Kitobni o'qish: «Гладка дорога мертвецам»

Name: Гладка дорога мертвецам
Author: Дарья Иорданская
ISBN: 978-5-04-253257-3

Shrift:

* * *

Глава первая

Чай с ромашкой, ее любимый, был подан в изящном, розами расписанном фарфоре, таком тонком, что он просвечивал насквозь. В хрустальной вазочке – джем. В корзине на льняной салфетке – мягкие, еще горячие сдобные булочки. Элинор провела пальцем по кромке чашки, ощущая странную ее вещность. Чашка была настоящая. Скатерть и запах масла и клубничного джема – тоже. Разум пытался спорить, пытался убедить ее, что все вокруг выдумано, но невозможно было противостоять странной, почти неколебимой уверенности: все кругом настоящее. Разве что самую малость неправильное.

Шармила сидела напротив, прямая, держа невероятную осанку, которой бы позавидовала и сама королева. Память Элинор все еще была подернута туманом, но вот Шармила вдруг вспомнилась отчетливо, всегда такая же уверенная в себе, такая же гордая и степенная. Волнами расходилось от нее ощущение покоя и какой-то возвышенной жути.

– Рада, что ты нас навестила, Эли, – сказала Шармила. Сейчас у нее куда лучше получалось изображать человека, только губы иногда шевелились не в такт да глаза оставались пугающе неподвижными.

Она ни слова не сказала о том, что Элинор останется в этом зазеркалье навсегда, и за это следовало быть благодарной.

Элинор сделала еще глоток чая, снова провела кончиком пальца по кромке чашки, рождая удивительно музыкальное гудение, и опустила чашку на блюдце. Нистра сидела слева, устроившись в кресле с ногами, и особенно сильно походила на избалованную и дурно воспитанную дикарку, шаловливое дитя.

Опасное дитя.

– Есть для меня способ выбраться отсюда поскорее? – спросила Элинор Шармилу, игнорируя недовольные гримаски Нистры.

– Сейчас та сильна, – качнула головой тетушка. – Сильна безусловно, по-настоящему. Забрать тело назад у тебя так просто не получится. Придется ждать, пока она не утратит контроль каким-либо образом.

Да, Нистра говорила то же самое. Солнечный удар или же удар совершенно физический, реальный, по голове. Элинор была против, ведь то было ее собственное тело и внутри хрупкой черепной коробки жил ее собственный мозг.

Хотя что тогда сидело в этом странном, искусственном, насквозь воображенном мире и пило ромашковый чай? Душа? Элинор попыталась вспомнить, что говорил о душе отец, но, как оказалось, в ее памяти ни единого слова не задержалось. Кажется, его вообще не волновали подобные вещи. И как только он мог столько лет служить викарием, а потом еще судовым капелланом? Маловато в нем было благочестия для священника. И веры тоже.

– Иных способов нет? – поинтересовалась Элинор, втайне сожалея, что не имеет ни малейшей склонности падать в обморок. Ей бы сейчас пригодилась эта женская добродетель, воспетая современной молвой. Очень хотелось, как героини нынешней литературы, чуть что, вопить и терять сознание от ужаса, стыда или избытка сильных чувств.

– Ты можешь забрать чье-нибудь тело, – предложила Нистра одновременно с неохотой и воодушевлением. – На время. И там уже разобраться, что сделать.

Элинор представила себе это и содрогнулась от острой неприязни.

– Нет, – сказала она, мотая головой. – Не хочу. Не могу.

– Ты – да не можешь?! – Нистра хихикнула. – Хорошо, попробуем что-то другое… Гм…

Она выпрыгнула из кресла и, схватив с тарелки пончик, принялась обходить кругами стол. Пончик она ела жадно, не тревожась о манерах – манер у Нистры и вовсе не было, – и по подбородку тек джем.

– Можно попробовать присниться кому-нибудь, – предложила она, когда пончик был доеден, – и попросить помочь изловить твое тело. Желательно, конечно, сноходцу, но они встречаются так редко… Сновидцы тоже подойдут, у них бывают осознанные видения. Ведьмы… нет, с ведьмами трудно. Ведьмы, кажется, вообще сны не видят, кроме вещего бреда. Да и к тому же, никогда не знаешь, что ведьма запросит с тебя за помощь. Нет, только не ведьма.

Элинор покачала головой с сожалением. Единственный человек, которому она, не задумываясь, доверилась бы, не спал вообще и снов не видел вовсе.

– Тогда и не знаю, чего тебе предложить, Эли. – Нистра расплылась в довольной улыбке, ее несказанно радовало то, что Элинор застряла на неопределенный срок в этом странном, безумном месте.

Остаток чаепития прошел в молчании. Настроение Элинор окончательно испортилось, и все словно подыгрывало ей. На скатерть ложились неприятные мертвенные тени. Чай горчил, а от запаха ромашки хотелось чихать. Джем, брызгавший из пончиков, которые жадно ела Нистра, казался кровью, стекающей по белой коже девушки и ее кружевному платью.

Наконец, отодвинув чашку подальше от края, Элинор поднялась и подошла к окну. Возле него она и замерла, обхватив себя за плечи, пытаясь согреться. Ее физическое тело было там, в реальном мире, с ним же была и шаль, которую не-Элинор, может статься, уже уничтожила. Элинор не хватало той шали, а еще больше не хватало дружеских объятий. Всю жизнь она была достойной молодой леди, хорошо воспитанной и не позволяющей себе вольностей. Она была скромной и добродетельной, не шла по пути стяжания, не думала о лишнем. У нее никогда не было друзей и сердечных привязанностей, которые губили в романах молодых девиц. А вот сейчас ей представлялся Дамиан, прикосновения его холодных рук. Они в первое мгновение наводили на неприятные мысли о мертвецах, а потом вдруг оборачивались чем-то удивительно надежным. Оберегом. Спасательным кругом. Веревкой, не дающей воздушному змею улететь в небо. Элинор жаждала этих прикосновений, мечтала о них, почти ощущала их и должна была стыдиться своих тайных желаний, ведь следом за простым касанием представлялось и нечто иное, более интимное. Но стыда не было. В конце концов, сказала себе Элинор, жажда близости, телесной и духовной, – естественная человеческая потребность. Нельзя стыдиться того, что естественно. Стыдно себя стыдиться.

– Ты такая же, – разочарованно протянула Нистра. – Вот, возьми. Шармила сказала, что это должно сработать.

В руках у нее лежало небольшое бронзовое зеркало, очень древнее, успевшее покрыться патиной. Узор на нем был различим с трудом. Кажется, что-то связанное с богиней Венерой. А кого еще изображать обнаженной?

Оборотная сторона, несмотря на почтенный возраст, сияла и отражала лучше иного современного зеркала. Элинор даже поймала себя на странном ощущении: она куда реальнее в том отражении, чем здесь, среди пыли и подобия вещей.

Зеркало было тяжелым и холодным.

– Попробуй с его помощью ходить по снам, – старательно глядя в сторону, сказала Нистра. – Оно, как это?.. Фокусирует. Может, и достучишься до кого, передашь весточку. Узнаешь чего…

И, развернувшись на каблуках, она ушла. Спина, прямая, но не утонченно-величественная, как у Шармилы, а точно палку вставили вместо позвоночника, весьма красноречиво говорила: ты меня обидела. Элинор не могла понять, чем именно, да, честно говоря, и не хотела в том разбираться. Она помешкала, подняла зеркало повыше и вгляделась в его загадочные, полные туманов глубины.

* * *

Федора плохо знала город. Она была дитя полей. Там, на свободе, ей дышалось вольно, а стиснутая высокими каменными домами, она невольно начинала паниковать. И дорогу она не видела. У местных – что воров, что колдунов – было множество примет, по которым можно было проследить путь. Были места, в которые не следует заходить. Были тайники, способные сохранить, защитить, уберечь. Но все это – не для Федоры.

Она бежала, подобрав юбку, проклиная современную моду. Преследователи дышали в спину. Они не были материальны, лишь тени, скользящие во тьме. Ночь наступила, их время; тьма сгустилась, на город надвинулся туман, и в порубежье он оказался особенно плотным и страшным. В прошлый раз, выйдя в город, Федора ненароком забрела в места, о которых ничего предпочитала не знать. Сейчас ее положение было еще хуже.

Федора бежала и перебирала в памяти различные способы ворожбы. На ум, как нарочно, приходили одни только сказки: о тропах фей, дорогах Старых Богов, о лазейках между тем миром и этим, какой бы смысл ни вкладывался в сами эти слова, в само понятие «мира». О тех, кто умеет оборачиваться туманом или птицей, становиться невидимым. О стезе мертвецов, пути, которым следуют мертвые к месту своего упокоения. Там одни лишь тени и тлен, туда мало кому удается попасть, и там по-своему безопасно. Она неоднократно слышала эти сказки от подруг, пока еще, соблюдая смешные чуждые ей правила, ходила на сельские собрания, гордо называемые шабашем. Там не устраивали разнузданных оргий, не целовали дьявола в зад – дьявола там и не было, как не было его вообще; не жарили на адских углях младенцев и не отчитывались о сделанных за год мерзостях. Только сплетничали и рассказывали сказки. О живых мертвецах, о вампирах и демонах, о силах значительно выше понимания любой ведьмы. Хотела бы Федора, чтобы хоть что-то из всего этого было правдой. Тогда у нее появился бы призрачный шанс на спасение.

Она никак не могла уйти от реки. Улицы путались, дорога под ногами завязывалась узлом, все время возвращая ее к одному и тому же месту. К Кенло. Попервоначалу это была лишь догадка, Федора думала, что просто заблудилась в незнакомом месте. Потом она решила – город водит ее. А потом как-то внезапно осознала, что реальность до того истончилась, что она попросту провалилась в чужой мир. Как Элинор в тот раз, проводящая их своими пыльными коридорами.

Дорога снова привела ее к складам, и Федора сдалась. Она остановилась, тяжело дыша, прижимая руку к боку, в котором кололо и резало, словно там свернулся калачиком ёж. И тогда Кенло вышел из темноты.

Его нельзя было спутать с человеком, хотя он все еще носил облик Лауры Гамильтон. И не в свечении было дело, в другом. Кенло был бездной, дырой, адской воронкой, на дне которой вопреки всему рождался свет. Но этот свет не грел, а сразу сжигал всякого, кто посмеет приблизиться.

Федора распрямила плечи.

– Ты смелая, – с неожиданной радостью сказал Кенло. – Мне попадались сильные противники, но смелые – пару раз, не больше. Была одна девчонка… как я жаждал вгрызться в ее сладкое нутро! Она была в точности как ты: наглая. Пришла и потребовала, чтобы я вернул то, что ее. Представляешь! Она считала, что в этом мире хоть что-то принадлежит ей! Я ей предложил обменяться: Леру на нее. Благородно, не так ли? Нечестная сделка, конечно, на что мне порченная кровь? Но я предложил, а она, паршивка, не стала собой жертвовать. Смелая и себялюбивая.

Кенло много говорил. Федоре подумалось, он любит звук своего голоса. Сейчас звучал его собственный голос, не Лаурин, и мурашки бежали от него по коже.

– Ты тоже смелая и себялюбивая, ведьма Федора Крушенк?

Федора ухватилась за имя. Леру. Не самое распространенное имя, и едва ли это совпадение, что человека, который послал ее к Гамильтонам, зовут так же. Барнабас Леру прожил долгую жизнь и, может статься, жив до сих пор. Некоторых смерть почтительно или же опасливо обходит стороной. Значит, можно как-то сладить с Кенло. У него должны быть слабые стороны. У всех они есть.

Федора щекотки боялась.

Кенло – солнечного света, но до утра далеко, и Федора не может, точно сказочная героиня, загадывать до рассвета загадки и ждать, пока тролль обратится в камень. Значит, нужно придумать что-то.

Федора смотрела в Кенло, в глубокую темную бездну, на дне которой мерцает нечто по-настоящему ужасное, и прикидывала варианты. Огонь? Нет, едва ли. К тому же, огнем надо уничтожать физическую оболочку, а то, что стоит перед Федорой, – самая суть.

Что еще может сравниться с солнечным светом?

Ничего.

Федора прикрыла глаза. Даже сквозь закрытые веки пробивалось свечение, нагоняя страх, вселяя ужас. Федора была против чудовища беспомощна. Она даже с Дженет Шарп не могла толком справиться, а ведьма, пусть древняя и могущественная, совершенно точно была человеком.

Но та девчонка, она же выжила. А иначе Кенло не говорил бы о ней с такой голодной тоской, с таким вожделением. Что она сделала? Что сделала бесстрашная и себялюбивая девчонка?

Свет, составляющий потайную суть Кенло, холодный, чуть зеленоватый, не то чтобы мерцал, а словно удалялся и приближался с равными промежутками. И что-то напоминал Федоре, что-то грандиозное, виденное ею очень и очень давно.

Федора зажмурилась еще крепче, пытаясь вспомнить, но на ум так ничего и не пришло. Только крутилось, крутилось что-то в голове, ворочалось, скользкое, точно угорь. Мысль эту никак не удавалось поймать за хвост.

Леру. Барнабас Леру. Мертвый шептун, из-за которого Федора оказалась в Лондоне.

Было глупо и, пожалуй, самонадеянно, но она воззвала мысленно к Леру, напомнив: «За тобой должок. Я свою часть сделки выполнила. Я помогла Гамильтонам, как сумела. Теперь твоя очередь». Никто ей, конечно, не ответил. Федора даже не могла быть уверена, что Леру считает себя ее должником. Заключая любые соглашения с существами подобного рода, следовало действовать по четко очерченным правилам, Федора же просто понадеялась на помощь.

Кенло шевельнулся. Глаза все еще были закрыты, и Федора не знала, собирается ли он наброситься на нее или же только подбирается поближе. Ему явно нравилась игра в догонялки, но рано или поздно Кенло должен был утратить терпение и сжечь ее своим светом дотла.

Остров Лилий, всплыло вдруг в памяти Федоры. Крошечный островок неподалеку от Салерно, личные владения семейства Буканеве, овеянного легендами, и весьма жуткими. Зеленая трава, усыпанная звездочками первоцветов. Волосы Артемиды – красное золото – разметались по траве, она лежит, запрокинув голову, юная и совершенно волшебная. Подле нее Федора ощущает себя галкой рядом с горлицей. И все же в этот момент они подруги, и самые близкие, поверяющие друг другу глубинные девичьи тайны, вроде первой любви и удачного заклинания. Как давно это было! Что сталось с ней? Жива ли или навсегда погребена в памяти? В роду Буканеве много тайн, и семья эта сторонится обычных ведьм, даже смотрит на них свысока. Но когда-то они были подругами, и те далекие дни вспоминаются неожиданно ясно. Как Федора ложится рядом и слушает рассказ о Гвидо Скуро, чудовище семьи Буканеве, о том, кто построил на этом острове и дом, и маяк, и обсерваторию, чтобы наблюдать за звездным небом. Небо над островом грандиозно. Оно цвета индиго, все усыпано искрами и кажется совсем-совсем близким. А потом Артемида вскакивает, тянет Федору за собой вверх по скалам, к округлому куполу, построенному из того же серого камня, сливающемуся с окружающим ландшафтом. К телескопу, последнему приобретению ее отца. И Федора приникает к окуляру, думая, что телескоп у Марко Буканеве такой же необычный, как дочь, супруга или история его странного, то ли проклятого, то ли благословленного рода. А где-то совсем рядом, руку протяни, крутятся спирали, составленные из звезд.

Совсем как в сердцевине Кенло.

Совсем как в глазах чудовищ, о которых рассказывала Элинор Кармайкл, а Федора в самонадеянности своей ей тогда не поверила.

Элинор когда-то удалось сбежать, прыгнув в эту звездную спираль. Получится ли такое у Федоры?

ПРЫГНИ И УЗНАЕШЬ.

Голос, прозвучавший в ее голове, оказался удивительно плотским, осязаемым, болезненно острым, словно на нее обрушились острые осколки, раня, проникая под кожу. Голос уже отзвучал, а боль осталась.

Федора узнала этот голос и улыбнулась через силу. «Благодарю, мистер Леру. Я была на ваш счет несправедлива».

И, решившись, она прыгнула, бесстрашно, бездумно, в себялюбивом желании спастись. В пекло. В горнило. В самое сердце звезды. Иногда лишнее, в неурочный час подброшенное полено вызывает пожар. Кенло вскрикнул, сперва от неожиданности, затем, кажется, от боли. И Федора закричала, потому что огонь горел нестерпимо жарко, опаляя ее, а она все падала и падала в пламя.

Пока не выпала в привычную, сырую, дурно пахнущую реальность лондонских трущоб. Полуголая, в обрывках платья, вся в ожогах. Поднялась, цепляясь за замшелый камень, привалилась голым плечом к холодной влажной стене. Кенло рядом не было, оставалось только надеяться, что он тут нескоро появится. Сейчас, после этого безумного прыжка в никуда, Федора не в состоянии была что-либо сделать. Она и ноги-то переставляла с трудом, стараясь не думать о том, как выглядит со стороны. Мудрые Старые Боги, что таятся в тени, не допустят, чтобы ей по дороге попался констебль или какой-нибудь доброхот, что решит доставить раненую женщину в больницу. Федора шла, медленно, с трудом переставляя ноги, одну за другой, чувствуя себя окровавленным куском плоти, оголенным нервом. Плечо наждаком продирал шершавый камень стены, от которой Федора все никак не могла оттолкнуться. Туман, благословенный туман скрывал ее, прятал от нескромных взглядов, от желающих помочь, холодил раны. Федора шла. Шла. Шла.

Она вскарабкалась на знакомое крыльцо и только тут окончательно потеряла силы. Последнее, на что у нее их хватило, – надавить звонок, отозвавшийся резкой трелью. И тут Федора рухнула, провалилась в обморок и, конечно же, на каменные ступени.

* * *

– Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон! Там… – Алессандра запнулась на мгновение. – Там мисс Крушенк.

На вкус Грегори, в этом ничего удивительного не было. Ведьма прочно обосновалась в их доме, в коридорах уже появился ее особенный запах: олифа и полынь. Она ухитрилась даже проникнуть в его мысли, и не раз за сегодняшний день Грегори ловил себя на том, что вспоминает неожиданную гладкость кожи под пальцами и то, какое великолепное тело скрывается под неряшливой, мешковатой одеждой. Она с легкостью проникла в его жизнь, что, впрочем, совершенно нормально для ведьмы.

– И что с мисс Крушенк? – спросил Грегори, пролистывая очередной том дневников Джошуа Гамильтона, без особой надежды найти в колких ремарках деда хоть что-то полезное в их нынешней ситуации.

– Она у дверей, без сознания.

Грегори выругался, отбросил книгу и выбежал из комнаты. Алессандра едва поспевала следом за ним, бормоча оправдания, что они с Пегги боятся прикоснуться к ведьме, которая так изранена, что… Грегори просто не слушал. Без сознания. Преследовала ту, ненастоящую Элинор, и вот она без сознания.

Лежала ничком на мокрых от тумана ступенях, обрывки платья едва прикрывали обожженное, все в ссадинах тело. Туман подползал, дрянной, желтушный, и тянул к ней свои жадные щупальца. И от каждого касания Федора вздрагивала.

– Пошли за доктором! – велел Грегори, склоняясь и бережно поднимая женщину на руки. Замер со своей неожиданно тяжелой ношей. Осекся. – Нет. Врачи будут задавать лишние вопросы, сами справимся. Приготовь что нужно. Ты ведь наверняка знаешь? Я отнесу мисс Крушенк в желтую спальню, там воздуха больше.

Он быстро поднялся на третий этаж, прошел коридор до конца и толкнул дверь в спальню, стараниями Алессандры и Пегги приведенную в относительный порядок. Одна из гостевых, достаточно уютная, светлая, отделанная шелком различных оттенков желтого в китайском стиле. Грегори бережно положил Федору на желтое, как и все в комнате, покрывало и замер на мгновение, глядя, как по шелку растекается кровь. Только чудом волосы ведьмы не пострадали, зато все тело было покрыто ссадинами, ожогами и черными пятнами сажи, словно она прошла сквозь огонь и дым.

Грегори колебался всего минуту, потом скинул мешающийся сюртук и принялся осторожно избавлять Федору от остатков ее одежды. От ткани пахло гарью, тухлятиной и еще приторно-сладкими цветами, погребальным залом. От этой сладости мутило даже больше, чем от гнилостной вони.

– Мы сами, сэр, – Алессандра оттеснила его в сторону. – Выйдите, прошу вас. Мы сами.

Грегори посмотрел на Федору, бледную до предсмертной синевы, с заострившимися чертами лица, на ее ожоги и ссадины, на черные пятна, на обнажившуюся грудь, где отпечатались чьи-то пальцы, и их было слишком много для человеческой руки. Отпечатались страшными ожогами. И отступил.

– Да… я… Я загляну к Дамиану.

И он вышел, прикрыв за собой дверь, и на мгновение слабости привалился к стене, лбом прижался. Как всегда, из-за Гамильтонов страдают посторонние люди. Так продолжается не одну сотню лет.

Он сделал несколько глубоких вдохов, приказал себе успокоиться и быстро, решительно дошел до комнаты Дамиана. Повернул ключ – дверь он закрыл из предосторожности – и заглянул в полумрак. Одна-единственная лампа возле постели бросала слабый свет на безмятежное лицо. Брат вытянулся во весь рост, сложил руки на груди, точно покойник в гробу. И как покойник, он не дышал, он был совершенно спокоен, ведь постоянно мятущийся, деятельный дух оставил тело. Грегори подошел и коснулся холодной, неживой руки Дамиана.

– Отдохни, пожалуйста, отдохни…

Он окинул комнату взглядом, нашел покрывало небрежно брошенным на спинку кресла, поднял его и укрыл брата. «Завтра взойдет солнце, – сказал себе Грегори. – Завтра многое прояснится и станет легче».

Вот только, раз уж речь о Гамильтонах заходит, для них солнце зачастую оказывается губительным. И не только потому, что жжет кожу Дамиана. Солнце высвечивает различные уродства, а их у Гамильтонов хватает.

– Мы обязательно найдем решение, – пообещал Грегори пустоте и вышел. И вновь запер дверь, не особенно надеясь на благоразумие брата.

– Мисс Крушенк спит.

Грегори обернулся и посмотрел на Алессандру. Передник горничной и белые манжеты были заляпаны кровью и сажей.

– Мы перевязали раны, они не так серьезны, как выглядят на первый взгляд. Но она… измучена. С чем бы мисс Крушенк ни столкнулась, это ей оказалось почти не по силам.

– Проследите, чтобы «это» не пробралось в дом, – велел Грегори. – Защищайте его любой ценой, я… Заплачу сверх того, что пообещал вам Дамиан.

На губах девушки появилась легкая улыбка.

– Ваш брат нас нанял за обычное жалованье, мистер Гамильтон. И защита дома не того рода дополнительная услуга, за которую мы берем деньги. Что же касается остального, – розовый язычок пленительно пробежался по нижней губе. – Будьте осторожнее, сэр, за такие услуги мы берем плату не деньгами, а чем-то куда более важным. Ответными услугами. Даже вашей душой.

Грегори невольно поежился, до того взгляд ведьмы-горничной стал многообещающим.

– Я не собирался вам ничего…

– Я не о нас с Маргарет, мистер Гамильтон, – шире улыбнулась горничная. – Отнюдь.

И, присев в дежурном реверансе, она пошла к лестнице.

Грегори заглянул в желтую спальню. Окно было открыто настежь, под легким ветерком штора вздымалась и опадала, словно беспокойное привидение. Клочья тумана теснились с той стороны, не решаясь коснуться подоконника; их сдерживали магические символы, вычерченные углем на оконной раме. Федора лежала на постели, до пояса укрытая простыней, обнаженная, вся изрисованная теми же колдовскими знаками.

– Ничего не трогайте, сэр, – предупредила Пегги, выходя из ванной. В руках у нее был ворох тряпья, который теперь годился только на ветошь. – Мы не знаем, с чем мисс Крушенк пришлось сражаться, так что… Если к утру знаки потускнеют, значит, она пошла на поправку. Если же станут красными…

Ведьмочка не договорила, но Грегори и без того понял. Плохо будет.

– Ничего не трогайте, – повторила горничная и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Грегори огляделся. Мебели в комнате было немного: кроме широкой постели, только легкий комод, изукрашенный сценами в китайском стиле, да тонконогий столик с фарфоровой вазой на нем. Ни кресла не было, ни стула, поэтому Грегори осторожно опустился в изножии постели, стараясь не потревожить ведьму.

Мысль о том, что она обнажена, не давала ему покоя отчего-то. Должно быть, сказывались последствия чар, наложенных Дженет Шарп. Федора виделась необычайно отчетливо. При взгляде на нее, небрежно, неряшливо, кое-как одетую, нечесаную, представлялось, что под всеми этими тряпками скрывается костлявое, непривлекательное тело. Но, видимо, некрасивых ведьм просто не бывает.

Грегори с усилием отогнал видения. О чем он думает?! О чем он только думает, глядя на раненую, истерзанную женщину?! Что он за чудовище такое?!

Грегори потянулся и осторожно коснулся пальцев Федоры, на них одних не были нанесены рисунки. Хотел бы он иметь хоть толику магической силы, что мать в своих рассказах приписывала некоторым Гамильтонам, боготворимым ею чернокнижникам и некромантам. Все это сказки, понимал Грегори, достаточно хорошо изучивший мир колдунов и Теней; некромантов не существует, а чернокнижники если и существовали когда-то, давно сгинули в веках. Но в детстве от этих историй веяло страхом, да и сейчас было тревожно. И силы этой хотелось отчаянно, чтобы помочь странной, невесть зачем ввязавшейся в чужое дело ведьме.

– Гре… гори…

– Мисс Крушенк?! – на мгновение накатила паника. Он подался вперед, но замер, боясь потревожить знаки и просто – сделать больно раненой женщине.

Она была чудовищно бледна, под глазами залегли тени. Губы покрывала тонкая сеточка трещин.

– Пить… – попросила Федора, и Грегори незамедлительно бросился исполнять ее пожелание.

Горничные оставили на прикроватном столике поднос с графином и тонкостенной фарфоровой чашкой. Грегори наполнил ее водой и осторожно приподнял голову ведьмы. Федора сделала пару судорожных глотков и повалилась назад на подушку. Поставив чашку обратно, Грегори невольно посмотрел на часы. Полночь.

– Подойдите, – тихо попросила Федора. – Плохо вижу. Тяжело говорить громко.

Грегори посмотрел на постель, достаточно широкую, чтобы улечься одному с комфортом, но слишком узкую, если нужно сидеть рядом с больной, которую ни в коем случае нельзя тревожить. Тогда он сел просто на пол, локтем опираясь на матрас. Лицо Федоры, ее полные боли и тревоги глаза и истрескавшиеся губы были совсем рядом.

Одну одержимость Грегори променял на другую.

Федора подняла руку, неловко мазнула кончиками пальцев по его лбу, по щеке, поморщилась досадливо. Грегори накрыл ее пальцы своими.

– Ш-ш-ш, Федора, тише, все хорошо.

– Нет. Не хорошо. Все плохо.

Она говорила короткими фразами, с явным трудом, и Грегори хотелось велеть ей замолчать. Но взгляд ведьмы был строг. И с ведьмами всегда было бесполезно спорить.

– Следила. За Элинор. Ненастоящей. – Федора перевела дух и облизнула сухие губы. – До реки. Там она. И Кенло. И Шарп.

– Дженет была вместе с Кенло и… той? – уточнил Грегори удивленно.

– С ними. Заодно. Ваша жена. Ее больше. Нет.

Грегори отвел взгляд. Лаура. Ее облик уже почти стерся из памяти, и даже если бы Грегори попытался восстановить его, едва ли сумел бы. Словно и не было ее никогда. Сперва, околдованный Дженет Шарп, он вообще ни о чем не мог думать, кроме ее пышного, жаркого, манящего тела и соития с ней. А затем… столько всего навалилось.

– Одна оболочка, – закончила Федора.

– Что с вами произошло? – Грегори мотнул головой. – Нет, не нужно. Отдыхайте, мы поговорим завтра, когда вам станет лучше.

– Кенло. Звезды. Огонь, – пробормотала Федора полную невнятицу. Глаза ее закрылись, а пальцы, наоборот, с неожиданной силой стиснули руку Грегори.

Теперь у него не было никакой возможности уйти. Он сидел на полу, стараясь не смотреть ни на обнаженную грудь, ни на губы женщины, изучал тени в углу и на потолке. Мысли роились, теснились, и не было в них ни смысла, ни порядка.

Глава вторая

В минуту, когда город накрыла вспышка света, Дамиан ослеп, что было, в общем-то, невозможно. Он был сейчас чистым духом, так что зрения у него не было как такового, и все же вспышка ослепила его и сбила с толку.

Несколько мучительно долгих минут все тонуло в сиянии стократ ярче солнечного, горело, плавилось в нем. И это сияние вопило тысячей голосов, от боли вопило, от гнева и обиды. Невозможно было разобрать ни слова, и все же Дамиан знал откуда-то, что сияющее существо напугано.

«Все чего-то боятся, – сказал Акор, странный и страшный хранитель семьи Гамильтон. – Даже я. Даже Кенло».

Дамиан ринулся вниз, преодолевая дымы и облака, сквозь пелену дождя, рухнул со стоном в свое тело и лежал, совершенно лишенный сил, какой-либо возможности шевельнуться. Руки не поднять. Тело было тяжелым, точно могильная плита. Нужно отдохнуть. Нужно если не поспать – сон ему почти недоступен, – то хотя бы успокоиться. Лежать, давая телу восстановить потраченные силы, а духу парить над водами. Текущие реки умиротворяют. Беснующееся море укрепляет дух. Но времени нет. И так невозможно сказать, прошли ли минуты или часы с момента, когда он увидел эту вспышку. Покидая свое тело, Дамиан совершенно утрачивал способность ощущать течение времени, оно теряло какое-либо значение, переставало для него существовать.

Борясь с собственным нетерпением, Дамиан полежал немного неподвижно, потом поднялся медленно, цепляясь за столбик кровати, за столик, за стену, и дошел, слегка пошатываясь, до двери. Подергал. Заперто. Эх, Грегори, Грегори… Опустившись, почти упав, постанывая, на одно колено, Дамиан заглянул в замочную скважину, хмыкнул, вновь, кряхтя, поднялся и вернулся к постели, где небрежно брошена была на столике стопка писчей бумаги и металлическое перо. Держатель его был медным, немного вычурным, вещица эта, должно быть, принадлежала когда-то Катрионе. Протолкнув ключ, Дамиан удовлетворенно кивнул, когда он упал на листы бумаги с той стороны двери, и втянул его в комнату. Отлично.

Открыв дверь, Дамиан вышел в коридор, шагая слишком решительно и быстро, чтобы только не сдаваться слабости. Голова закружилась, и он с радостью – со стыдом пополам – оперся на подставленное Пегги плечо.

– Мистер Дамиан! – горничная всплеснула руками. – Зачем вы встали! Мистер Грегори велел вам отдыхать!

– Я взрослый мальчик и давно уже не слушаюсь Грегори, – улыбнулся Дамиан. – Где он, кстати? Где все?

Горничная попыталась уйти от ответа.

– Где все, Маргарет? – жестко спросил Дамиан.

– Мисс Элинор по-прежнему нет, а мисс Федора… она в желтой спальне. Тяжело ранена.

– Ранена?! Кем?! – на ум сразу пришло то незваное существо, что приобрело обыкновение занимать тело Элинор. Могло оно причинить вред Федоре Крушенк?

– Мы не вполне уверены, сэр, – пробормотала Пегги. – Ваш брат с ней в желтой спальне.

Тут Дамиан мог только удивленно приподнять брови. Его брат не любил сидеть у постели больных. Еще в юные годы это смущало и тревожило его. Дело было, наверное, в том, что сам Дамиан недужил с раннего детства, и бдение возле постели превратилось со временем в тягостную обязанность. Да и все прочие Гамильтоны… Дамиану вспомнилась Катриона. Ее необходимость проводить время у постели больного сына то ли смущала, то ли злила, но она старалась в любом случае как можно реже заходить к нему в минуты приступов.

А потом бережно хранила мертвеца, не отходя и на минуту.

Возле двери в желтую спальню Дамиан замешкался, уже положил руку на дверную ручку и замер. Что-то до странного интимное было в самой мысли, что Грегори там с едва знакомой женщиной.

Дамиан постучал и осторожно заглянул в комнату, освещенную только неярким светом ночника. Глаза его быстро привыкали к полумраку, но не к зрелищу. Федора лежала на постели, и на бледной коже ее медленно таяли магические знаки. Грегори спал, сидя прямо на полу, уронив голову на край кровати и вцепившись мертвой хваткой в руку женщины. Пальцы их переплелись. Дамиан не сдержал смешка. Такого он никак не ожидал от своего не слишком чуткого и чувствительного братца.

Дамиан сделал шаг, половица скрипнула, и от этого негромкого звука Грегори проснулся. И первым делом спросил хрипло:

– Ты почему встал?

– Выспался, – хмыкнул Дамиан. Осторожно приблизившись к постели, он коснулся руки Федоры. Вторую все еще сжимал Грегори. – Что с ней?

– Пришла в таком состоянии среди ночи, – Грегори разжал наконец пальцы и поднялся, поправляя одежду. – Ожоги, ссадины. Алессандра и Пегги говорят, она с кем-то сражалась. И что ничего серьезного. Но…

– Кто же верит ведьмам, – согласился Дамиан.

– Федора сказала, что видела Кенло в компании лже-Элинор и… Дженет Шарп.

– А вот это интересно. Пошли, выпьем кофе, – Дамиан потянул брата за рукав. – Дай мисс Крушенк время восстановиться.

Спальню Грегори, которого всегда было сложно заподозрить в особой душевной теплоте, покидал с большой неохотой. Братья спустились вниз, в малую гостиную, куда Алессандра принесла кофейник и нехитрый завтрак: булочки с маслом, немного ветчины и апельсиновый конфитюр. Дамиан, прежде чем сесть к столу, бросил взгляд на часы. Три часа утра. Дурной час.

– Тебе нужно отдыхать, – проворчал Грегори, разглядывая брата в упор.

Серебряный кофейник отразил не самую привлекательную картину: бледное, осунувшееся лицо, синие тени под глазами, покрасневшие веки, складка на лбу.

– Я бы с радостью, – вздохнул Дамиан. – Вот только не отдыхается что-то. В Лондоне такое творится…

Грегори вскинул брови, и Дамиан рассказал об увиденном. И братья надолго замолчали, обдумывая происходящее. Ни один из них не верил в совпадения. Совпадения хорошо объясняют положение вещей, когда ты – обычный человек. Всякий, пересекший границу теней, знает, что почти любая закономерность подстроена, имеет смысл, имеет свою задачу. И главное, если некие странные события происходят одновременно, они непременно взаимосвязаны.

– Федора столкнулась с Кенло и вернулась вся в ожогах… – протянул Грегори.

– Над Лондоном чудовищное сияние тысячи солнц, – закончил за него Дамиан. – И целый легион воплей. У нас, кажется, появился шанс понять, чего же боится Кенло…

– Вот только теперь у нас проблем в три раза больше, – проворчал Грегори, откидываясь на спинку стула. Кофе горчил, и это заставляло его морщиться. Впрочем, наверное, не в кофе было дело. Он-то горек всегда. – Федора ранена, Лаура… Федора сказала, что от нее ничего не осталось, кроме оболочки. Теперь это – Кенло, и мы все еще не знаем, как с ним сладить. Элинор с ними, и сейчас нам ее не вернуть. И Дженет Шарп…

– У которой твой перстень, – добавил Дамиан. – Ну же, выше нос, Грегори! Любую проблему можно решить. Нужно только подумать, с какой начать, и действовать поступательно и без лишней спешки.

Для Дамиана первоочередным было спасение Элинор, но об этом он умолчал. Он не знал пока, как же изгнать ту, что заняла тело, и как от нее обезопасить Линор в дальнейшем. Разве что не отпускать от себя и караулить днем и ночью. Мысль эта показалась неожиданно привлекательной, и вспомнилось, как лежали они рядом на одной кровати. Дамиан, не очень хорошо различающий температуры, ощущал исходящее от тела молодой женщины тепло, купался в нем. Воображение понеслось вскачь, и Дамиан приказал себе остановиться. Ничего не будет. Не для него это. И не для Элинор тьма, сквозь которую идет Дамиан.

– Вкратце задачи наши таковы, – деловито проговорил он. – Мы должны вернуть Джеймса и Элинор, сделать так, чтобы Кенло оставил нас в покое, и избавить тебя от чар Дженет.

– Все куда сложнее…

Дамиан повернулся на голос. Грегори, на чьем лице была чудесная смесь тревоги и возмущения, вскочил на ноги.

– Мисс Крушенк! Зачем вы встали?!

Бесстыжая, как все ведьмы, Федора стояла почти нагая, завернутая в простыню, точно в античную тогу. Стоило ей пошевелиться, и то бедро появлялось в разрезе, то грудь с бледными следами магических знаков. Федора, кажется, и не замечала своей наготы. Впрочем, на ногах она, судя по всему, стояла только благодаря своему упрямству, тоже ведьминскому.

– Сядьте, немедленно! – потребовал Грегори, толкнул женщину в кресло и вышел. Вернулся спустя минуту, чуть запыхавшийся, с халатом в руках. – Наденьте.

Мужчины отвернулись, замерли, вслушиваясь в шорох ткани. Грегори, кажется, очень хотелось обернуться и взглянуть на ведьму. Дамиан задумчиво изучал циферблат каминных часов. Стрелка двигалась к четырем утра.

– Я одета, – пробормотала Федора. – Можете не смущаться более.

В мужском халате она выглядела удивительно притягательной. Наверное, подумалось Дамиану, здесь срабатывают какие-то примитивные инстинкты. Мужчина видит женщину, облаченную в его одежду, и начинает чувствовать всю ее тоже своей. Впрочем, это был халат Грегори. А женщина совершенно определенно – своя собственная.

Дамиан вернулся к столу и налил себе еще кофе.

– Итак, мисс Крушенк, с чем еще нам придется иметь дело?

* * *

Все тело ее болело, но Федора встала с постели и, кутаясь в простыню, спустилась вниз. Презабавно краснеющий Грегори Гамильтон принес ей халат, мягкий, пахнущий табаком и чабрецом. В нем Федоре было удивительно уютно, как часто бывает со старыми, любимыми кем-то вещами. Дамиан подал чашку кофе. Федора предпочла бы чай с корицей и капелькой меда, но младший Гамильтон, кажется, чай не признавал вовсе. Медленно потягивая кофе, то и дело переводя дух, она рассказала об увиденной встрече, постаралась слово в слово передать разговор. Дамиан все больше мрачнел, а когда она дошла до столкновения с Кенло один на один, подскочил с места и принялся ходить по комнате. У него самого сил было не больше, чем у Федоры, поэтому мужчина то и дело останавливался, чтобы передохнуть. На третьем круге он угомонился наконец и опустился в кресло напротив Федоры.

– Итак, Кенло что-то задумал, и это что-то «почти готово»?..

– Получается, что так, – кивнула Федора. – И он жаждет получить вас, Дамиан. Душу, по крайней мере. На ваше тело уже заявила права миссис Шарп.

Грегори снова слегка покраснел. Он забавлял этим Федору неимоверно. Взрослый мужчина, опытный, в его постели наверняка побывала не одна женщина, в том числе были и ведьмы. И все еще краснеет по пустякам!

– Проку же ей будет от моего тела, – проворчал Дамиан. Откинувшись на спинку стула, он прикрыл глаза. – Странное что-то выходит… Буйабес какой-то. Терпеть не могу буйабес.

– Все вполне логично, – качнула головой Федора и принялась загибать пальцы, они единственные нормально двигались, тогда как все тело ныло от малейшего движения. – Кенло вы зачем-то понадобились, и помощь Дженет тут как нельзя кстати. Ей ведь удалось забрать перстень, залог вашей защиты. Только Элинор выбивается из общей картины, но и тут должна быть связь. Я не верю в совпадения.

– А Джеймс? – Грегори тоже вскочил и принялся расхаживать по комнате. Он был полностью здоров, и потому стремителен и несколько неосторожен, и чуть не разбил вазу с цветами. – Зачем Кенло мой сын?

– И убийства, – вставил Дамиан.

– Многие заклинания и ритуалы творятся на крови, – пожала плечами Федора и сразу же пожалела об этом движении. Тело отозвалось новой вспышкой боли.

– То, что вы сделали, мисс Крушенк, причинило Кенло сильную боль… – задумчиво проговорил Дамиан, потянувшись за новой чашкой кофе и аккуратно уводя разговор прочь от крови и от маленького Джеймса.

Федора бросила короткий взгляд на Грегори и приняла правила игры.

– Я всего лишь прыгнула в жерло вулкана, мистер Гамильтон.

– Как Элинор, когда выбиралась в первый раз из своего зачарованного мира… – Дамиан задумчиво закусил губу. – Что-то в этом есть знакомое, очень знакомое… Прошу меня простить, нужно поговорить с Франком. А вы отдыхайте, мисс Крушенк.

И Дамиан вышел, оставив их с Грегори наедине. Теперь уже Федора отчего-то смутилась. Ночь Гамильтон провел у ее постели, а такое нечасто бывало. И в постели-то ее мужчины редко задерживались, Федора не любила делить с кем-то свою жизнь.

– Может быть, вам лучше лечь? – предложил неуверенно Грегори. Отчего-то все мысли и разговоры начали вдруг вращаться вокруг кровати.

– Нет, вовсе необязательно, – отозвалась Федора. – Я прекрасно себя чувствую. И хотела бы чашку чая с корицей.

Грегори посмотрел на кофейник и улыбнулся.

– Дамиан не любит чай с детства. Сейчас распоряжусь, чтобы вам принесли.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, и Федора перевела дух. На самом деле ей было ужасно плохо, ей хотелось вернуться под одеяло и проспать или хотя бы пролежать неподвижно несколько лет. Но она не привыкла сдаваться, проявлять слабость. Стоит сделать это единожды, и вскоре ты и в самом деле станешь слабой. Поэтому Федора выпрямила спину, положила руки на подлокотники и застыла, пытаясь саму себя убедить, что все в порядке. И просидела неподвижно до самого возвращения Грегори.

Рука, когда Федора брала с подноса чашку, дрожала, и немного чая выплеснулось на блюдце.

Грегори сел рядом, пристально следя за каждым ее движением.

– Вам все же стоит пойти в постель, мисс Крушенк.

– Только если с вами, – съязвила Федора, делая глоток чая. Коричная пряность прояснила мысли и придала сил.

– Не думаю, что вы сейчас на что-то способны, – едва заметно улыбнулся Грегори. – Идите в постель, набирайтесь сил. Я попытаюсь хоть что-то еще выяснить о прошлом мисс Кармайкл.

– Как? – Федора действительно устала, и последнее короткое слово отняло у нее непростительно много сил. Она поспешила поставить чашку на столик, боясь ошпариться.

– Я знаю человека, который, кажется, был знаком с ее отцом.

– Что ж вы раньше-то молчали? – спросила Федора не без яда. Ей было больно, тошно, и в такие минуты особенно трудно было сдерживать свой дурной характер.

Грегори отвернулся и почти наверняка покраснел. Что ж, ему явно не делало чести поведение в последние дни и то, что все важные вещи вылетали из головы, точно пух одуванчика. Но Федора предпочла промолчать, не сыпать соль на раны и не напоминать о конфузе с Дженет Шарп. А еще она оказалась слишком слаба для саркастических усмешек и долгих разговоров. Сквозь зубы прорвались-таки сиплое дыхание и слабый стон.

Грегори глянул на нее с тревогой.

– Сперва, мисс Крушенк, я все же отведу вас наверх, в спальню. И не смейте покидать ее до моего возвращения. Или мне придется вас запирать, как Дамиана.

Федоре хотелось спорить, она предпочитала, чтобы за ней оставалось последнее слово. Но на это совсем не было сил. Поэтому она покорно кивнула, поднялась и, опираясь на руку Грегори, пошла наверх.

* * *

Элинор давно зареклась сравнивать себя с литературными героинями. Не было в ней ничего от маленькой, решительной Джен Эйр, от порывистой Кэтрин Морланд¹ (хоть Кэти ей и нравилась), да и от любой другой «книжной» девушки. Но вот сейчас она совершенно точно была Алисой, летящей в свою кроличью нору. Голова кружилась. Перед глазами клубился туман. Если глазу удавалось-таки уловить что-то, осознать пространство вокруг, оно искажалось в то же мгновение, точно отраженное в старинном вогнутом зеркале, и приобретало коричневато-золотистый оттенок. Получилось, поняла Элинор. Зеркало помогло. Да вот только как действовать дальше, ни Шармила, ни тем более Нистра не сказали, и сложно было отделаться от мысли, что это новая ловушка. Нистра хочет, чтобы Элинор осталась с ней. Так не заперла ли она свою подругу в этом чуждом бронзовом мире?

Элинор задергалась, силясь ощутить свое тело, и не сразу вспомнила, что тела у нее нет теперь вовсе, а есть лишь… душа? Разум? Что за субстанция парит сейчас в зазеркалье?

Нужно придумать что-то. Отец говорил – нечасто, когда снисходил до своей дочери, – что разум единственная настоящая сила всякого человека. Если силен его разум, будет сильно в конце концов и тело. Однажды он обмолвился, что по-настоящему сильный разум даже может обмануть смерть.

Смерть – не смерть, но страхи свои побороть требовалось.

«Это сейчас мой мир, – сказала себе Элинор. – Я владею здесь всем. Я могу попасть, куда мне нужно. Я могу передать весточку друзьям». Само это слово «друзья» было странным, непривычным, но впервые Элинор на нем не споткнулась. У нее действительно были друзья: Дамиан, Федора Крушенк, даже Грегори Гамильтон. На них Элинор могла – и собиралась – положиться.

Чуда никакого не произошло, вообще мало что поменялось, на первый взгляд. Просто в какой-то момент падение замедлилось, потом и вовсе прекратилось, и она зависла. Туман медленно рассеивался. Где-то тихо плескалась вода, стесненная каменными стенами. Пахло рыбой, водорослями, корицей, нагретой солнцем черепицей, вином и сыром. Так пахли для Элинор картины Каналетто², и она не удивилась, когда туман окончательно рассеялся и она увидела под собой и вокруг себя каналы Венеции. Солнце садилось медленно, окрашивая воду алым, точно кровь растекалась.

Наверное, подумалось Элинор, если ты хочешь поговорить с кем-либо во сне, следует четче формулировать свои желания. Недостаточно просто захотеть оказаться как можно дальше от пустого нарисованного дома. Впрочем, своя логика тут была: совсем недавно они с Федорой говорили об Италии, и вот – она мысленно перенеслась в Венецию.

Не успев толком додумать эту мысль, Элинор сорвалась вдруг, полетела вниз с такой скоростью, что в ушах загудел ветер. Удара о холодную гладь канала не последовало. Как бывает во сне, картинка вдруг сменилась, и Элинор обнаружила, что стоит посреди комнаты. Стены ее покрыты изящными фресками, на деревянный пол небрежно брошен персидский ковер. Все неуловимо дышит Италией, как представляется она жителям иных стран. Эта воображаемая Италия едва ли имела с реальной хоть что-то общее, но она несомненно была напоена южным солнцем, пряностями и каким-то нездешним восторгом.

А потом Элинор услышала крик и сама вскрикнула от неожиданности.

– Силы Небесные! Вы меня напугали!

Элинор медленно обернулась, не зная, что увидит за спиной. Она уже привыкла к тому, что в мире можно столкнуться с любым чудовищем и что чудовищ этих значительно больше, чем людей.

Перед ней стояла пожилая, за пятьдесят, удивительно английская леди. Таких она не раз встречала в провинции: аккуратных, тихих, застенчивых. У них всегда была очаровательная улыбка, тихий голос, джем в кладовой, томик псалмов или комментированных проповедей в руке и целая корзинка с вязанием, вышивкой или еще каким-нибудь рукоделием, обязательно выполненным изысканно и искусно. Они сплетничали о самых безобидных вещах с таким видом, словно обсуждают нечто поистине бесстыдное.

Впрочем, леди, которая рассматривала Элинор в ответ, обладала удивительно цепким взглядом. Внимательным. Даже жутким.

– Необычно, – вынесла она вердикт, когда закончила осмотр. – Не помню, чтобы кто-нибудь чужой заходил в мои сны. Кто вы, дитя?

– Я… – у Элинор неожиданно пересохло в горле. Правила вежливости предписывали назваться, сделать реверанс – астральный, надо полагать – и удалиться восвояси. Но что-то было в этой пожилой леди, что призывало все правила игнорировать. Или это в самой Элинор сидело? – Кто вы такая?

Леди снова осмотрела ее, приподняла брови, и в глазах мелькнул огонек интереса.

– Что ж, у вас есть право спрашивать. Меня зовут Сорча, и я весьма уважаемая потомственная ведьма.

Элинор стало стыдно за свой дерзкий тон, и она все же сделала реверанс, опустив глаза в пол.

– Элинор Кармайкл, мэм.

– И что вам от меня нужно, мисс Элинор Кармайкл?

– Я… – Элинор смутилась еще больше. – Почему вы решили, что мне от вас что-то нужно?

– Дорогая моя, – снисходительно улыбнулась Сорча. – Это маги вызывают духов для праздной беседы, но никак не наоборот.

– Я не дух.

– Если вам так угодно, милая. Так что вам нужно?

– Я… я не знаю… – Элинор обнаружила, что вот-вот расплачется, впервые за долгое время. Расплачется отчаянно, размазывая слезы и сопли, отвратительно просто и жалко. Она опустилась в кресло и стиснула его резные подлокотники. – Я, кажется, в огромной беде.

И, начав говорить, Элинор уже не смогла замолкнуть. Она все говорила и говорила обо всем, что происходило с ней в последние дни, недели, годы, об истончившейся реальности, в которой произошедшее взаправду мешалось с воображаемым так, что и не отодрать. О Нистре. О сеансе тетушки Эмилии, после которого память вдруг стала точно покрываться плесенью. Обо всех странностях жизни. О не-Элинор. О братьях Гамильтонах. О Дамиане. Прежде, чем она сообразила, что говорит о нем слишком много, Элинор выложила уже все, что лежало на душе. А Сорча слушала. У нее к этому был настоящий талант. Сорча слушала, сидя напротив, и спицы, взявшись невесть откуда, мелькали в ее руках, а на пол стекало что-то воздушное и мерцающее.

– Гамильтоны, значит, – проговорила Сорча, когда Элинор наконец иссякла. – Что ж, я поняла твою проблему. Ты застыла в… назовем это Лимбом, мне этот вариант кажется весьма подходящим. Ты не можешь вернуться в свое тело, ты даже не знаешь, где оно находится. Пожалуй, самое разумное решение – занять чье-либо другое тело.

– Нет! – в ужасе вскрикнула Элинор. – Я не смогу! И это… это отвратительно!

Сорча хмыкнула несколько удивленно.

– Занятно. Что ж, второй вариант. Ты должна передать весточку своим Гамильтонам. Пусть они изловят ту, как ты называешь, «не-Элинор» и сделают что-нибудь.

– Последний раз Дамиан чуть не удавил меня, – проворчала Элинор и безотчетно подняла руку к горлу. Дамиану в тот раз пришлось хуже, но ее все еще охватывал липкий страх при воспоминании. – К тому же, я совершенно не представляю, как мне это сделать. И как им сладить с… с той.

– Тогда тебе нужно выбираться самой и забрать свое тело.

Элинор содрогнулась.

– Это тем более невозможно.

– О, дитя, в этом мире не так уж много невозможного. Две души могут ужиться в одном теле. – Сорча отвлеклась на мгновение, считая петли, и продолжила невозмутимо. – Но они, конечно, должны пребывать в согласии, а такое случается нечасто. К тому же, соглашаться, смирять себя всегда должен тот, кто сильнее.

– Та точно не согласится, – пробормотала Элинор.

Сорча снисходительно улыбнулась.

– Дитя, а почему ты думаешь, что она сильнее, а не ты? Еще один вариант предполагает, что душа войдет в мертвое тело. Свое собственное, бывали и такие случаи, или же чужое.

Элинор содрогнулась.

– Мое тело очень даже живое!

Сорча положила вязание на колени – бросила на середине ряда, сложила руки поверх него и посмотрела на Элинор внимательно.

– Тогда остается последний вариант, но он потребует от тебя всего твоего мужества и понимания, что это может быть навсегда. Покинь свой Лимб, не цепляйся за его безопасность и за своих подруг. Просто уйди, выберись в реальный мир и будь там бесплотной тенью, пока не подвернется случай вернуть себе плоть.

На этот раз подавить дрожь не удалось, и она сотрясла все тело Элинор. Даже здесь, во сне, или в том воображаемом мире с его коридорами, ромашковым чаем и комнатами, обставленными памятью, она чувствовала свою материальность. Она была ощутима, и мир вокруг был ощутим. У всего были вес, плотность, объем, вкус и запах. Элинор до боли стиснула руки, чувствуя, как вонзаются в ладонь ногти.

– Я не уверена…

– Жизнь сама по себе – прыжок в неизвестность, дитя мое, – заметила Сорча. – Младенец в утробе не знает, что там, за порогом рождения. Девочке кажется, что взросление сродни смерти. Брак… О, стоя у алтаря, ты совершенно не представляешь, что тебя ждет. Я так лично тряслась всю ночь перед свадьбой, хотя и любила моего дорогого Артура всем сердцем. И поверь, брак – неизведанная территория, настоящее топкое болото, даже если до этого ты уже успела утратить девственность и кое-какие иллюзии. Что бы ты ни делала, девочка, ты не можешь предсказать результат с абсолютной точностью. Больше того, даже видя результат, ты не можешь быть уверена, что сделала прежде правильный выбор. Взять хотя бы меня: много лет назад я отреклась от своей старшей сестры, наши пути разошлись. За истекшие годы мы обе успели родить детей и насовершать уйму глупостей. И вот мы сидим сейчас с тобой, и я все еще не знаю, правильно ли тогда поступила? И был бы результат лучшим, если бы я тогда протянула ей руку помощи. Любое действие, дитя мое, это сделка с неизвестным. Просто прими решение.

Элинор облизнула губы.

– Спасибо, я…

– Тебе пора. – Сорча поднялась. Вязание исчезло. Стены дома стали прозрачными, но за ними была не Венеция, как того ожидала Элинор, а лишь чернота. – А мне пора просыпаться. У меня сегодня насыщенный день, я обещала показать невестке – у меня прелестная невестка, знаешь ли, – город.

Элинор тоже поднялась, продолжая стискивать кулаки. Боль помогала хоть как-то держаться. Было страшно.

– Однажды мы встретимся наяву, дитя, и ты расскажешь, что за решение приняла и каковы были последствия. А пока – иди.

И Элинор вновь рухнула в пустоту.

Глава третья

В клубе царил привычный, немного сонный покой. Джентльмены, заняв массивные, кожаные с тиснением кресла, курили сигары, листая свежий номер «Таймс», или же обменивались сплетнями и вели обычные свои разговоры: об охоте, политике, международной обстановке, гребле, свеженьком личике в мюзик-холле (об этом, конечно, шепотом и только между близкими друзьями, сохраняя видимость приличий). Всего этого Грегори не любил. У него не было охотничьих собак и политических убеждений, он не занимался финансами, не заводил любовниц и не переносил сплетен. Все, что было у него, – огромное состояние Гамильтонов и, как он сейчас понимал, потрясающе скучная, лишенная всякого смысла жизнь. Из всех членов клуба в конце концов Грегори выбрал себе однажды в товарищи Коркорана – человека столь же скучного или, во всяком случае, закрытого. Чем командер занимается и почему посещает этот клуб, а не собрание отставных офицеров, Грегори никогда не спрашивал, ценя в Коркоране умение промолчать и отвечая тем же. Коркоран давно вышел в отставку, он не принадлежал к знати, точно так же не занимался финансами и политикой, не был заметной фигурой хоть где-то, и Грегори чувствовал с ним некоторое родство.

Смущала только лишь памятная драка перед театром, и сейчас Грегори испытывал огромную неловкость и стыд, и это было новое для него чувство.

Грегори справился о командере у одного из лакеев. Молодой человек сообщил, что видел сегодня Коркорана, но не представлял, где именно в клубе он расположился, и после задал самое общее направление: где-то там. Долго юноша на этом месте не задержится. Грегори даже подумал на него пожаловаться, но лакей исправился: открыл шкатулку и протянул небольшой конверт.

– Мистер Сконти отыскал кое-что для вас и настоятельно просил передать. Я собирался уже послать к вам курьера, сэр.

Грегори взял с подноса нож, вскрыл конверт и посмотрел на несколько строчек, написанных Сконти, старшим лакеем клуба. Александр Смартсон, нынешний адрес проживания. Смартсон? Смартсон…

Точно! Тот молодой человек, который присутствовал на спиритическом сеансе Эмилии Кармайкл! Совершенно вылетело из головы, что они разыскивали этого человека.

– Благодарю, – кивнул Грегори, убрал адрес в жилетный карман и отправился на поиски командера.

Пройдя через анфиладу комнат, он отыскал Коркорана в курительной, где тот читал возле камина французскую газету; а также, к своему немалому неудовольствию, лорда Д. и его доброго приятеля виконта С., точно такую же паскуду.

– А-а, дорогой Гамильтон! – за показным добродушием, даже радушием виконта С. крылся жадный интерес. – Давно мы вас тут не видели, милейший Гамильтон!

Лорд Д., насколько позволяли приличия, подался вперед, надеясь уловить свежую сплетню. Как всегда: он мог бы, наверное, отказаться от воды и сна, но не от пикантных историй, которые потом пересказывались загадочным шепотом, с изменением имен, конечно, но так, чтобы собеседник непременно понял, о ком идет речь. Грегори попадать в эти истории не хотелось совершенно.

– Как поживает ваша супруга, Гамильтон? – внешне так невинно поинтересовался лорд Д. Он, конечно, давно уже понял, что Лаура сбежала, и это знание, понимание унижения, полученного товарищем по клубу, согревало его.

– Все так же нездорова, – ответил Грегори сдержано. – Доктор запрещает ей пока возвращаться в Лондон.

– Недуг не физический, насколько я понял? Уж простите, Гамильтон, но в обществе гуляют сплетни…

– В обществе всегда гуляют сплетни, – сухо вставил Коркоран, не отрываясь от чтения газеты.

– Я, впрочем, не удивлен, – продолжил лорд Д. Невозмутимо, словно бы не слыша комментарий командера. – Женщины, по моему наблюдению, – скорбные умом создания, склонные к истерикам, обморокам, совершенно неспособные употребить свой рассудок на что-то полезное. Те же, кто пытается это сделать, быстро оказываются в Бедламе.

Грегори с трудом подавил дрожь отвращения. Отвращения к этому чудовищу в весьма привлекательном человеческом обличье и к себе самому, потому что мысль о сумасшествии Лауры вдруг стала необычайно привлекательна. Найти ее опустевшую оболочку и упечь в клинику для умалишенных. И забыть обо всем.

Коркоран с шумом поднялся, сложил газету и бросил небрежно:

– Идемте, Гамильтон. Я вам, помнится, должен обед.

Грегори ухватился за эту возможность покинуть ставшую вдруг тесной комнату и, коротко поклонившись, вышел за командером. В коридоре Коркоран обернулся.

– Извините, Гамильтон, мне был срочно нужен повод уйти, пока я не свернул шею этому ничтожеству. Он переходит всяческие границы.

Грегори медленно разжал кулаки, только сейчас поняв, что несколько минут судорожно стискивал их, борясь с желанием ударить лорда Д. Коркоран и сам в присутствии Грегори высказывался порой о женщинах – да и причиной их драки была Дженет Шарп, – но никогда не позволял себе подобных оскорблений, оставаясь строго в рамках установленных приличий.

– Я вам благодарен, Коркоран. Боюсь, я сделал бы то же самое. Я… Это большая удача, я пришел в клуб, чтобы поговорить с вами.

Это Коркорана удивило, и скрывать свое недоумение он не стал. Этим он, пожалуй, и нравился Грегори: своей откровенностью, грубоватой честностью.

– Идемте. Сегодня карри, – Коркоран едва заметно поморщился, только этим и выдав свое отношение к безвкусному карри, что готовили в клубе, – но я знаю место, где подают отличное рагу.

“Отличное рагу”, как оказалось, подавали в пабе в паре улиц от клуба. Здесь было шумно, людно, пахло при этом отменно приготовленной едой, и мало кто обращал внимание на пару хорошо одетых джентльменов. Местные жители обладали, кажется, весьма избирательным зрением.

– Так о чем вы хотели поговорить, Гамильтон? – поинтересовался Коркоран после того, как заказ был сделан и принесено очень недурное свежее пиво.

– Помните, вы рассказывали о корабельном капеллане по фамилии Кармайкл?

Коркоран удивленно вскинул брови.

– Странные у вас, как всегда, интересы, Гамильтон.

– Это… один частный момент, командер. Мне бы не хотелось его сейчас обсуждать, это касается третьего лица. Но я был бы вам весьма благодарен за помощь. У него была семья? Кажется, вы упоминали сестру?

Коркоран пожал плечами.

– Все верно. Эмилия; так ее, помнится, звали. Медиум, – губы командера тронула усмешка. – Тогда это в очередной раз было в моде, и она много кому гадала, хотя, конечно, предпочитала содержать салон в Лондоне. Здесь всегда хватало легковерных бездельников. Впрочем, должен признать, на фоне иных медиумов Эмилия Кармайкл выделялась. Я даже готов поверить, что у нее был некий… дар. Она умела давать правильные ответы на незаданные вопросы.

– А дети у него были?

– Понятия не имею. Он не слишком-то откровенничал. Может быть… – Коркоран нахмурился. – Да, вроде бы у него была дочь. Во всяком случае, он покупал иногда вещицы, которые могут понравиться девочке.

Грегори посмотрел на принесенное рагу. Картина складывалась причудливая.

– Вы тогда сказали, он странно умер…

Взгляд Коркорана был беспощадно цепким, точно крюк, и Грегори явственно ощущал, как его насаживают на этот крюк. Командер собирался вытащить его душу, изучить намерения.

– Что у вас за интерес, Гамильтон? Конкретное дело? Или, подобно лорду Родрику, вы собираете досужие сплетни?

– Вовсе нет! – Грегори нахмурился и продолжил, тщательно подбирая слова. – От этого может зависеть жизнь человека. Людей. Близких мне людей. Командер, я готов поклясться, что сказанное вами умрет вместе со мной.

Коркоран удивленно хмыкнул.

– Что ж… Это было, наверное, уже лет десять назад. Кармайкл ни с того ни с сего просил об отставке, сделался ужасно нервным, все путал. И постоянно с кем-то обменивался телеграфными сообщениями. Он был человек замкнутый, одинокий, и только поэтому все это мне врезалось в память. Отставку ему не дали, в то время у нас была некоторая нехватка толковых… да хоть каких священников, признаться. Тогда он испросил отпуск, уехал куда-то… в Шотландию, кажется. Во всяком случае, на север. А когда вернулся спустя недолгое время, заперся в каюте. Совершенно обезумел, издавал какие-то дикие крики, никому не открывал. Крики его стихли дня три спустя, мы выломали дверь и нашли его лежащим на полу. Он умер то ли от истощения, то ли от нервного припадка, не знаю, я не врач. Слухи, конечно же, бродили, что от испуга.

Кусочки мозаики складывались воедино, ложились друг за другом уж больно гладко. И начинала уже проступать картина, которую Грегори не хотелось видеть. Зловещая. Сумрачная. Совпадения, падая одно к одному, в ряд, становились закономерностями. Кармайкл, у которого была сестра-медиум по имени Эмилия и, вроде бы, дочь. Поездка в Шотландию. Наверняка в Шотландию, а не просто куда-то на север. Десять лет назад. Все вращалось, не переставая, вокруг двух заклятых дат: 1878 и 1881 годов.

– Вы говорили, Кармайкл ездил в Шотландию… – К своему неудовольствию, Грегори обнаружил, что голос его сел. – Вы не знаете, куда именно?

Коркоран покачал головой.

– Нет, Гамильтон, увы. Я даже не уверен, что это была Шотландия, а не, скажем, Нортумберленд. Или Ланкашир. Я и запомнил-то всю ту историю только из-за того, что поведение было для Кармайкла слишком необычным, даже странным. Это важно?

– Да, – ответил Грегори. – Не знаю. Благодарю вас, Коркоран. Вы очень помогли.

Командер улыбнулся.

– Едва ли, Гамильтон. Судя по вашему лицу, я вам могилу выкопал.

Грегори передернуло.

Совпадений не существовало, и судьбы сплетались в один сплошной клубок. И по всему выходило, что единственным человеком, к которому мог ездить десять лет назад – в самый год пробуждения Дамиана – капеллан Кармайкл, была их мать, Катриона Гамильтон. Женщина, не гнушающаяся ничем для достижения своей цели.

* * *

Франка Дамиан отыскал в библиотеке, где мальчик продолжал разбирать книги, раздраженно пофыркивая и поминутно сдувая падающую на глаза челку. Подумалось с нежностью и грустью, что Франк растет, из жестов пропали и детская мягкость, и подростковая резкость, они становились все более уверенными, отмеренными, тщательно просчитанными. Манеру двигаться, экономя силы, мальчик перенял от Дамиана.

Ему четырнадцать. Дамиану отчаянно хотелось, чтобы у Франка была полная, настоящая жизнь, чтобы он не хоронил себя с живым трупом в ночном мраке. Но как быть, если этот «труп» – единственная защита?

То ли услышав шаги, а то ли почувствовав Дамиана, Франк обернулся.

– Maitre. Я просмотрел дневники Джошуа Гамильтона, и вы совершенно правы, их очень серьезно отредактировали. Последняя запись в 1810 году, например, это черновик письма, в котором он сообщает о гибели в Испании Барнабаса Леру его родственникам в Кембридже. А следующий том открывается записью за 1812 год, описанием садового приема у его родителей в имении.

Дамиан взял книжицу и повертел ее в руках.

– Логично предположить, что в годы войны прадядюшка вел свои записи нерегулярно… Да и, полагаю, о многом писать просто не дозволялось. Может быть, поэтому их впоследствии так подчистили?.. – Дамиан покачал головой и опроверг собственные слова: – Совершенно не в характере какого-либо Гамильтона идти на поводу у кого-то. Значит, Джошуа – или кто-то еще – убрал некие… черт его знает! Компрометирующие записи?

Дамиан снова покачал головой и отложил книгу.

– Оставь это до лучших времен и помоги мне, радость моя. Где я мог читать что-то о встречах с демонами, нестерпимом жаре, пылающем огне и всем подобном?

Франк нахмурился, припоминая.

– Это… определенно где-то было, Maitre, но… странно…

Мальчик потемнел лицом, между бровями его залегли глубокие складки. Прикусив губу, Франк зажмурился и тихо застонал.

– М-м-м… Не знаю…

Это прозвучало совершенно ошарашено. Франк, с его невероятной памятью, хранящей каждую прочитанную книгу, не мог вспомнить ни слова! Это было по-настоящему удивительно.

– Но определенно, у нас в библиотеке говорится о чем-то подобном, – быстро проговорил мальчик, словно желая исправиться.

Дамиан потрепал его по голове и улыбнулся.

– Добро пожаловать в мир обычных людей, mon coeur. Примерно с этого места мы и приступаем ко всем поискам. Давай рассуждать логически. Демоны?

– Средневековая демонология, – отрапортовал Франк и метнулся к столу, с которого прихватил сразу несколько книг.

– Прибавь сюда нестерпимый жар, который они источают.

Франк посмотрел на книги в своих руках и после минутного размышления вернул несколько на стол. Дамиан пролистал оставшиеся. Пусто. Франк, привстав на цыпочки, заглянул ему через плечо и проговорил немного удивленно:

– Эту я помню… и эту тоже…

– Значит, не то, – Дамиан тронул кончик носа. – Вот что, mon coeur, отыщи мне книгу, которую ты не можешь вспомнить. Так дело пойдет быстрее.

Франк с готовностью кивнул и метнулся сперва к еще не разобранному ящику. Дамиан же подошел к родословному древу Гамильтонов, занимающему простенок между двумя массивными, темного дерева шкафами. Казус с дневником Джошуа напомнил ему о еще одной неразрешенной загадке. «Девчонки были защищены», – вот что сказал Кенло там, в своем мире-ловушке. До Грегори не добраться, первенец под защитой, а девчонки защищены. О ком могла идти речь?

Родословное дерево, вышитое на ковре по заказу Катрионы, потемнело от времени и сырости. Было достаточно странно, что оно выглядит хуже многих более старых ковров и штор в этом доме, но… Быть может, темная сила какая его испортила. Кто знает? А может, стена была нехорошая. Факт оставался непреложный: чтобы прочитать надписи, потребовалось взобраться на стол и поднести лампу ближе. Дамиан нахмурился, вчитываясь в знакомые имена.

Женщин – речь, надо полагать, шла о кровных родственниках – в роду Гамильтонов было не так-то много. За последние несколько поколений их можно было пересчитать по пальцам одной руки. У самого Джошуа было две младших сестры. Одна замуж так и не вышла, вторая же собиралась за перспективного молодого офицера, который так и не вернулся из Австрии. Речь шла о них? Или же о дальней кузине, мисс Вайолет Гардинер? Но она даже фамилию Гамильтон не носила…

– Я, кажется, нашел нужное, Maitre. – Франк протянул переплетенную в сафьян тетрадь. На обложке никаких рисунков не было, на корешке из более плотной кожи оттиснуто всего одно слово: «ЗАПИСКИ».

– Я совершенно определенно это читал, Maitre, – кивнул Франк. – Но не могу вспомнить целые главы. Это записки Бартоломью Гамильтона.

– А-а, кузен Бартоломью! – Дамиан кивнул. – Еще один борзописец.

Строго говоря, кузеном Бартоломью Гамильтон если и был, то прапрадеду Дамиана. Он жил в первой четверти восемнадцатого века и, подобно многим членам семьи, живо интересовался черной магией. В отличие от иных Гамильтонов он не пытался применять свои знания на практике. Скорее, интерес у него был академический. Дамиан читал когда-то эти «записки» и остался ими не слишком впечатлен. Заметно было, что Бартоломью жил особняком от прочих Гамильтонов, в его книжице было много всякой нелепой чуши, досужих вымыслов и глупых сплетен. Однако, раз уж Франк именно эту книгу выбрал, в ней должно было сыскаться что-то полезное.

– Девятая глава, Maitre. – Франк ткнул пальцем в книжку. – А еще четырнадцатая. В остальных обычные истории о призраках и визитах дьявола.

– Угу. – Дамиан переложил стопку книг с кресла на пол и сел. – Сейчас посмотрим…

* * *

Выйдя из паба, Грегори посмотрел на часы. Не самое подходящее время для визита, но можно, по крайней мере, оставить свою карточку. Он остановил кеб, назвал адрес, сверившись с запиской, и спустя полчаса стоял перед аккуратным особнячком в недорогом, но в меру фешенебельном районе Лондона. Дом был довольно старый, но выглядел подновленным, отделанным в соответствии с нынешними вкусами – с готической манеры карнизами и с витражными окнами на первом этаже. Дверной молоток был сделан в виде какой-то средневековой химеры, впрочем, весьма симпатичной на вид. В палисаднике, несмотря на наступившую осень, еще цвели алые розы.

Поднявшись на крыльцо, Грегори постучал. Дверь открылась почти сразу – признак отлично вышколенных слуг, – и горничная в отутюженной и накрахмаленной униформе оглядела его бегло и присела в реверансе.

– Грегори Гамильтон, – он протянул карточку. – Я хотел бы встретиться с мистером Смартсоном.

Горничная аккуратно взяла карточку двумя пальцами, осмотрела ее так же бегло и снова присела в реверансе.

– Я передам, сэр.

Грегори коснулся полей шляпы и вернулся к поджидающему его кэбу. Оставалось надеяться, что Смартсонов заинтригует незнакомый визитер, и они пошлют за ним поскорее.

* * *

Федора храбрилась, старалась при обоих Гамильтонах делать вид, что все в порядке, но, оказавшись в спальне одна, без сил повалилась на постель. Глаза ее закрылись сами собой. Потребовалось немало времени, чтобы выровнять дыхание. Казалось, только что она взбежала, не жалея сил, на крутой склон. Перед закрытыми глазами плясали искры. Легкие обжигало огнем.

Наконец Федора смогла перевести дух и открыть глаза. Над ней склонилась Алессандра с небольшим подносом. От стоящего на нем стакана пахло травами и солью.

– Все, что мы можем вам предложить, мисс Крушенк, – сокрушенно покачала головой ведьма. – Я бы послала за доктором, но, увы, ни одного подходящего не знаю.

– Все будет хорошо… – Федора протянула дрожащую руку, с третьей попытки взяла стакан и едва не облилась отваром. – Дьявол!

Алессандра с невозмутимостью бывалой сиделки приподняла ее и помогла напиться. У отвара был горький вкус, от запаха трав слегка мутило, но Федора, понимая всю пользу снадобья, послушно делала глоток за глотком, а потом обессиленно опустилась на подушки.

– Я посплю, – пробормотала она, – и все станет значительно лучше…

Она словно утонула в горячем влажном мареве, соскользнула в неприятное, липкое, жаркое небытие и уже не слышала, как Алессандра покинула комнату. В темноте, в том небытии, было проще.

В небытии Федора была не одна.

Чужое присутствие пугало ее, вызывало бы почти животную дрожь, будь у нее сейчас тело. Дыхание перехватывало, несмотря на то, что Федора и не дышала вовсе. Это чужое присутствие ощущалось как нечто страшное, враждебное и невероятно грандиозное. Словно Федора соприкоснулась с пылающей звездой, тронула пальцами солнце.

Это чувство уже было ей знакомо.

«Кенло…» – тихо позвала Федора.

Темноту всколыхнуло, точно водоем, в который бросили что-то. То ли камень, то ли – это видение вдруг вспыхнуло перед Федорой особенно ярко – мертвое тело. Младенца. И водоем – океан света, такого яркого, что он оборачивался полной своей противоположностью, кромешной тьмой, – водоем вспыхнул еще ярче, ослепляя Федору. Спалил дотла, до мельчайшего праха. Человеческие жизни были для Кенло топливом, подпитывали его огонь. То, что опалило, искалечило и напугало Федору, нельзя было даже назвать хищником. В нем не было инстинктов, не было голода, не было жажды причинить боль, попробовать кровь. Оно просто отличалось от людей так же сильно, как свет, вода или огонь. Оно было стихийно и необоримо.

И все же у сияющего черного пламени были свои пристрастия. Оно тянулось к Федоре, трогало ее отростками, извивалось, пытаясь достать ее, схватить, притянуть к себе. Федору мутило; во сне, бестелесная, она ощущала все удивительно плотски. Из глаз ее катились крупные слезы, хотя глаз сейчас и вовсе не было. Сердце билось, как безумное, срывалось вскачь, и его уже нельзя было остановить. Федора замерла на грани приступа, на самой кромке, крича от ужаса перед разверзнувшейся бездной. Бездной света, бездной тьмы, бездной пустоты, которая жаждала быть заполненной, изнывала от какого-то особого, мучительного, неутолимого голода. Ее могли удовлетворить, и то лишь на краткий миг, чужие жизни. И она подтягивала Федору к себе, та готова была уже стать чужой пищей, поленом в чужом очаге или, вернее сказать, – в чужой топке, при паровом котле гигантского локомотива. Она почти смирилась со своей участью, потому что осознала одно: сражаться со стихией невозможно. От ветра и пламени можно укрыться, от волны можно убежать, но океаны и звезды всегда остаются на месте и всегда получают свое.

Удар по щеке привел ее в чувство.

Федора поднесла дрожащую руку к лицу и тронула пылающую кожу.

– Простите, – смутился Грегори. – Я не мог разбудить вас.

Его пальцы осторожно стерли слезы, выступившие на глазах Федоры, градом покатившиеся по щекам, по подбородку. Федора совершенно по-детски шмыгнула носом. Грегори смутился еще сильнее, потом привлек ее в свои объятья, и ведьма разрыдалась. Она привыкла быть самостоятельной, сильной, она была властной и очень решительной женщиной. Но, очевидно, ей до той поры просто не встречались пылающие звезды.

– Тише, тише, мисс Крушенк… – Грегори гладил ее по обнаженной спине горячей ладонью. – Хорошо, хорошо, поплачьте…

Как и все мужчины, женские слезы он не переносил, как и капризы, и оттого голос его звучал снисходительно. В обычное время Федору бы это страшно разозлило, но сейчас она отчаянно нуждалась в дружеском плече, в поддержке, в тепле обычном, человеческом, не собирающемся, да и не способном спалить ее дотла.

– Вам лучше одеться, – сказал Грегори, отстраняясь и выпуская Федору из объятий. – Становится прохладно. Осень в этом году очень сырая.

Сообразив, что мужчина смущен ее наготой, Федора подавила смешок. Впрочем, кое в чем он был прав. И в самом деле становилось прохладно, и кожу неприятно покалывало.

– Вам придется побыть моей горничной, – поддразнила Федора. – Помочь мне. И разыскать мне хотя бы сорочку.

Дразнить Грегори Гамильтона было удивительно забавно. Он поднялся порывисто, выскочил из комнаты – совсем как утром – и вернулся спустя некоторое время в сопровождении Алессандры. Мошенник! Федора поморщилась от легкой досады. Флирт, игривое поддразнивание, полное многозначительных намеков, сейчас согрели бы ее, заставили кровь бежать быстрее. Но она все же позволила Грегори выйти и только после этого откинула одеяло. Алессандра пристально изучила ставшие почти незаметными знаки и помогла Федоре надеть сорочку из мягкого хлопка, а сверху бархатный халат. Уложив ведьму обратно в постель и укрыв одеялом, горничная склонилась над камином, разжигая огонь.

– Что это за колдовство? – Федора указала на бледные следы на запястьях.

– Один джентльмен обучил мою бабушку. Сказал, это может защитить от адского пламени и всего такого.

– Я думала, – хмыкнула Федора, – что нам, ведьмам, не пристало верить в ад.

– Смотря что понимать под ним, – слабо улыбнулась Алессандра. – Вам что-нибудь нужно, мисс?

– Завари мне чаю с корицей. И позови назад мистера Грегори Гамильтона.

Горничная присела в реверансе и вышла.

* * *

По странному капризу Бартоломью Гамильтона его «Записки» были отпечатаны готическим шрифтом – очень в немецком духе. Это было, наверное, и неудивительно, если вспомнить, что почти полтора десятилетия кузен Бартоломью прожил во Фрайбурге, возле зловещего, окутанного готическими легендами Шварцвальда.

Дамиан готический шрифт не любил страшно, полагая его исключительно раздражающим. Разбирать его было трудно, и приходилось постоянно возвращаться к уже прочитанному, чтобы удостовериться в смысле текста. В довершение всего манера писать у кузена Бартоломью была непростая, он предпочитал замысловатый цветастый стиль дневников, присущий, скорее, веку семнадцатому, и на ум невольно приходил велеречивый бытописатель Самуэль Пепис.

Продравшись наконец через небольшую главу, как через тот самый Черный лес, Дамиан откинулся на спинку кресла и потер переносицу. От напряжения начала болеть голова, и в висках закололо.

– Да, это то, что нужно… – Дамиан снова потер переносицу.

– Что там написано, Maitre? – спросил Франк с неприкрытым любопытством. Его, должно быть, занимало и задевало то, что он не в состоянии запомнить какой-то текст.

– Хм-м-м… Бартоломью Гамильтон пишет о еще одном нашем несчастном предке, далеком кузене Самуэле Гамильтоне. Строго говоря, он был даже не вполне Гамильтон, во всяком случае в семье его признавать не хотели. Мать его – некая Матильда Д.; ее полное имя никогда нигде не называлось, на родовом древе ее нет, в семью ее не приняли, и вообще это грязная история не для детских ушей. Так вот эта самая Матильда заявилась однажды на порог с младенцем на руках и сказала, что родила его от Алекзандера Гамильтона. Проверить это не представлялось возможным, Алекзандер к тому моменту погиб из-за какой-то глупой ссоры. В общем, Матильду выставили вон, но ребенка взяли на воспитание и даже дали ему фамилию «Гамильтон», но таковым никогда не считали. И, достигнув семнадцатилетнего возраста, юноша решил всем доказать свое право на родовое имя.

Дамиан поморщился. Ему не слишком нравилось углубляться в хитросплетения корней родового древа, там, как правило, обнаруживались отвратительные чудовища. Вот и история Самуэля Гамильтона отличалась ожидаемой мрачностью. Впрочем, корни всегда в земле и грязи, тут уж ничего не поделаешь.

– И что произошло?

Дамиан посмотрел на Франка. Мальчик, подтащив кресло поближе, забрался в него с ногами с присущей ему, когда вокруг нет посторонних глаз, непосредственностью.

– А произошло то, радость моя, что этот несчастный мальчишка прослышал о некоем то ли алхимике, то ли чернокнижнике – их и в конце семнадцатого века еще хватало. Слава Доктора Ди еще не угасла совсем. Из записок уважаемого Бартоломью не совсем понятно, чего юноша, собственно, добивался. Набивался ли он тому чернокнижнику в ученики или же сразу вызвал его на поединок. А может, и говорится, но кузен Бартоломью до того велеречив… говорит три сотни слов там, где можно обойтись тремя.

Франк едва слышно хмыкнул.

– Да, – признал Дамиан. – За мной этот грешок тоже водится. В общем, Самуэль Гамильтон отправился к колдуну и пропал на три дня, а после появился на пороге Замка – весь обгоревший, и от одежды остались одни лохмотья. И умер. Но перед смертью успел-таки поведать о том, что видел, когда осмелился схватиться с чернокнижником. И это удивительным образом напоминает и рассказ Линор, и то, что говорила мисс Крушенк. И то, что видел я, если уж на то пошло. Беда только в том, что рассказ был наверняка изначально путаный, а кузен Бартоломью сделал его еще хуже. Но у нас есть две зацепки. Во-первых, Бартоломью ссылается на некий протокол. Предсмертная речь Самуэля Гамильтона была записана дословно. Во-вторых, он указывает весьма своеобразное прозвание: Совокупность Теней. Попадалось тебе где-то нечто подобное?

Франк нахмурился, а потом покачал головой.

– Не думаю, Maitre. Нет. Не попадалось.

– Быть может, Голоса? Этот термин был тоже упомянут, но… – Дамиан развел руками. – Контекст у дорогого кузена Бартоломью не прочитывается вообще. Ощущение такое, что он написал попросту первое, что пришло ему в голову. Впрочем… Слово это было написано с заглавной буквы и, возможно, все же имеет смысл.

Франк снова покачал головой.

– Увы, ничего подобного не попадалось. Но я поищу.

Дамиан вздохнул и мрачно огляделся. Библиотека показалась ему особенно темной и мрачной пещерой, полной зловещих тайн. И хорошо, если все они были здесь, а не в Замке.

– Боюсь, нам придется еще раз просмотреть все книги. Все, что мы найдем в этом доме. Отец не очень любил Замок, и потому есть небольшая надежда, что тот протокол сыщется где-то здесь.

Глава четвертая

Лимб… Элинор очень нравилось это определение. Она в самом деле ощущала себя душой, заблудшей, застрявшей между адом и раем. Нистра, впрочем, мало походила на невинного некрещеного младенца, как и Шармила на античного философа. И обе они ворчали не умолкая. Элинор же становилась все более и более рассеянной, взгляд ее скользил по зеленым холмам за окном. Нужно было выбираться отсюда. При мысли о том, что придется вечность наблюдать этот искусственный пейзаж, нехорошо перехватывало горло и воздуха не хватало.

– Это слишком опасно! – Нистра повысила голос настолько, что задумавшаяся глубоко Элинор наконец-то ее услышала. – Эли, ты меня слушаешь?! Ты можешь заблудиться, потеряться! Ты не уме… ты не рождена для того, чтобы такое вытворять! И потом, что ты собралась делать? Бесплотным духом летать лондонскими улицами?

Элинор обернулась и посмотрела на подругу. Нистра была бледна, щеки ее горели в лихорадке. Она слишком рьяно протестовала против совета Сорчи, а следовательно, совет был дельный. Нистра отчаянно боялась потерять Элинор, почти болезненно.

Но это вовсе не означало, что она неправа. В ее возражениях был несомненный резон, ведь Элинор попросту не могла знать, что станется с ней в реальном мире. И там ей предстояло оказаться совсем без защиты: без плоти, без верных друзей, в полном одиночестве.

Нельзя было позволять страху руководить. Сорча назвала жизнь прыжком в неизвестность, и Элинор предстояло прыгнуть и либо разбиться, либо приземлиться, как кошке, на все четыре лапы.

Спрашивать совета и помощи у Нистры и Шармилы Элинор не стала. И та, и другая одинаково страстно жаждали оставить ее здесь. С их точки зрения, это была защита, Элинор же яростно отвергала клетку. Она была убеждена, что сойдет с ума в заточении всего за несколько дней, невзирая на то, что дней как таковых здесь и вовсе не существовало.

Элинор бродила часами по коридорам, изменяя их понемногу, делая больше похожими на нечто реальное. Исчезала пыль, появлялись мелкие, памятные со времен детства вещицы. Но все это было ложью, и ложь ощущалась особенно остро. Элинор хотела вырваться на свободу.

Наконец она решилась. Все здесь, в иллюзорном мире, делалось по желанию, и Элинор давно уже обнаружила, что ее желания обладают тут наибольшей властью. Нужно было просто захотеть, возжаждать этой свободы, чтобы оказаться в реальности. В теории. Элинор прикрыла глаза, сцепила пальцы до боли – она уже приучила себя не раздумывать о том, как нечто бесплотное может испытывать такие явственные физические ощущения – и подумала о внешнем, реальном мире. О Лондоне, его затянутых туманом улицах. О Дамиане. О мрачном старом доме Гамильтонов, но тут почти сразу наткнулась на стену. Дом Гамильтонов был от нее скрыт. Хорошо, можно попытать счастья в другом месте.

Улицы. Элинор достаточно хорошо изучила лондонские улицы, она довольно долго прожила в этом городе и успела впитать это ощущение: смог, скользкая мостовая, запах, далеко не всегда приятный, шум, суета. Пульсация жизни, теперь казавшаяся Элинор одновременно отвратительной и желанной.

Сырая холодная дымка на лице.

Элинор открыла глаза.

До рассвета было совсем недолго, и все кругом затопил предутренний туман. Сквозь него таинственно просвечивали уличные фонари и редкие окна домов. Кое-где уже поднимались с постелей младшие горничные, чтобы успеть вычистить и растопить камины до пробуждения остальной челяди. Туман, а вместе с ним и свет липли к коже. Элинор оглядела себя, но ничего не увидела, кроме белой мглы. На мгновение ее охватила паника, но очень скоро ее успокоило странное ощущение, что все идет как должно. Из тумана складывается ее новая плоть, и так и надо. Свет тянется к ней, и это тоже правильно. Элинор была легка, свободна, невесома и могла идти, куда ей заблагорассудится.

* * *

– Придется признать, – вздохнул Дамиан, устало опускаясь в кресло, – здесь нет ровным счетом ничего полезного. Боюсь, Катриона вывезла все ценные книги в Замок. И что нам остается? Нам остается зайти с другой стороны или же заняться вообще совершенно иным делом.

Дамиан прекрасно знал, чем именно он хочет заниматься, но точно так же осознавал, что сейчас ничем не может помочь Элинор. Он даже не знал, где она.

– Maitre, я… – Франк подошел, вертя в руках маленький томик какой-то нелепой поэзии, если судить по ситцевой, в цветочек, обложке. – Я попытался отыскать мисс Элинор.

– И? – мгновенно оживился Дамиан и только потом, с изрядным запозданием подумал, что мальчика следовало бы пожурить за это. Не нужно было так напрягать свои силы. Это не идет ему на пользу.

Франк между тем покачал головой.

– Ничего, Maitre. Пусто. Ее нет здесь.

– Здесь? – уточнил Дамиан.

Франк нахмурил лоб.

– Мне сложно объяснить это, Maitre. Но других слов я тоже подобрать не могу. Мисс Элинор… Совсем как в тот раз, когда она пропала, а потом внезапно появилась в Уайтчепеле. Тогда ее тоже тут не было.

Дамиан потер подбородок. Означало ли это, что Элинор спряталась в том своем странном доме? И если так, то в безопасности ли она? Нистра вовсе не показалась Дамиану безобидной.

– Если это и так, нам до нее не добраться, – покачал головой Дамиан. – Боюсь, никому, кроме Элинор, туда нет дороги. Даже не знаю, что это за место, но определенно дверь заперта, и ключи есть только у одной Линор.

– А если зайти с другой стороны, Maitre?

– Что ты имеешь в виду?

Франк подвинул ближе кресло и сел.

– Помните ту даму, которая приходила? Медиум? Она еще какое-то отношение имела к мисс Элинор? Возможно, она что-то знает.

Дамиан медленно кивнул.

– Аждар ее использовал, чтобы передать свое послание. Да и она сама сказала, что пришла по поручению Эмилии Кармайкл. Ты прав, радость моя. Либо эта женщина сама что-то знает, либо, как минимум, знает способ связаться с покойной Эмилией. И мы зададим свои вопросы ей. Подай-ка мне адресную книгу, будем надеяться, там есть адрес этой мадам Кесуотер.

Адресная книга была семилетней давности, адрес мадам Кесуотер там сыскался, но оставалось только надеяться, что он не переменился. Дамиан бросил быстрый взгляд на вычурные часы, украшающие одну из книжных полок.

– Еще слишком рано… Я передохну немного, и после заката мы нанесем визит мадам. Полагаю, медиум не рассердится, если мы к ней придем на ночь глядя. В конце концов, ночь – время духов.

* * *

Федора откинулась, обессиленная, на подушки и посмотрела в потолок. Стоило ли попросить Гамильтона принести побольше ламп, или стыдно поддаваться панике?

– Могу я вам помочь чем-то? – спросил Грегори от дверей. Он словно боялся переступать порог и входить в спальню.

Федоре некстати вспомнились объятья, в которых она была всего несколько минут назад. С немалым неудовольствием она отметила, что, кажется, подобно Дженет Шарп, которую презирала, собирается подпитываться чужими силами. И ведь никогда совокупления не казались Федоре правильным способом получать могущество и власть.

– Присядьте, – велела она между тем, – и выпейте со мной чаю.

Грегори огляделся почти беспомощно. В комнате не было ни кресла, ни стула – даже пуфика, крошечной скамеечки для ног, и потому сесть ему пришлось на край постели, в изножии. Алессандра проскользнула в комнату, поставила на столик у кровати поднос с чашками и чайником и исчезла. В комнате повисла почти гнетущая тишина.

– Вы пьете чай с сахаром, мисс Крушенк? – Грегори нарушил эту тишину первым, но как-то неловко. – Молока?

– Нет, – спокойно ответила Федора. – Как и вы, и поэтому умница-Алессандра не принесла ни молочник, ни сахарницу. Просто налейте мне чаю, мистер Гамильтон, и потолкуем.

– О чем?

Когда он передавал чашку, пальцы их соприкоснулись, и, к своему немалому раздражению, Федора поняла, что ей нравится это ощущение. Как нравится Грегори Гамильтон. Она впервые встретилась с ним, по большому счету, когда мужчина уже был одурманен, отравлен Дженет Шарп. Сейчас чары спадали, но он еще не стал прежним, а Федоре очень хотелось знать: какой же он в действительности? Дерзок? Застенчив? Умеет ли он ухаживать за женщинами или полагается на свою привлекательную внешность и немалое состояние? Есть ли у него чувство юмора? Чем он занимается? Какие читает книги? Похож ли он на Дамиана, с которым Федора была немного знакома, обладает ли той же неуемной жаждой жизни и не всегда здоровым цинизмом?

– Я должна вам услугу, мистер Гамильтон, – сказала Федора, делая глоток. – Вы разузнали для меня о коллекционере. Я в ответ обещала избавить вас от Дженет Шарп.

– О, да, – губы Грегори изогнулись в саркастической усмешке. – Один знающий человек сказал, что мне нужна ведьма, чтобы избавиться от ведьмы.

– Он прав, – кивнула Федора. – Беда в том, что Дженет Шарп – ведьма старая и могущественная, достаточно могущественная, чтобы скрывать ото всех свою силу. Почти все мои знакомые лондонские колдуны отзываются о ней с пренебрежением, что едва ли вяжется с тем, что она посещает «Мариграт» и так легко дурманит мужчинам голову. Она виртуозно умеет лгать, а такое под силу только очень старой и могущественной ведьме. Мне с ней не сладить, по крайней мере сейчас.

Федора подавила неприятную дрожь, прошедшую по всему телу судорогу. Грегори накрыл ее пальцы ладонью и едва ощутимо погладил, успокаивая. Федоре отчаянно, страстно хотелось, чтобы он снова обнял ее, прижал к себе, окружил теплом, но также она знала: это опасное желание для ведьмы. Она непременно потянется за силой мужчины, вытянет его жизнь по капле сейчас, когда так ослаблена и напугана.

– Сейчас это и не нужно, – качнул головой Грегори. – Сперва нам нужно вернуть Элинор и отыскать моего сына.

– И там же будет Дженет, – заметила Федора. – И она все еще имеет над вами власть. Вы ведь состоятельный человек?

Кажется, неожиданная смена темы озадачила Грегори. Его смятенный, смущенный взгляд Федору позабавил. О чем он думал в этот момент? Что ведьма стребует с него в уплату деньги?

– Вполне, мисс Крушенк, – сдержанно ответил Грегори.

– Прекрасно. Я, кажется, говорила, что у меня есть… приятель, – Федора поморщилась. – В разговоре со мной он утверждал, что ничего не знает ни о Дженет Шарп, ни о способе от нее избавиться. Но я слишком хорошо знаю Магнорио. Он – жадное ничтожество и молчит только потому, что мне нечем ему заплатить за информацию. Если вы предложите деньги, он сразу же окажется носителем весьма ценного знания. И не только о Дженет Шарп.

– Благодарю, мисс Крушенк, – едва заметно улыбнулся Грегори. – Думаю, мне есть что ему предложить. Но не сегодня. Отдыхайте. Потом мы поговорим с вашим магом.

Он поставил недопитую чашку на поднос и поднялся. Федора отчего-то испугалась, представила, как оказывается одна, в полумраке, в тишине, в пустоте, которая в любую минуту может заполниться ослепляющим, нездешним сиянием. Федора резко села, едва не расплескав остатки чая, и схватила Грегори за запястье.

– Нет! Посидите со мной!

– Федора…

– Просто посидите со мной, – попросила ведьма. – Вообразим, что мы с вами – добрые друзья. Неужели же вы отказали бы в такой малости своему другу?

– У меня нет друзей среди леди, – чопорно, больше от неожиданности и, кажется, смущения сказал Грегори.

– Тогда просто прекрасно, что я – не леди, – слабо улыбнулась Федора.

Грегори тяжело вздохнул и кивнул. Федора разжала пальцы и проследила с немалой подозрительностью за тем, как он, как и накануне, опускается на пол, устраивается, облокотившись на край постели, старательно держась от нее подальше.

– Спасибо, – кивнула Федора, а потом неожиданно для себя призналась: – Мне жутко. Никогда прежде я не сталкивалась с подобной мощью. Этот Кенло… с ним совладать будет нелегко.

– Дамиан утверждает, что его можно лишь прогнать… – из горла Грегори вырвался сиплый смешок. – Напугав.

– Все чего-то боятся, – согласно кивнула Федора. – У всякого есть своя ахиллесова пята. А у иного страхов целый букет, и они могут противоречить друг другу. Настоятельница монастыря, в котором я росла, больше всего боялась Deus Irae³ и что в епархии узнают о ее любовной связи с братом одной из послушниц. И что юный любовник ее бросит. Мы, противные девчонки, научились манипулировать ею, используя эти страхи. И они же ее и погубили.

– Монастырь? – удивился Грегори. – Как же вы стали ведьмой?

– Стала? Я родилась ею, как и любая другая ведьма. Просто у всех есть детство, и не всегда обычное.

– О, да. – Грегори помрачнел, очевидно, припомнив собственное.

– Но не беспокойтесь, я получила приличествующее ведьме образование, несмотря на монастырское детство. – Федора подавила смешок. – Меня четырежды премировали как лучшую ведовскую ученицу и награждали поездкой в Броккен на шабаш, где я плясала голой и целовала козлоногого сатану в задницу.

Грегори едва заметно покраснел, но в конце концов победило его чувство юмора, и он расхохотался.

– Я думал, мисс Крушенк, что ведьмы не верят в дьявола. Моя мать, по крайней мере, никогда не воспринимала его всерьез.

– Тогда это был Пан или какой-нибудь сатир, – с важным видом ответила Федора. – Задница была чрезвычайно волосатая.

– У меня есть подозрение, что отец мисс Кармайкл как-то связан с нашей матерью, – сменил вдруг тему Грегори, и произнесено это было таким тоном, словно он подозревал родную мать по меньшей мере в массовом убийстве или развязывании кровопролитной войны. – Мне все кажется, от нас ускользает что-то очень важное…

Федора похлопала его по руке.

– Всему придет свой черед, мистер Гамильтон…

Глаза закрылись сами собой, Федора устала бороться со сном, как устала бояться того, что там может скрываться. Она еще ощущала слабое пожатие пальцев, но оно теперь служило не якорем, а лишь тонкой бечевой для воздушного змея. И ее унесло куда-то прочь.

* * *

Небо начало темнеть еще задолго до семи вечера: его затянули тяжелые серые тучи, нависли так низко, что, казалось, зацепились за шпили и островерхие крыши некоторых зданий. Дамиан открыл ставни, стараясь держаться в тени, и выглянул наружу. Достаточно безопасно.

– Алессандра, отыщи мне кеб, – распорядился он. – Где Грегори?

Горничная едва заметно усмехнулась.

– В комнате мисс Крушенк, сэр.

Дамиан приподнял брови.

– В комнате мисс Крушенк? В самом деле? И что он там делает?

– Не могу знать, сэр, – пожала плечами горничная.

Дамиан досадливо поморщился: перед ним возникла непростая дилемма. Если он расскажет брату, что собрался покинуть дом, то почти непременно окажется под замком. Если же не расскажет, то Грегори вполне может броситься в погоню. Он до сих пор не вполне разумен, ведьмовские чары все еще действуют на него, туманя рассудок.

– М-м-м… Передай моему брату при случае, что я отправился по делам вместе с Франком. И попроси его проявить благоразумие. Поторопись с кебом.

Сделав свой обычный реверанс, Алессандра убежала, а Дамиан отправился одеваться. Солнце уже почти зашло, но не мешало проявить некоторую осторожность. Оказываясь на улице на самой границе сумерек, он надевал плащ, широкополую шляпу – безнадежно вышедшую из моды, но надежно защищающую лицо от света – и перчатки из отлично выделанной кожи. Они защищали не только от солнечных лучей, но и от многих иных неприятностей, и в Египте уберегли его однажды от укуса змеи. Дамиан ценил эти перчатки. Проверив содержимое карманов, он кивнул Франку.

– Идем, Mon Ange.

Оставалось надеяться, что мадам Кесуотер проживает по тому же адресу и не устраивает сегодня сеанс. Дамиан едва выносил их. Слишком часто все эти «сидения» с важным и постным видом были обыкновенным спектаклем. К этому прибегали даже самые настоящие медиумы, объясняя это обычно тем, что духи капризны и не всегда желают являться людям, а репутацию между тем сохранять надо. Дамиан всегда полагал, что виной подобному – лень.

Назвав кебмену адрес, Дамиан откинулся на спинку диванчика и прикрыл глаза.

– Мастер… – робко позвал Франк через какое-то время. – Как вы думаете, мадам Кесуотер знает, где нам искать мисс Элинор?

– Не уверен, – покачал головой Дамиан, не открывая глаз. – Но это сейчас единственное, что мы можем сделать. Есть еще один вариант…

Открыв глаза, он посмотрел в подступающую темноту. Кебмен съехал на небольшую улочку, чтобы миновать толпу, заполонившую проспект. Дома стояли близко друг к другу, почти скрывая небо, и здесь было сумрачно даже днем, и уж тем более сейчас, после заката. И это еще респектабельный район. Стоит углубиться в лондонские трущобы, и там легко отыскать место, где солнца не было последние несколько сотен лет. Для твари вроде Кенло тут настоящее раздолье. И для прочих теней и разного рода прожорливых тварей, обитающих во мраке.

– Что за вариант, Maitre? – Франк осторожно коснулся руки Дамиана, стискивающей рукоять трости.

Дамиан медленно разжал пальцы.

– Подруга Элинор, эта Нистра. Она совершенно точно должна знать, где искать Линор.

– Но… – Франк нахмурился. – Она ведь там, в том… доме.

– Мне туда хода нет, – согласился Дамиан. – А Нистре, похоже, нечасто удается выбраться наружу. Но есть немало способов связаться с тварями с той стороны. Проклятые предметы, наговоры, зеркала…

Он осекся. Мысленно перечислил еще раз все те предметы, что ведут на иную сторону или же доставляют туда послания. Проклятые вещицы, записанные на лист бумаги, а лучше – на лоскут кожи (человеческой в идеале), слова, зеркала… Голова отозвалась болью на попытку ухватить мысль за хвост. Что-то особенное, что-то очень важное было со всем этим связано. Дамиан совсем недавно видел нечто подобное. Видел, но не придал особого значения. Некоторые предметы отлично умеют прятаться.

Опустив веки, он надавил на глаза. Нужно приложить небольшое усилие, чтобы восстановить в памяти картинку. Комната, масса вещей, от которых рябит в глазах, вещи эти раздражают своим количеством и… и…

Спальня Лауры Гамильтон!

Тогда Дамиан ощутил это: раздражение, отторжение, головную боль. Именно так действуют проклятые вещи. Они отпугивают тех, кто может их опознать и уничтожить. В комнате Лауры было нечто опасное, что, скорее всего, и привело ее к Кенло. Но что именно?

Проклятые предметы очень много говорят о тех, кто их сделал. Если бы Дамиан смог вспомнить, это помогло бы, привело бы их к Кенло и тем, кто ему помогает. И уж во всяком случае рассказало бы, чего следует опасаться в будущем.

Это было какое-то украшение? Одно время заколдованные ожерелья, подвески и перстни были очень популярны. А уж когда лет пятнадцать назад в моду вошли всевозможные украшения и поделки из волос… Что может быть лучше для мага, желающего нести проклятия?

Или это была шкатулка? Какая-нибудь коробочка для косметики? Флакон духов? Мода на подобное пришла с востока, в Англии мало кто накладывал темные чары на различные бестолковые предметы, но Кенло может быть родом из иных мест и ему могут помогать чужестранцы.

Или же это…

– Зеркало…

– Maitre? – тихо, полным тревоги голосом позвал Франк.

Дамиан покачал головой и отмахнулся. Он вспоминал. Это было зеркало. Ручное серебряное зеркало, украшенное каким-то неброским рельефом. Оно совершенно не запоминалось. Все, что мог сейчас сказать Дамиан: оно было почти круглое.

Зеркала – наилучшие проводники в иной мир. Зеркала неизменно манят женщин, какой бы ни был век на дворе. Зеркала хранят на себе чары, о которых и задумываться не хочется.

Зеркало могло бы помочь ему добраться до Нистры. Правильное зеркало, конечно, но едва ли так уж сложно было отыскать его в Лондоне.

Кеб остановился, прерывая мысли Дамиана.

– Прибыли, господа, – зычно крикнул кебмен.

Передав ему несколько монет, Дамиан спрыгнул на мостовую и осмотрелся. Сперва поговорить с Кесуотер, а зеркало подождет.

– Allons, Mon Ange, – скомандовал он, перехватывая трость, точно боевое оружие. – Сегодня ночью у нас масса дел!

* * *

Дом выглядел вполне респектабельно: меблированные комнаты, в которые прилично селиться одинокой леди. В таких обычно жили вдовы и старые девы, и сами стены пропитались запахом выпечки и занудства. Как подсказывал опыт, дела здесь зачастую творились темные. Мало кто мог потягаться со старыми девами в способности нагнать жути.

Сверившись с медной табличкой на стене возле двери, Дамиан отыскал нужную квартиру. Мадам Кесуотер, почетный член Общества Спиритуалистов, все еще жила здесь, занимая апартаменты на третьем этаже. Хорошая квартира. На первом и на последнем селились обычно те, у кого туго с деньгами. Кесуотер процветала или, во всяком случае, умело пускала пыль в глаза. Отличный навык для медиума.

В небольшом холле сидела обычная для такого дома драконица-консьержка, которая, принимая карточку, смерила Дамиана неодобрительным взглядом, но никак не прокомментировала столь поздний визит. Как он и полагал, мадам Кесуотер работала в основном по ночам. Сеансы, проведенные в темноте, имеют в глазах участников больший вес.

– Ждите здесь, сэр, – консьержка указала на небольшой, неудобный даже на вид диванчик, умостившийся под окном между двумя кадками с пальмами, и послала мальчишку-помощника наверх. Тот вернулся спустя минут десять и кивнул.

– Вы можете подняться, – величественно возвестила консьержка. – Мадам Кесуотер примет вас. Джеймс, проводи.

– Fai strada, Virgil, – улыбнулся Дамиан. Мальчишка и ухом не повел. Он, очевидно, ни слова не понимал по латыни.

Подъем на третий этаж и правда напоминал путешествие по кругам дантова ада. В коридорах и на лестницах царил сумрак, домохозяин экономил на освещении, и напрасно. В тенях что-то затаилось и ждало своих жертв. Медиумы, вне зависимости от того, обладают ли они взаправду силой или же только прикидываются, неизменно притягивают к себе нечто дурное и темное. На них всегда идет охота. Это была одна из причин, по которой Дамиан старался избегать разного рода медиумов и ясновидцев. Подле них всегда было опасно.

Наконец они добрались до третьего этажа, хотя Дамиану показалось, что поднимались они сюда слишком долго. Подойдя к одной из дверей, снабженной медной табличкой, слова на которой из-за полумрака были совсем неразличимы, мальчишка постучал и произнес с узнаваемым разбитным говорком лондонских улиц:

– В’ши гости, мэ-эм.

– Пусть войдут, – откликнулся звучный голос.

Дамиану сразу же вспомнилась грузная и величественная фигура в черном. Мадам Кесуотер отлично умела производить впечатление. И не только своим внешним видом. Ее квартира тоже играла свою роль и должна была ошарашить и, несомненно, восхитить обывателей. И настроить их на нужный лад. Она была обставлена элегантной мебелью, обитой винно-красным шелком, на несколько тонов темнее, чем обои на стенах. Повсюду были шторы с бахромой и огромные букеты засушенных цветов. Непременная композиция из раковин под стеклянным колпаком. Фотографии на стенах. Портрет хозяйки дома, написанный, очевидно, когда-то давно: на нем мадам Кесуотер была далеко не такой монументальной, как сейчас. Просто крепко сбитая девушка в весьма элегантном платье цвета спелого баклажана.

– Проходите сюда, сэр, – послышался тот же звучный голос из глубины квартиры.

– Идем. – Дамиан сжал плечо Франка, подталкивая его вперед.

Гостиная, или правильнее будет сказать – рабочий кабинет медиума, – была обставлена массивной, задрапированной мебелью. Стены скрывались под тяжелыми плюшевыми шторами со все той же непременной бахромой и картинами в вычурных, в завитушках, рамах. В основном это были пейзажи, ночные, зыбкие, лунные, напоминающие средней руки подражание Гримшоу. Центральную часть занимал круглый стол, накрытый темно-красной бархатной скатертью, обязательный элемент всех сеансов. Обстановка с порога настраивала любителя спиритизма на загадочную, мистическую атмосферу и так же быстро отпугнула от нее Дамиана. В комнате было слишком много мест, где можно спрятать лески и хитрые механизмы, с помощью которых нечистые на руку медиумы пускают легковерным пыль в глаза.

Хозяйка сидела на диванчике, занимая его практически целиком, и рассматривала в лорнет визитную карточку Дамиана.

– Добрый вечер, мистер Гамильтон. Вы пришли поговорить с кем-то или узнать ответы на свои вопросы?

– Ответы, мадам. Вы позволите? – Дамиан кивнул на второй диванчик.

– Присаживайтесь, мистер Гамильтон, – царственно кивнула мадам Кесуотер и потянулась за колокольчиком. – Джесси! Подай нам чай. Я пришла к выводу, мистер Гамильтон, что хороший индийский чай очищает каналы и позволяет мне лучше настроиться. Вы предпочитаете чай с молоком, мистер Гамильтон, или без?

– Я вообще не пью чай, мадам. И я здесь, чтобы поговорить о важном деле.

– Я вас слушаю, – кивнула Кесуотер. – Что у вас за просьба к духам?

– Не к духам, – покачал головой Дамиан. – К вам. Я разыскиваю Элинор Кармайкл и надеялся связаться с ее теткой.

– Элинор Кармайкл? А-а, племянница моей дорогой Эмилии! Эмилия Кармайкл давно скончалась, мистер Гамильтон. Сожалею.

– Это мне известно, мадам. Но вы ведь уже приносили от нее весточку, когда навещали дом моего брата две недели назад. Значит, смею надеяться, вы можете с нею связаться и сейчас.

Мадам Кесуотер нахмурилась.

– Я навещала вашего брата? Не понимаю, о чем вы, мистер Гамильтон. Я не знаю никого из вашей семьи, определенно.

Теперь уже пришел черед Дамиана озадаченно хмурить лоб.

– Вы пришли к нам, в дом моего брата Грегори в Мэйфейре, чтобы передать послание от Эмилии Кармайкл Элинор, которая тогда служила у Грегори гувернанткой. Предостережение.

– Вы что-то путаете, мистер Гамильтон, – покачала головой мадам Кесуотер. – Я не делала ничего подобного.

– Вы не помните, как приехали к Грегори? – переспросил Дамиан, хотя это было очевидно совершенно бесполезно. – И с вами пришел Аждар…

– Я действительно не понимаю, о чем вы. Думаю, вам лучше уйти. – Мадам Кесуотер поднялась и жестом отослала свою горничную с подносом чая прочь из комнаты. – Очень сожалею, мистер Гамильтон.

Дамиан также поднялся и сделал шаг вперед. Мадам Кесуотер, как ему показалось, вздрогнула и напряглась, будто бы испугалась. Чего? Его?

– Мадам, мне очень нужно, чтобы вы связались с духом Эмилии Кармайкл. Элинор в большой опасности, и мне нужно разыскать ее как можно скорее.

Мадам Кесуотер поджала губы, слишком тонкие для ее круглого, мясистого лица.

– Молодой человек, дух медиума приходит, только если сам того пожелает, я ее призвать не могу. Любой, кто хоть немного разбирается в спиритизме, это знает. Я прошу вас уйти. Очень сожалею, что ничем не могу помочь вам.

– Если Эмилия Кармайкл навестит вас, пошлите за мной, – Дамиан кивнул на карточку, лежащую на серебряном подносе. – Там указан адрес моего лондонского поверенного. Прошу, мадам, это очень важно.

– Я обязательно это сделаю, – быстро, что не вызывало доверия, проговорила мадам Кесуотер. – А теперь уходите.

– Идем, Франк. – Взяв мальчика за руку, Дамиан поспешил к выходу, спиной ощущая напряженный, будто бы испуганный взгляд медиума. Дверь за ними закрылась, щелкнул замок.

– Maitre, – тихо позвал Франк, когда они сделали несколько шагов по коридору. – Что это значит?

– Что угодно. Возможно, Кесуотер лжет, хотя я не могу представить, зачем ей это. А может, в тот раз приходила не она. Не совсем она. Лучше всего попробовать переговорить с Эмилией Кармайкл без посредников. – Дамиан потер переносицу и неохотно сказал: – Устроим спиритический сеанс.

Выходов кроме этого у него оставалось не так-то много. Можно было попытаться связаться с Акором или же с Нистрой. Ни тот, ни другая совершенно явно не желали иметь с ним дела. Требовалось найти способ их как-то заставить, и Дамиан пока ничего не мог придумать.

Глава пятая

– Maitre…

Франк беспокойно озирался по сторонам. Место, которое Дамиан выбрал для спиритического сеанса, в самом деле не вызывало особого доверия. Это была заброшенная лавочка, хозяин которой разорился и на которую пока не смогли найти покупателя. Про нее вдобавок ходили дурные слухи – о призраках, ночных стонах и загадочных стуках, – но Дамиан быстро убедился, что все это лишь досужие вымыслы. Должно быть, кто-то пытался сбить цену. Его все это не волновало, как не встревожили бы и настоящие Тени; с ними всегда можно договориться. Главное, что помещение было темным, скрытым от посторонних глаз, и здесь, за запертыми ставнями, можно было творить любое таинство.

– Maitre, вы уверены, что мадам Эмилия отзовется? Ведь говорили…

– Я умею быть убедительным, – хмыкнул Дамиан и поставил в круг последнюю свечу. – И у нас есть козырь в рукаве: Элинор. Если тетушка о ней беспокоится по-настоящему, она придет.

Оглядев помещение, Дамиан кивнул удовлетворенно, поставил стул в круг свечей и указал Франку на небольшую лавочку в углу.

– Сядь там.

В спиритизме Дамиан был не силен и почти всегда скептически отзывался о разного рода медиумах. Не все они, конечно, были шарлатанами, но они определенно были мошенниками. Даже общаясь с духами на самом деле, живым они сообщали лишь то, что приносило деньги и сулило выгоду. И все это сопровождалось нелепыми байками о гневе духов и «тумане перед мистическим взором». Глупость, пошлость!

Дамиан сел, сложив руки на коленях, и закрыл глаза. Сложность спиритического сеанса для него была в том, чтобы приоткрыть окошко, дать своему духу взглянуть на иной мир, но не покинуть при этом свое тело. Духу хотелось свободы. Хотелось парить в потоках воздуха, наслаждаясь кристальной чистотой и тишиной иного мира. Это было стократ приятнее тех путешествий, что он совершал обычно, покидая свою плоть. Но это было запретное путешествие. Из иного мира вернуться было непросто.

Цепляясь за мысли о Франке, Элинор, Грегори, обо всех незаконченных делах, Дамиан чуть приоткрыл воображаемую дверь и заглянул в сияющую пустоту. Здесь парили души и тени, но были ли это мертвые – сказать сложно. Быть может, какие-нибудь сильфы и спрайты, населяющие свободный горний мир.

– Эмилия Кармайкл! – позвал Дамиан.

Ему показалось, его щеки коснулось что-то теплое, почти материальное. Чуть приободренный, он позвал снова, а после скороговоркой пересказал все, что произошло с Элинор. Тишина. Дух, мгновение назад бывший рядом, исчез. Оставалось надеяться, что это посланник, который донесет до Эмилии слова Дамиана.

Он остался сидеть неподвижно с закрытыми глазами, прислушиваясь к тихим, едва различимым звукам. Ничего не происходило. Спустя какое-то время он позвал снова, с тем же результатом. Эмилия Кармайкл не слышала его, или не желала выходить на связь, или ее и вовсе тут не было.

Поднявшись, Дамиан загасил свечи и с сожалением признал, что так у него ничего не выйдет.

– Можем попытать удачу на кладбище, там, где она похоронена.

За этими сведениями пришлось снова отправляться в Общество и перебирать кипы пропыленных, пахнущих временем ветхих бумаг. Медиумы всегда оставляют после себя горы такого вот печатного и рукописного мусора, к которому потом прикасаются лишь единицы, да и то – всего раз-другой.

Дамиан отодвинул уже второй картотечный ящик и откинулся на спинку кресла. Посмотрел на часы. Давно была глухая ночь, до рассвета еще долго, но он подозревал, что предстоит немало повозиться. Он может не успеть домой затемно. Не говоря о том, что желательно призвать дух Эмилии Кармайкл до рассвета. При свете дня она может оказаться еще более несговорчивой особой.

– Проблема в том, радость моя, что Эмилия была удивительно скрытной женщиной, – проворчал Дамиан, потянувшись за третьим ящиком. – Для спиритов это в принципе нормально, они предпочитают прятать подробности своей жизни. Как правило, из-за заурядности биографий и неблагозвучности имен, но тут… Такое ощущение, что Кармайкл вообще не оставляла следов, а это уже практически невозможно. Нет даже места ее погребения!

– Есть! У меня! – Франк помахал небольшой листовкой, отпечатанной в самой дешевой типографии. Вид она имела затрапезный и в сочетании с черной траурной рамкой самый трагический. – Это уведомление о похоронах госпожи Кармайкл. Лежало в папке с некрологами.

Дамиан забрал листовку и пробежал ее глазами, удивляясь скудности информации и общей… убогости, что ли. Словно не о «прославленной Пифии из Ланкашира» шла речь, а об обычной лавочнице из числа тех, что поставляют Обществу чернила или свечи.

– Лаймхаус? – когда Дамиан прочитал о месте погребения, брови его поползли вверх. – Такая дыра? Кладбище для бедных?

– Вы сами говорили, Maitre, – напомнил Франк, – что медиумы часто оканчивают свою жизнь в работных домах или в Бедламе и в безымянной могиле.

– Это верно, – кивнул Дамиан. – Когда спиваются или любым другим способом, их у медиумов предостаточно, опускаются на самое дно. Но нам ведь ничего такого об Эмилии Кармайкл не говорили, верно? Ладно, эту загадку еще предстоит разгадать. Лаймхаус так Лаймхаус. Идем.

Сложив листовку, Дамиан сунул ее в карман, поднялся и быстро пошел к дверям. До Лаймхауса он должен был добраться незадолго до рассвета, на то, чтобы отыскать могилу Эмилии Кармайкл, могло уйти не меньше часа. Если у тамошней церкви есть крипта или на кладбище сыщется хотя бы один склеп попристойнее, сеанс удастся провести уже сегодня. В противном случае…

– Вы уверены, что Эмилия Кармайкл знает, где сейчас находится ее племянница? – тихо спросил Франк.

– Определенно, – кивнул Дамиан. – У мертвых медиумов свои пути. Вспомни, как легко удалось это той дамочке, Кесуотер, пока она пребывала под чарами, а? Люди обычные, будь они хоть трижды профессиональные сыщики, Элинор найти не могли, а медиуму в трансе это удалось поразительно просто.

– Это было странно… – пробормотал Франк.

– Если же нет, то нам придется спрашивать у ее безумной подруги, Нистры. – Дамиана передернуло от воспоминаний о том странном потустороннем ребенке с жестокой улыбкой. – Это, поверь мне, принесет стократ больше проблем.

* * *

Положа руку на сердце, весь Степни Грин был одной большой помойкой. Лондон стремительно разрастался, в него стекались последние полвека все новые и новые люди, ищущие лучшей доли, и отдельные районы города, особенно близкие к реке, превращались в настоящие трущобы. В таких местах селились не только бедняки, шлюхи, торговцы опиумом и джином, но и кое-кто и кое-что похуже. Убийцы. И чудовища.

– Здесь так… – Франк прижал к лицу платок, и конец фразы вышел неразборчивый.

– Ага, – согласился Дамиан. – Мерзко.

Едва ли Франк собирался сказать Степни Грин комплимент.

Дамиан сверился с листовкой и пошел в сторону одного из местных кладбищ. Франк быстро нагнал его и уцепился за рукав, словно боялся потеряться. Впрочем, улицы были почти безлюдны. По дороге попалось несколько пьянчуг да пара проституток, но им Дамиан с легкостью отвел глаза. Ничего хуже падших людей пока не было. Где-то неподалеку, вспомнилось, Дамиан попался в ловушку Кенло. Эти трущобы – его охотничьи угодья. Здесь он питается. А кроме него наверняка найдется не одна дюжина любителей полакомиться человечинкой. Существует множество страшных сказок: о вампирах, демонах, ходячих мертвецах, мистере Майки с соседней улицы. Очень жаль, что с возрастом люди перестают во все это верить.

– Maitre, – Франк подергал Дамиана за рукав. – В тот раз я нашел мисс Элинор неподалеку отсюда.

– Хм-м… Место может быть выбрано неслучайно. И все равно… – Дамиан покачал головой. – Не понимаю, почему Лаймхаус. У Эмилии Кармайкл должны были найтись деньги на могилу поприличнее…

Мимо прошел кто-то большой и темный. Дамиан шарахнулся к стене и прижал Франка к себе. Вдалеке послышались писк и будто бы хруст костей.

– Это?.. – тихо охнул Франк.

– Понятия не имею. Идем, вон уже церковь.

Церковь, а скорее – часовня была посвящена святому Дунстану, лорду и покровителю этих земель. Она напоминала «Мать-Церковь⁴» в миниатюре, была сложена из такого же серого камня, но содержала куда больше готических черт. Витражные стекла в большинстве окон были разбиты и заменены обычными, а кое-где и вовсе забиты досками. Вкупе с покосившейся оградой она являла собой печальное и жалкое зрелище.

Толкнув калитку, Дамиан прошел на церковный двор и свернул к кладбищу. Франк, продолжая цепляться за его рукав, засеменил, сделался вдруг тяжелым, точно камень. Казалось, вот-вот он, как маленький мальчик, упрется в землю пятками и откажется сделать хотя бы еще один шаг. Франк не любил кладбища. Они и у Дамиана не вызывали восторга.

– Хочешь подождать на улице? – предложил Дамиан. – Или в церкви?

Франк быстро замотал головой. Что ж, это было мудрое решение. Нельзя было предугадать, что можно встретить на этих улицах ночью, да и часовня не могла служить по-настоящему безопасным местом. Далеко не все чудовища боятся слова Божьего и святой воды. Большей части на это наплевать.

– Хорошо. Тогда поспешим. Нам нужно отыскать могилу Эмилии как можно скорее. Скоро рассвет.

Здесь, в тени ветхих грязных строений, поверить в это было сложно, здесь царила почти вечная полночь, но Дамиан физически ощущал приближение утра.

Кладбище было небольшим, достаточно старым и к тому же очень неухоженным. Это было, пожалуй, неудивительно, учитывая количество безымянных могил. На некоторых значилась пара строк, какое-нибудь причудливое прозвище, данное усопшему местными. Где-то было высечено лаконичное и безучастное «Джон» или «Джейн Доу». Кое-где и вовсе стояла одна только дата. Попадались групповые захоронения, которые устраивают иногда для жертв эпидемий, а порой и просто для бедных, у родни которых нет гроша на достойное христианское погребение. Кое-где креста или надгробного камня не было, и могила угадывалась по очертаниям. Дамиан начал нервничать. Место это казалось ему все более странным. Даже если Эмилия Кармайкл была бедна, у нее были брат и племянница, которые наверняка позаботились бы о достойном захоронении. Если же по какой-то причине родственники не востребовали тело, оставались еще члены Общества, которые никогда не бросали своих. В Обществе почитали мертвых и понимали, как важно достойное погребение. Тогда – почему? Почему это почти заброшенное кладбище неизвестных?

Так и не найдя ответа на эту загадку, Дамиан наткнулся на склеп. Он выглядел достаточно скромно, но на фоне окружающей его убогости походил на сказочный дворец: небольшое строение из темного туфа, украшенное парой коринфских колонн по краям двери и статуей грустного ангела на крыше. Лицо ангела было изъедено лишайником и влагой. Табличка на перекошенной, давно не крашенной двери сообщала, что здесь покоится Эмилия Кармайкл, Пифия Ланкашира. Медь покрылась неприятными, наводящими на мысль о болезни пятнами патины.

Морщась от внезапно нахлынувшей брезгливости и борясь с позывами тошноты, Дамиан надел перчатки и потянул дверь на себя. Она поддалась не сразу. С противным скрежетом проехала по щербатому мрамору пола. Заскрипела. Из темноты склепа пахнуло сыростью и прелой листвой, холодной ноябрьской ночью. Дамиан достал из кармана свечу, радуясь, что не забыл прихватить с собой все самое необходимое. Порыв ветра задул ее. Коротко чертыхнувшись, Дамиан снова запалил фитиль и пошел вперед, защищая пламя ладонью.

Внутреннее убранство часовни вполне соответствовало ее неказистому внешнему виду. Посреди тесного помещения на грубо сколоченных козлах стоял гроб, впрочем, весьма помпезного вида, украшенный латунью. Сверху одиноко лежал давно истлевший веночек цветов, весьма печальный. Пол был залит свечным воском в некоторых местах так сильно, словно тут сожгли несколько тысяч свечей. Подойдя к гробу, Дамиан коснулся его. Холодный. Будто бы пустой.

Медиумы, ведьмы, все те, кто рискнул прикоснуться к иному миру, проявил для этого достаточно безрассудства… они не умирали окончательно. Или, быть может, умирали не так, как обычные люди? Рядом с их могилами всегда было как-то муторно. Дамиан не особенно верил в существование загробного мира и уж тем более в христианский рай и ад, по крайней мере сам он, умерев, стал блуждающим духом. Однако возле подобных могил он начинал верить в нечто… иное, потустороннее. Впервые он по-настоящему ощутил это в Египте, спустившись в древнюю гробницу. Там было темно, душно, нервно и будто бы… это сложно было описать словами, но, стоя там, в вековечном мраке, Дамиан ощущал некую мембрану, разделяющую живых и мертвых.

Здесь он чувствовал только пустоту и холод. Здесь ничего не было.

Однако, это был неправильный настрой. Если заранее решить, что ничего не выйдет, ничего и не выйдет. Поэтому Дамиан подозвал оробевшего Франка, передал ему свечу и, скинув пальто и сюртук, засучил рукава.

Он в самом деле был невысокого мнения о медиумах, главным образом из-за того, что у него самого это не слишком-то хорошо получалось. Очень часто ему не хватало терпения, или вдохновения, или всего сразу. Но сейчас он твердо вознамерился переговорить с Эмилией Кармайкл.

Дамиан сделал два шага вперед и положил ладони на гроб. Под пальцами был плотный слой пыли, и кожа сразу же начала зудеть и чесаться. Дамиана передернуло от отвращения, но он заставил себя отбросить это неприятное ощущение и сосредоточиться. В связи с потусторонним миром не было ничего экстраординарного, нужно было лишь слегка приоткрыть «дверь», но не отпускать свой дух в свободный полет, а будто бы встать на пороге. И позвать. Куда сложнее было дождаться ответа, тут требовалось терпение, которым Дамиан не отличался.

– Эмилия Кармайкл, я хочу говорить с тобой! Эмилия Кармайкл.

По склепу пронесся холодок. Пламя свечи задрожало, по стенам заплясали зловещие тени.

– Держи свет ровно, – приказал Дамиан и снова сосредоточился на зове. Слова были не так важны, как этот внутренний зов. Тут требовалось быть убедительным.

– Эмилия Кармайкл, отзовись!

Дамиану приходилось несколько раз призывать души умерших, и это не составляло такого уж большого труда. Два или три духа сопротивлялись, и приходилось вытаскивать их, как попавшуюся на крючок большую рыбину. Но сейчас… Эмилия Кармайкл просто не отзывалась, будто ее и не было. Дамиан позвал в третий раз, втайне надеясь на символизм.

– Эмилия Кармайкл!

Увы, число три обладало магическими свойствами, должно быть, только в сказках. Пифия из Ланкашира с ним говорить не пожелала. Тогда Дамиан отбросил эти попытки и налег на гроб. Глупо было, конечно, но ему казалось, так усопшая лучше его услышит:

– Эмилия, твоя племянница пропала. Кто-то увел ее, похитил ее тело, и я не знаю, где сейчас дух Элинор. Разыщи ее. Скажи, что я обязательно приду на помощь. И пусть она подаст какой-нибудь знак. И…

– Солнце, Maitre!

Крик Франка застал Дамиана врасплох, заставил его подскочить и отшатнуться от гроба. И вовремя. Через невидимые ранее отверстия в потолке, щели в неровно подогнанных плитах в склеп хлынули солнечные лучи. Дамиан едва успел отскочить и прижаться к стене. Наспех сооруженный каким-то косоруким каменщиком склеп оказался что решето. Прошло совсем немного времени, и весь его прошили золотистые лучи рассветного солнца. Дамиану оставалось только забиться в самый близкий к нему более-менее темный угол и молиться, чтобы солнце хотя бы зашло за тучи.

Франк подал ему сюртук и пальто, а потом встал рядом, пытаясь заслонить от света. Увы, ростом и комплекцией мальчик не вышел. Дамиан протянул руку, потрепал его по голове и огляделся.

– Надо как-то выбраться отсюда… Может, в гроб залезть?

Франк скривился.

– Ты прав, радость моя. Это отвратительно. А что еще у нас есть? Будем искать потайные ходы? В романах обязательно присутствуют потайные ходы в склепах.

Франк с готовностью бросился обстукивать стены.

– «В романах», Франк, – рассмеялся Дамиан. – Я сказал – в романах. В жизни есть только такие вот скверно построенные хижины.

– Maitre, кажется… – Франк постучал каблуками по плите, на которой стоял. – Кажется, тут пусто.

Дамиан, сдерживая смех, покачал головой.

– Это лишь говорит о том, что пол клали те же косорукие каменщики.

– И здесь тоже. – Франк сделал два шага в сторону, потом присел на корточки и ковырнул натеки воска. – Здесь ручка!

– Ручка? – Дамиан, стараясь не покидать спасительную тень, вытянул шею.

– Да, это люк! – Подскочив, возбужденный Франк хлопнул в ладоши. – Я сейчас открою!

* * *

Вскоре после рассвета Федора проснулась вполне отдохнувшей. Тело ее, конечно, еще болело, немного саднили ожоги, мышцы ныли, как после тяжелой работы, да яркий солнечный свет резал глаза, но, в целом, она себя чувствовала неплохо. Особенно если принять во внимание, что ей пришлось схватиться с существом, о котором сестры-ведьмы прежде даже тайком не перешептывались. То ли потому, что боялись беду накликать и надеялись, что товарок их пронесет, а то ли из-за того, что не осталось в живых тех, кто мог бы поведать о встрече. Федора в любом случае намеревалась рассказать, с чем столкнулась, и предупредить остальных.

Поднявшись с постели, она плотнее запахнула халат и сделала несколько осторожных шагов к окну. Тело двигалось с неохотой, но сдаваться слабости Федора не собиралась. Только добравшись до подоконника, она ухватилась за ставень и перевела дух. Выглянула. Солнечное утро – немалая роскошь, настоящая редкость в последние дни – погнало на улицу торговцев, маленьких продавщиц цветов и кресс-салата, лудильщиков, метельщиков, карманников и полицейских, которые безразлично взирали на всю эту суету. В который раз Федора почувствовала себя в городе неуютно, и сразу же потянуло в маленький коттедж, который она считала лучшим из всех домов, что у нее были. Федора прежде нигде не задерживалась подолгу, но в этом скромном коттедже, пожалуй, могла бы осесть. Возможно, даже навсегда. Перестать ощущать себя случайной жиличкой. Привести наконец в порядок сад, сделать небольшой ремонт, обновить защитные знаки. Печь пироги с ягодами, ходить с этюдником по холмам, ругаться самозабвенно, как и положено настоящей ведьме, с соседями.

– Мисс Крушенк!

Возмущенный окрик заставил ее обернуться. Алессандра всплеснула руками и бросилась через комнату.

– Немедленно возвращайтесь в постель! Вы еще так слабы!..

– Я в полном порядке. – Федора отстранилась. Она не любила, когда ее касаются без дозволения. – Гамильтоны встали уже?

Упрямая ведьмочка схватила с постели плед и принялась укутывать Федору, точно ребенка. Всякая попытка оттолкнуть ее оборачивалась неудачей.

– Мистер Грегори в гостиной, пьет кофе, а мистер Дамиан с мастером Франком еще не вернулись.

Федора наконец сумела отстранить горничную и удержать ее на расстоянии вытянутых рук.

– Раздобудь для меня одежду. И вели подать чай, я позавтракаю с Грегори Гамильтоном. И не возражай! – потребовала она, увидев, что Алессандра открыла рот.

Горничная глянула хмуро, с таким видом насылают проклятья, и вышла. Вернулась она спустя несколько минут, неся ворох яркого тряпья. Один его вид, один только цвет – изумрудно-зеленый, опаловый, желтый – вызвал у Федоры приступ тошноты. Она не любила бросаться в глаза, в конце концов, матери красота и страсть к ярким нарядам не принесли счастья.

– Вот, это кое-что из здешней гардеробной, вам должно подойти, – и Алессандра аккуратно разложила одежду на постели.

Странно было представить себе, что вещи эти принадлежат Гамильтонам. Все в доме было сумрачным, темным, точно его строили и обживали настоящие злые ведьмы – из тех, открыточных, что ходят в черных плащах и остроконечных шляпах. А на постели лежали яркие наряды двадцати-тридцати-, даже пятидесятилетней давности. Много шелка, вышивки и перьев. Федору при взгляде на все это передернуло.

– Только корсета я не нашла, – неодобрительно высказалась Алессандра. Сама она питала к этому пыточному инструменту явную слабость и была утянута сверх меры.

– Я его не ношу, – кивнула Федора, разглядывая одежду. Ткнула в самое скромное по цвету, светло-голубое платье, пошитое лет пятнадцать назад. – Это оставь, а остальное отнеси. И кружево тоже, не хочу выглядеть глупо.

Отказавшись от помощи горничной, Федора оделась, зашнуровала ботинки и с неудовольствием посмотрела на свое отражение в зеркале. В бледно-голубом платье она точно выглядела по-другому, была совсем иным человеком, только волосы, распущенные и растрепанные, остались прежние. Федора заплела небрежную косу, завязала ленту и сделала несколько шагов на пробу. Ботинки из гардеробной Гамильтонов ей также были впору.

– Чай, – напомнила Федора. – И что-нибудь легкое на завтрак. Сконы, может быть, или немного копченостей.

Алессандра фыркнула, присела в реверансе, скорее издевательском – потеряете сознание и сами будете виноваты, – чем почтительном, и вышла. Федора сделала глубокий вдох и покинула комнату.

Путь вниз дался ей с немалым трудом, но все же спустя несколько минут она одолела и лестницу, и коридоры и шагнула в маленькую гостиную, где обычно завтракали Гамильтоны. Дамиана не было, поэтому окна были распахнуты, и Грегори сидел в кресле прямо в лучах солнца и не читал, а, скорее, лениво проглядывал утреннюю газету. Половицы скрипнули, он обернулся, и взгляд его скользнул по Федоре, от растрепанной макушки до практичных ботинок и снова вверх, задерживаясь то тут, то там. Подумалось, что не зря она все-таки надела это платье. Мужские взгляды всегда льстили, сколько бы Федоре ни хотелось обратного. Проглядывала, должно быть, материна натура.

– Зачем вы встали? – Грегори поднялся, складывая газету, и сделал несколько шагов навстречу.

– К чему терять время, мистер Гамильтон? – Федора напустила на себя самый невозмутимый вид, стараясь скрыть предательскую слабость, которая накатывала внезапно, заставляя дрожать, прошла через гостиную и опустилась в кресло возле столика. – У меня есть еще свои дела, поэтому нам лучше поскорее покончить с вашими. Полагаю, таким чудесным солнечным утром мы встретим Магнорио где-нибудь в парке. Он обожает красоваться, публика необходима ему больше, чем воздух.

– Вы не можете разъезжать по городу в поисках какого-то шарлатана! – отрезал Грегори, плюхаясь в кресло напротив и снова хватая газету.

Федора улыбнулась.

– Вы совершенно не правы насчет шарлатана. Магнорио самый настоящий волшебник. Но он полагает искренне, что бриллианты лучше прятать среди фальшивых стекляшек.

– Мне совершенно наплевать на это! Вы не можете… вы еще не оправились!

Федора, не прекращая улыбаться, взяла из рук вошедшей Алессандры чашку чая и откинулась на спинку кресла. Выглядела она вальяжно, даже элегантно, успешно скрывая то, как ломит спину и как то и дело проходит по позвоночнику дрожь.

– Мистер Гамильтон, в самом скором времени я уеду, у меня есть собственные дела. А значит… – Федора сделала глоток чая, переводя дух украдкой. – Значит, мне нужно побыстрее исполнить свою часть сделки.

– Вы не можете… – снова повторил беспомощно Грегори.

Федора вынуждена была признать, что это мило. Ей никогда не нравились мужчины, старающиеся удушить своей заботой. Всю свою жизнь Федора выживала сама и знала цену своей свободы. Стоило какому-нибудь ее любовнику посягнуть на это, и Федора, взбунтовав, оставляла его без сожалений. И все же забота Грегори Гамильтона была мила, но грозила стать очень и очень назойливой.

– Не стоит этого делать, мистер Гамильтон, – предупредила Федора, – а не то я забуду о своей части сделки. Мы отправимся в город после завтрака.

И она с преувеличенным аппетитом принялась за булочки с маслом и клубничным джемом, по опыту зная, что сладкое быстрее поможет прийти в форму. Грегори насупился, резко развернул ни в чем не повинную газету и сделал вид, что невероятно увлечен светскими сплетнями.

1.Героиня романа Джейн Остен «Нортенгерское аббатство».

2.Каналетто – итальянский живописец, известный своими пейзажами с изображением Венеции и ее каналов.

3.Deus Irae (лат.) – Гнев Божий.

4.Церковь Св. Дунстана и Всех Святых, также «Мать-Церковь Ист-Энда». Построена в X веке в Степни самим св. Дунстаном. Ее колокола упоминаются в известном детском стишке «Апельсины и Лимоны».

Bepul matn qismi tugad.