Kitobni o'qish: «Сестра гения. Путь жизни Марии Толстой»

Name: Сестра гения. Путь жизни Марии Толстой
Author: Дарья Еремеева
ISBN: 978-5-91922-105-0

Shrift:

Издательство благодарит Государственный музей Л. Н. Толстого за предоставленные фотографии и документы из фондов музея

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Она ничего не умела чувствовать наполовину и всему – горю ли, радости ли, гневу ли отдавалась без удержу, всей душой, сдерживаться она смолоду не привыкла. Тем более надо дивиться, как она сумела сломить себя в монастыре.
(Е. В. Оболенская. «Моя мать и Лев Николаевич»)

Да, все мы должны пасть так или иначе – на то мы и созданы! Но куда это падение нас поведет – в хорошую или дурную сторону – вопрос. И добродетель даром не дается.
(М. Н. Толстая. Из письма к Л. Н. Толстому)

От автора

«…Вот женщина, пораженная судьбой… – писал о сестре Льва Толстого Василий Петрович Боткин своему другу Ивану Тургеневу. – Необычайное простодушие и безыскусственность этой женщины производят во мне какое-то чувство благоговения к ней. Мне кажется, что она при этом одарена величайшею впечатлительностью нерв… Не знаю, много ли она имеет характера – и дай Бог, чтоб много имела его, потому что без твердости характера – я не знаю, как она выйдет из постигшей ее бури. Я в первый раз в жизни встречаю женщину такого чистейшего закала…» В этой характеристике проницательного литератора Боткина все верно. Перед вами книга о человеке с «величайшею впечатлительностью нерв», которая и составляла своеобразную прелесть Марии Николаевны, но и весьма мешала ей жить. К тому же судьба словно специально проверяла на прочность «чистейший закал» этой женщины. Говоря проще, у Марии Николаевны Толстой был непростой характер и трудная жизнь. Несколько раз она была так близка к отчаянию, что, когда уходила одна гулять, ее детей «пугала близость реки». Жизнь графини Марии Николаевны Толстой – это путь к вере через искушения избалованной девушки благородного происхождения, разочарованной женщины, своевольно разъехавшейся с мужем, не пожелав «быть старшей султаншей в его гареме», и сполна за эту смелость заплатившей; сестры, которая сумела не поддаться влиянию антицерковной проповеди нежно любимого гениального брата. Удалившись от мира в Шамординскую обитель, Мария Николаевна прожила там 21 год и тихо, мирно скончалась схимонахиней. Именно к ней, в келью к сестре Машеньке, постучался Лев Толстой, когда ушел из дома и отправился в свое последнее путешествие.

Это книга не только о Марии Николаевне Толстой, но и о людях, окружавших ее – многие из которых были выдающиеся, интереснейшие личности. Немало страниц посвящено Ивану Тургеневу, сыгравшему в ее судьбе важную роль, и, конечно, ее брату, который поддерживал любимую сестру Машиньку во всех самых сложных перипетиях ее жизни.

Мария Николаевна Толстая ничем не прославилась и не писала романов, как ее брат, но жизнь ее сама походила на роман, в котором было все: и потери, и обретения, и любовь, и отчаяние, и мучительный поиск себя, смысла и оправдания своей судьбы. Задумав сначала написать художественную биографию сестры Льва Толстого, я очень скоро обнаружила, что не могу давать волю фантазии и украшать повествование художественными домыслами – все события, фамилии, факты и высказывания героев подлинны. Возможно, некоторых читателей смутят обширные цитаты из мемуаров и писем, но мне не хотелось (пусть даже в ущерб художественной цельности) лишний раз пересказывать своими словами то, что прежде уже было ясно изложено современниками, друзьями и родственниками героини. При этом моей целью было не просто собрать факты, но и вовлечь читателя в эмоциональную жизнь героини, в атмосферу эпохи, чему служат некоторые прибавления «от автора». Книга рассчитана на широкий круг читателей, в особенности тех, кого интересует жизнь и окружение Льва Толстого, судьбы женщин девятнадцатого века, религиозные поиски и монастырская жизнь в дореволюционной России. Ученые-толстоведы, я надеюсь, также найдут в книге кое-что небезынтересное – ранее не публиковавшиеся фрагменты писем Марии Николаевны из монастыря (а также родственников и знакомых к ней), изученные мной в отделе рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого. Эти письма для удобства исследователей отмечены в тексте звездочкой. Посовещавшись, мы с издателями решили также поместить в книге небольшую повесть Ивана Тургенева «Фауст», образ главной героини которой был вдохновлен общением писателя с Марией Николаевной Толстой. Это произведение, по признанию самого Тургенева, было написано «на переломе», и высокая оценка «Фауста» современниками очень поддержала и вдохновила писателя. Сегодняшний читатель, как нам кажется, с интересом прочтет эту нестареющую, утонченную историю. В небольшом предисловии к ней я попыталась более детально сопоставить образ главной героини Веры Ельцовой с ее прототипом.

Автор выражает благодарность генеральному директору Государственного музея Л. Н. Толстого Сергею Александровичу Архангелову, заместителю генерального директора по научной работе Людмиле Викторовне Калюжной, а также сотрудникам отделов: рукописей, фотофондов и учета фондов за помощь в создании этой книги.

Глава I
Родители

2 марта 1830 года в Ясной Поляне, в Тульской губернии Крапивенского уезда, на втором этаже огромного графского дома, на черном кожаном диване лежали две Марии Николаевны Толстые – 41-летняя мать и новорожденная дочь. В высокое окно с задернутыми шторами осторожно пробивалось солнце. В углу на сундуках отдыхали помощники – девушка и повивальная бабка. Мария Николаевна улыбалась и, засыпая от слабости, благодарила странницу Марью за ее молитвы. Это она, странница и монахиня Марья Герасимовна, вымолила для нее девочку, и за это графиня обещала взять ее кумой. Марья Герасимовна в юности ходила странствовать под видом юродивого Иванушки. Она жила в тульском женском монастыре и часто бывала в Ясной. «А теперь пусть живет с нами подольше, сколько и когда захочет», – решила Мария Николаевна. Она уснула счастливой. Господь послал долгожданную дочь после четверых сыновей, и чаша семейного счастья, наконец наполнилась до краев. Однако счастья этого осталось ей лишь на полгода…

«Мать умерла от воспаления мозга. Она вдруг стала говорить Бог знает что, сидела – читала книгу – книга перевернута вверх ногами. У моих детей была няня Татьяна Филипповна, она при ней была молоденькая девушка. Она рассказывала, что мать всегда очень любила качаться. У нее были качели, она всегда просила, чтобы ее выше раскачивали. Раз ее раскачали очень сильно, доска сорвалась и ударила ее в голову. Она ухватилась за голову и долго так стояла, все за голову держалась. Девушки крепостные – тогда наказывали – испугались. – “Ничего, ничего, вы не бойтесь, я никому не скажу”. Это было вскоре после моего рождения. После этого у нее всегда болела голова». Так рассказывала Мария Николаевна о смерти своей матери, но есть еще один рассказ об этом – жены ее дядьки Н. Д. Михайлова, Ирины Игнатьевны, записанный ее внуком. «Ваша матушка, – рассказывала И. И. Михайлова Льву Николаевичу, – которую, я знаю, вы не можете помнить, была добрая-предобрая барыня. Никого она в свою жизнь не обижала, не оскорбляла и не унижала. Со всеми жила не как барыня, а как равный тебе по существу человек. И за что же ей только Бог так мало жизни дал… Умерла желанная, красивая. И вот что, Лев Николаевич, я вам скажу. Не хотелось вашей матушке с белым светом расставаться и не хотелось ей умирать не потому, что ей было жаль свою молодую жизнь, или потому, что ей хотелось жить. Нет, она ни о том, ни о другом не жалела. Она, наша желанная, всегда говаривала, что она жизни никогда не жалеет: рано или поздно, а смерть неминуема; а жалела она больше всего о том, что ей было жаль малолетних в этом мире детей оставлять, всех невыращенных, а особенно, Лев Николаевич, ей было жаль вас. Совсем малютка, кажется, в то время года 2–3, не больше, вам было. Помню, как ваша, Лев Николаевич, матушка, а наша желанная барыня, умирала; помню, никогда я этого не забуду, как у кровати умирающей собрались: доктор, муж, дети, родные, дворовые, все с печальными лицами. Тихо, осторожно толпятся, жмутся друг к другу, все, кому желательно посмотреть, проститься с близким добрым человеком. А больная лежит, еле дышит, бледная как смерть; глаза мутиться начинают, кажется, уже совсем мертвая. Только еще память у ней острая, хорошая. Зовет она к себе тихим, слабым голосом мужа, детей, всех по очереди крестит, благословляет, прощается. И вот как доходит очередь до вас, она быстро водит глазами, ищет и спрашивает: “А где же Левушка?..” Все бросились разыскивать вас, а вы, Лев Николаевич, тогда маленький, толстенький, с пухленькими розовыми щечками; как кубарь, бегали, прыгали в детской. И няня, как ни старалась уговорить и остановить ваш звонкий смех, но все было напрасно. Помню, когда вас, Лев Николаевич, начали подносить к вашей умирающей матушке, сколько тогда горя приняли с вами. Двое вас держат, а вы вырываетесь, взвизгиваете, плачете и проситесь опять в детскую. Помню, как ваша матушка так же, как и прочих, перекрестила и благословила вас. И две крупные слезы покатились по ее бледным и худым щекам. <…> Голос ее становился тише, слабее, глаза мутнели, и кажется, вот-вот еще одна-две минуты, и у вас уже не будет мамы. И так все случилось: в тот же день вашей матери не стало. Печальные были ее похороны. Все безутешно плакали о своей желанной и доброй барыне, и я и сейчас о ней без слез не могу вспомнить», – заканчивала тем свой рассказ бабушка.

Марию Николаевну Толстую погребли на фамильном кладбище в селе Кочаки. В церковной книге указана дата – 7 августа.

Н. И. Толстой.

Бумага, акварель. 1815 г.

Художник А. Молинари

* * *

В доме не было ни портрета матери, ни даже медальона, только черный силуэт головы в профиль – с тех лет, когда Мария Николаевна сама еще была Машенькой. Ее дочь подолгу разглядывала ее вещицы, хранимые в походной шкатулке, на крышке которой – шесть миниатюр: отец, дед, бабка, тетушки. А матери, которую так хочется увидеть, – нет. На другой шкатулке – портрет отца, а матери опять нет. Словно была она не женщиной, а бесплотным духом. Зато есть иконка со святыми, соименными ее детям: Николай Чудотворец, Сергий Радонежский, Димитрий Ростовский, Лев Римский, а в центре Благовещение Марии. Сохранилась и ее маленькая аккуратная книжечка, с переписанными от руки молитвами. «Ангеле Божий, хранителю мой святый, живот мой соблюди во страсть Христа Бога: ум мой утверди…» Машенька знала их все наизусть. Она любила листать книги из материнской библиотеки, особенно потрепанного (ее рукою!) «Эмиля» Руссо, о котором мать писала тетушке Татьяне Александровне Ергольской: «Вечером мы иногда вместе читаем и спорим с Полиной об Эмиле, которого она начала читать». Машенька все отдала бы, чтобы услышать этот спор… Сама она почти ничего не читает, все время тратит на музыку, от которой без ума. И ей приятно думать, что и ее маминька хорошо играла на клавикордах и фортепиано¹. Но ведь никогда не услышит она ее игру. Со смешанными чувствами любви и грусти она рассматривала «журнал поведения Николеньки» (ее старшего брата) на небольших синих плотных листочках, сшитых суровой ниткой маминой рукой, исписанных криво бегущими строками. Вглядываясь в эти буквы, Машенька острее всего ощущала свое сиротство. Материнские слова, но не о ней и не для нее. «10‑го числа. Четверг. Николинька был целый день очень мил, учился хорошо, сам захотел еще почитать бабушке, был послушен; есть ли начинал немножко митрофанить, то тотчас переставал, но вечеру, в 9 часов, когда ему сказали, что пора спать, он так заревел в зале, что мы подумали, что он ушибся». Вместо оценок мать давала своему Коко маленькие билетцы, на которых выводила: «Порядочно», «Очень порядочно», «Сперва поблажил, а после поправил. Изрядно». И вместе с сыном они ставили маленькую сургучную печать в уголке. Никогда так о ней не напишут любящей, ласковой материнской рукой… Сколько раз она, подрастая, будет потом рассматривать эти записочки, этот альбом для стихов и рисунков, тетрадки, по которым учили ее мать: «Примечания о математической, физической и политической географии», ее выписки из философов: «Нужно хранить в секрете то добро, которое хочешь сделать». Ее «Опись саду», ее стишки к Михаилу Александровичу Волконскому – двоюродному брату:

А ясенска бедняжка
Смирехонько сидит.
Оставленная пташка
В Михее гостя зрит.

Силуэт М. Н. Волконской.

Неизвестный художник.

Конец 1790‑х гг

У всех, кто знал мать, дети Толстые расспрашивали о ней. Им говорили, что она не была красавицей: мужские брови кустом, грубоватые черты и не слишком изящная походка – вперед всем корпусом, как ходят женщины на сносях. Может, потому и вышла замуж только к 32 годам, хотя состояние было немалое. Тетушки рассказывали Маше, что мать ее была золотое сердце, всем старалась помочь, много молилась, и за это Господь и послал ей долгожданную любовь. И она очень берегла ее. Наверное, с юности боялась, что ее выдадут за старика, просто чтобы выдать, но, к счастью, отец ее был хоть и строгий, но далеко не глупый. Рано оставшись вдовцом, он очень полюбил дочь – свою единственную, и не спешил, понимая, что с ее состоянием рано или поздно жених найдется. И оказался прав. Николай Ильич был подполковник, участник войны 1812 года и заграничных походов русских войск. Они оба любили поэзию, вели поэтические альбомы, а Мария Николаевна сама сочиняла стихи, чаще всего посвященные ее обожаемому мужу. Своего первенца Коко она хотела так воспитать, чтобы походил на отца не только именем, но и храбростью – за хорошее поведение давала ему подержать отцовскую саблю.

Маша знала, что мать все любили, и тоже хотела быть доброй и терпеливой, но получалось далеко не всегда. Ее, младшую, в семье баловали. Братья покрывали ее шалости, тетки и бабка Пелагея жалели сиротинушку и учили всему, что знали сами: молитвам, рукоделию, игре на фортепиано, играли с ней в бирюльки, раскладывали пасьянсы. Отец тоже был особенно нежен с ней – единственной девочкой. Она росла не то чтобы очень капризной, но с характером, могла вспылить или затаить обиду. Брат Левочка как-то признался, что в минуты грусти молится душе покойной маменьки, и тогда Маше тоже стало казаться, будто мать все видит с небес. Теперь после ссор или обид она уходила к себе, брала старые четки, молилась Богу, как ее учили тетушки, и с чувством шептала: «Боже, помилуй мя, маменька, простите мя».

М. Н. Толстая.

Дагерротип А. Я. Давиньона.

1840-е гг.

Отец редко бывал дома. После смерти жены он продолжал разъезжать по делам имений, подолгу пропадал на охоте, и дети ждали его появления как праздника. Перед обедом вся семья обычно собиралась в большой гостиной, где на стенах висели портреты предков, среди которых огромный черный и таинственный – женщины с четками и книгой. Портрет этот и притягивал, и пугал Машу, она подолгу разглядывала его, даже просила няню поставить ее на стул, чтобы лучше видеть. Это была ее прабабка по отцу – монахиня Афанасия. От самого этого имени, от старинных букв в книге, к которой была протянута рука женщины, от ее одежд и особенно от лежащего на столе черепа – веяло чем-то жутковатым и очень притягательным. Машу с детства манили рассказы странников, церковные истории о чудесах и подвигах святых. Она внимательно изучила портрет и порой, когда в гостиной менялся свет, ей казалось, что женщина в черном смотрит прямо на нее, словно что-то хочет ей сказать, позвать куда-то.

Нетерпеливое ожидание обеда, рассматривание старых портретов, болтовню с братьями, бабушкой, тетеньками и отцом обычно прерывал дворецкий Фока Демидыч в синем фраке, торжественно объявлявший: «Кушанье поставлено». Все поднимались с мест, стараясь не спешить, хотя все были голодны – особенно отец, который иногда после охоты приезжал домой лишь под утро. Отец подавал руку бабушке, и все следовали за ними в столовую. У стола всегда стояли лакеи, Машу усаживали на детский высокий стульчик рядом с Левой и няней. Когда к обеду подавали подстреленную отцом на охоте дичь, Николай Ильич с довольным видом заядлого охотника поглядывал на домашних и много шутил. На столе вместо столового серебра были железные ножи и вилки с деревянными ручками. Покойная мать, последовательница Руссо, старалась держаться благородной простоты быта. Стены были выбелены, а полы не крашены. Кроватями служили узкие диваны красного дерева, с резными головами сфинксов. Стулья под красное дерево, с кожаными подушками, делали свои столяры, грубые скатерти ткались собственными ткачами, домашняя обувь детям шилась своими сапожниками. Николай Ильич не возражал против этой простоты – он хорошо помнил историю своего отца – добряка и гедониста, устраивавшего великолепные приемы и балы, сорившего деньгами и отправлявшего кружевное белье на починку и стирку в Голландию. Все это привело отца к разорению, а Николая Ильича – к бесконечным хлопотам. Так что довольно суровый быт, предложенный Волконскими, Николаю Толстому нравился и вполне отвечал его натуре. Из дорогих вещей были в основном фамильные зеркала в резных золоченых рамах, вольтеровские кресла, канапе, столы красного дерева, книги и портреты.

Николай Ильич был от природы остроумен и любил, читая что-нибудь после обеда детям и матери вслух, препровождать чтение комическими замечаниями. В такие моменты дочь смотрела на отца во все глаза. У него краснела шея, взгляд делался веселым, а голос звонким. Он умел рассказывать, представляя в лицах, и этот дар передал своим детям.

Отец любил подмечать комическое, но был снисходителен к людским слабостям. Как-то раз, раскладывая пасьянс, он вдруг остановил читающую тетушку и с улыбкой указал на зеркало. Тихон, официант, пробрался на цыпочках в его кабинет и таскал табак из кожаной табачницы. Николай Ильич добродушно рассмеялся, а вслед за ним и бабушка затряслась от смеха.

Бабка Пелагея Николаевна в доме была важнейшее лицо, отец уважал ее безмерно. Прислуживала ей горничная Агафья Михайловна, описанная Толстым в «Детстве». Бабка была настоящей барыней, любила сиживать за пасьянсом – в чепце с рюшами и бантом, понюхивать табак из золотой табакерки, и позволяла иногда детям помогать ей раскладывать карты. Кто-нибудь из тетушек обычно сидел рядом и читал ей вслух (сама она была малограмотной), а на сон грядущий ей рассказывал сказки слепой сказочник – старик Лев Степаныч, в давние времена подаренный ей мужем. Сказочник обычно сидел на низком подоконнике, угощаясь ужином с господского стола, а когда бабушка ложилась спать на высокие подушки, он, подобно Шахерезаде, рассказывал ей сказки из «Тысячи и одной ночи».

Размеренная, привычная яснополянская идиллия для детей кончилась, когда однажды, в морозном январе, после обеда и рисования отец объявил, что они едут жить в Москву. Старшим мальчикам пора начинать серьезно учиться. Николенька обрадовался, а Маша с Левой притихли. Возьмут ли их? И что там будет? Как там будет? Стало ясно, что жизнь изменится. Старшие повзрослели, давно уже позади остались игры в «муравейных братьев», когда всей гурьбой забирались под стол, накрытый одеялами, и сидели, прижавшись друг к другу, и чувствовали, что они – одно целое, связанное родством, дружбой и тоской по матери. Превратилась в воспоминание и придуманная Николаем зеленая палочка, на которой будто бы написан великий секрет жизни: как сделать, чтобы в мире не было войн, болезней, несчастий? Палочку искали в лесу, в Заказе, но так и не нашли. А Лев будет искать ее всю свою жизнь… Левочку Маша любила особенно – он был самый близкий по возрасту и по характеру. Отец звал его иногда Левкой-пузырем, а братья Левой-ревой. Он часто плакал от жалости к кому-то, от ласки взрослых и доброты. С виду он казался бойким крепышом, но душа его была нежной и сентиментальной. Сестру свою он называл не иначе как Машенькой и будет называть ее так всю жизнь.

* * *

Дом на Плющихе оказался меньше яснополянского, и поначалу семье там было тесновато, но Москва ошеломила детей усыпанными снегом садами и крышами, богатыми экипажами, пестрыми лавочками и великолепными новыми домами – тогда все еще было много строек – Москва продолжала отстраиваться и расширяться после пожара. Отец водил Льва смотреть огромную стройку храма Христа Спасителя – и Левочка, под впечатлением от рассказов о войне и первых своих уроков истории, написал ученическое сочинение о Кремле, захваченном французами. Мог ли он тогда представить, что история этой войны станет «его» темой и прославит его на весь мир. Там же, на Плющихе, Левочка однажды сидел на подоконнике у раскрытого окна и решил, что, если крепко сжать колени, можно взлететь… Он упал из окна, но, по счастью, было невысоко. Проспал почти сутки и проснулся здоровым. Тот случай на окне был, кажется, очень важным в развитии его души. Ведь тогда он на миг поверил в чудо, в то, что одной лишь мечтой, силой мечты сумеет взлететь. Не получилось. С тех пор он старался больше полагаться на разум и волю. В конце жизни Мария Николаевна и Лев Николаевич будут много говорить и спорить об этом – о вере, разуме, чудесах… Но это будет потом, а сейчас, в Москве, дети полны новых впечатлений и радостных наивных надежд, не подозревая, что скоро им предстоит пережить горе.

21 июня отец поехал в Тулу по делам и умер в дороге. Машеньке было только 7 лет, и в это известие она не сразу поверила. Она бродила по дому и прислушивалась к разговорам взрослых. Говорили разное о его смерти. Говорили, что это было ограбление – ведь при нем были деньги, которые исчезли. Еще говорили, что Николай Ильич умер от кровяного удара. После войны здоровье его было сильно подорвано, случались лихорадка, слабость и кашель, а одно время, еще на войне, у него начинался процесс в легких. Бесконечные хозяйственные хлопоты, волнения, связанные с выкупом заложенных земель, и судебные тяжбы тоже не способствовали здоровью. Еще будучи на войне, Николай Ильич дал обет построить церковь в Никольском, если останется жив. Когда он вернулся, имение было заложено за долги. Он долго и с большими усилиями выкупал его, и не сразу, но все-таки построил церковь. С этим связана мистическая история, которую приводит в воспоминаниях секретарь Толстого В. Ф. Булгаков: «Именно во время освящения сорвалось паникадило и, падая, немного ушибло голову Николаю Ильичу. “Ну вот, теперь я умру”, – сказал он. И действительно в том же году он умер».

Все эти рассказы об отце Машенька слышала не раз, но отказывалась верить в его смерть. Ее отец – такой веселый, бодрый, сильный. Отец, который отлично рисует, смешит всех, представляет в лицах – он не может их так внезапно оставить.

Тяжелее всех перенесла горе бабка Пелагея Николаевна. А через год, в 1838 году, отправилась вслед за любимым сыном. Со смертью этой старушки прошлого века – урожденной княжны Горчаковой – из жизни семьи ушло то старинное, корневое, что всегда незаметно скрепляет род и поддерживает молодых. После смерти бабки дети осиротели полностью, и их опекунами стали тетушка Александра Ильинична Остен-Сакен и Семен Иванович Языков. Но главной воспитательницей детей Толстых давно уже стала их троюродная тетка, сама когда-то бывшая воспитанницей их деда и бабки, Татьяна Александровна Ергольская. Она росла в семье вместе с их отцом Николаем Ильичом и тетушками Пелагеей и Александрой и дружила с ними. Ее любили, она была умной, веселой, обаятельной. Лев Толстой писал, что в молодости она должна была быть очень привлекательной «со своей кудрявой, толстой, темной косой и оживленным лицом». Чтобы лучше понять характер женщины, заменившей мать детям Толстым, нужно ненадолго вернуться в ее молодость.

Николай Ильич Толстой во время войны 1812 года писал домой с фронта нежные письма, в которых не описывал ужасов сражений, а старался чем-нибудь развлечь сестер и особенно милую Туанетт (так он называл Ергольскую). В послевоенное время, когда Илья Андреевич Толстой – отец Николая, умер, а мать его, обожавшая своего покойного мотоватого мужа, была убита горем, совершенно растеряна и испугана огромными долгами и грядущим разорением, когда дом Толстых в Кривом переулке у Николы в Гнездниках сгорел в пожаре Москвы, а имения были заложены, – Николай все-таки сделал предложение бесприданнице Ергольской. Это было вопросом чести, ведь она давно знала, что он любит ее. Но из благодарности семье, которая ее вырастила, она отказалась от его руки, от личного счастья, дав ему возможность найти богатую невесту и спасти положение семьи. Это звучит патетично, но было именно так. Богатая невеста нашлась, и семья Толстых была спасена. Ергольская осталась одинокой до конца жизни. Как воспоминание о своем несбывшемся счастье и о девической любви она сохранила журнал Николая Ильича со стихами, переписанными его ровным разборчивым почерком – там, среди французских авторов, были стихи Дмитриева, Пушкина, переводы Жуковского.

Возможно, была у «богатой невесты» Марии Николаевны Волконской затаенная женская боль, ревность, но хорошее воспитание и благородство души (обеих душ этих женщин) спасло от озлобления. Мария Николаевна смогла оценить жертву Ергольской и умела быть благодарной. Она и сама была способна к незаурядному поступку. Одной француженке – сестре своей компаньонки, она подарила немалую сумму и землю, чтобы та могла выйти замуж за русского аристократа. Поступок в духе настоящего сентиментального романа, хотя далеко не все ее родные оценили этот широкий жест. Толстая и Ергольская писали друг другу письма, полные уважения и симпатии. Какие чувства за этим скрывались – бог весть, но, судя по всему, неприязни не было. Мария Николаевна не стала бы писать Ергольской о своем первенце Коко так подробно, не стала бы вообще писать такие длинные письма той, кого любил ее муж, если бы не доверяла ей.

После смерти супруги Николай Ильич Толстой во второй раз сделал предложение Ергольской. Попросил ее стать его женой и заменить детям мать. Она ответила лишь на вторую просьбу. Отчего и в этот раз отказала ему – неизвестно. Будто бы не хотела становиться мачехой детям. А может быть, ее любовь к Николаю Ильичу со временем ослабла? Лев Толстой, однако, считал, что она до последних дней любила его отца, и это освещало и ее любовь к его детям. Как бы там ни было, но причина ее повторного отказа осталась тайной. Детей Николая она обожала и заменяла им мать как могла. «Влияние это было, – писал Лев Толстой, – во‑первых, в том, что еще в детстве она научила меня духовному наслаждению любви. Она не словами учила меня этому, а всем своим существом заражала меня любовью. Я видел, чувствовал, как хорошо ей было любить, и понял счастье любви…»

Н. И. Толстой.

Письмо к родителям И. А. и П. Н. Толстым из действующей армии 28 декабря 1812 г. Автограф

Она поощряла их первые детские творческие опыты – рукописный журнал «Детские забавы», читала их описания наблюдений за живой природой. В Москве она водила детей в Большой театр. Маленькую Машеньку Татьяна Александровна любила особенно. Она сама рано лишилась родителей и, очевидно, отчасти видела в девочке-сироте самое себя. И так же, как когда-то Пелагея Николаевна и Илья Андреевич Толстые заменили ей родителей, она как могла заменяла мать девочке.

Дело это было очень непростое, в особенности с материальной стороны. Тетушки, не привыкшие к хлопотам, с трудом справлялись с заботами о пятерых детях: «Не знаю, каков будет результат, но моя надежда только на Бога, единственного покровителя наших детей, – писала Ергольской Александра Ильинична Остен-Сакен в 1841 году из Москвы. – Я не сержусь, мой милый друг, на твою откровенность; все, что ты говоришь, совершенно справедливо. Цель нашего существования – это счастье наших детей, как же не заниматься устройством их дел? Я думаю о них ночью и днем. Теперь я действую больше, чем когда-либо, с тех пор как я вижу, что г-н Языков о них совсем не думает. Я ему уже писала, чтобы он прислал мне денег. Вообрази, после того как я отправила свое письмо, я получила от него только 500 рублей. Это слишком мало, так как я должна в мае платить проценты за заложенное серебро…» «…Нежно целую детей и благодарю их за прилежание в занятиях и посылаю им книги: 4 тома Истории Карамзина, 6 томов Сегюра, 6 томов Плутарха, Глинки 8‑й том – Основы истории <…>. Николенька нежно целует тебе руки и целует своих братьев и сестру. Паша делает то же самое. Ее здоровье, благодарение Богу, лучше, и она мне большая подмога. Прощай, мой нежный, мой добрый друг, ты желаешь мне счастья в конце твоего письма – оно не для нас; лишь бы только Господь дал доброго здоровья и достаточно сил, чтобы бегать в церковь. Это все, что я прошу. Прощай еще раз».

Скоро содержать большой дом на Плющихе оказалось не по средствам. Приняли решение отправить младших детей (Митю, Леву и Машу) с Татьяной Александровной в Ясную Поляну, а в Москве осталась Александра Ильинична со старшими Николенькой и Сережей. Они переехали в дом Гвоздевых в районе Арбата. Мальчикам Толстым наняли нового гувернера – аккуратного, учтивого француза Проспера Сен-Тома. Александра Ильинична писала Татьяне Александровне: «Моя добрая Туанетта, расскажи мне подробно о детях, как маленький Митя, я не вполне спокойна на его счет; что делает прелестная маленькая Маша; мне все кажется, что я вижу ее плачущей, как при прощании с нами».

С этого же времени начинается переписка детей, которая продлится всю жизнь. «Мы были с господином Языковым и Николинькой в кентографии, – писал Сережа, – это такая штука, где изображают оптическим методом восход солнца, заход луны, лошадей, людей, и все это очень хорошо передано. В воскресенье мы еще были с Семеном Ивановичем у Турмье. Это человек, который вольтижирует на лошадях. Я учусь рисованию у учителя рисования. Мы ходим танцевать к Кологривовым; у них тоже есть дети, которые учатся вместе с нами. Мы ходим также в манеж два раза в неделю. Прощайте, братья, будьте здоровы. Маша, поздравляю тебя с твоим рождением и желаю, чтобы ты его весело провела. Мы с Николенькой посылаем тебе куклу. Прощай, будь здорова.

Друг и брат твой Сережа».

* * *

Обложка рукописного журнала братьев Толстых «Детские забавы».

1835 г.

В том же 1841 году, когда Машеньке исполнилось одиннадцать лет, ее тетка Александра Ильинична скончалась. В юности с ней случилась невероятная и жуткая история. Алина вышла за остзейского графа Остен-Сакена, который был богат и безумно ревнив. А она в то время – молода и красива, голубоглаза, скромна и весела. Она играла на арфе, имела успех на балах. Молодые супруги не прожили вместе и года, и Алина уже ждала ребенка, когда ее мужу вдруг стало казаться, что его семью окружают враги. Его ревность и подозрительность обострились до такой степени, что как-то утром он велел собираться и ехать, не поясняя, куда и зачем, только все твердил, будто за ними гонятся. Юная супруга испуганно повиновалась. В коляске Остен-Сакен достал из ящика два пистолета, чтобы отстреливаться от мнимых преследователей.

Легко вообразить себе, что чувствовала беременная женщина, на глазах у которой ее муж сходит с ума. Когда на проселочной дороге появился чей-то экипаж, граф решил, что это они и есть – преследователи, совершенно потерял контроль над собой и выстрелил в грудь своей жене. Очевидно, чтобы она не досталась врагам. Потом он вынес окровавленную Алину и положил на дорогу, где ее подобрали крестьяне, отнесли в дом к пастору, и тот перевязал рану, которая, к счастью, была навылет. Однако жуткая история получила еще более жуткое продолжение. Граф вдруг появился в доме пастора и, с присущей многим параноикам хитростью, сумел убедить хозяина, что Алина была ранена нечаянно. Но, дождавшись, когда их оставили одних, он вдруг попросил жену показать язык и попытался отрезать ей его, для чего быстро вынул заготовленную бритву. Алина сумела вырваться, позвала на помощь, прибежали люди… Муж ее окончил дни в сумасшедшем доме, а сама она от пережитого ужаса родила мертвого ребенка. Родные, опасаясь, как бы и она от горя не сошла с ума, отдали ей новорожденную малышку прислуги, жены повара – Пашеньку (о ней она упоминала в одном из вышеприведенных писем к Ергольской).

Маша много раз слышала страшную историю своей тетки. Многие женщины в их роду верили в сверхъестественное. Наверное, именно тогда, в юности, Алина словно убедилась воочию, как похоже безумие на беснование и как это страшно, когда в человека словно бы вселяется нечистая сила. Этот опыт, возможно, и сделал ее такой религиозной. Александра Ильинична читала Маше жития святых, рассказывала о жизни монахов, привечала у себя странников и юродивых. У нее постоянно жила монахиня Марья Герасимовна – Машенькина крестная мать. Денег у стареющей Алины никогда не было – все, что появлялось, она раздавала просящим. За ее доброту и простоту ее все любили. Однажды за обедом Николай Ильич смешно и в лицах рассказывал, как его сестра Алина на пару с кузиной Молчановой будто бы ловила в церкви священника для благословения. В его рассказе этот эпизод превратился в сцену охоты: «Молчанова тут отхватила священника от царских дверей, и тот бросился в северные. Но Молчанова дала угонку, пронеслась, и Алина тут как тут и хвать – захватила его!» Все захохотали, и сама Алина засмеялась – добродушно и весело. Такой она осталась в памяти Машеньки – весело смеющейся над собой и этой выдуманной Николаем Ильичом охотой за священником. На ее надгробии осталась эпитафия, сочиненная тринадцатилетним Львом Толстым:

Уснувшая для жизни земной,
Ты путь перешла неизвестный,
В обители жизни небесной
Твой сладок, завиден покой.
В надежде сладкого свиданья
И с верою за гробом жить
Племянники сей знак воспоминанья —
Воздвигнули, чтоб прах усопшей чтить.

Когда тетушку Александру Ильиничну хоронили, Машеньку подвели под благословение старцу Леониду, который внимательно посмотрел на девочку и сказал: «Маша – будешь наша». Никто не знал тогда, что это предсказание сбудется.

После смерти Александры Ильиничны Остен-Сакен опекуншей детей стала вторая их тетка – Пелагея Ильинична Юшкова. Она жила в Казани, и скоро переезд туда стал неизбежен. Это разлучало детей с Ергольской, которая была в таком же отчаянии, как и сами дети. Однако делать было нечего, пришлось ехать. Переезд в Казань стал для Маши не просто разлукой с любимой тетушкой, но и расставанием с детством. Свое безмятежное, ласковое, дружное детство Лев Толстой описал в одноименной повести, где сестру свою Машу вывел в обаятельном образе Любочки.

«Любочка невысока ростом и, вследствие английской болезни, у нее ноги до сих пор еще гусем и прегадкая талия. Хорошего во всей ее фигуре только глаза; и глаза эти действительно прекрасны – большие, черные, и с таким неопределимо приятным выражением важности и наивности, что они не могут не остановить внимания. Любочка во всем проста и натуральна; Катенька же как будто хочет быть похожей на кого-то. Любочка смотрит всегда прямо и иногда, остановив на ком-нибудь свои огромные черные глаза, не спускает их так долго, что ее бранят за это, говоря, что это неучтиво; Катенька, напротив, опускает ресницы, щурится и уверяет, что она близорука, тогда как я очень хорошо знаю, что она прекрасно видит. Любочка не любит ломаться при посторонних, и, когда кто-нибудь при гостях начинает целовать ее, она дуется и говорит, что терпеть не может нежностей; Катенька, напротив, при гостях всегда делается особенно нежна к Мими и любит, обнявшись с какой-нибудь девочкой, ходить по зале. Любочка страшная хохотунья и иногда, в припадке смеха, машет руками и бегает по комнате; Катенька, напротив, закрывает рот платком или руками, когда начинает смеяться. Любочка всегда сидит прямо и ходит опустив руки; Катенька держит голову несколько набок и ходит сложив руки. Любочка всегда ужасно рада, когда ей удается поговорить с большим мужчиной, и говорит, что она непременно выйдет замуж за гусара; Катенька же говорит, что все мужчины ей гадки, что она никогда не выйдет замуж, и делается совсем другая, как будто она боится чего-то, когда мужчина говорит с ней. Любочка вечно негодует на Мими за то, что ее так стягивают корсетами, что “дышать нельзя”, и любит покушать; Катенька, напротив, часто, поддевая палец под мыс своего платья, показывает нам, как оно ей широко, и ест чрезвычайно мало. Любочка любит рисовать головки; Катенька же рисует только цветы и бабочек. Любочка играет очень отчетливо фильдовские концерты, некоторые сонаты Бетховена; Катенька играет варьяции и вальсы, задерживает темп, стучит, беспрестанно берет педаль и, прежде чем начинать играть что-нибудь, с чувством берет три аккорда arpeggio…»

Глава II
Валерьян

В Казани в те времена, когда туда прибыли подрастающие дети Толстые, их дядя Юшков был известен и уважаем, и в доме часто бывали гости, устраивались приемы и балы. Маша поступила в Казанский Родионовский институт, и все там казалось ей ново и весело, хотя учиться было непросто – она не привыкла к подчинению и усидчивости, любила уединяться, поздно вставать и подолгу мечтать, лежа на диване. Но в институте появились подруги, разговоры о юношах, о любви, секреты, альбомы, балы, тайные симпатии. Любимый брат Лев увлекся Машиной подругой по институту Зинаидой Молоствовой. Гулял с ней по саду, посвящал ей шуточные стишки. Уже после отъезда из Казани он интересовался в письме к общему знакомому А. С. Оголину: «И здорова ль Молоствова? Одолжите Льва Толстова…» Отношения их так и не переросли ни во что серьезнее этой легкой влюбленности. Лев изучал арабо-турецкую словесность в Казанском университете, считавшемся очень хорошим. Ректором был в то время знаменитый Лобачевский, учили добросовестно, однако Лев, своевольный, как все Толстые, очень быстро охладел к учебе, не пожелал следовать заданной программе и подчиняться правилам. Он стал пропускать занятия, перевелся на юридический факультет, а потом и вовсе бросил университет. Сергей и Дмитрий также поступили в Казанский университет, и оба закончили его. В Казани брат Митенька стал «чудить». Он и всегда был странноват, иногда вспыльчив, резок, страдал тиком (подергивал головой) и почти ни с кем не дружил, а теперь, когда ему исполнилось 14 лет, он вдруг отказался жить в комнате с братьями, поселился отдельно и задумал стать аскетом. Он не обращал внимания на свою внешность, не развлекался, отказался учиться танцевать и следовать светскому этикету. Всюду ходил в одном и том же студенческом сюртуке. На математическом факультете у Дмитрия был только один друг – бедный оборванный студент Полубояринов. «В Митеньке, должно быть, была та драгоценная черта характера, которую я предполагал в матери и которую знал в Николеньке и которой я был совершенно лишен, – писал о нем Лев Толстой, – черта совершенного равнодушия к мнению о себе людей».

Несмотря на то что у всех братьев и сестры характеры были непростые, они дорожили друг другом и не доводили размолвок до серьезных длительных ссор. 11 июля 1847 года Маша вместе с братьями подписала раздельный акт на наследство в Тульской палате гражданского суда. Обычно женщинам в таких случаях ничего существенного не доставалось, так как считалось, что они обеспечат себя замужеством. Но братья Толстые выделили любимой сестре ее часть от наследства: 904 десятины земли в Пирогове (имении брата Сергея), точнее – в так называемом Малом Пирогове – удивительно живописном месте на реке Упе.

Для Льва Толстого это был период метаний и поисков себя: он отправился в Петербург, чтобы снова учиться на юридическом факультете, но, сдав первый экзамен, передумал и на второй не явился. Он мечтал стать в столице «светским человеком», но в результате «ничего не сделал, только прожил пропасть денег». Увлекался то игрой в бильярд, то в карты, все увеличивая свои прежние московские долги. Задолжал и ресторану Дюссо, и лучшему петербургскому портному Шармеру. Чтобы расплатиться с долгами, он продал лошадей, хлеб; позже ему придется продать и огромный родовой дом в Ясной Поляне, строительство которого начал еще дед Волконский, а закончил отец Николай Ильич Толстой, где родились все дети Толстые. Он устроился в губернское правление канцелярским служителем Тульского дворянского депутатского собрания, но прослужил недолго. В это время он уже мечтал жениться и подыскивал невесту, пережил несколько влюбленностей, но никак не мог сделать выбор.

Дом, в котором родились братья и сестра Толстые, проданный в 1854 г. в село Долгое Тульской губ.

Фотография П. В. Преображенского. 1898 г.

За его сестру Машеньку решение приняли ее тетушки, подыскав ей жениха из рода Толстых, – это был сын Машиной троюродной тетки Елизаветы Александровны Толстой, урожденной Ергольской – сестры Татьяны Александровны. Невесте он приходился троюродным братом, служил с 19 лет в гусарском принца Оранского полку, был награжден орденами Святых Анны 3‑й степени и Станислава 3‑й степени, дважды награждался денежными премиями и вышел в отставку накануне свадьбы в чине майора. Звали его Валерьяном Петровичем Толстым (1813–1865). Он хорошо говорил по-французски и по-немецки, был статен и полноват, с большими щеками, с пухлыми, загибающимися назад пальцами. В «Юности» Толстой впоследствии описал Дубкова – «тип Валерьяна, любящий и имя, и отчество, и вещи, имеет маленькие, закругленные, пухлые ручки, похожие на кисточки». Маше было 17, мужу вдвое больше. Тетушки были довольны тем, как все удачно сложилось, и даже фамилия осталась та же. Никто и не подозревал в то время, чем обернется для Маши этот брак. Однажды она признавалась сестре Софьи Андреевны Татьяне Андреевне Кузминской, что была тогда очень «ребяча» и ей было «безразлично, за кого выходить замуж». Через много лет дочь Марии Николаевны Варвара Нагорнова вспоминала в своем юношеском дневнике:

«21 декабря 1864 года.

Когда я пошла в тетенькину комнату проститься с мамашей, то она сказала нам, как она это часто делала, чтоб мы не спешили выходить замуж, что Сонечка с Левочкой примерные супруги, что таких редко найдешь и что больше слышно, то муж оставил жену, то жена развелась с мужем. Она ставит всегда в пример свое замужество и уже не раз упрекала Пелагею Ильиничну, что она отдала ее замуж, когда ей было только 16 лет. Я совершенно с ней согласна, да и, признаться, никогда не думала об этом».

Казанский университет.

Любительская фотография. 1900-е гг. (?)

Впрочем, Валерьян умел нравиться женщинам, и Мария Николаевна впоследствии говорила также, что вышла за него по любви. Совсем юная и неопытная, она, возможно, отчасти «додумала» себе эту любовь, ведь ей, как многим рано осиротевшим людям, хотелось поскорее обзавестись собственной семьей, своим домом, принимать гостей, стать хозяйкой и матерью. После свадьбы, которую сыграли в ноябре 1847 года, молодые переехали в имение матери мужа Покровское Чернского уезда Тульской губернии (в 80 верстах от Ясной Поляны). Это было большое, старинное, живописное имение на реке Снежеди. Оно принадлежало матери мужа – Елизавете Александровне и досталось ей от ее тетки по отцу и воспитательницы Татьяны Семеновны Скуратовой. Сестры Ергольские рано осиротели. Их тетушки по отцу, родная – Татьяна Семеновна Скуратова и двоюродная – графиня Пелагея Николаевна Толстая, задумали взять племянниц на воспитание: они свернули билетики с их именами и положили под образа, помолились и вынули, – Таня досталась графине Пелагее Николаевне, Лиза – Татьяне Семеновне. Так что, выйдя замуж, Мария Николаевна очутилась в семье родной сестры своей обожаемой Татьяны Александровны Ергольской, которая постаралась окружить ее любовью и заботой. Свекровь свою Маша сразу полюбила и всегда отзывалась о ней хорошо.

В имении был тенистый, романтичный парк с липовыми аллеями, спускающийся к реке Снежеди. По этим аллеям бродили новобрачные, пытаясь найти общие темы для бесед. Валерьян обожал рассказывать о Сибири, об александровских генералах и жаловаться на судьбу – ему все чего-то в жизни недоставало. Любил красивые вещи и окружал себя ими. И не только красивые вещи любил, но и красивых женщин… Как-то Лев Толстой написал Валерии Арсеньевой, за которой тогда ухаживал, что ему приснилось, будто знакомый Валерии Мортье «целует вас Валериановскими губами, и с ужасом проснулся». Узнав Валерьяна ближе, Маша была несколько разочарована его грубоватыми манерами: например, привычкой смеяться над наружностью людей, отсутствием серьезных художественных интересов и недостатком такта. В 1853 году супруги устроили путешествие в Пятигорск, где их навестил и Лев Николаевич, служивший в тех же местах. Перед его приездом сестра писала брату с удивлением и даже обидой: «Я в восхищении от вида гор. Эльбрус виден из нашей квартиры, это меня приводит в восторг, вообще я очень здесь любуюсь природой, а Валериан, эдакая проза, удивляется, чему я любуюсь?»

Толстой очень соскучился по родным и много ждал от этого общения, но был разочарован. «Приехав в Пятигорск, нашел Машу, пустившуюся в здешний свет. Мне было больно видеть это – не думаю, чтобы от зависти, но неприятно было расстаться с убеждением, что она исключительно мать семейства. Впрочем, она так наивно мила, что в скверном здешнем обществе остается благородной. Валериан благоразумен и честен, но нет в нем того тонкого чувства благородства, которое для меня необходимо, чтобы сойтись с человеком». «Был в Ессентуках. Маша решительно кокетничает». А Валерьян «не сказал ни одного душевного слова». «Встал поздно. Николинька помешал. Только начал писать, как пошел к Маше и пробыл целый день: был в концерте Кристиани. Плохо. Отчего никто не любит меня? Я не дурак, не урод, не дурной человек, не невежда. Непостижимо. Или я не для этого круга? Маша так мила, что невольно жалеешь, что некому понять ее прелести. Дрянь, как Кампиони², нравится ей. Жалко. Завтра обедать в Бештау и писать, писать». Толстой в то время работал над повестью «Отрочество».

М. Н. Толстая.

Фотография. 1850‑е гг

Вернувшись из поездки в Покровское, Мария Николаевна пыталась осваивать роль хозяйки, но чаще проводила время, играя на рояле, подаренном братом Львом. Валерьян с энергией взялся за новые постройки и усовершенствования в имении. Он был практичным хозяином, любил общество, гостей, развлечения и особенно охоту, баловал молодую жену, ни в чем ей не отказывал. Он начал строительство конного и скотного дворов, новой кухни и сарая. Начал строить и новый дом. Отчего-то он спешил с домом и скоро устроил в нем «хорошенькие комнаты» для жены, которая теперь могла часами музицировать, никому не мешая. Сам же Валерьян предпочел остаться жить в старом доме.

Первое несчастье пришло в их семью через два года после свадьбы – в 1849 году их первенец Петр умер в младенчестве, но уже через год, в 50‑м году 8 января Мария счастливо разрешилась девочкой Варварой. Брат Лев писал ей, еще не зная об этом: «Рожай поскорее, милый друг Машенька; ты не поверишь, как скучно будущему дядюшке дожидаться, до свиданья, целую тебя очень нежно и поручаю также поцеловать от меня Валериана». Лев Николаевич стал крестным отцом Варвары. Сразу же за Варей, 31 декабря 1850 года, родился Николай. Вслед за рождением сына случилось и горестное событие – 14 сентября 1851 года на 61-м году скончалась свекровь Марии – Елизавета Александровна. Она болела уже несколько лет, но перед смертью ей вдруг стало лучше, и в начале августа она поспешила в Оптину Пустынь – говеть. На обратном пути, собрав последние силы, она решила заехать и к брату Дмитрию Александровичу, в имение Бордуково близ Оптиной. Там она и скончалась и была похоронена в Оптиной Пустыни, рядом со своей двоюродной сестрой Александрой Ильиничной Остен-Сакен – той самой Алиной, чью трагическую историю, связанную с безумием ее мужа, мы рассказали ранее.

«Вы не поверите, – писала позже Мария Николаевна братьям Льву Николаевичу и Николаю Николаевичу, – какая пустота и тоска у нас в доме без нее. Да, я теперь с каждым днем яснее вижу, что я потеряла в ней редкую мать и друга, которого у меня больше не будет. Она любила меня как дочь родную и не разделяла в своем сердце с Валерианом, которого она боготворила. Рассказывают, что она до последней своей минуты беспрестанно вспоминала обо мне и скончалась в совершенной памяти».

Через несколько месяцев после смерти свекрови 23 января 1852 года Мария Николаевна родила дочь Елизавету.

Л. Н. Толстой.

С дагерротипа К. Мазера.

1851 г.

Вот как она описывала свою семейную жизнь Льву Николаевичу 3 марта, 1851 из Покровского: «Расставаясь с тобой, я обещала писать тебе, мой хороший Левочка, и ты обвиняешь меня в лени, быть может, это до некоторой степени справедливо, не отрицаю, это недостаток, общий нам всем, но также что ты хочешь, чтобы я писала тебе, я бедная деревенская жительница, ты знаешь однообразную и уединенную жизнь, которую мы ведем здесь, и, право, я чувствую себя дома счастливее, чем где бы то ни было: принимать визиты и делать их так скучно для меня. Вчера был день моего рождения, мне исполнилось 21 год. Боже, как бежит время! – Семья барона Дельвига была у нас, и мы вчетвером с Николенькой играли в новую игру – ералаш. Я чуть не заснула во время игры, нет, я чувствую, что никогда не стану игроком, т. к. я не знаю ничего более скучного, чем оставаться целые часы на одном и том же месте, держа в руках карты и не понимая ничего в том, как играют.

Николенька нам рассказал, как ты был одет майским жуком, это нас очень позабавило – я бы очень хотела увидеть тебя преображенным в насекомое, не нашел ли ты какой-нибудь хорошенькой паучихи, за которой ты ухаживал, но берегись пауков, они бывают ядовитыми.

В. П. Толстой.

С дагерротипа. Начало 1850-х гг.

Довольно болтовни, я обращаюсь к тебе с большой просьбой, у тебя есть красивый портсигар из шагреневой кожи с стальным ободочком, я бы очень хотела купить подобный для моего мужа, и, зная твой аристократический вкус, я обращаюсь к тебе. Если ты не найдешь ничего похожего на твой, то купи в таком роде как можно простее, и если тебе хватит денег, которые я посылаю, то купи, пожалуйста, портмоне в таком же роде, самое прочное и самое простое, какое только сможешь найти. Прелестные воротнички, которые ты выбрал для меня, ручаются за твой вкус. Если тебе придется добавить собственные деньги, напиши мне, я верну их тебе с благодарностью; это сюрприз, который я хочу сделать Валериану, и ты обяжешь меня бесконечно, если исполнишь это поручение и докажешь твою точность.

Прощай, дорогой Левочка, целую тебя с всей нежностью сестры, любящей тебя всем сердцем. Отвечай мне, прошу тебя, ведь ты мне обещал, не правда ли?»

Л. Н. Толстой.

С дагерротипа, 1854 г.

Это письмо дышит заботой и нежностью к мужу, энергией молодости. Мария в то время была очень привлекательна и весела и, часто бывая в имении своих соседей и друзей Дельвигов Хитрово, расположенном совсем рядом, пользовалась вниманием молодых людей. За ее сдержанностью скрывалась страстная толстовская натура, которую она, замужняя дама, пыталась «усмирять». В письмах к лучшей подруге Любови Антоновне Дельвиг она позволяла себе пошутить о своих поклонниках и поразмышлять о природе кокетства: *«П.Н., кажется, немного надломлен, и если бы принатужиться, то можно бы было его совсем сломить; – но для этого нужно немного кокетства; – а так как я в мнении его стою выше других женщин, то я не хочу себя унижать – ибо я полагаю, что чувство собственного достоинства, – уважение самой к себе запрещает кокетничать и ломать безо всякой нужды вообще очень любезного молодого человека; – П.Н. кажется слишком умен, чтобы дать волю невинному чувству, а я слишком горда, чтобы находить удовольствие закидывать аркан на шею молодых людей и притягивать их к себе; – если нечаянно попался без моего содействия, то так и быть – кряхти и утирайся суконным рукавом.

А что, Любовь Антоновна, если заметишь, что вами интересуется тот, к которому вы неравнодушны? Что тогда делать? Кокетничать или нет? Какое тут кокетство! Тут только сиди и дрожи, как бы самой не попасться!! Хотела бы глазки сделать, да глаза не подвигаются!!! Хотела бы словечко сказать, да язык не ворочается. А сердце так и бьется! “А в глазах туман, – в лице огонь” – как говорит Кольцов. – Вот и теперь сердце забилось и заныло – черт знает какая глупость лезет в голову».

На следующий день Мария Николаевна делает приписку к письму о том, что «видела его во сне», мечтала и играла на фортепьяно. Герой письма, который увлекся Марией Николаевной, был Петр Николаевич Карпов – интересный и неглупый, очень музыкальный, но несколько ленивый молодой человек, впоследствии счастливый отец большого семейства.

Судя по этому письму, еще совсем молодой Маше хочется и кокетничать, и пленять поклонников, но ее желание нравиться борется с чувством долга замужней дамы. Что до ее мужа Валерьяна, то, как позже выяснится, он вовсе не мучился такими вопросами.

В 1852 году у Льва Толстого в журнале «Современник» вышла повесть «Детство», тогда еще под заглавием «История моего детства» (которое ей дал Некрасов, тогдашний редактор «Современника») и подписанная инициалами Л. Н. В двадцати верстах от Покровского, в живописном имении Спасское-Лутовиново жил Тургенев – уже известный к тому времени писатель. Он прочел «Историю моего детства», а после и «Отрочество», заинтересовался молодым автором и, узнав от Некрасова, что под инициалами скрывается некто граф Толстой, пожелал с ним познакомиться. В то время Толстой служил на Кавказе, и Т. А. Ергольская писала ему: «Твое выступление на литературном поприще вызвало много шума и произвело большое впечатление среди соседей Валериана. Все любопытствовали узнать, кто новый автор, выступивший в свет с таким успехом. Всех заинтересованнее в этом деле Тургенев, автор “Записок охотника”; он у всех расспрашивает, нет ли у Маши брата на Кавказе, который мог бы быть писателем. Ежели этот молодой человек будет продолжать так, как он начал, говорит он, он далеко пойдет».

Тургенев послал Валерьяну книгу «Современника», тот приехал к нему в Спасское познакомиться, и уже в воскресенье этой же недели 24 октября 1854 года Тургенев отдал ему визит в Покровском. Валерьян с готовностью рассказал писателю все, что знал о своем шурине, правда, у него самого из общих с Тургеневым интересов была разве что охота. Зато Мария Николаевна очаровала Тургенева настолько, что, вернувшись домой, он написал о ней нескольким своим друзьям, не в силах сдерживать восторг. В первую очередь Некрасову: «Познакомился я с Толстыми. Жена графа Толстого, моего соседа, сестра автора “Отрочества” – премилая женщина – умна, добра и очень привлекательна. Я узнал много подробностей о ее брате. Он служит теперь в 12 батарейной батарее и находится, вероятно, в Кишиневе. Видел его портрет. Некрасивое, но умное и замечательное лицо. Кстати, что ж ты мне не скажешь, какое впечатление производит его повесть? Завтра я с графиней Толстой крещу у тургеневского попа, покумлюсь с ней. Жаль, что отсюда до них около 25 верст. Она мне очень нравится».

По воспоминаниям детей и друзей, Мария Николаевна не считалась красавицей, но в молодости она была очень оживленной, остроумной и непосредственной. В ней жило фамильное обаяние. Этому способствовали ее «лучистые глаза княжны Марьи» и благородная, искренняя манера держаться. Главным ее талантом и страстью была музыка – музыкантшей она была отменной и постоянно совершенствовалась. Она не могла долго жить без длительных путешествий в идеальный и чистый мир звуков, в котором ей жить было иной раз приятнее и легче, чем в реальном обманчивом мире. Мария Николаевна была одной из тех мечтательных и правдивых «тургеневских» женщин, рожденных великим девятнадцатым веком в России.

Глава III
Тургенев

Увлечение Ивана Сергеевича его соседкой быстро сделалось взаимным. «Маша в восхищении от Тургенева, – писал Николай Толстой Льву. – Маша говорит, что это простой человек, он играет с ней в бирюльки, раскладывает с ней гранпасьянс, большой друг с Варенькой, но Маша плохо знает свет, и она может очень ошибаться насчет такого умного человека, как Тургенев».

Старший и мудрый брат Николай оказался прав в своем осторожном опасении. Тургенев, в свою очередь, в то время переживал увлечение Ольгой Тургеневой, о которой хотя и писал Полине Виардо: «Это взлетело и прошло, словно порыв ветра», – все еще часто думал и мечтал. «P. S. Вот еще несколько подробностей о м-ль Ольге Тургеневой (так ее зовут), если это может вас заинтересовать. Отец ее – старый отставной генерал 82 лет – ей же лишь 19. Ее мать умерла спустя несколько дней после ее рождения. Ее воспитывала одна из теток, старая дева, которая живет с ее отцом. В ней много изящества, доброты, ум ее утончен и очарователен, но, как я сказал выше, уа se acabo»³.

Возможно, знакомство с соседкой в какой-то мере помогало «залечить рану» неудавшейся влюбленности в юную Ольгу. Дружба одного классика с сестрой другого все укреплялась, и Тургенев продолжал хвалить ее друзьям, едва сдерживаясь, чтобы не признаться в любви к ней. Вот что он пишет, например, приятелю П. В. Анненкову:⁴«…одно из привлекательнейших существ, какие мне только удавалось встретить. Мила, умна, проста – глаз бы не отвел. На старости лет (мне четвертого дня стукнуло 36 лет) – я едва ли не влюбился. Я вижу отсюда, как у Вас круглятся глаза – и губы, раскрывшись, испускают звук: кгха, кгха – что по-Вашему значит смеяться… но не могу скрыть, что поражает в самое сердце. Я давно не встречал столько грации, такого трогательного обаяния… Останавливаюсь, чтобы не завраться – и прошу Вас хранить все это в тайне. Они будут жить в Москве нынешней зимой…

P. S. Je reviens à mes moutons⁵. Небось вспомнил некоторые поздние наши прогулки из Миллионной в Морскую⁶, прогулки, оканчивающиеся обыкновенно всесожранием битка у Дюссо. Вы подумаете: эка влюбчив, старый черт! Что делать! Чувствительным сердцем одарен от природы, Павел Васильевич! Но повторяю усиленную просьбу о содержании всей этой операции в тайне. Странно мне, что я Вас всегда избираю в конфиденты. В “Отрочестве” Толстой описал свою сестру под именем Любочки. Только у ней теперь ноги “не гусем” и талия прекрасная».

Зиму с 1854 на 1855 год Валерьян Петрович и Мария Николаевна Толстые действительно провели в Москве, и Тургенев, приехавший из Петербурга, несколько раз посещал их и там. Его друг Василий Петрович Боткин⁷, побывавший после этого у Толстых (судя по двум его письмам), сделал вывод, что Мария Николаевна влюбилась в Тургенева: «Я просидел с ней, сам того не замечая, более двух часов; говорили о разных предметах – и несколько о тебе. Прощаясь со мною, она подала мне руку с таким внутренним, болезненным движением, – словно птичка, которая ищет где-нибудь укрыться от застигнувшей ее бури. У меня готовы были навернуться на глазах слезы. Чистая, редкая женщина; все в ней проникнуто благородством и искренностью сердца». «Да, она больна. И мне становится как-то жутко, когда случается взглянуть в ее большие, влажные, с каким-то глубоким выражением глаза. Я не помню, чтоб мне когда приводилось видеть любящую женщину, именно несчастно любящую, потому что от счастливо любящей женщины исходит особенного рода сияние, которое всякому ярко бросается в глаза. А смотря на графиню, невольно говоришь про себя: вот женщина, пораженная судьбой… Необычайное простодушие и безыскусственность этой женщины производят во мне какое-то чувство благоговения к ней. Мне кажется, что она при этом одарена величайшею впечатлительностью нерв… Не знаю, много ли она имеет характера – и дай Бог, чтоб много имела его, потому что без твердости характера – я не знаю, как она выйдет из постигшей ее бури. Я в первый раз в жизни встречаю женщину такого чистейшего закала… <…> Большая часть женщин проникнута искусственностью, действием задних мыслей, занятием постоянно выдавать имеющийся у них грош – за рубль серебром, а пожалуй и за империал. Оттого ли, что мы сами долго боролись с своею искусственностью и знаем, как трудно держать чистый расчет с самим собой, – но для меня эти наивные, глубокие и страстные натуры – имеют какое-то особенное, мистическое значение. Прежде всего они производят на меня особенно благотворное действие, и мне с ними делается необыкновенно легко, – а как раздумаешься о них, – то становится за них страшно. Страшно потому, что они так беззащитны, бесхитростны, так со всех сторон открыты сильным впечатлениям. Офелия принадлежит к такого рода натурам. Я понимаю, что только такие натуры можно любить во всем религиозном значении этого слова; – но мне было бы страшно полюбить такую женщину, – страшно за себя, за непрочность своего чувства; постоянная пассивность таких натур охлаждает чувство, как охлаждает его спокойное обладание. Эх брат! Мне кажется, наша гнусная мужская натура так устроена, что для того, чтобы любила она со всею полнотою, со всем мучительным и блаженным замиранием сердца – нужно, чтоб это сердце чувствовало в себе когти женской натуры, которые она то впустит – то отпустит, как кошка. Всякая женщина, любящая вне брака, – непременно чувствует себя несчастною, если видит, что ее любят без страсти».

Боткин этим письмом пытается как-то определить тогдашние сложные отношения Марии Толстой и Тургенева. Она – «любит вне брака» и несчастна, потому что Тургенев «любит без страсти». Любопытно, что он рассуждает так смело – это наводит на мысль о том, что Тургенев был с ним в этой истории довольно откровенен и многим делился не только в письмах.

Мария Николаевна действительно чувствовала себя больной в ту зиму. У нее стала ныть рука, одолевали мигрени, а сердце стучало так, что, казалось, выпрыгнет. Уже в первых ее письмах Тургеневу (судя по ответам Тургенева на них, так как ее письма, кроме одного, не сохранились), чувствуется «нетерпение сердца». Она позволяла себе осторожно укорять его за краткость его ответов, каждый из которых в ее тихой семейной жизни был событием, в то время как Тургенев оставался свободен, полон творческих планов, постоянно встречал множество интереснейших людей в Москве, Петербурге и за границей, легко увлекался и переписывался с поклонницами.

«Сегодня Ваше рождение, любезная графиня, – писал он ей 2 марта 1855 года из Петербурга, – поздравляю Вас – и желаю Вам всех возможных благ на земле. Я получил дня два тому назад Ваше письмо, в котором гораздо больше скрытой горечи, чем бы следовало – по-настоящему, ей совсем не следует быть. Вы пеняете на меня за мое молчанье – или, говоря правильнее – за краткость и сухость моих писем – но Вы знаете, иногда пишешь коротко, потому что слишком много есть, что писать – а я именно в таком положении нахожусь. Притом я до сегодняшнего дня никак не могу развязаться с моей глупой болезнью – до сих пор не выхожу (надеюсь, однако, в первый раз выйти завтра) – и вследствие этого несколько омрачился духом. Гигиенических снарядов я на себя еще не надел – это делать можно, только когда здоров.

Меня беспокоит приписка Вашего мужа – он говорит о Вашей болезни – надеюсь, что она незначительна и не более как грипп, который решительно погостил в нынешнем году у всех. Вы не можете себе представить, с каким я нетерпеньем жду весны. Жить теперь в Петербурге – особенно не выезжая никуда – тяжело. Притом же мне здешний климат решительно вреден. На весну, лето и осень у меня очень много литературных планов – и я заранее радуюсь возможности толковать о них с Вами – и подвергать их Вашему суду. Я рад, что по крайней мере охота к литературе во мне не упадает – во всех других отношениях я становлюсь тупым стариком.

Пожалуйста, графиня, позаботьтесь о Вашем здоровье – и не предавайтесь Вашей наклонности к хандре и мрачным мыслям. Хандра – своего рода смерть – а в жизни все-таки нет ничего лучше жизни, как она ни бывает подчас тяжела.

До скорого свидания,

Крепко жму Вам и графу руки и остаюсь преданный Вам душою

Ив. Тургенев».

* * *

Вернувшись в Покровское, Мария Николаевна подолгу оставалась в «новом доме», чтобы поиграть на рояле или перечитать дорогие ей письма: «Все это время я часто думал о всех вас – и о днях, проведенных вместе с вами; хотя мы недавно познакомились, но, кажется, сошлись очень близко – и надеюсь, в течение лета подружимся окончательно. Сегодня же закажу свою фотографию – и, как только она будет готова, пошлю ее к вам – благодарю вас за мысль пожелать ее от меня. Получила ли Варенька книжку из Москвы с рисунками? Пожалуйста, поцелуйте ее от меня и скажите ей, что летом я непременно хочу танцевать с ней польку».

Дом И. С. Тургенева в Спасском-Лутовинове.

Гравюра неизвестного автора.

Вторая половина XIX века

Последнее время Валерьян снова вел себя странно, как будто что-то скрывая. Он давно уже стал холоднее и равнодушнее, нечасто заходил «в новый дом» к ней и детям, но тут вдруг сделался довольным жизнью и оживленным. Мария Николаевна догадывалась, что у него есть любовница. Прислуга бросала на нее сочувственные взгляды, но Мария Николаевна старалась гнать от себя подозрения, как отмахиваются от назойливых мух. Это оказалось не так сложно, потому что она почти постоянно думала об Иване Сергеевиче, так внезапно появившемся в жизни и осветившем ее так ярко.

Этой весной и летом он стал приезжать к ним часто, а когда уезжал, она без конца перебирала в памяти его слова, его смех, чтение вслух, шутки – все это наполняло ее жизнь каким-то детским восторгом и прогоняло грустные мысли о муже. В это время Тургенев был «в ссылке», в своем Спасском, формально – за некролог на смерть Гоголя, где не было ничего предосудительного, просто Тургенев давно уже вызывал подозрение у властей как знакомый Бакунина и Герцена. Впрочем, ссылка эта оказалась довольно мягкой. Хотя он не должен был выезжать за пределы Мценского уезда, он постоянно гостил у Толстых в Покровском и уморительно представлял Марии Николаевне в лицах, как «раз в месяц ему докладывали, что становой в передней. Приехал для сыску». Иногда Тургенев его отпускал тут же, иногда забывал о нем. Потом, извинившись, высылал тюремщику 10 рублей. «Добродушный представитель полицейской власти немедленно удалялся, несколько раз с поклонами пожелав “продолжения его благополучию и успехов во всех желаниях и начинаниях».

Мария Николаевна вспоминала: «Он читал нам “Рудина”, который и мне, и Валерьяну очень понравился. Такие вечера в деревенской тиши были очаровательны, – и я дорожила ими чрезвычайно. Но завелась губительница моей радости – его собака Булька. После охоты она требовала отдыха, ей нужен был сон, а чтобы она хорошо выспалась, уверял Тургенев, ей необходим был «Journal des Débats”. Я сшила ей подушку на кресло, покрывала ее нашими газетами, но противная собака не засыпала, постоянно вздрагивала от мух, ловила их, нервничала и подходила к хозяину, будто жалуясь и зовя его домой.

– Вот видите, – говорил Тургенев, – нет “Journal des Débats” – нет и сна. Я для нее подписываюсь на него.

Я знала, что секрет заключался в размерах этой самой большой в то время газеты, покрывавшей Бульку кругом, но все-таки сердилась и на нее, и на Бульку, а иногда доставалось и хозяину. Но ссоры из-за разлучницы-Бульки, как мы ее прозвали, не нарушали ежедневных сношений. Мы подолгу разговаривали… Мне тогда казалось, что не может быть вещи, которой бы он не знал. И на всех языках он говорил не свободно (как принято выражаться), а удивительно. Необыкновенно изящно, не утрируя и не копируя национального говора, но выговаривая верно и твердо»

В середине мая у Тургенева гостили приятели-литераторы, один из которых – Д. В. Григорович – вспоминал об этом визите: «Сколько помнится, в 1855 году Дружинин, Боткин и я согласились совершить поездку в деревню к Тургеневу <…>. Мы <…> мысленно переносились к тому, что нас ожидало: старинный, обширный барский дом, полный, как чаша, нескончаемый парк, леса на несколько верст в окружности и, наконец, перспектива увидеть эту соседку-красавицу, о которой Тургенев говорил, что при первом взгляде на нее ум наш помрачится и мы все попадаем ниц, как подкошенные стебли. Ожидания наши, к сожалению, не вполне оправдались. <…> парк оказался садом, но, правда, очень большим, с древними деревьями и пространным прудом <…>. Соседка-красавица произвела на нас обратное действие против того, что мы ожидали: она была во всех статьях скорее дурна собою, чем красива».

Тем не менее все очень весело проводили время, разыгрывая в домашнем театре фарс собственного сочинения. Мария Николаевна прислала им в Спасское ларец браслетов и колец для украшения костюма Антигоны и пословицу для живой картины, а Тургенев прислал ей в ответ на это премилую записку из Спасского:

«21 мая 1855. Спасское. Любезная графиня, Спасские литераторы чрезвычайно были удивлены и обрадованы Вашей милой присылкой – и прочли ее с истинным наслажденьем. Непременно надобно разыграть Вашу пословицу, разберите у себя женские роли, а кто-нибудь из нас возьмет на себя мужскую! Ждем Вас с нетерпеньем в понедельник не слишком поздно – театр уже совершенно готов. Кланяемся всем Вашим и соседям Вашим – и еще раз благодарим. До свидания. Виноват: забыл написать, что посылается роль к барону Дельвигу – и попросите ее выучить к понедельнику».

Спустя годы Мария Николаевна вспоминала и такой забавный эпизод: «Я как-то аккомпанировала Тургеневу, когда он пел известный романс Глинки на слова Пушкина “Я помню чудное мгновение”. – Я играю, а Иван Сергеевич меня пальцем в плечо толкает, чтобы энергичнее выходило: “Шли годы, бурь порыв мятежный”. А я говорю: “Да откуда тут энергии взять, когда вы Бог знает что поете, ни одной ноты верной”. “Ах, Мария Николаевна, да что же мне делать? Ведь я и сам знаю, что у меня не голос, а просто свинья!”»

Купаясь в лучах тургеневской любезности, Мария Николаевна и не догадывалась, что писатель, пережив увлечение своей дальней кузиной Ольгой Александровной Тургеневой, которое окончилось «мирным разрывом», все еще не успокоился, потому что тем же летом писал Анненкову: «Не забудьте мне прислать адреc, где живут Тургеневы в деревне – пожалуйста, не забудьте. Я опять что-то стал часто думать об О. А.».

Ему же, Анненкову, он позже, как будто между делом, последним пунктом после всех литературных и бытовых событий сообщил о своем охлаждении к соседке: «…Повесть Нарской в июньской книжке “Современника” прелесть – в первый раз женщина заговорила в литературе – а Чернышевского за его книгу – надо бы публично заклеймить позором. Это мерзость и наглость неслыханная. Я не поехал на охоту оттого, что там, куда еду, холера – но так как она и здесь сильна, то все равно – еду завтра. <…> С графиней – все дела покончены и сданы в архив».

Было ли это действительно так или какое-то мимолетное разочарование в общении с графиней вызвало эти слова? Внешне перемена в его отношении не была заметна. Ее же симпатия, подпитываясь дружбой, становилась все сильнее. Тем более что Тургенев все еще часто посещал Толстых, читал им вслух (он был прекрасный чтец), а в письмах советовался с Марией Николаевной о характере Наталии в «Рудине».

«Все ваши замечания верны, и я их приму к сведению и переделаю всю последнюю сцену с матерью. Если б и она, и Рудин, как это слишком часто случается в жизни, преувеличивали (положим, бессознательно) свои чувства – то я был бы прав; но Наталья во всяком случае была искренна. Еще раз спасибо Вам за Ваше письмо. В делах сердца женщины – непогрешительные судьи, и нашему брату следует их слушаться. <…> Я дня через 3 или 4 еду на охоту и буду пропадать до 1‑го сентября. Надеюсь увидать вас всех тогда в полном здоровии и благоденствии. Посылаю графу порох; шляпу Анне Семеновне я передал.

Еще раз спасибо – и до свидания.

Преданный Вам

Ив. Тургенев».

Мария Николаевна с гордостью перечитывала это письмо – ей нравилось говорить с Тургеневым о его романе, и, хотя когда-то она с юношеским максимализмом утверждала, будто не стоит читать романы, в которых все – ложь, теперь она думала иначе. Тургенев осторожно и мягко завладел ее душой и открывал ей мир литературы, который до него она знала поверхностно, хотя и была сестрой писателя.

В номере 9 «Современника» за 1855 год появился рассказ Толстого «Рубка леса», с посвящением И. С. Тургеневу. Приехав в Покровское к Толстым, Тургенев встал на стол, поднял журнал до потолка и сказал: «Вот как я вырос теперь! Толстой посвятил мне рассказ». Дома он написал Толстому в ответ: «Во-первых, благодарю Вас душевно за посвящение мне Вашей “Рубки лесу” – ничего еще во всей моей литературной карьере так не польстило моему самолюбию. Ваша сестра, вероятно, писала Вам, какого я высокого мнения о Вашем таланте и как много от Вас ожидаю – в последнее время я особенно часто думал о Вас. Жутко мне думать о том, где Вы находитесь. Хотя, с другой стороны, я и рад для Вас всем этим новым ощущениям и испытаниям, – но всему есть мера – и не нужно вводить судьбу в соблазн, – она и так рада повредить нам на каждом шагу. – Очень было бы хорошо, если б Вам удалось выбраться из Крыма – Вы достаточно доказали, что Вы не трус, – а военная карьера все-таки не Ваша. Ваше назначение – быть литератором, художником мысли и слова».

9 октября 1855 года Толстой приехал из Севастополя, в обороне которого он участвовал, в Петербург и остановился у Тургенева на Фонтанке, в доме Степанова. Он сразу перезнакомился с жившими в столице писателями – И. А. Гончаровым, А. Ф. Писемским, Н. А. Некрасовым, Ф. И. Тютчевым, А. Н. Майковым и Я. П. Полонским. Там же он познакомился с А. А. Фетом, и это знакомство переросло в дружбу на всю жизнь. Про Тургенева он писал сестре, что тот «очень хороший», и Мария Николаевна взволновалась и обрадовалась, прочтя эти строки. Тургенев в свою очередь подробно и с юмором написал ей из Петербурга 8 декабря 1855 года о знакомстве с ее братом:

«Начинаю с того, любезные друзья мои, что во всеуслышание объявляю, что виноват перед вами, особенно перед Вами, милая графиня, – а Вы знаете, повинной головы меч не рубит. Впрочем, я должен сказать, что, вероятно, давно бы написал Вам, если б не приезд Вашего брата, который выбил меня на некоторое время из колеи – теперь я опять попал в нее. Зато я подвергся какому-то карбункулообразному чирею на животе, мне его разрезали – т. е. чирей, а не живот – я кричал, как заяц – ужасно было больно – однако мне теперь лучше – но я все еще не выезжаю – и дней 6 еще буду сидеть дома. Вы видите, что я не одною мнительностью болен; воля Ваша, от одной мнительности чирей не вскочит. Ну-с, доложу Вам – что у Вас за брат! Я его прозвал за его буйность, дикое упорство и праздность – Троглодитом – и даже остервенелым Троглодитом – что не мешает мне, однако, любить его от души и ворчать на него беспрестанно, как рассудительный дядя на взбалмошного племянника. Много разных неистовств успел он наделать с тех пор, как приехал – в карты, однако, не играл – и пьянству не предавался. Когда-нибудь расскажу Вам в подробности все его поступки – причину, почему он выехать не мог и т. д. Теперь скажу только, что он прочел нам некоторые отрывки из новых своих вещей – превосходные, и вообще – если он сам не искалечит своего таланта, он уйдет очень далеко из вида ото всех нас. Здоровье его теперь удовлетворительно – и я стараюсь удерживать его в четырех стенах. Иславин часто к нам ходит – я очень полюбил его – особенно за то, что он сам весьма привязан к Троглодиту, о котором мы часто толкуем с ним, причем дело не обходится без вздохов, возведений очей к небу и пожимания плечей. Музыка, которую Вы желаете, графиня, завтра же к Вам вышлется».

Мучаясь обострившейся теперь болью в руке и потому не имея возможности играть на рояле столько, сколько хочется, Мария Николаевна скучала в Покровском и ждала весны. Дни она проводила, разбирая ноты, занимаясь с детьми и часто посещая Дельвигов, у которых всегда было людно и весело. Она дружила с Любовью Антоновной ― младшей сестрой лицейского товарища Пушкина – поэта барона Антона Антоновича Дельвига и Александра Антоновича Дельвига. А Любовь Антоновна, скромная и добрая, была увлечена братом Машеньки Николаем. Вторая сестра – Глафира была шутницей и затейницей, обожала животных. За ней постоянно ходили собака, кот и павлин, за что Мария Николаевна прозвала ее Иваном-царевичем. Сестры звали друг друга Любиша и Гачиша и всем новым знакомым обязательно рассказывали о своей старшей сестре Марии Антоновне, которой Пушкин посвятил стихи «Вам восемь лет, а мне семнадцать было» и «Вчера мне Маша приказала». Девушки Дельвиги, включая и их замужнюю подругу Машу – могли запросто устроить игры в горелки, умели развеселить гостей шарадами, танцами и розыгрышами. Семья Дельвигов была истинно аристократичной и в то же время демократичной. Общество у них собиралось часто разношерстное, но все вели себя пристойно, перенимая благородный тон хозяев. Омрачало эту дружбу для Марии Николаевны лишь то, что за родственницей Дельвигов, молодой и красивой Раисой Львовной, усердно ухаживал Валерьян.

* * *

В январе следующего года Мария Николаевна получила печальное известие о том, что ее брат Дмитрий, давно болевший чахоткой, теперь при смерти, и сразу уехала к нему в Орел.

Писатели – сотрудники журнала «Современник».

Слева направо стоят: Л. Н. Толстой и Д. В. Григорович.

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский. Фотография С. Л. Левицкого.

1856 г. Санкт-Петербург

Вид умирающего брата был страшен. Сестра с готовностью отдалась уходу за ним вместе с другой Марией – сожительницей брата. Забота о Дмитрии помогала меньше думать о неизбежном. Лев, приехавший в Орел из Петербурга, старался быть как можно ласковее с Дмитрием, в свою очередь ставшим теперь, перед лицом смерти, капризным и резким. «…Он был ужасен, – вспоминал Толстой. – Огромная кисть его руки была прикреплена к двум костям локтевой части, лицо было – одни глаза и те же прекрасные, серьезные, а теперь выпытывающие. Он беспрестанно кашлял и плевал и не хотел умирать, не хотел верить, что он умирает. Рябая, выкупленная им Маша, повязанная платочком, была при нем и ходила за ним. При мне по его желанию принесли чудотворную икону. Помню выражение его лица, когда он молился на нее. Я был особенно отвратителен в эту пору. Я приехал в Орел из Петербурга, где я ездил в свет и был весь полон тщеславия. Мне было жалко Митеньку, но мало. Я повернулся в Орле и уехал, и он умер через несколько дней».

Марии казалось тогда, что Льву неловко за свое здоровье, силу, за свою начинающуюся известность перед братом, жизнь которого так нелепо прерывается, толком и не начавшись. Дмитрий в детстве был милым и добрым мальчиком, но вырос в очень странного и даже эксцентричного юношу. То на него нападала страсть к аскезе, и он носил рваный халат и бесконечно постился, то вдруг пускался во все тяжкие. Он мучительно искал себя и как будто не находил. Часто бывал резок, вспыльчив, мог легко обидеть. Но теперь, при виде его истощенного тела, сестра простила ему все прежние странности и старалась хоть чем-нибудь облегчить его последние дни.

Сидя в скупо обставленной комнате за стеной от уснувшего и хрипящего во сне брата, чтобы не думать о нем, Маша попыталась расспросить Льва о Петербурге, о Тургеневе, но брат был погружен в себя и замкнут. Близость смерти всегда чрезвычайно тяжело действовала на него. Тактичная сестра прекратила расспросы. Оба долго сидели молча, думая об одном и том же.

Получив диплом университета (в 1847 году), Дмитрий уехал в свою Щербачевку под Курском, желая обустроить там жизнь. Он даже в часы досуга составил «Записку», в которой доказывал, что главная обязанность помещика состоит в том, чтобы заботиться не только об экономическом, но и о нравственном состоянии крестьян. Горя желанием чем-то послужить Отечеству, он поехал в Петербург, на прием к статс-секретарю Министерства юстиции Танееву.

«Воображаю удивление Танеева, – вспоминал об этом случае Лев Толстой, – когда в числе просителей он остановился перед высоким, сутуловатым, плохо одетым (Митенька всегда одевался только для того, чтобы прикрыть тело), с спокойным и серьезным, с прекрасными глазами лицом…

– Ваша фамилия?

– Граф Толстой.

– Вы нигде не служили?

– Я только что кончил курс, и мое желание только в том, чтобы быть полезным.

– Какое же место вы желаете иметь?

– Мне все равно, такое, в котором я мог бы быть полезен…».

Статс-секретарь отправил его в канцелярию переписывать бумаги. Но Дмитрию чиновничья работа не понравилась. Сделав еще несколько попыток быть полезным Отечеству, он вернулся к себе в Курскую губернию. Зимой 1853 года, перенеся тяжелую болезнь, он вдруг стал пить, курить, играть в карты, веселиться ночами. Он кутил так же рьяно, как в юности предавался аскезе. Поселил у себя простую женщину Машу, и их странная жизнь была полна скандалов и непонимания. В феврале 1854 года четверо братьев собрались вместе в последний раз в Ясной Поляне, Лев и Дмитрий потом обменялись письмами.

Дмитрий писал Льву: «С 23‑го сентября я сижу в Щербачевке, сажаю сады, строю, собираю деньги, плачу долги; чем все это кончится и к чему приведет, один Бог знает. Одно, что меня еще поддерживает и почему я не прихожу в отчаяние, – это то, что я не скучаю: хозяйство мое меня занимает. Мне скорее сделается грустно, чем скучно и грустно оттого, что я один, что я не то, чем бы я мог быть, и что наконец все как-то не то… Вот тебе, друг мой, описал все, что есть на душе, откровенно».

На это письмо Лев Толстой не ответил и увидел брата уже при смерти. Дмитрий Николаевич скончался 21 января 1856 года.

Глава IV
«Фауст»

В мае 1856 года Тургенев пишет Марии Николаевне из Спасского:

«Любезнейшая графиня,

Я вчера приехал сюда – гораздо позже, чем думал – и думаю пробыть здесь недель шесть. Очень бы хотелось повидаться и поговорить. Не приедете ли Вы завтра с графом (завтра именины дяди) – мы очень будем рады. Дядя собирался ехать к Вам в воскресение – да услыхал, что Вы нездоровы. Итак, в надежде увидеть Вас завтра, остаюсь преданный Вам

Ив. Тургенев».

В это же самое время Тургенев пишет другой своей поклоннице и тоже графине – Елизавете Егоровне Ламберт, с которой тогда начинал их долгую переписку. Елизавета Егоровна была светской дамой, женой одного из видных придворных.

«Я намерен здесь paботать – я здесь почти никого не буду видеть, исключая одной графини Толстой, сестры литератора, очень милой женщины – но с некрасивыми руками, – а для меня это – если не все, то почти все».

Тургенев, безусловно, умел находить для общения и переписки самых чутких, оригинальных и умных женщин. Достаточно только прочесть одно из ответных писем Ламберт, в котором она дает волю фантазии и воображает жизнь и быт писателя:

«Мы думали – что делает Иван Сергеевич? – Забыл нас – отправился в свое поместье – живет Евгением Онегиным – пленяет соседок. – Чей грустный взгляд следит за ним, когда он небрежно входит в гостиную и наводит лорнет на картины, украшающие комнаты. Чье ухо, напряженное внимание ловит красноречивое русское слово или оценяет французскую речь, произнесенную этим неподражаемым парижским акцентом, предмет зависти моей. Чье сердце бьется, когда издалече слышен топот его коня, у опушки встречается житель Спасского села, один или при собаках.

Она глядит – и сердце в ней

Забилось чаще и живей⁸.

<…> Как бы то ни было – вот еще другое предположение, нами сделанное. У него и солнце, и леса, и пруд, вероятно. – Наверное, барский дом, заросший сад, роща, где он под вечер вспоминает прошедшее, курит сигары и пьет чай, без чего не обойдется русский человек. Кто же догадается, что у Вас льет дождь и Вы сидите перед письменным столом! – Или же третья картина представляется нашим глазам. Иван Сергеевич взял ружье, свистнул собак, погрузился в думу и отправился в отъезжее поле – так ли? – Новый Nemrod стреляет уток (или что б то ни было) и вздыхает о том прекрасном Соловье, который пел на берегах Невы. Что за дивные глаза у Вашей птички! но почему же она подымает их к небу так некстати, когда она спускается с голубых полей эфира на маленький столик, вероятно, французского restaurant, под тень зеленого плюща или дикого винограда».

Птичка – это, конечно, Виардо, об отношениях Тургенева с которой в то время знал уже весь свет.

Но вернемся к нашей замужней «Татьяне». Это лето 1856 года показалось ей еще более счастливым – ведь и брат был теперь рядом. 30 мая Толстой приехал в Покровское из Ясной Поляны, а на другой день «в 5‑м часу утра, – записывает он в дневнике, – поехал верхом к Тургеневу <…>. Поехали домой, приятно болтали». В тот же день во время прогулки он заметил у берега старую, совсем изможденную лошадь, долго смотрел на нее, а потом вдруг сказал: «Хочется писать историю лошади…» Так родилась задумка его будущего «Холстомера».

И. С. Тургенев.

Фотография. Конец 1860-х гг.

Марии Николаевне особенно запомнились эти два дня 1 и 2 июня, когда Левочка, счастливый оттого, что снова оказался на природе и в кругу близких, много и весело играл с ее детьми и ходил купаться с Иваном Сергеевичем в Снежеди. Приезжали гости, среди которых была и юная барышня Журавлева, с которой Левочка не сводил глаз и в ее присутствии особенно оживленно и весело тормошил детей. А утром на следующий день очень долго и приятно беседовали, играли клавир оперы Моцарта «Дон Жуан», а после завтрака катались на реке. «Отношения Маши с Тургеневым мне приятны. С ним мы хороши, но не знаю, от того ли, что он или я другой <…>. Обедали, опять гуляли, дети меня полюбили», – писал Толстой в дневнике.

Через несколько дней, с 11 по 18 июня, Мария Николаевна с мужем гостили в Спасском у Тургенева, не подозревая о том, что писатель уже приглядывается к ним и обдумывает персонажей своей новой повести.

Мария Николаевна в то время часто спорила с Тургеневым о литературе, особенно о стихах. Как-то в Покровском они доспорились «до сердцов», до самой крайней степени. «Все стихи – выдуманные сочинения, еще хуже романов», – говорила она, несколько преувеличивая, чтобы поддразнить писателя. А Тургенев так разволновался, что стал повышать голос, громко цитировать любимейшего Фета с выкриками: «Да под таким стихом Фета ведь и Пушкин подписался бы. Понимаете ли, Пушкин! Сам Пушкин!!»

Мария Николаевна, польщенная тем, что ей удалось так разволновать писателя, рассмеялась над его горячностью, и тут вдруг он вскочил, схватил шляпу и быстро вышел с балкона в сад.

«Стойте, там ведь лестница не приделана!» – И она побежала остановить его, но только успела увидеть, что соскочил он благополучно и, приказав запрягать коляску и догонять себя, сердито подняв плечи, пошел через поле.

Мария Николаевна очень расстроилась и прождала его несколько дней, без конца гуляя по саду и надеясь, что он вернется, чтобы извиниться за свое поведение. Мысленно она перебирала все слова, сказанные ему, и жалела о них. Кто знает этих писателей, кто знает, что может ранить их до глубины души… Заслышав малейший шум, она подбегала к окну, но нет, Тургенев не приезжал. И когда она уже была близка к отчаянию, когда ей стало казаться, что эта его обида стала лишь предлогом, чтобы не ездить больше к ним, Тургенев вдруг появился в их доме, взволнованный и радостный.

– Да почему вы так долго не показывались? – спросила она, заглядывая ему в улыбающееся лицо.

– А видите ли, это была хитрость. Никогда так не пишется, как «в сердцах», никогда так прилежно не работаешь, как озлобившись. Я почувствовал тогда это настроение и поскорее ушел… Мне надо было написать одну вещицу. Вот я и написал.

А в сентябре в письме из Франции он упомянул Марии Николаевне «об этой вещице», уже изданной:

«11 сентября 1856. Куртавнель (около Парижа).

Милая графиня,

Пишу к Вам из деревни г-жи Виардо, где я нахожусь уже более месяца (впрочем, я ездил отсюда дней на десять в Лондон). Мне здесь очень хорошо: я нахожусь с людьми, которых я люблю и которые меня любят; одно скверно: погода отвратительная и дичи совсем нету. Я уверен, что теперь в наших краях не может быть так дурно. А я совсем не знаю, что делается в наших краях; от дяди я до сих пор не получил ни строчки; только от брата Вашего, Льва – получил я письмо, на которое отвечаю в Вашем письме. Вы передадите ему мой ответ. Он великий чудак; нам суждено любить друг друга издали – а вблизи – чувствовать взаимное стеснение. Что другой Ваш брат, Николай? Неужели все продолжает сидеть на Кавказе и не возвращается в наши «мирные края»? Напишите мне слова два о Вашем житье-бытье. Продолжаете ли Вы заниматься музыкой – и где намерены провести зиму – в деревне или в Москве? Что делают все Ваши знакомые, Ваш адъютант Ольга Петровна, Настенька и т. д.? По временам, среди французской природы и французского общества, которое меня окружает, приходит мне на память Ваш маленький флигель на берегу Снежеди… Кстати, неужели Вы все еще продолжаете Ваши купанья? Здесь, уже более месяца, царствует такой холод, что боже упаси! Видаете ли Вы хотя изредка Вашего брата Льва – или он продолжает сидеть в Ясной с своими тетками? Я закидываю Вас вопросами, а Вы, может быть, думаете, что мне бы следовало не расспрашивать, а рассказывать. Да рассказывать-то нечего; я живу здесь в стороне, которая так же глуха, как Ваша; с тою только разницей, что из здешних жителей Вам никто не знаком. Скажу Вам, однако, слова два о моей дочке. Она мне нравится; ленива немножко – но очень добра и мила; большого роста, на меня похожа, только глаза у ней почти черные; по-русски забыла совершенно – и говорит парижским акцентом. Мы много занимаемся музыкой, читаем, играем комедии. Впрочем, я ничего не делаю; зато в Париже собираюсь работать сильно.

Прочтите в октябрьской книжке “Современника” мою повесть “Фауст” – и скажите Ваше мнение. Напишите мне письмо побольше, обо всем, что придет Вам в голову; а я даю Вам слово, что отвечу аккуратно. Рука Ваша, я надеюсь, пришла в совершенно нормальное положение? Видаете ли Вы дядю и его семейство?

Ну, прощайте, любезная Мария Николаевна. С истинно дружеским чувством жму Вашу руку. А граф что поделывает хорошего? Продолжает гневаться на “Русский вестник”? Говорят, этот “Вестник” собирается меня уничтожить. Дело весьма нетрудное!

Обнимаю графа, всех Ваших деток; будьте все здоровы и благополучны.

Ваш

Ив. Тургенев».

Разумеется, она внимательно прочла «Фауста»! Вера Николаевна – героиня повести – даже внешне походила на нее, а споры с Тургеневым о «выдуманных сочинениях» звучали в разговорах героев. Только в жизни Тургенев читал Марии не «Фауста», а «Евгения Онегина». «Удивительное создание! – описывал главный герой героиню. – Проницательность мгновенная рядом с неопытностью ребенка, ясный, здравый смысл и врожденное чувство красоты, постоянное стремление к правде, к высокому, и понимание всего, даже порочного, даже смешного – и надо всем этим, как белые крылья ангела, тихая женская прелесть… Да что и говорить! Мы много читали, много толковали с ней в течение этого месяца. Читать с ней – наслаждение, какого я еще не испытывал. Точно новые страны открываешь. В восторг она ни от чего не приходит: все шумное ей чуждо; она тихо светится вся, когда ей что нравится, и лицо принимает такое благородное и доброе… именно доброе выражение. С самого раннего детства Вера не знала, что такое ложь: она привыкла к правде, она дышит ею, а потому и в поэзии одна правда кажется ей естественной; она тотчас, без труда и напряжения, узнает ее, как знакомое лицо… великое преимущество и счастье!.. <…> Я, например, только по ее милости недавно открыл, какая бездна условного, риторического во многих прекрасных, известных поэтических произведениях. К чему она остается холодною, то уже в моих глазах заподозрено. Да, я стал лучше, яснее».

Читая эти строки, Мария Николаевна впервые в жизни ощутила это особенное, окрыляющее, горделивое, далеко не всем женщинам известное чувство – вдохновительницы, музы. Это было сродни тому уже знакомому ей ощущению сопричастности чуду, когда видишь своего новорожденного ребенка. «Фауст» был их общим с Тургеневым детищем. Она, Мария, стала причиной рождения нового произведения у не просто известного, но одного из лучших писателей России. Это ощущение причастности к литературе было ей уже знакомо по автобиографичному «Детству» ее брата, но там у нее была совсем небольшая роль, а теперь она вдохновила писателя на целую новую повесть и стала ее главной героиней. Укладываясь спать, она без конца вспоминала, как Тургенев читал ей Пушкина, вспоминала его интонации, паузы, заминки и шутки, оригинальные толкования и дрожь в голосе, когда он доходил до своих любимых мест. Она не могла уснуть, жадно перечитывая «Фауста», эту изящную маленькую повесть, и особенно сцену в беседке. Ведь и беседка тоже из жизни… Там он и читал ей «Евгения Онегина» и описал даже свой порывистый, невольный поцелуй ее руки. И этот необычный для Тургенева «мистический элемент» в повести, скорее всего, вдохновлен ею, которая с детства была склонна к мистике и любила поговорить об этом. А ее мечтания о путешествиях, которыми она с ним делилась и которые оказались совсем «другого рода», нежели его мечты? «Она либо воображает себя в степях Африки, с каким-нибудь путешественником, либо отыскивает следы Франклина на Ледовитом океане; живо представляет себе все лишения, которым должна подвергаться, все трудности, с которыми приходится бороться…» Небезынтересно, забегая вперед, упомянуть, что мечты о жарких странах воплотятся в жизнь, и Мария Николаевна проведет несколько лет в Алжире.

Слухами земля полнится, и Мария Николаевна давно уже слышала, что Тургенев влюбляется часто и влюбляет в себя легко, но всегда в последний момент уходит от решающего разговора, уезжает, исчезает… Почти как его герой Рудин. Как там, в «Рудине»? «Никто так легко не увлекается, как бесстрастные люди». Но что, если она ему нравится серьезно, по-настоящему? Сколько раз он делал комплименты ее уму, юмору, ее чистосердечию. Уже многие заметили, что Тургенев ею увлечен. Но она замужем, а замужними увлекаться приятно – не нужно ни о чем думать, ничего решать… Как и с Виардо, которой он увлечен давно и сильно, как говорят.

* * *

Судьба словно специально сталкивала Тургенева с особенными женщинами – прямыми, честными и бесхитростными – теми, кого потом назовут «тургеневскими». В одном из набросков к неоконченной повести он отметил, что у героини должна быть «впечатлительность страшная, – суеверие и подозрительность; влюбчива и нечувственна». И прибавил там же: «Взять кое-что от гр. Толстой». Самой ей он теперь писал реже, чем ее брату, но в письмах к последнему из Франции, впрочем, всегда упоминал и о ней: «Вы мне не пишете о Вашей сестре. Говорят, – она в Москве – и очень больна. Пожалуйста, известите меня в подробности об ее положении. Меня ее нездоровье огорчает. Если есть на свете женщина, которая заслуживает быть счастливой – так это она; – а на такие-то натуры судьба и налегает. Пришлите мне ее адрес в Москве; я хочу написать ей».

М. Н. Толстая и Л. А. Дельвиг.

Любительская фотография.

1860‑е гг ЯснаяПоляна

И он действительно написал ей из Парижа 25 декабря 1856 года.

«Ну как Вы обрадовали меня своим письмом, любезная графиня! До меня дошли слухи, что Вы очень больны – и, хотя я из записки Вашего мужа и из Вашего почерка вижу, что Вы не совсем здоровы – все же дело не так худо, как я думал. Поправляйтесь, пожалуйста, для того, чтобы приятнее провести лето; я непременно в конце мая вернусь в Спасское – выпишем Ваших двух братьев, Льва и Николая – и посмотрите, как мы заживем. Очень меня радует то, что Вам понравился “Фауст”, и то, что Вы говорите о двойном человеке во мне – весьма справедливо, – только Вы, может быть, не знаете причины этой двойственности. Я буду с Вами тоже откровенен. Видите ли, мне было горько стареться, не изведав полного счастья – и не свив себе покойного гнезда. Душа во мне была еще молода и рвалась и тосковала; а ум, охлажденный опытом, изредка поддаваясь ее порывам, вымещал на ней свою слабость горечью и иронией; но когда душа в свою очередь у него спрашивала, что же он сделал, устроил ли он жизнь правильно и благоразумно – он принужден был умолкнуть, повесив нос – и тогда оба – и ум и душа – принимались хандрить взапуски. Все это теперь изменилось… Когда Вы меня знали, я еще мечтал о счастье, не хотел расстаться с надеждой; теперь я окончательно махнул на все это рукой. Всё затихло, неровности исчезли – внутренние упреки умолкли – к чему вздувать пепел? Огня все-таки не добудешь. Отчего все это сделалось – долго рассказывать – притом годы взяли свое. Когда Вы меня увидите, Вы удивитесь моей égalité d’humeur ⁹. Какая там под ней горечь застыла – к чему до этого докапываться – ни в одном человеке не нужно докапываться до дна. “Фауст” был написан на переломе, на повороте жизни – вся душа вспыхнула последним огнем воспоминаний, надежд, молодости… Это не повторится. Но Вы напрасно говорите о моем счастье: в чужой руке калач бел, чужая судьба завидна. Довольно об этом. Повторяю, постараемся съехаться нынешним летом – и заживем веселыми и добрыми старичками. Я довольно часто переписываюсь с Вашим братом Львом. Мне кажется, в нем происходит перемена к лучшему. Дай бог ему успокоиться и смягчиться – из него выйдет великий (без преувеличения) писатель и отличный человек. Он теперь находится в теснейшей связи с Дружининым; я бы желал для него другого товарища – но ведь с Вашим братом ладить мудрено. Пока его не вырвет (извините грубость сравненья) от какого-нибудь блюда, он не перестанет есть и хвалить – и будет продолжать хвалить, хотя уже будет чувствовать боль под ложечкой. Дружинин очень хороший человек, со всем тем – но не для Вашего брата. Впрочем, зерно тем и отличается от шелухи: то перемелется – мука выйдет – а из шелухи только и выйдет что пыль. Пусть его мелется! <…> Очень сочувствую я Вашему беспомощному и больному положению. Если б Вы могли писать, я бы советовал Вам бросать на бумагу все мысли, которые приходят Вам в голову. Нечего делать – потерпите – красные дни вернутся – и Вы поправитесь. 130 ударов в минуту не должны Вас пугать – это и со мной случалось. Когда это происходит не от воспаления, это не опасно.

Поклонитесь от меня Вашему мужу. <…> Кстати, получили ли Вы назначенный Вам экземпляр моих “Повестей и рассказов”? Прощайте, милая графиня – выздоравливайте, пожалуйста. Крепко жму руку Вашему мужу – а Вашу, с Вашего позволения, целую.

Искренно Вам преданный

Ив. Тургенев».

«И заживем веселыми и добрыми старичками», – в этом была надежда, как и в неожиданно длинном и теплом письме, хотя и несколько туманном и неопределенном – как всегда у Тургенева. Она писала ему (сама не зная зачем, может быть, с тайным женским желанием сочувствия или даже с намеком на что-то…) о том, что у нее пульс 130. А он ответил, что это «не опасно». Словно ни о чем не догадывается. И все же после этого письма она стала ждать его еще нетерпеливее. Она пыталась занимать себя чем-то, развлекаться, делать визиты. 29 января 1857 года она познакомилась с писателем С. Т. Аксаковым и побывала на чтениях его романа «Детские годы Багрова-внука», о чем вспоминала В. С. Аксакова в письме М. Г. Карташевской:¹⁰ «На чтении у нас было много дам, и в том числе две почти в первый раз. Одна – из них – граф. Толстая, сестра автора “Детства”. Она замужем тоже за Толстым, она нехороша, но очень умные глаза, музыкантша, очень простая и умная женщина. Чтение было очень удачно, я, признаюсь, не ожидала, чтоб такое сильное могло возбудить участие и произвести такое впечатление именно это начало. Чем далее, тем более растет интерес».

И. С. Тургенев.

Фотография С. Л. Левицкого.

1880 г.

Мария Николаевна пыталась отвлечься, но все больше думала о нем и ждала писем от него. Не в «Фаусте», а в другом рассказе Тургенева, созданном в тот же период, «Переписка», есть такие слова главной героини Марии Александровны: «Наконец он является: она увлечена; она в руках его, как мягкий воск. Все – и счастье, и любовь, и мысль – все вместе с ним нахлынуло разом; все ее тревоги успокоены, все сомнения разрешены им; устами его, кажется, говорит сама истина; она благоговеет перед ним, стыдится своего счастья, учится, любит. Велика его власть в это время над нею!.. Если б он был героем, он бы воспламенил ее, он бы научил ее жертвовать собою, и легки были бы ей все жертвы! Но героев в наше время нет… Все же он направляет ее куда ему угодно; она предается тому, что его занимает, каждое слово его западает ей в душу: она еще не знает тогда, как ничтожно, и пусто, и ложно может быть слово, как мало стоит оно тому, кто его произносит, и как мало заслуживает веры! За этими первыми мгновениями блаженства и надежд обыкновенно следует – по обстоятельствам (обстоятельства всегда виновны) – следует разлука. <…> Счастлива та девушка, которая узнает тотчас, что всему конец, которая не тешит себя ожиданием! Но вы, храбрые, справедливые мужчины, большею частью не имеете ни духа, ни даже желания сказать нам истину… вам спокойнее обмануть нас… Впрочем, я готова верить, что вы сами себя обманываете вместе с нами… Разлука! Разлуку переносить и трудно и легко. Была бы цела и неприкосновенна вера в того, кого любишь – тоску разлуки победит душа… <…> В письмах далекого друга найдет она себе опору; в своих она, может быть, в первый раз выскажется вполне… <…> Так что ж! – скажете вы: видно, им не было суждено идти вместе… Но тут-то и является различие между мужчиной и женщиной. Мужчине ничего не значит начать новую жизнь, стряхнуть с себя долой все прошедшее: женщина этого не может. <…> Постепенно теряя надежду и веру в себя – а как это тяжело, вы и представить не можете! – она гаснет и вянет одна, упорно придерживаясь своих воспоминаний и отворачиваясь от всего, что окружающая жизнь ей представляет… А он?.. Ищите его! где он! И стоит ли ему останавливаться? когда ему оглядываться? Ведь это все для него дело прошлое. А то вот еще что бывает: бывает, что он вдруг пожелает встретиться с прежним своим предметом, даже нарочно съездит к нему… Но, Боже мой! из какого мелкого тщеславия он это делает! В его учтивом сострадании, в его будто дружеских советах, в его снисходительном объяснении прошедшего слышится такое сознание своего превосходства! Так ему приятно и весело давать самому себе чувствовать каждую минуту – какой он умница и как он добр! И как мало понимает он, что он сделал! Как он умеет даже не догадываться о том, что происходит в сердце женщины, и как он обидно сожалеет о ней, если и догадывается!.. Скажите, пожалуйста, откуда взять ей силу переносить все это?»

А Тургенев в мае не приехал и в середине лета написал ей, что приедет не скоро.

«4 июля 1857. Зинциг

Вот – уверен, Вы не думаете обо мне в эту минуту, любезная графиня, – а я так думаю об Вас и воображаю Вас в Вашем маленьком домике на берегу Снежеди – и могу Вас уверить, был бы очень счастлив, если б сам там находился, хотя в том сенном сарае, где год тому назад, собираясь за границу, я познакомился с Вашей крестной матушкой. Не много изведал я веселого в теченье этого года – и, кажется, окончательно состарелся, – но что говорить об этом. Скажу Вам лучше, где я и почему я здесь. Зинциг – небольшой городок в 3 верстах от Рейна, невдалеке от лежащего на левом берегу Рейна городка Ремагена, на полдороге от Кобленца к Кельну. Посмотрите это на карте, если это Вас интересует. Здесь находятся воды, подобные Эмсским – но еще весьма мало известные; я именно оттого и выбрал их. Народу здесь чрезвычайно мало – и у меня времени много для работы – была бы охота. Надо Вам сказать, что я в течение года пера в руки не брал – и не знаю, скоро примусь ли? Я уже здесь две недели и останусь еще целый месяц; так что если Вы не замедлите ответом, он меня здесь застанет. А в самом деле, напишите-ка мне. Расскажите мне, во‑первых – как Вы здоровы – а потом – все, что Вам будет угодно. Сообщите мне известия о графе (которому я кланяюсь и дружески жму руку) – об Ольге Петровне, о Ваших детках и в особенности о пленительном Николае Николаиче, который, я надеюсь, вернулся с Кавказа и живет с Вами. Скажите ему, что я его люблю от души и что его “рассказы” прелестны. Вы, должно быть, знаете, что брат Ваш Лев живет в Швейцарии – и, сколько слышно, живет славно: гуляет, весел, здоров, работает. Я ему написал отсюда, но до сих пор ответа не получил. Он уехал из Парижа внезапно; ему он вдруг опротивел.

Я Некрасова проводил до Берлина; он уже должен быть теперь в Петербурге. Он уехал с г-жею Панаевой, к которой он до сих пор привязан – и которая мучит его самым отличным манером. Это грубое, неумное, злое, капризное, лишенное всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо (soit dit entre nous¹¹) – владеет им как своим крепостным человеком. И хоть бы он был ослеплен на ее счет! А то – нет. Но ведь – известное дело: это все тайна – или, говоря правильнее – чепуха. Тут никто ничего не разберет, а кто попался – отдувайся, да еще, чего доброго, не кряхти.

Мои планы – вот какие. Я пробываю здесь до половины августа – потом еду в Париж, беру мою дочку и еду в имение г-на Виардо, где пробываю три недели или месяц – самое большое; потом, благословись, пускаюсь в Россию – и если не в конце сентября, то уже, наверное, во время выборов буду в Спасском и, следовательно, у Вас. Надобно будет подумать на месте о крепостном вопросе, да не только подумать, но и сделать что-нибудь. По крайней мере следует начать это дело. А зиму я проведу в Петербурге, где мне придется взять на руки хромающий “Современник”. Только не знаю, право, насколько мне удастся помочь ему. Выдохся я – или если еще не выдохся – то очень туго закупорился – что на одно и то же сбивается. Во всяком случае я Вас увижу довольно скоро – и мысль об этом свидании доставляет мне большое удовольствие. Не извольте сомневаться в этом и знайте, что я искренно и крепко к Вам привязан и дорожу Вашим воспоминанием и Вашей дружбой. <…>

Я живу здесь в самом “Badehaus”, т. е. в уединенном доме, подле источника. Перед окнами широкая долина, покрытая всякого рода хлебом, фруктовыми деревьями, – а на небосклоне – зубчатая линия гор, лежащих на правом берегу Рейна. Место хорошо – да тени мало. Я вижусь здесь с одним русским офицером, вышедшим в отставку, чтобы сделаться живописцем. У него, кажется, талант есть. Он сделал мой портрет, схожий. Зовут его Никитиным.

Я провел месяц в Англии, сделал множество знакомств (между прочим, я был представлен Теккерею, который мне мало понравился) – но этого всего не перескажешь. Готовьтесь к длиннейшим рассказам в Покровском.

Напишите же мне, пожалуйста. Целую у Вас заранее руку и остаюсь

преданный Вам

Ив. Тургенев».

После мучительного ожидания, после стольких невыносимых дней наедине с гулякой-мужем это в общем-то дружеское письмо Тургенева подействовало на Марию Николаевну сильно – оно, очевидно, разожгло угасающие надежды. И, возможно, подтолкнуло к действию, о котором она думала уже давно: то со страхом, то с мстительным нетерпением.

1.Клавикорды М. Н. Толстой долго хранились в усадьбе ее сына С. Н. Толстого Пирогово, но пропали во время разграбления усадьбы крестьянами в 1917 г.

2.Офицер, знакомый Толстого; упоминается в повести «Казаки».

3.с этим уже покончено (исп.).

4.Павел Васильевич Анненков (1813–1887) – русский литературный критик, историк литературы и мемуарист.

5.Возвращаюсь к своим баранам (фр.).

6.О прогулках по Миллионной Тургенев упоминает в связи с Ольгой Тургеневой, которая жила в тех краях.

7.Василий Петрович Боткин (1811–1869) – литературный критик, переводчик, близкий друг И. С. Тургенева, автор «Современника».

8.Неточная цитата из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

9.ровному настроению (фр).

10.Карташевская Мария Григорьевна (1818–1906) – кузина, близкий друг В. С. Аксаковой.

11.между нами будь сказано (фр.).

Bepul matn qismi tugad.