach Bus слышно издалека, потому что вокруг тишина, и только дождь накрапывает по жестяной крыше автостанции. Водитель совершает небольшой круг и паркуется ровно напротив моей скамейки, затем гасит табло, отстёгивает бейджик и выходит, зажав под мышкой ящик кассового аппарата. Я не тороплюсь – ему надо ещё минут десять, чтобы сдать кассу, покурить и зажечь новое направление маршрута. Зимой водители носят синие брюки, а летом их форма меняется на шорты с синими же гольфами, что придаёт им немного залихватский вид престарелых Гекельберри Финнов. Но в любую погоду и в любое время вас встретят с дружеской улыбкой и подшучиванием как старого знакомого. Эдакий вариант местного паба на колёсах, где ты завсегдатай, только вместо пинты пива тебе отстегивают билет. По дороге автобус понемногу заполняется пассажирами, маршрут может меняться, петляет между холмов, пробегает через крошечные деревушки, и вот, на остановке где-нибудь между The Methven Arms и Burnbrae Garage обязательно зайдёт старушка, которая, увидев в салоне целых трёх человек в обнимку с собаками и сумками, всплеснёт руками и воскликнет: “Oh my goodness! Such a hustle!” –  на что ей ответят сочувственными кивками и согласятся, что, конечно, времена уже не те. Я прижимаюсь щекой к мокрому стеклу и протираю рукавом запотевшее окно – зелёные холмы с шапочками белого снега и крапинками барашков привычно радуют глаз. Дорога давно поделена мною мысленно на отрезки: старая ферма, паб, винокурня The Famous Grouse, каменный мост…. Деревья подступают к самой обочине, вдруг сменяясь на уходящие ввысь ели – это значит, что скоро моя остановка. Водитель набирает скорость, взбираясь на гребень горы и, не сбавляя темпа, мчит по узкой брусчатой мостовой прямо на городскую площадь, будто желая повторить подвиг безумных магических автобусов вселенной Гарри Поттера. Я впиваюсь обеими руками в поручень и изо всех сил нажимаю на кнопку сигнала. Двери открываются, и меня буквально вытряхивает из салона, а водитель, приветственно взмахнув рукой, ударяет по газам и с разбегу ныряет в провал между склоном горы и спускающейся вниз к реке улицей.

Я перевожу дух, натягиваю на плечи рюкзак и сворачиваю в боковой переулок. Передо мной мили и мили зелёных как изумрудный мох полей. Я не тороплюсь, мой путь выверен до дюйма, где нет места спешке или волнению, где каждый шаг – это глоток тишины и покоя. И всё здесь – радость, и всё – счастье.

Замки

Даже странно, что рассказывая о Шотландии, я только сейчас решила написать о замках. А ведь именно на их каменных плечах держится большинство мифов и легенд. Туристы со всех уголков мира приезжают в страну гор и вереска, чтобы прикоснуться к живому величию былых времён. Если ваш путь в Шотландию лежит через Эдинбург и Edinburgh Waverley railway station, то уже на подъезде к вокзалу город заключит вас в крепкие объятия, протягивая поезд тонкой ниточкой сквозь скальное основание мимо стен и укреплений знаменитого Эдинбургского замка. Его узнаваемые черты венчают тот самый Castle Rock, увидев который впечатлённые туристы прекращают дальнейшие поиски, оставаясь в городе до конца поездки. Так что старая добрая крепость до сих пор выполняет свои функции, ограждая Высокогорье от толп зевак и принимая удар на себя со всеми этими пушечными залпами, стилизованными кафетериями и путеводителями по поиску Камня Судьбы.

Шотландия соткана из замков – они, подобно узелкам на рыбацкой сети, связывают её графства и ширы невидимыми нитями. Каждое селение, каждая дорога лежат либо у замка, либо за ним. Остроконечные шпили и башни то тут, то там выглядывают из крон деревьев. Кто-то добрался до нас в полуразрушенном состоянии, но есть и сохранившиеся или отремонтированные счастливчики. Большая часть замков отошла к National Trust, превратившись в удобные туристические достопримечательности, оборудованные билетными кассами, сувенирными лавками, туалетами с горячей водой и экскурсионными бюро. Во многих из них проходят исторические выставки, где-то сохранились интерьеры, какие-то замки остались лишь тенью своего великолепия. Есть совсем заброшенные, полуистлевшие руины, которые упорно стоят на продуваемых всеми ветрами фьордах. Часть замков выкупили под гостиницы и рестораны в надежде, что их благородные профили заманят проезжающих мимо путешественников. Есть и такие, в которые не допускают ни посетителей, ни туристов, где до сих пор живут наследники тех самых основателей, которые в своё время творили историю, были преданы королю Брюсу, сражались с якобитами и оборонялись от армии Оливера Кромвеля. Эти замки обнесены стеной, и даже вездесущие камеры Google не пересекают невидимую линию их границ. Время в них остановилось, а местные жители свято хранят верность поросшим мхом камням. Такие замки не бывают шумны – о теплящейся в них жизни можно догадаться лишь по жужжащим вдали невидимым пилам (старые деревья надо регулярно подстригать), да аккуратно выкрашенным белой краской задним воротам. Раз в неделю туда наведывается водопроводчик, приезжает машина химчистки, раз в месяц заглядывают плотник и электрик, а по тропе вокруг замка выгуливает своих собак старый Тори, единственный его смотритель…

Если случилось так, что волей судеб вы живёте в одной из замковых построек, и шотландский замок стал частью вашего быта, а не экскурсионным развлечением, то это меняет вашу жизнь навсегда, и печать его останется с вами до конца ваших дней. Он прорастает глубоко в сердце, его стены и башни вытесняют все остальное, и однажды вы проснётесь, чувствуя, что стали одним из камней, удерживающих его основание.

Давным давно запущенное колесо жизни, спустя столетия сохраняет отлаженный временем ход: открыть ворота, проверить калитку у леса, пустить воду в теплице, снять показания погоды в метеорологической станции. Всё требует внимания, и у всего есть свой черёд.

Замку принадлежат все земли в округе, имя и герб его владельцев начертаны на буклетах и автобусных остановках города, и ваши дни накрепко вплетаются в течение его жизни. За холмом живёт краснодеревщик, его зовут Крис. Высокий и жилистый, он чинит деревянные ставни и двери для покоев – вынимает старые железные петли, поправляет и выравнивает, шлифует углы и аккуратно сдувает тонкую стружку с гладких и блестящих досок. Петли забирает и складывает в велосипедную сумку кузнец Тоби. Тоби – самый молодой обитатель замкового холма. Он носит дреды, и его растаманская шапка ярким пятнышком мелькает над зелёными изгородями, когда он лихо едет по гравийной дорожке в кузницу. Старина Уилли стрижёт траву на маленькой газонокосилке – он то спускается в лощины, то мягко выныривает на свет. Уилли обожает поболтать, но chatting nonsense в его компании – практически невыполнимая задача, если вы не коренной шотландец, потому как говор его – это невообразимая смесь всех диалектов северных наречий, гэльского языка и твёрдого как речная галька шотландского акцента. Завидев его зелёную кепку, я стараюсь незаметно сбежать, потому что иначе мне придётся улыбаться и всплескивать руками, изо всех сил поддерживая разговор и понятия не имея, чему именно я улыбаюсь.

В замке, чья территория простирается более чем на 1300 гектаров, работает меньше десятка человек – работа здесь не останавливается, но столетия не подразумевают дедлайнов. Садовники, кузнецы, плотники… Здесь эти профессии ценны и необходимы, на них держится бытие, они – залог того, что завтра в очаге будет огонь, а старая яблоня будет клониться к земле под тяжестью золотых с розовыми прожилками плодов.

Поделённый веками на крепость, особняк и сторожевую башню, замок стоит на гребне горы, которую трудно выделить среди прочих – горы многоярусными рядами окружают это место. Каждый раз, выходя из дома, кажется, что завис над бесконечным изумрудным пологом. Надёжно укрытый лесом, он не боится случайных глаз – его невозможно разглядеть с дороги, а ближайший город – слишком мал для туристического центра.

Замок просыпается затемно, когда туман ещё лежит в полях. Вспыхивают огоньки в окнах, скрипят двери… Но разделенным белой мглой жителям кажется, что они одни во вселенной. И дни медленно переходят один в другой, а их границы стёрты облаками и временем.

Ланкастеры сражались с Йорками, алые и белые розы пронзали друг друга шипами, сплетаясь намертво, превращаясь в легенды, отвоёвывая свое место на эмблеме Britain the Great. Стюарты сменяли Тюдоров, в битвах трёх королевств рекой лилась кровь благородных сынов Англии, Шотландии и Ирландии, но возведённый в 15 веке замок пережил и королей и революции, закалившись в горниле событий подобно благородному мечу Claymore, выкованному в огне Хайленда.

Его стены густо поросли мхом, сквозь который стекает и капает вода. В замок ведут два пути – парадная буковая аллея, скрытая за узорными воротами, и внутренняя рабочая дорога, которую открывает деревянная калитка. Калитка запирается традиционным способом – простой перекидной щеколдой. Ворота же закрываются на замок. Владельцы почти никогда не пользуются парадной аллеей, оставляя её для гостей. Зато на узких поворотах дороги, бегущей через поля и наступающий со всех сторон лес, можно увидеть жёлтый лакированный кабриолет с открытым верхом. Обычно он приезжает в субботу или воскресенье, задерживаясь в суровой глуши на пару часов, после чего, скрипя тормозами, молниеносно уносит своих пассажиров в Эдинбург или Глазго. Белые пони, пасущиеся у озера, лишь удивленно провожают его взглядом.

Суббота и воскресенье – выходные, но работа продолжается. Как и в каждый другой день, садовник поливает цветы в оранжерее, открывает деревянные рамы, чтобы дать ток воздуха поспевающему винограду и персикам, собирает упавший инжир, переставляет горшки с рассадой на усыпанном мокрой галькой подоконнике.

В жестяной бочке собирается с крыши вода. Разогретая в оранжерее, она приятно ласкает руки, когда зачерпываешь её большой лейкой или погружаешь в неё для полива ведро. Солнечные зайчики пляшут по крашенным белой краской стенам. Здесь густо пахнет помидорами и геранью. По стёклам каплями скатывается вода, размывая вид на просеку и пурпурные георгины. Растения любят постоянство, и проверка оранжереи неизменно проводится в 10 утра. Замковый сад – единственное место, куда допускают туристов, а Green House это его гордость.

Сады замка разбиты на несколько частей: от мраморной лестницы спускается вниз формальный английский сад, его цветочные клумбы, косыми линиями пересекающие центр, образуют крест Св. Андрея Первозванного, покровителя Шотландии. По дорожкам рассыпаны статуи нимф и фавнов. Белоснежные и будто сахарные, они слепят глаза, и садовники чистят их дважды в год, поливая специально заказанной смесью. Работники постоянно присутствуют, но заметить их почти невозможно – они, будто сказочные духи земли, невидимыми проходят сквозь аллеи и парковые террасы, и лишь струйки табачного дыма свидетельствуют об их существовании. С часу до двух – перерыв. В это время из подсобки за оранжереей тянется запах кофе, и можно услышать разговор. Но шотландцы молчаливы и обычно едят в тишине, а потом, также в тишине, сидят на скамейке за сараем, вытянув ноги и наслаждаясь солнцем и сигаретами.

Этот сад идеален. Созданный в 17 веке, он, как и замок, пережил множество перепланировок и реставраций. Сюда любила приезжать королева Виктория, здесь до сих пор растёт клён, посаженный её царственной рукой. В разные годы владельцы замка неустанно совершенствовали парк, отправляя целые экспедиции на поиски уникальных и необыкновенных растений. Так, однажды привезённые, здесь прижились секвойи из Северной Америки. Будто чувствуя своё превосходство, они до сих пор стоят на удалении, и их зелёные кроны шумят высоко и одиноко.

Внизу, у кромки леса, устроен крошечный аптекарский огород и протянуты аккуратные ряды смородины. Яблони раскинули ветви по стене из красного кирпича, равномерно прогреваясь солнцем и подставляя спелые плоды прямо в руку. Всё, что не занято деревьями, утопает в розах. Бесконечное множество роз сменяет друг друга, и как только отцветают одни, другие уже набухают готовыми взорваться бутонами, заставляя пчёл в неистовстве метаться от одного цветка к другому. Шиповник превращается в тугие лоснящиеся ягоды, под ним качаются розовой пеной крошечные бордюрные кусты. Перемежаемые лавандой, растут и благоухают цветы всех мыслимых и немыслимых оттенков: золотые, лиловые, кремовые, а по обеим сторонам главной аллеи, рассекая сад надвое и улыбаясь прошлому, распахнули упругие лепестки алые и белые розы.

Дом

Если вы живёте в домике у замка, могут происходить удивительные вещи. Например, однажды вы можете стать хранителем замковых ключей. Вы, конечно, подумаете, что вам принесут связку тяжелых от времени, кованых и резных ключей, подвешенных к внушительному кольцу, которое вы с трудом оторвёте от пола, но нет. Вам в руку ляжет обычный металлический ключик из серии made in China, с жёлтой наклейкой, и вы надёжно спрячете его на каминной полке, придавив булыжником, подобранным у крыльца. Однако это не сделает его менее ценным, а вы почувствуете приятную смесь гордости и ответственности.  Учитывая, что большинство замковых ворот и калиток запираются на перекладину или, в крайнем случае, на щеколду, наличие ключа значит очень много. Это означает доверие.

Вы будете по-прежнему заходить в парк со стороны нижнего поля, избегая парадного входа просто потому, что вы можете. Потому что вам не надо дожидаться времени открытия, а нужно лишь спуститься вниз по мокрому от росы склону, обогнуть спящий пруд, пройти между аккуратно подстриженных тисов, скрывающих замшелые ворота, поднять щеколду и оказаться на брусчатой внутренней дорожке, ведущей в умопомрачительный розовый сад. В холщовой сумке через плечо будет булькать горячий кофе в термосе, а руки будет греть пирог с лимоном и голубикой, который вы испекли к чаю и которым собираетесь угостить рабочих, половина из которых – почти ваши родственники. Вы не будете верить происходящему, потому что оно ничем не напоминает то, что принято называть «реальной жизнью», но пчёлы в розовых кустах будут думать иначе, с хозяйским видом перелетая от одной клумбы в другую. Дверь в подсобку открывается со скрипом, обдавая крепким как шотландский виски духом дерева и промасленных инструментов. На стенах висят инструкции первой помощи при укусе клещей и фотографии садовников в обнимку с Сэмом Хьюэном, исполнителем великолепного и прекрасного Джейми Фрезера из сериала «Чужестранка», съёмки которого проходили в замковом парке. Армии поклонниц этой саги о любви приезжают в Шотландию со всех уголков мира в надежде прикоснуться к чуду и увидеть хотя бы краешком глаза места, где создавалась и жила легенда. А вы сидите на тех самых камнях, закрывшись рукой от солнца, машете рукой Тому и Робби, а на каминной полке у вас лежат те самые ключи от того самого замка.

Тепло и холод

Шотландский дом не бывает тёплым. Он каменный, надёжный, укрытый листвой и как следует спрятан от посторонних глаз, но он никогда не будет тёплым, и не стоит этого от него ждать. Конечно, согласно требованиям современной жизни, в каждой комнате к стене будет привинчено хотя бы по одной электрической батарее, но их никогда не включают. Их используют как подставки под рассаду, полотенца, на них обустраивают кошачьи люльки, про них просто забывают, и они покрываются вековым слоем пыли, как всё здесь, но увидеть их горячими вам вряд ли удастся. Ими пользуются в двух случаях: если в доме есть только родившийся младенец, или умирающий старик. Но если вчера вас не выписали из родильной палаты, и вы не при смерти, не надейтесь ими воспользоваться. Даже стирание пыли с них считается преступлением, так что безопаснее всего просто делать вид, что их не существует.

Шотландский дом – это часть природы, он выкован вместе с пейзажем, на него опираются, как на подножие, горы, его огибают лесные ручьи, под его крышей живут совы, и жить в нём – то же самое, что ночевать под звёздным небом. Вечером он остывает вместе с полем, у края которого стоит. Туман ложится на траву и затягивает окна непроглядной белой пеленой. Паутина над дверью покрывается крупными бусинами воды, вода стекает по стёклам окон и затапливает умерших прошлым летом пчёл. Рамы разбухают, и поднять их не представляется возможным. Холод сковывает дом снаружи и проникает внутрь, делая ледяным пол в ванной и коридоре, а кровать – непригодной для сна. Может быть, поэтому шотландцы ложатся спать поздно и не убирают далеко всё, что можно надеть, чтобы согреться. Чайник кипятится один за другим, варится кофе, идут в ход пледы и старые свитера, люди дуют на руки, но никому и никогда не придёт в голову включить обогреватель. Пик холода обычно достигается к полуночи, а потом либо ты уже привыкаешь, либо действительно дело идёт на спад, но становится легче. Тогда ты открываешь дверь и выходишь в ночь. Разницы между домом и "наружей" больше нет. Ты выходишь из тишины в тишину и растворяешься в междумирье. Шотландские ночи – самое беззвучное творение Создателя. В них не шумит листва и не качаются травы, даже река течёт неслышно, и лишь редкий всплеск птичьих крыльев на озере говорит о том, что ты ещё на земле.

Потом небо за вершиной становится лиловым, просвечивает тонкой голубой полоской и наливается розовым цветом. Туман ещё не рассеялся, и в это время выходят на кормёжку олени. Они бродят по колено в папоротниках, застывая неподвижными тенями. Вскидывают голову и прислушиваются, подолгу всматриваясь в сторону дома. Стоит открыть дверь, и они в мгновение ока перепрыгивают изгородь и превращают тишину в хруст листьев и веток, с грохотом проламываясь в чащу леса.

Солнца ещё нет, но камень стен уже высох, и приятно положить на него руку, зная, что скоро он нагреется. Дом освещается быстро и заполняется светом так же, как чашка наполняется кофе. Всё вокруг становится золотым и прозрачным. Ты снимаешь с себя сначала плед, потом свитер, и вот уже сидишь на крыльце, подставив лицо новому дню. Птицы устроили утреннюю перебранку в осоке, ёж шуршит в дубовых листьях у сарая на заднем дворе, а зайцы то и дело показывают уши в зарослях наперстянки. Ты распахиваешь дверь настежь, и ночной холод меняется с дневным теплом местами. Огромный день распластан перед тобой, как бесконечные холмы внизу. Ты успеваешь всё, и никуда не торопишься, время идёт вместе с поворотом земли и неба, и всё, включая тебя – лишь часть их союза.

Дрова

Шотландский дом подразумевает рубку дров. Если раньше вы, не задумываясь, ждали отопительного сезона, а ваша программа максимум включала лишь поворот регулятора газового или электрического котла, то будьте готовы к тому, что эти навыки вам вряд ли пригодятся в Шотландии. Не надейтесь также, что дрова вы будете закупать, складывая их воображаемыми симметричными штабелями в аккуратном сарае. Дрова покупают только американцы, приехавшие в Хайленд поиграть в Храброе сердце, и покупка дров в супермаркете автоматически приравняет вас к обладателю синего паспорта.

В Шотландском нагорье, не зависимо от того, где вы живёте, в замке или крохотном домишке на окраине леса, их принято добывать на лоне природы, поджидая ураган или бригаду лесорубов. Потом имеющаяся у кого-то бензопила переходит от одного соседа к другому, пока однажды около каждого дома не набирается груда брёвен, которые предстоит распилить, разделить на щепки и опилки. Ничто не выбрасывается, всё идёт в ход. Log, peel, shrapnel, shavings – для всего есть имя, и всему есть предназначение.

Будущие поленья складывают под навесом из рубероида, который придавливают валунами из ближайшей реки. Топоры хранят дома у камина, это самое сухое место из всех. Часто в том же углу стоит меч, похваляясь которым, гордые шотландцы не преминут упомянуть, что его хранение абсолютно нелегально.

Для рубки дров обычно выбирают воскресный погожий день и начинают её с раннего утра, чтобы можно было ворчать на солнцепёк, попивая газировку в перерывах между работой. Для несведущего человека все брёвна сначала кажутся одинаковыми, а топор неудобным, но со временем он ложится в руку, а глаз отмечает "лёгкие" и "трудные" поленья. Шотландцы – приверженцы равноправия, поэтому не ждите поблажек и разделения труда на "мужской" и "женский". Получив пару уроков владения топором, вы будете вполне способны начать заготовку логов в отсутствие главного работника. Острые края и щепы будут колоть руки, растревоженные осы – со снайперской точностью вылетать из согретого солнцем дерева, а топор – скользить в руках, проносясь в дюйме от ноги, но это не будет значить ровным счётом ничего в сравнении с моментом, когда в камине зажжётся огонь, разливая тепло по замёрзшей комнате.

Запас дров в поленнице приходится растягивать на весь год, поэтому камин топят не каждый день. По таким случаям покупают мясной пирог с начинкой из стейка и эля, тушат овощи stir and fry и включают Netflix.

Так, наполняясь мечтами об уютном вечере, вы стоите по колено в стружках, размахивая топором в попытках сохранить себе обе ноги и рассовывая щепки так, чтобы потом их можно было без труда вытащить наощупь, выбегая босиком в кромешной тьме, пока огонь в очаге лениво переползает с одного полена на другое. Искры начнут плясать и потрескивать у закопчённого стекла, ветер – задувать в чугунную решётку, а ночь – как горячее масло будет перетекать в завтра.

Вода

В Шотландии нет воды. Не всегда, конечно, и я не имею в виду такие большие города, как Эдинбург или Глазго, Инвернесс или, на крайний случай, Перт. Я говорю всё о той же далёкой глубинке, куда раз в несколько часов ходят автобусы, и от остановки надо топать мили и мили вверх по горе через поле. Такие сохранившиеся в небытии деревни из пары-тройки домов, затерянных в поросших утёсником скалах и невидимыми смотровыми охраняющие замок. Там нет воды. Удивительно, казалось бы, как это вообще возможно в стране, насквозь пропитанной дождями и туманами. Но это так. Просто там нет централизованного водопровода, и вся вода для жителей восокогорья приходит в дома из маленьких лесных озёр, которые пересыхают каждый июль до самых августовских дождей.

В эти летние месяцы утки и гуси спускаются в низины, а люди переходят на чипсы, холодные полуфабрикаты и газировку, чтобы не мыть посуду. Одежду меняют редко, складывая её около стиральной машины до тех времён, когда появится вода в кране. Мыться ездят в город, в Healthy Club раз в неделю, но это too posh, и большинство так, конечно, не делает.

Поэтому, начиная с поздней весны, становится обычным проверять уровень ручья и водяную мельницу, потому что когда вода начнёт спадать, то надо начинать запасаться и закупать газировку и овощные веганские сосиски из грибов. Воду в бутылках никто не берёт, сам факт покупки питьевой воды (не Колы, Пепси или Irn-Bru) привёл бы домовитых шотландцев в шок, и даже мысли такой отродясь не было ни в одной рыжей вихрастой голове. Просто как-то люди естественно перестают пить по утрам кофе, а по вечерам чай, и под столами скапливается груда пустых пластиковых бутылок из-под шипучки. Вопрос со стиркой тоже решается очень просто. Во-первых, никого поблизости нет, так что то, как ты пахнешь – исключительно твоё дело. По ночам холодно даже летом. Да и fancy одежды в комоде шотландца вы вряд ли найдёте, а разницы между стираным столетним джинсовым жилетом с выцветшими нашивками местных рокерских групп и не стираным столетним жилетом нет положительно никакой. И если бы не относительная дороговизна готовой еды, скотиши бы прекрасно переживали летнюю засуху, даже не замечая её. Но о ней начинают говорить с весны, сетуют с июня, бурчат, чувствуя её приближение, а потом долго отходят, протирая запылившиеся кофейники.

Килт

Шотланды слишком суровы, чтобы в чём-то признаваться. В том числе – в любви к килту. Любовь для шотландцев – это что-то из области бессознательного, она лишает обитателей Highlands дара речи и выбивает почву из-под ног. Могучие и дикие жители высокогорья не верят происходящему и удивляются силе накрывших чувств, озираясь и словно не узнавая родных просторов. Часто от переизбытка эмоций они начинают перестраивать поленницу, поднимают и переносят на плечах громадные стволы упавших вековых деревьев, в порыве исступления выкорчевывают исполинские пни, а после идут в кузницу и до самой ночи орудуют между молотом и наковальней, заставляя меха раскаляться докрасна, и только дым из печной трубы свидетельствует о том, что жизнь шотландца меняется коренным и невиданным образом.

Так же дело обстоит и с килтом. Килт, пожалуй, самый узнаваемый символ Шотландии. В нём заключено всё – от древней истории до кровавых битв, в нём магия исчезнувших кланов, это знак свободы и непокорности. Сейчас, как и многое в мире, он стал частью туристического аттракциона. Килтами китайского производства наводнены прилавки и "аутентичные" магазины Эдинбурга и Глазго. В них ходят волынщики по Королевской миле, в них фотографируются приезжие. Но даже самые дорогие килты из якобы семейных мастерских на Princess street бесконечно далеки от того, что носят шотландцы в жизни. А они носят килты. И сколько бы шотландец ни разглагольствовал о своих бунтарских наклонностях, сколько бы презрительно ни фыркал в сторону традиций, под грудой рокерских курток, в самом что ни на есть углу, но у него гарантированно найдётся и килт, и пара кожаных ботинок с широкими и прочными каблуками, и вязаные шерстяные гольфы с лентами, и простроченный ремень, и рубашка со шнуровкой (Jacobite Ghillie kilt shirt), и минимум пара выходных спорранов. Как не важно, слушает ли он ambient electronic music или является адептом Devin Townsend, он в любом случае умеет танцевать Ceilidh dancing.

Настоящий килт неподъёмен. Он весит как добрый мотоцикл, и поднять его, а тем более – прогладить, практически нет никакой возможности, поэтому чаще всего его достают за пару дней до дня Х, чтобы он "отвиселся". Он целиком и полностью шерстяной. Но сделан не из облегченной мягкой шерсти, а из тяжелой и похожей на наждак ткани. Это может быть бесконечный рулон клетчатой материи, свернуть которую – целое искусство. Может быть и уже готовый, сшитый наподобие юбки с запахом. В этом случае он будет включать изнаночный слой, выполненный также из колючей шерсти. Вся конструкция будет увешана головоломкой из ремней и петелек, в которой может разобраться только истинный горец. Не все носят килты как повседневную одежду, но торжественные мероприятия без них не обходятся. Узнав о приближающейся церемонии, шотландец горько и тяжело вздыхает и начинает нудеть заранее, сетуя на неудобство и смехотворность килтов в целом, о том, что он будет выглядеть в нем so ridiculous, а мероприятие обзовёт pathetic, silly and irrelevant. Тем не менее, в назначенный день с утра он проверит все ремешки и шнуровки, отряхнёт рубашку, подвернёт рукава, не торопясь облачится в килт, застегнёт один за другим ремни, положит в спорран телефон, зажигалку, пакет табака, коробку папиросной бумаги и сигаретных фильтров, расчешет огненную бороду и мгновенно станет живым воплощением гордой эпохи якобитов, и только Куллоденская битва будет эхом отдаваться за его плечами. Так начинается настоящее шотландское празднество.

Двойные сливки

Шотландцы могут сколько угодно изображать себя мятежными бруталами, необузданными и непокоренными, гордыми потомками кровавой истории Высокогорья. Они будут с особым сладострастием втискиваться в разваливающуюся на глазах ветошь, пренебрежительно заявляя, что это то, что нужно для тренировок с мечом в лесу. Они будут месить громадными бутсами компост в полях, оставляя за собой густой след из травы и комьев земли на домашнем ковре, а из лохматой копны на голове будут торчать веточки утёсника и дубовые листья, потому что они rebellious motherf**ker. Но всё это до той поры, пока речь не зайдёт о goddamn it, сливках. Тогда могучий шотландец уютно устраивается на диване, с удовольствием вытянув длинные ноги, поправляет очки на переносице, аккуратно ставит чашку с чаем на микроскопическое в его руках блюдце, глаза его наполняются бесконечным отеческим терпением, он вздыхает и начинает лекцию. И вместо яростного дикаря сидит уже типичный домашний викторианец, для которого Австралия и Америка всё ещё доминионы, а пятичасовое чаепитие – непременная часть дня. И оказывается, что всё, что ты знал о сливках – это ничтожно малая информация. Ибо бывают просто сливки для кофе, light whipping cream, regular whipping cream, heavy cream, double cream и (далее я цитирую) "венец и истинный король всех сливок" – великолепные и роскошные, единственно истинные clotted cream. Тебе моментально становится стыдно, что ты, оказывается, жил столько времени, прозябая в темноте незнания, а из угла дивана всё льётся рассказ о сливках и способах их взбивания, особенностях хранения и употребления, о том, что упаси вас Боже намазать утренний скон обычным маслом, а пирог украсить кремом не правильной жирности. И в этот момент важно не совершить роковую ошибку в попытке реабилитироваться и сказать, что кроме сливок, с вашей точки зрения, неплохо бы намазать тост джемом. Потому что это будет конец. Шотландец взовьется с дивана и яростным берсерком начнет мерить шагами комнату, вопрошая небо, за что ему такие страдания?! И, пока вы будете лихорадочно соображать, что такого ужасного вы ляпнули, тирада о сливках перейдёт в долгую и многословную проповедь о том, что никогда, ни при каких условиях невозможно спутать благородный thick cut bitter orange marmalade с вульгарным джемом, который даже дети-то в детском саду не едят. Что в этом доме пока он жив, слова «джем» не будет, и что мы немедленно закажем в Asda коробку настоящего горького мармелада, попробовав который никто и никогда не посягнет обозвать этот священный грааль джемом. Выдохнувшись, шотландец ещё раз закатывает глаза, достаёт из корзины у очага топор и идёт на улицу выпустить пар у поленницы и как следует разогнать ос в дуплах. А вы делаете себе пометку, что clotted cream и thick cut marmalade это, по всей видимости, proper good stuff.

Шотландцы и англичане

Коренная разница между шотландцами и англичанами заключается в том, что там, где шотландец скажет "f***ing bloody hell!", англичанин воскликнет "bless you".

И это совсем не будет значить, что шотландец действительно настолько груб и нетерпим, как не будет значить и то, что англичанин нежен и великодушен. Оба эти выражения давно стали эвфемизмами, и их говорят по-привычке, а совсем не от желания прикончить тебя на месте или, наоборот, дружески похлопать по плечу.

И то и другое неприемлемо, так что не стоит на полном серьёзе воспринимать это на свой или чужой счёт.

Различий много, из них неплохо бы даже составить таблицу-иллюстрацию как руководство к пониманию особенностей жизни севера и юга Великобритании. Но всё же, внимательно всматриваясь и прислушиваясь к тем и другим, понимаешь, что общего тоже много. Может быть, даже больше, в чем север и юг могут себе признаться.

Кухня

На каждой шотландской кухне помимо стандартного набора кастрюль и сковородок непременно есть slow cooker. Без этого устройства немыслима, пожалуй, ни одна британская кухня в целом. Большинство кулинарных изысков готовятся именно так – ингредиенты складываются в одну "кастрюлю", выставляется таймер, а дальше – всё зависит от навыков и гастрономических пристрастий повара. Чаще всего дело ограничивается крупно порезанными картофелем, морковью с луком и кусками мяса (в идеале reduced – тогда вам, помимо баллов за кулинарию, начисляется солидный балл за рачительность и умелое ведение хозяйства). Настоящие гурманы умудряются в этих условиях приготовить целый окорок, щедро поливая его винным соусом до тех пор, пока мясо не приобретет восхитительный оттенок розового и бордового, чтобы затем смазать его мёдом или апельсиновым мармеладом (но не джемом, конечно).

в зависимости от того, ближе вы к Северу или Югу, меняется и меню. На Севере это будет Scottish beef stew with dumplings, на Юге – Sunday roast dinner, оба варианта прекрасны, и всех объединяет огромная миска с горячим дымящимся gravy, которую поставят посередине стола. В gravy можно макать куски мяса, можно утапливать в нём клёцки и овощи, можно заливать им чудесный йоркширский пудинг (что-то среднее между пресной ромовой бабой и пончиком, подаётся к мясу в составе roast dinner).

Британцы консервативны, поэтому slow cooker – редкий случай, когда новомодное изобретение так легко и естественно прижилось к ним. Не отходя от традиций и следуя однажды проторенному пути, шотландцы и англичане до сих пор относятся друг к другу с опаской и настороженностью. Но и те, и другие по выходным достают из кухонных шкафов slow cooker, включают розетки и с удовольствием ждут воскресного ужина.

Древесный гриб

При общей любви к еде и щепетильности в этом вопросе, между шотландцами и англичанами существует огромная разница (хотя, здесь, как и обычно, стоит оговориться – речь идёт о горцах, а не о жителях Глазго или Эдинбурга, которые, как и все нормальные люди, проводят вечера в пабах и кафе и не брезгуют шоколадными капкейками). Британцы в целом любят и умеют готовить. Среди мужской половины бритишей обычным развлечением считается выпекание хлеба на выходных, а любая кухня даже самого завзятого холостяка будет завалена грудой баночек со специями, с кокосовым, пусть и подсохшим, маслом, бутылями с неизвестным содержимым из смеси карри и вяленых помидоров и прочим, совершенно необходимым при готовке хламом. Любой шотландец свято верит, что даже несъедобный предмет, если его хорошенько вывалять в пряностях, можно употреблять в пищу. На мой взгляд, это несколько противоречит их паническому страху перед вчерашним рисом (когда, увидев у меня в руке тарелку с разогретым пловом, он бросается на него как на амбразуру с криком «Нееееет!», которому позавидовал бы и Netflix production), но тут уж ничего не поделаешь.

В меню жителей Высокогорья встречаются самые неожиданные блюда. Шотландец будет придирчиво изучать срок годности на банке фасоли, но с легкостью оторвёт неизвестного происхождения нарост на поваленном дереве, понюхает, достанет пачку муки, разобьет яйцо, посыплет перцем, нарежет нарост и аппетитно нажарит его в этом кляре. На вопрос откуда он знает, что этот нарост съедобный, а не ядовитый, он махнет рукой и скажет, что максимум, что может случиться, это галлюцинации, а это, если ещё и бесплатно, очень даже неплохо.

Шотландец может забраковать сосиски из говядины только за неправильную «мраморность» и содержание жира, но с удовольствием приволочёт тушу сбитого на дороге и замерзшего за ночь оленя, освежует его на заднем дворе и будет припеваючи есть оленину ближайшие несколько месяцев, радуясь своей рачительности и умению вести хозяйство.

Каждую осень покоящийся в тумане Хайленд оглашается звуками выстрелов и заполошными криками фазанов, которые, вытянув шеи, бегут от всё прибывающих и прибывающих охотников. Восемь месяцев в году они вальяжно расхаживают по полям, раздражая местных жителей своими хриплыми голосами, но в четыре холодных осенних и зимних месяца безопасные горы превращаются для них в место бойни. Пух летит вдоль каменных оград, а длинные крапчатые и изумрудные перья застревают в терновом кустарнике. Это время, когда шотландцы заготавливают на зиму острые фазаньи сосиски. И если быть осторожным и не сломать зубы о застрявшие в мясе дробинки, то могу ответственно заявить, что это одна из самых вкусных вещей, что я пробовала. К сожалению, большая часть дичи остаётся лежать в полях, становясь кормом для лис (забирать с собой убитых птиц считается моветоном), а охотники – чаще всего люди пришлые, которые лишь нанимают местных мальчишек вспугивать птиц в лесу, но тем не менее местные жители стараются не упустить возможность запастись халявным мясом, кто с завистью, а кто с сожалением, называя это время Game time.

Йоркширский пудинг

Немного о пудинге, о том, который Йоркширский, ибо существует немало разных, вкусных и на любителя блюд, которые хозяйственные британцы называют пудингами. Поэтому сразу стоит оговориться, что речь пойдёт не о кровяной колбасе для жарки (black pudding), не об аналоге ромовой бабы (ultimate sticky toffee pudding) и даже не о вдохновенно благоуханном christmas brandy sauce pudding, который бережно заворачивают в тряпочку перед Рождеством, а о том, который по умолчанию умеет готовить каждый бритиш, не зависимо от возраста и гендерной принадлежности.

BRITISH YORKSHIRE PUDDING настолько прост и изящен, что его на скорую руку пекут к знаменитому roast. Именитые повара позволяют себе обыгрывать его как захотят – например, вчера Джейми Оливер поделился видео, где настоятельно рекомендует разделить горячий пудинг напополам и начинить половинки взбитой сметаной с зеленью, а сверху украсить ломтиками копченой семги. Сделаем скидку на широту его кулинарных горизонтов. Среднестатистический британец при упоминании в разговоре или рецепте «красной соленой рыбы» морщит лоб и ворошит интернетовский поисковик, вылавливая оттуда что угодно, кроме слабосоленой форели, ибо она до сих пор упорно плавает в верхних слоях классового океана, оставаясь непривычной fancy или таинственной posh.

Но вернемся к пудингу. Если вы захотите украсить морозные зимние будни золотой корочкой этого хрустящего волшебства, вам понадобятся:

Большая миска и венчик (big bowl and whisk)

4 яйца (free range, что особенно умиляет), 200 мл молока, 200 гр муки, щепотка соли, растительное масло для формочек. Просто и лаконично. Это же Британия.

Загрузим по дороге вокабуляр:

sift – просеять

lumps – комочки

batter – жидкое тесто (не путать с butter – сливочное масло)

pinch – щепотка

Итак, всё смешиваем. Формочки заливаем маслом (5 мм – 1 см). Форму с маслом греем в духовке минут 15, чтобы масло стало горячим. Вливаем в него тесто. Ставим обратно в духовку на 20-25 минут. Температура выпекания 190 градусов.

При правильном выпекании йоркширский пудинг мне больше всего напоминает идеальный по своей консистенции эклер. Я даже не раз предлагала поэкспериментировать и начинить его заварным кремом, но на меня смотрели с подозрением, отступали на всякий случай на шаг и осторожно сообщали, что поливают его gravy соусом и ничем иначе. Но я не оставляю надежды и верю, что с заварным кремом он будет божественен. Наш домашний Yorkshire Pudding в фотографиях. На видео – Джейми Оливер и его изумительный оптимизм.

Cheers!

Ужастики

Шотландия – идеальное место для коротания вечеров за просмотром фильмов, watching Netflix. Телевизор дома бывает только у совсем престарелых обитателей холмов, остальным же хватает Netflix и YouTube. Фильмы всегда идут в комплекте со вкусным ужином из горячего пирога со стейком или коробкой fish and chips. Задергиваются шторы, достаются запасы shortbread, и на экране появляется большая алая буква N, означающая, что вечер начался. Интересно, но опытном путём выяснилось, что лучше всего в маленьком домишке, притулившемся у края густого елового леса, смотреть ужастики. Оказалось, что жанр ужасов и Шотландия идеально сочетаются друг с другом. Это не гармония, но тот случай, когда мясо вдруг прекрасно запекается с мёдом, а индейку подают с шоколадным соусом, и вот – они отлично заходят вместе.

Фэнтези в антураже холмов, гор и водопадов смотрится немного чересчур – эльфы и гномы и без того населяют Хайленд, и нет нужды добавлять к волшебной повседневности еще и Властелина колец, когда каждый камень у дороги будто сошёл со страниц великой саги. Но смотреть ужастик, вжавшись в спинку старого дивана, когда за твоей спиной – окно, за которым – лишь мили и мили ползущего по полям тумана, а чувства обостряются, становясь пронзительными до невыносимости – одно из любимых времяпрепровождений бесстрашных шотландцев. С непроницаемым лицом он будет смотреть на зомби, подстерегающих главного героя, и лишь изредка почёсывать бороду, когда нечисть выламывает последнюю дверь, а гранаты кончились, и из подвала не выбраться. Ты вслушиваешься во мглу за стенами – и не слышишь ничего, кроме криков жертв на экране компьютера. Дом медленно поглощается белой мглой, то утопая в ней по самую крышу, то вдруг выныривая и обнажая застывший у порога старый дуб. Хрустнувшая под копытцами оленей сухая ветка отдаётся эхом внутри и снаружи. Если после такого фильма выйти на дорогу, поплотнее застегнув тёплый жилет и засунув руки в карманы, то тропа вдоль поля превратится в портал в потусторонний мир, а если повернуть за угол – то потеряешься, и останешься бродить в вечернем мареве, шарахаясь от звука собственных шагов и цепляясь лишь за исчезающую в папоротнике кромку асфальта. Шотландец же тем временем будет только задумчиво курить на пороге, и не понятно – то ли это туман исчезает в красном огоньке его сигареты, то ли дым от его табака накрыл землю.

Весна

Весна в Шотландии – удивительное время. Но особенно я люблю её первую февральскую поступь, когда край леса, всё ещё хрустальный в своей прозрачности вдруг начинает погружаться в дымчатый изумрудный туман. Ты вглядываешься в его тонкие черты и знаешь, что листьев ещё нет, что им рано и еще как минимум месяц деревья будут стоять нагими, но вот – это не твоё воображение и не игра в прятки, а лес действительно зеленеет. Только позже, ведомая любопытством, я забрела в чащобу, чтобы убедиться – приходит весна, и это мох, потускневший за зиму, первым обретает краски.

Земля становится влажной и податливой, ручьи наперебой бегут с вершин гор, заглушая звук шагов по дороге. Ещё не проснулся папоротник, его тугие завитки ещё спят под увядшей грудой прошлогодних листьев, но те уже как будто поднялись, готовясь выпустить новую жизнь. Отовсюду капает, струится, сочится вода… Мельница захлебывается в весеннем потоке, её лопасти взлетают с бешеной скоростью, но река поднялась на уровень и несётся быстрее, чем крутится колесо. Утки с гомоном возятся в пруду, их крики и хихиканье не стихают даже ночью. Лишь ненадолго они выходят на берег, чтобы отряхнуться и снова исчезнуть в хрустящих бурых камышах. Лес, поля, горы, озёра – всё, даже небо, наполняется звуками. Над головой бесконечной вереницей тянутся громадные косяки перелётных птиц. Их исполинские треугольники прочерчивают небо от края и до края, пронзая стылый воздух.

Крик птиц смешивается с блеяньем овец на верхнем поле, где-то далеко внизу мычат коровы, а когда спускаешься в густой туман, то кажется, будто тебя окружила невидимая армия – это на расстоянии вытянутой руки, скрытое в непроницаемой дымке стадо следует за тобой, грузно переставляя копыта по чавкающей земле. Когда я впервые столкнулась с необходимостью проходить по их полю, чтобы добраться до продуктового магазина, я была не готова нос к носу встретиться с лохматой горой мускулов. Ускорив шаг, я поняла, что совершила роковую ошибку – все сорок с лишним голов радостно устремились за мной, а мысль, что превосходство в весе и численности явно на их стороне, чуть не заставила меня бежать опрометью. Я даже прикидывала, как взлечу по ступеням ближайшей фермы, если добегу до неё живой, и запру за собой маленькую деревянную дверь. Интересно, думала я, они сразу вышибут дверь, или я ещё успею позвать на помощь? В тот раз меня спас Нил, водитель грузовичка химчистки. Завидев его, я начала что есть сил размахивать руками и запрыгнула на открытое пассажирское сиденье, даже не успев спросить разрешения. Как всегда вежливый Нил лишь покосился на меня и спросил, усмехнувшись, откуда я такая. Начав жить в британской глуши, будьте готовы к расспросам. И пока всем и каждому вы не расскажете со всеми подробностями кто вы, откуда и надолго ли, от вас не отстанут. Я люблю это детское любопытство, когда, широко улыбаясь, горцы расспрашивают о вас, чтобы потом, завидев вашу фигуру на границе своего или соседского поля, весело помахать вам, уже назвав по имени. Нил приезжает в замок каждое утро, поэтому его маленький грузовичок часто мелькает у поворота, а я частенько пользуюсь этой возможностью, чтобы, составив компанию друг другу, доехать до города. Мы болтаем обо всём на свете, но чаще обсуждаем погоду. От него я впервые услышала lassy вместо привычного girl. В отсутствие водопроводчика Нил нередко помогает со старыми замковыми трубами, и у него в машине всегда весело перезваниваются гаечные ключи всех сортов и размеров. Под эту музыку мы и едем с холма на холм, минуя фермы и оставляя позади огромные стада любопытных шотландских коров.

Дорога

Дороги Шотландии разбегаются по траве и теряются в холмах. На них с трудом умещается одна легковушка, а если навстречу едет сосед, то водители сначала искренне удивляются, потом приветственно машут рукой, подъезжают поближе и обязательно останавливаются поболтать. Шансы, что они помешают кому-то проехать тем же путём и в то же время настолько малы, что не перекинуться парой слов будет непозволительной грубостью.

– А погода-то нынче так себе, верно?

– Что есть, то есть… it is ridiculous!

– Ты в город что ли?

– А то как же… видишь вот…

– Старика твоего давно не встречали.

– What a moron! Да он в саду всё. Весна же…

– Вот ведь чёртово время. Да уж, so annoying…

– И не говори! Ну, увидимся!

– Да, счастливо!

Завидев знакомого, в Шотландии принято ворчать и одаривать его самой последней руганью, а после расставания улыбаться в кулак и покачивать головой: "Вот ведь мировой чувак!"

Жизнь шотландцев крайне тяжела и полна испытаний. То стадо оленей выйдет на дорогу (bloody deer! piss off!), то кролик, не сворачивая будет бежать впереди машины, останавливаясь и глядя через плечо, надеяться, что автомобиль ему привиделся (such an asshole!), то фазаны заполошно машут крыльями в зарослях папоротника и дрока (that is hilarious! Are you kidding me?).

Холмы

Шотландские дороги пусты и безмолвны. Тонкими нитями они протягиваются сквозь бурые пустоши утёсника. С двух сторон укрытые мшистыми каменными кладками, они соединяют спрятанные в холмах дома. Раз в день по ним проезжает маленький красный фургон Royal mail. "Roooyaaal mail", растягивают, не глядя в окно шотландцы. Зайцы спрыгивают с крыльца и прячутся в зелёной изгороди. Колёса скребут по гальке, фургон останавливается, и почтальон приносит почту. Без стука открывает дверь и оставляет на полу в прихожей конверты, посылки и бело-голубые листовки общества гэльского языка. Хозяева дома затихают, чтобы потом чуть-чуть высунуть нос из комнаты, выжидая, когда фургон уедет, и можно будет посмотреть, что сегодня доставили.

По шотландским дорогам хорошо идти рано утром, когда они ныряют в облака тумана и исчезают в них, забирая с собой редких одиноких путников. Вокруг непроглядное белое марево, и лишь по мычанию коров вдалеке можно догадаться, что рядом ферма. На этих дорогах нет указателей и светофоров, нет пешеходных зебр, а ориентироваться приходится по журчанию ручьёв, да склонам гор, поднимающимся над головой. На этих дорогах есть только ты и звук твоих шагов в тишине. Ты ведёшь сам с собой молчаливые разговоры, отматывая мили в одну сторону и мили обратно. А дорога всё бежит и бежит перед тобой, и нет ей ни конца, ни начала.

Музыка

У каждого из нас свои истории и свои символы мест и времени.

Для меня этот трек навсегда вошел в сердце. Не потому, что я такой уж невероятный фанат Devin Townsend. Первые раз сто я вообще не была уверена, что думать по этому поводу. Я только ограничивалась многозначным покачиванием головы и тренировалась в состраивании такой гримасы, которую можно было бы прочесть как угодно: от "God damn that was impressive" до "pretty pretty cool, you know". Но, начиная дни с этой какофонии, я полюбила её и однажды она стала таким же ритуалом как ледяное умывание и почти замороженный за ночь Сolgate на зубной щётке. Думаю, даже олени привыкли к этим завываниям, сотрясающим крошечный домик на вершине горы каждое утро.

С первых аккордов гитары мой нос улавливает запах омлета с перцем и кофе. Свет приглушён, шторы закрыты, а за дверью мгла. Я скачу по холодному полу, натягивая носки и перебираясь с коврика на коврик, стараясь ступать на ботинки и не касаться кафеля в прихожей. Рюкзак уже собран – в нём вчерашний Пепси и чипсы. Я забираюсь на диван и укутываюсь во все пледы и свитера, что нахожу под рукой. Скоро я становлюсь похожа на ожившую груду одежды, согреваюсь и высовываю нос, потом набираюсь смелости и потихоньку отодвигаю штору – из леса на меня смотрит непроглядный туман. Шотландец пролистывает сообщения в Facebook, скручивает папиросы и растягивает мышцы перед рабочим днём – от этого он занимает сразу полкомнаты, а его громадные ботинки, усыпанные вчерашними листьями, стоят рядом.

Нам уютно и тепло, несмотря на холод. Утро – не время для разговоров, поэтому в перерывах между музыкой слышно только как он утрамбовывает в пластиковый лоток копчёные сардины вперемешку с сырыми грибами вместе с землёй и присыпает это всё печеньем.

Сейчас, слушая "Kingdom, я думаю, что это лучшая из возможных иллюстраций шотландской натуры – бряцающий хаос металла и трогательного, застенчивого речитатива "stay with me", когда оба замешаны в одно, и перебивают друг друга, боясь признаться как в первом, так и во втором.

Завтрак заканчивается, и мы выходим наружу. Паучок стремглав забирается вверх по дверному косяку, а разбухшие за ночь доски скрипят на всю округу. За порогом хрустит галька… Я, в пижамных штанах и закутанная в свитер, он – в старом балахоне и коротких в силу его роста рабочих брюках. Вокруг такая тишина, что её можно как молоко добавлять в кофе. Старенький Vauxhall пыхтит, кашляет, но заводится, готовый отвезти шотландца в замок, ворота которого видны за ближайшими деревьями. Я захожу обратно в дом, а сова, дремлющая снаружи, смотрит на меня сверху.

Олени

С оленями в Шотландии совершенно отдельная история. При том, что их видишь по многу раз каждый день, при том, что они частенько выводят из себя коренное население, обгрызая зеленые ограждения и регулярно застревая в калитках и заборах, их практически невозможно заснять на камеру, и все видео получаются скомканными и не в фокусе.

Можно идти по тропинке через поле и угодить им под копыта, можно отгонять их криками с заднего двора или бесконечно долго любоваться ими из окна в утреннем тумане… но практически нет никаких шансов поймать их в объектив.

Они как призраки Каледонии – незримо присутствуют, прячась за твоим плечом. Стоит лишь обернуться – и они исчезли.

Их красота и грация будто сложены в легендах за много веков до появления людей. Их крики, так не подходящие внешнему облику, похожи на хрип задыхающейся собаки. Они всё время рядом и их никогда нет.

Удивительно, но если приехать в Высокогорную глубинку и остаться там, скажем, на неделю, специально посвятив себя поискам оленей – их вряд ли встретишь. Но стоит лишь обосноваться здесь и махнуть на поиски рукой, погрузившись в каждодневные дела и заботы – и отбоя от их компании не будет. Для меня они навсегда стали символом здешних мест. Великолепные  и дикие духи Хайлендера.

Келпи

Немыслимые в своих громадных размерах головы коней поднимаются над вершинами деревьев и встречают путников, которые едут по шоссе M9 из Эдинбурга в славный город Перт.

Следуя только им самим понятной логике, шотландцы установили исполинский памятник древним мистическим чудовищам, водяным духам Келпи (kelpie), которые с завидной регулярностью топили в водах зазевавшихся селян. Согласно некоторым легендам, Келпи могли также с легкостью оборачиваться людьми, представая обычно в облике мужчин со всклокоченными бородой и волосами… Если так, то подавляющее большинство жителей Хайленда можно сразу причислить к водяным монстрам, что, впрочем, объяснит многое в их привычках и образе жизни. В Абердине, что раскинулся на восточных берегах Шотландии, мифологические кони вдобавок изрыгают огонь и серу, а это также частенько случается с шотландцами. Порой, справедливости ради, магических оборотней видели на берегах в образе девы с ракушками и водорослями в волосах, что ничуть не умаляло их кровожадности, а доверчивые шотландцы, увидев в кои то веки живую красавицу, послушно следовали за ней, обрекая себя на верную гибель.

На келпи охотились, их пытались обуздать. Их встречали почти во всех озерах и реках, коих разбросано множество по всему Хайленду. Силуэты чудовищ, выглядывающих над водной гладью, изображали на гербах и символах, они встречаются над арками руин замков и на каменных плитах.

Возможно, они действительно в чём-то олицетворяют Шотландию. Пойманный Келпи не надолго останется с хозяином. Но навсегда привяжет его к долинам и горам Каледонии.

Дома в лесу

Шотландию нельзя идеализировать. Это было бы неверно и неуважительно по отношению к ней. Шотландия пережила на своём веку слишком много, чтобы быть рождественской сказкой, но, возможно, в этом её очарование. Страна не входит в топ самых благоустроенных и экономически продвинутых мест на земле, и это надо либо принять, либо нет. Современная мечта о стеклянно-бетонном зазеркалье офисов, где каждый может поднять внушительную сумму, чтобы потом потратить её в манящем огнями мегаполисе, максимально далека от забытого миром Высокогорья. Однажды, разменяв валюту в Эдинбурге, у меня в кармане оказалось сразу три малиновые купюры по 50 фунтов. Но когда я попыталась оплатить ими завтрак в Visitor Center, никто на кассе не мог набрать сдачи, а мою банкноту даже арендовали на время, чтобы с ней сфотографироваться… Когда же узнали, что я из России, то весь город был уверен, что я приехала покупать их футбольную команду или, раз уж таковой нет, сначала основать футбольный клуб, а потом купить его…

Молодое поколение при малейшей возможности пакует чемоданы и двигается в сторону Лондона или, при более благополучном раскладе, переселяется в Австралию и Новую Зеландию. Дома оставляют вместе с мебелью. Законы Великобритании не позволяют ни сносить, ни продавать покинутую недвижимость, поэтому, гуляя по горам Каледонии, то и дело встречаешь призраки забытых особняков и коттеджей… Поглощённые мхом и увитые плющом, они доживают свой век, постепенно сливаясь с лесом. Так же дела обстоят и с замками. Не всем им посчастливилось отойти к National Trust, а значит и надежда на сохранение досталась далеко не всем. Большая часть некогда гордых бастионов навеки похоронена под слоем мха и стала прибежищем зверей и сов. Шотландия как призрак покоится на вершинах своих гор. Отдав на растерзание завтрашнего дня Эдинбург, Абердин и Глазго, она затворилась в Высокогорье и не желает оттуда спускаться. Её душа принадлежит северному ветру, а в речной воде, как по жилам, до сих пор течет кровь далёких кланов. Если вы полюбите её такой, если не захотите её менять, она откроет своё сердце.

Север. Уик

1

"Уйду на край света" – говоришь ты. Но всё нет и нет достаточного края. Такого, где земля обрывается, а дальше действительно – пустота. За горизонтом всегда маячит призрак какого-нибудь континента или мало-мальской земли.

Но край есть. И до него можно дойти. У всего есть край. Есть некое место на карте. Где океан грудью бросается о скалы, а в грохочущих волнах безмятежно качаются пятнистые тюлени и показывают спины киты. Пустошь от берега и до неба насквозь пропитана водой и безмолвием. Утёсы разрывают линию между океаном и землей и прячут в расщелинах чёрные останки замков. В этом месте есть маяк. Толстые каменные стены которого днём и ночью сотрясает ветер, а камин на кухне завывает так, будто вот-вот не справится со стихией снаружи. Изъеденные солью деревянные окна и половицы скрипят точно несущийся корабль, и вот-вот надо убирать паруса.

2

Часто бывает, что воспоминания оставляют царапины или шрамы, зудя в памяти. Но эта история – редкое исключение. Что-то, скорее из области литературы, чем обычной жизни.

Случайно увидев потом фотографию в Интернете, думаешь, как же тебе невероятно повезло, и какой щедрой бывает судьба.

Эти восходы и закаты, звёздные ночи и ледяные шторма, беснующиеся у подножия скал волны и утопающие в воде вересковые пустоши навсегда останутся со мной. Горячий чай, гудящий в печных трубах ветер, камин и две собаки, дремлющие по обеим сторонам дивана… Окна, выходящие на руины замка, который плывёт в тумане, подобно пиратскому кораблю. Маяк, построенный Дэвидом Аланом Стивенсоном, да-да, дедушкой того самого Роберта Стивенсона. private area, куда вдруг для тебя открылась дверь.

Ты достаёшь папку своих фотографий и вспоминаешь, каким выглядит этот маяк изнутри. Узкий коридор, крытый красным линолеумом, бинокли на окне кухни, чтобы следить за погодой, график приезда почтальона, написанный ручкой и прикрепленный к холодильнику. Хозяйка маяка приезжает туда раз в полгода проверить состояние дел. У неё розово-фиолетовые волосы и старый, очень крупной вязки кардиган. Она вечно ходит с кружкой горячего кофе в руках, чтобы согреться. На самом деле, там все ходят с горячими кружками в руках, потому что ни один свитер в мире не спасёт от шотландского холода. Вы спросите, а почему бы не затопить камин? Можно бы, пожалуй, но дело в том, что в этой части Шотландии, смотрящей прямо на Север, до самого горизонта нет ни одного дерева. Так что остаётся кипятить чайник. И эта, выглядящая избитой, традиция, приобретает иной, жизненный и важный смысл. Вокруг кипящего чайника завязываются разговоры, строятся планы и обсуждаются дни. И если Шотландия в общем отличается медлительностью, то это место выпадает из времени и пространства целиком. Из ближайших соседей – только старик фермер с женой, и идти до них надо полдня. Сначала по тропинке, потом подняться до верхнего поля, открыть ворота, закрыть ворота, повернуть направо, спуститься к зарослям дрока, идти до скалы, торчащей из воды как палец, пройти мимо тюленьей бухты, подняться вверх и идти не сворачивая, пока не упрёшься в каменную стену с привязанным к ней железным барашком. Там, может быть, встретишь соседа, если он не уехал перегонять стадо чёрных мохнатых коров, потому что тогда он вернётся нескоро. А позвонить нельзя, сигнала нет. И тогда ты отправляешься в обратный путь: железный барашек, стена, тюлени, скала, дрок, поле, ворота. И ставишь чайник.

Без этого места жизнь была бы неполной. Замечательно, что оно случилось.

3

Трикси, любовь моя, носилась, размахивая хвостом, как мочалка из Мойдодыра. Берег по колено усыпан водорослями и крошечными оранжевыми ракушками, и мы шли с ней, утопая во всей этой пахнущей йодом несуразности. То и дело натыкались на омерзительного вида розовые, похожие на конечности каких-то расчленённых инопланетян, стебли подводных растений. Трикси яростно набрасывалась на них, угрожающе рычала, плевалась слюной, чтобы затем, в победоносном ореоле славы, приволочь мне очередную скользкую гадость. «О, нет! Не проси меня! Не буду я этим кидаться!» – просила я, но Трикси толкалась носом и прыгала от счастья. Мы с ней всегда отстаём… Шон давно впереди, идёт в ногу с хозяином, смотрит на океан и издалека кажется, что они собирают неспешные и философские шарады из прибрежных камней…. А у нас с Трикси – вечный девочковый раздрай и безбашенная туса… Мы плещемся в ледяной воде, выискивая ракушки, пугаем крабов в занесённых песком лунках, возимся в траве, карабкаемся вдоль водопадов наверх, чтобы потом с грохотом и визгом свалиться… Трикси вне себя от восторга, я умираю со смеху, мы покатываемся вдвоём и заражаем весельем всю компанию. Шон сначала косит глазом, потом вроде как невзначай пару раз проходит мимо, и наконец, с оглушающим лаем присоединяется к нашей возне. Вчетвером мы носимся вдоль бушующих волн, и только седые, покрытые солью скалы неодобрительно смотрят на нас… До ближайших людей – пятнадцать миль по торфяным болотам… Здесь никогда и никого нет… Лишь самые отчаянные викинги рисковали причалить в этих пенных водоворотах, да пираты прятали свои Чёрные жемчужины в прибрежных пещерах, которые, подобно бесконечным гейтам в аэропорту, разбросаны на границе воды и земли. Наши крики эхом отзываются в скалах, и их поглощает шум свинцово-серого, изумрудного и прозрачного океана, он движется вместе с нами, и мы бежим с ним наперегонки. В нашей походной сумке спрятаны завернутые в фольгу сэндвичи и две банки кока-колы. На промозглом ветру аппетит становится волчьим, и мы проглатываем хлеб, рассыпая на камни маринованный лук, вгрызаемся в толстые ломти сыра, упиваемся спелыми помидорами и смеёмся без устали… Нам жарко, и холод превращается в тепло… Мы идём, держась за горячие руки друг друга, обратно по небу, которое отражается в воде… и мы счастливы…

В какой-то момент, шагая по пояс в траве (ветер пролетал мимо каменных стен, позволяя растениям свободно расти вверх), мы поняли, что спуститься вниз к берегу нам уже не удастся – утесы здесь поднимались слишком высоко, образуя колючие пики. Тропа сворачивала направо, ныряя под аккуратную табличку 'Private territory. No entry', но выбирая между вариантом свалиться со скал вниз вместе с собаками или нарушить частную собственность, мы без зазрений совести выбрали второе, тем более что пару часов назад на побережье как раз болтали об этом с фермером Дэни, который бодро шагал в компании воинственно настроенного терьера со стороны, куда мы тогда ещё только направлялись.

– Да, ребят, конечно, идите! – уверял он, – Замок купила какая-то американка лет десять назад, и она думает, что он принадлежит ей. Пускай думает. Но ей не купить Шотландию! Земли принадлежат нам, и всегда будут. Я здесь родился, здесь и умру. По этому пляжу мы с Шери ходим уже 15 лет (Шери утвердительно кашлянул, стряхивая с носа водоросли). Так что гуляйте где вам вздумается. Эта земля не продаётся! Вон тропинка, видите? Поднимайтесь прямиком по ней, и выйдете к тракту.

Бог знает, где эта тропинка должна была вывести нас к тракту, но в результате мы упёрлись в трёхметровую каменную стену, увенчанную треугольными каменными же осколками, и чётко осознавали, что идти обратно, ковыляя несколько миль с валуна на валун, у нас нет никакого желания. Так, размышляя о жизни и проверяя, не открывается ли электронная система ворот изнутри, мы простояли под камерой с ещё одной табличкой 'Warning cctv cameras in operation'. А затем, вздохнув и смирившись с мыслью о неизбежном, начали обдумывать как перетащить собак наверх. В итоге мне было поручено стоять внизу и передавать их по очереди. Маленькая Трикси с восторгом отнеслась к этой идее, подтягивалась как могла и вертела головой в разные стороны. Шон решил, что мы сбрендили после блужданий под ветродуем и недвусмысленно зарычал, глядя как мы с Трикси повисли, упираясь в ствол рябины ногами и лапами. Он категорически отказывался куда бы то ни было карабкаться и попробовал было протиснуться под воротами, но вовремя одумался, потому что те были слишком низкими, чтобы пролезть, а застрявший в чужих воротах пёс – это не то приключение, которое мы бы хотели добавить к списку. Одна я тоже не могла поднять его, и лишь после долгих уговоров, угроз и увещеваний, вдвоём нам удалось кое-как изловить эту негодующую тушу, затащить и удержать его наверху и даже благополучно спустить на той стороне (всё это время Шон закатывал глаза и гудел как громадный вконец разозлённый шмель). Когда все собаки были переправлены, уже я сама еле забралась на верх стены и спрыгнула в подставленные руки. Позади остался замок, бурые кусты утёсника и ворота. Камера in operation беспристрастно провожала нас взглядом.

4

Здесь никогда не бывает тепло. Никогда не бывает холодно. Для всего этого нет места, все чувства и ощущения уносит ветер, оставляя тебя пустым и почти свободным. Потому что это и есть край света. И я стою на нём

Это круг, и останавливаться нельзя. Стоит задержаться на секунду, и лунка под ногами заполняется водой. Мелкий песок просачивается в небытие, и волны медленно и неумолимо заключают тебя в соленое кольцо. Всё утро океан отступает, оставляя за собой языки водорослей и тигровые трупы медуз, а потом, вздохнув, возвращается назад, преследует и гонит тебя, заставляя карабкаться по скользким камням вверх, в тщетной попытке спастись.

Черные слоистые утёсы иглами поднимаются из земли. Серый океан и вересковая пустошь разломили горизонт на двое, и только вода соединяет их. Ржаво-огненные реки спускаются с высокогорья и исчезают в волнах. Океан поглощает их, и солнце отражается в охряном пламени. Через такие реки нет мостов, надо снимать обувь, шерстяные чулки, заворачивать до колен штанины, и пробираясь по валунам, переходить их вброд. Ноги немеют от ледяной воды, ты видишь их, но уже не чувствуешь, а ветер продувает тебя насквозь, вымораживая холод и заставляя кожу краснеть и пылать изнутри. Потом вы долго сидите на берегу, прижимаясь друг к другу, делитесь крупицами тепла и, переводя дух, слушаете клёкот чаек. Впереди – мили и мили побережья. Темные силуэты замков определяют расстояние, и это единственные вехи, по которым можно отмерить оставшийся и пройденный путь.