Kitobni o'qish: «Пустошь 1 (1)»

Вступление.

Снова бреду по песку, натыкаясь на статуи этих девушек. Они стоят, подняв голову к небу, подставив лицо и расправленные ладони солнцу. Все одного цвета, лишь немногим отличающимся от цвета лежащего вокруг песка. То ли из глины, то ли из какой-то неизвестной породы камня. До изумления чётко прописанные черты лица и фигуры притягивают внимание. Внимание тех, кто видит эти статуи впервые, но таких здесь нет. Среди статуй стоят ещё столбы, сделанные из того же неизвестного материала. Никто не знает, сколько им лет, но все до единого выглядят так, будто с того момента, как их высекли и установили по всей пустыне, прошло не больше двух недель. Ни постоянно проносящиеся песчаные бури, ни беспрестанно палящее солнце ничего не сделали им за все столетия, что они здесь простояли.

Я обхожу их снова и снова, в надежде найти хоть какое-то изменение, хоть одну трещинку или осколок, но изо дня в день они всё такие же. Их загадка не под силу моему стареющему от здешних условий организму, а остальных она не интересует. И даже дети, играющие среди барханов и камней, воспринимают загадочные монументы лишь как ещё один источник игр, ни на минуту не задумываясь о том, что в их возникновении и самом пребывании среди этих песков есть величайшая тайна.

Много лет назад по приезде сюда силы энтузиазма наполняли меня. В первые годы благодаря им была составлена подробная карта местности, на которой крестиками отмечались фигуры каменных девушек, колечками – столбы, схематично обозначено поселение… а больше отмечать нечего. Сплошная пустошь. Сначала я хотел усмотреть в расположении скульптур и столбов какую-то закономерность, чёткую схему, план, подсказавший бы мне в каком направлении идти дальше. Но никакого плана не было. Статуи располагались в вольном порядке, никак не желая подходить ни под одну систему. Каждый день меня посещали догадки, рациональные и логичные или безумные и нелепые. Я подскакивал посреди сна, бросал обед, прерывал разговор и бежал, бежал в пустыню, дабы удостовериться, что может, на этот раз моя догадка верна, и восплыть в волнах эйфории. Но каждый раз я бежал напрасно. Взгляд девушек всё также безмолвно устремлялся вперёд и вверх, и мне казалось, что они смеются надо мной.

Своими планами по раскрытию тайны я не заразил никого. Конечно, как только я появился в этих краях, мной заинтересовались. Вежливо предложили и ночлег, и еду, а позднее и возможность всё это отработать. Постепенно я обзавёлся и маленьким жилищем, и минимально необходимым хозяйством. Все были приветливы и дружелюбны. За все года, что я провёл здесь, единственными драками и ссорами были драки и ссоры среди детей. Но дети дрались несерьёзно, через минуту уже забывая обо всех распрях и снова на всех парах мчась наперегонки. Люди держались друг за друга, никогда не позволяя себе такую роскошь, как раскол. В этом тихом бесконечном месте, широко растёкшемся по песку под тяжестью беспрерывно льющихся солнечных лучей, все люди были такие же тихие и бесконечные. Я провёл среди них много лет сознательной жизни, и в голову мою никогда не приходило даже и мысли о том, что что-то может измениться в их укладе.

Я уже давно растерял весь энтузиазм и ходил на ежедневные проверки уже скорее по привычке, нежели для того, чтобы всё-таки сделать открытие. Возможно, где-то в глубине души я и не хотел открытия, ведь тогда последовали бы незамедлительные изменения в моей размеренной жизни. Я был бы обязан снова рисовать схемы, бегать по песочным барханам, постоянно размышлять и делать пометки. А я уже слишком привык жить вечным ожиданием чуда, что, появись это чудо сейчас, я бы посчитал, что у меня отобрали мечту и смысл жизни. Поэтому каждый день я оставлял новую цепочку следов на неизменном песке.

Я размеренно обходил уже такие знакомые и родные изваяния, почти наслаждаясь их неизменностью, и увидел Это. Это было довольно-таки большой дырой в земле, рядом располагалась аккуратная кучка песка, присыпанная сверху чем-то более твёрдым и тёмным. Эта дыра безобразно нарушала всё спокойствие песчаной пустоши, гадким пятном выделяясь среди привычного пейзажа. Я внутренне передёрнулся. И всё ещё вздрагивая от внутренней дрожи, подошёл к дыре. Кто мог сделать это? За всё время я не встречал в этих местах ни одно крупное животное, способное вырыть такую большую яму, и ни одному человеку в голову ни разу не приходила мысль заняться чем-то подобным. Единственным человеком, на которого бы могли пасть подозрения в чём-то выходящем за рамки распланированной жизни, был я. И то, лет десять назад. Но я этого не делал. Когда-то я пытался сдвинуть скульптуры с места, поливать водой, засыпать песком, да и вообще производил нескончаемое количество действий с предметами моего исследования. Но это осталось далеко в прошлом, моя фантазия исчерпалась. Меня интересовали скульптуры и частично то, что располагалось вокруг них. Но по горизонтали. И никогда не приходило мне в голову заинтересоваться, что же хранит пустошь под собой. Да и что я мог там обнаружить? Но если я не интересовался вопросом наличия чего-то стоящего под песком, то кто-то сделал это за меня.

Я стоял у дыры и собирался с духом. Мало какое волнение посещало меня за последние десять лет – я совсем отвык волноваться, просто разучился это делать. А теперь забытое умение вновь нахлынуло, и я ощущал дрожь в коленях и лёгкое электрическое покалывание в кончиках пальцев. Наконец, я заставил себя перегнуться через край и взглянуть вглубь. Глубь ответила мне темнотой. Я продолжал вглядываться, волнуясь уже, что дыра могла оказаться просто обманом. Склонившись и опустив свою верхнюю половину поглубже, я погрузился коленями в тёплый песок. Солнце уже успело прогреть верхние слои воздуха в дыре, но на коже своего лица я вдруг почувствовало нечто такое, что давно не испытывал в мирном климате окрестностей. Это был холодок, тянущийся откуда-то снизу. Он мягко коснулся меня и продолжал холодить моё удивлённое лицо. В пустоши я никогда не мёрз. Я склонялся всё ниже и ниже, внимая холодку, пока мои щёки не заледенели. После медленно выпрямился и присел на колени у отверстия в песке, абсолютно ошеломлённый. В сердце моём возродилось всё то, что тихо спало много лет моего пребывания под покровом солнечных лучей пустоши. То, что я выбросил из памяти, только приехав сюда. Я огляделся вокруг. Этому песку я отдал большую часть своей жизни. Много лет неподвижной погони за зыбкими мечтаниями. Года тайны, которая так и не открылась передо мной ни на миллиметр. Я встал на ноги, отряхнул с коленей песок. Новым взглядом я обвёл стоящие повсюду изваяния. Я не постиг тайну, но теперь я знал, что мне надо делать. Я отвернулся от дыры и пошёл обратно по своим следам.

Глава 1.

– Всё меняется, всё меняется. Одни пришли, другие ушли. Что за нелепое мельтешение? Ох, времена.

– Что ты имеешь в виду, дорогая Мари?

– Ну ты слышала про этих-то? Которые якобы «из-под». Поговаривают, что именно из-за них ушёл Исследователь. А ведь никто и не думал, что он снова двинется в путь. В его-то возрасте. Он так стремился исследовать всё до конца, а тут вдруг сорвался и исчез. Ну никто не думал!

– Хе-хе, – за их спинами внезапно раздались хриплые смешки, и две женщины, увлёкшиеся разговором, подпрыгнули от неожиданности.

– Почему вы смеётесь, Моряк? – Мари спросила это только из вежливости, потому что только из вежливости этот хрип можно было назвать смехом.

– Хе-хе, – снова проскрипел Моряк. – Я всегда знал, что с ним что-то не чисто. Ходил всегда, вынюхивал, выспрашивал. Сразу было видно, что долго он не выдержит…

Мари усмехнулась:

– А двадцать лет – это не долго?

Старый Моряк замялся. Женщина была молодая и красивая, острая на язычок, и он приглядывался к ней уже с того момента, как ей стукнуло пятнадцать. Что ему двадцать лет? – как миг, но она не поймёт. Да и сможет ли понять, живя на свете всего тридцать?

Мари ещё раз усмехнулась, видя замешательство старого Моряка, и он почувствовал, как блаженное тепло разливается внизу его живота. Потому поспешил удалиться, так и не удостоив дерзкую Мари ответом.

Женщины разом хмыкнули и отвернулись от удаляющейся фигурки старика.

– Вот уж кто всё вынюхивает. Противный старикашка, – Мари скорчила гримасу.

– Да, прямо-таки ужом вьётся. И Исследователь всегда страдал от него. Хотя мне порой казалось, что он не замечает ничего вокруг.

Мари с сожалением взглянула на подругу. В отличие от Мари Изабелль была невзрачной, тусклой и так и не смогла зажечь ни одно сердце. И последние десять лет вокруг Исследователя вился отнюдь не старый Моряк. Но Исследователь и правда не замечал или не хотел замечать все старания Изабелли. Поэтому та тускнела ещё больше. Соломенные волосы всё больше выгорали, в белках больших глаз появлялось всё больше желтизны и красных прожилок от мелких песчинок, беспрерывно носящихся в воздухе. Весь вид Изабелль напоминал об отмирании клеток. Да и сейчас она тащила корзину с рыбой, согнувшись, превращаясь в сгорбленную пожилую женщину.

Мари стало жаль её, и она подхватила корзину.

– Давай помогу, а то надорвёшься вовсе.

Изабелль перераспределила тяжесть, и они двинулись в сторону её жилища, по привычному проваливаясь в песок.

Моряк хлопнул дверью каюты. Он еле доковылял до тахты, и, думая о Мари, принялся разжигать свой огонь, пока тот окончательно не вылился. После он расслабленно лежал на тахте, представляя себе белую бархатную кожу Мари под своими пальцами.

Спустя полчаса он вышел из каюты и поднялся на высоко задранный нос корабля. Корабля, который давно завяз в песках пустоши. В далёкой нынче от него юности Моряк выбрал его в качестве жилища, чем и заработал своё имя. Но отнюдь не тем, что хоть раз действительно управлял этой или любой другой посудиной, как наивно полагали молодые обитатели пустоши. В те времена, когда Моряк был ещё маленьким ребёнком, поселение только рождалось, и среди тех, кто основывал его, образовался раскол. Люди рассеялись по лагерю, отгородились друг от друга ненадёжными песочными стенами. После первой песчаной бури из и так небольшого числа людей уцелела весьма малая часть. А домов и предметов хозяйства уцелело и того меньше. Маленький тогда ещё Моряк был среди выживших, в отличие от своих родителей. После этой страшной бури люди стянулись друг к другу, образовав сплочённую общину, но маленький мальчик оказался вне её, потому как люди помнили, что именно его родители были зачинщиками раскола. Они игнорировали его, мстя уже погибшим, но не прощённым. Мальчик убежал, не в силах выносить мёртвое молчание в его присутствии и мёртвые взгляды не только в спину. Он бежал в глубину пустоши, пока не наткнулся на большой и странный дом. Тогда он ещё не знал, что это просто корабль. Испуганно кружа вокруг строения, он всё-таки осмелился зайти внутрь. А потом и остаться жить там. Корабль и его владелец покрывались следами старения вместе вдали ото всех. Со временем все те, кто ненавидел его, и даже их дети сровнялись с песком, похоронив память о своей ненависти с собой. А Моряк стал своего рода авторитетом, хоть и несколько неприятным на вид и поведение, но с его годами считались. Каждый раз, выходя на нос своего корабля, Моряк мельком глядел в сторону бывших могил и криво усмехался.

И в этот раз он не изменил своей привычке. Криво усмехнувшись в сторону, он осмотрел пустошь в общем. Она расходилась во всех направлениях и представляла собой неизменный источник спокойствия. Поселение занимало у пустоши всего-навсего небольшой кусочек жизненного пространства. Пустошь, ничуть не теряя от этого, казалась ещё больше, обширней по сравнению с живым пятнышком поселения.

Песок волнами уходил за горизонт, скрывая один бархан за другим. Барханы сменялись друг другом и небольшими проплешинами ровных мест. На одной из них темнело нечто противоестественное для этих мест. Моряк прищурил глаза и всмотрелся с тройным вниманием. Но тёмное пятно не пожелало рассматриваться, поэтому старый Моряк ослабил глазную хватку и даже немного отгородился от мира веками. Под старческим лбом копошились мысли и сомнения. В конце концов, приняв какое-то решение, он кивнул себе головой и скрылся в каюте.

Свист тихо крался по мягкому песку, подбираясь прямо к чужакам. Медленно продвигаясь вперёд, он укрывался за пологими стенками барханов, которыми изобиловало место дислокации новых людей. Новые появились из-под песка, и теперь мельтешили туда-сюда, громко переговариваясь и делая замеры твердыми линейками и мягкими жгутами. Свист наскоро прочитал заклятье на неприкосновенность, сделав характерный выпад ногой, позванивая колокольчиками на колпаке. От всех можно было ожидать чего угодно, а Свист берёг себя для будущего мира, которому он мог оказать неоценимые услуги. Ведь по его расчётам после апокалипсиса останется жалкая кучка людей, которые от страха и радиации потеряют большинство знаний и навыков. И вот этих беспомощных уцелевших Свист и мог спасти и повести за собой, потому что давно изобретал защитное заклинание от апокалипсиса. Долгие годы исследований в лаборатории приближались к концу, и Свист повергался в полное декадентство.

– Предвестники, – процедил Свист, с подозрительностью следя за действиями людей.

В поселении этих людей называли из-подами. Они появились три дня назад из дыры в песке, и всё это время обустраивались неподалёку от поселения вокруг своей дыры. Ещё никто не осмелился прийти к ним в лагерь, а сами они в поселении не появлялись, видимо, слишком занятые устройством на новом месте.

Оглядывая территорию, Свист заметил, что дыр в песке поприбавилось. Из них то и дело появлялись люди только для того, чтобы снова исчезнуть в других. Больше всех на поверхности оставалась крупная женщина в зелёных шортах, белой рубахе и очках-консервах. Её рыжие волосы приминал зелёный пробковый шлем. По всей видимости, она была руководителем. Или пыталась таковым казаться. Женщина беспрестанно что-то вещала трубным голосом, умудряясь давать распоряжения сразу всем членам её бригады. При долгом фокусировании на этой картине начинало казаться, что, остановись рыжая хоть на секунду, и всё действо замрёт вместе с ней, неспособное функционировать самостоятельно. Но это была видимость. Женщина шумно выдохнула, достала из кармана шорт огромный белоснежный платок и промокнула лоб. После протёрла шею, вытерла руки и громко высморкалась. Смяв бывшую белоснежность в неприглядный комочек, она затолкала его в другой карман. Карман незамедлительно оттопырился, но женщина, не обратив внимания на такую мелочь, снова начала размахивать руками, жестами сопровождая свои слова в адрес каждого в отдельности.

– Огненное порождение апокалипсиса, – снова прошептал Свист, естественно имея в виду женщину-руководителя, а не свою бабушку, которая жила когда-то в горящем кусте Жаркой пещеры.

Но если первая его фраза про предвестников пошла в воздух, не найдя ни одного отклика, кроме газов самого Свиста, то нелестное описание рыжей нашло своих слушателей, и за спиной Свиста раздалось:

– Многие так считают, но она не такая уж плохая тётка. Просто прирождённый руководитель. С рулём и веслом.

Свист отпрянул от голоса, перевернувшись в воздухе, успел три раза щёлкнуть пальцами, ставя защитный барьер, и удачно приземлился на песок позвоночником, с замирающими на устах словами заклятия.

– Вы всё так близко к сердцу принимаете?

Слова, поднявшие Свиста в воздух, принадлежали молодому человеку в чёрном рабочем комбинезоне, застёгнутом до горла на все пуговицы. Он расслабленно привалился к бархану и покачивал в руках тяжёлую на вид кирку. Лоб парня пересекала свежая царапина, а под глазом виднелись три небольших шрама, отчего казалось, что парень насмешливо прищуривается.

– Вы из города?

– Нет. Я из поселения, – буркнул Свист, всё ещё лежа на песке, и хрустнул мизинцем на тот случай, если этот демон захочет забрать его язык, а уж заодно с ним и душу.

– Ну вот я и говорю, что из города. Поднимайтесь. Давайте я вам помогу.

Парень протянул руку Свисту, но тот подпрыгнул сам и сделал предупреждающий знак левым коленом. Не любил он этих шуток. Лучше пресечь все попытки в начале, не давая даже повода приблизиться. Он плюнул через правое плечо, дабы поставить перед воспоминаниями стену и не допустить появление бреши в своей тщательно проработанной обороне против чуждого проникновения.

Парень пожал плечами и снова опустил руку около своего тела, продолжая покачивать киркой, чем превращал нервный дух Свиста прямо-таки в мятежный. Поэтому Свист стал приводить свой дух в порядок, занимая себя стряхиванием налипших песчинок. Он упал так старательно, что умудрился подцепить песок даже на колпак. Две песчинки правой рукой, три – левой, четыре – правой, пять – левой, надуть живот и увеличивать число постепенно.

После 257 песчинки парень нашёл уместным нарушить молчание и представиться, потому что называть его просто «парень» уже неудобно.

– Меня зовут Марсель.

А после решил заодно и рассказать в сжатой форме всё то, что здесь происходит. Для нас. Свисту и так было понятно все, что ему было понятно. А парень и так это знал, иначе бы не рассказал.

– Я работаю в бригаде у Бэстии Клик. Её бригада занимается тоннелями. Мы копаем ходы, путешествуем, ищем пустоты. У Бэстии на них нюх. Вот где-то прослышала про вашу пустошь. Мы докапываемся к вам с самого Эзраэля. Все уже отчаялись и посчитали это место мифом. Но вот, как видишь, мы здесь. Всё в точности, как и обещалось. Бригада существует уже лет десять-двенадцать, но я в ней недавно. Впрочем, Бэстия – это единственный, кто в бригаде с самого начала. Она её основала, она ей руководит, и вообще считает делом своей жизни, никогда не бросит её и умрёт тоже, копая какой-нибудь очередной тоннель, прорываясь к новым неизведанным пустотам. Бэстия – это Бэстия.

– Ты её… партнер?

– Да.

Марсель ещё покачал кирку. Потом закинул её за плечо, повернулся к Свисту спиной и побрёл куда-то в промежуток между барханами. Они в беспорядке были понатыканы по всей пустоши, и кто угодно, убредающий в их сонм, со временем пропадал из поля зрения. Марсель не замедлил проделать то же действие, и пропал из поля зрения Свиста. Свист на всякий случай плюнул в след, но скорее следуя привычке, нежели и правда опасаясь демонских выходок со стороны парня. После он постарался выкинуть его из головы, и вновь принялся пробираться мимо стенок барханов всё ближе к лагерю.

Бэстия лежала на кровати, любовно поглаживая персидскую подушечку. Эту кровать по частям они вынесли из дворца персидского шаха и долго-долго бежали по вырытым под замком тоннелям, унося свои ноги от шахской охраны. Тогда её бригада не насчитывала и десятка человек, и кровать была тяжела.

Бэстия медленно вела пальцем по узору на подушечке, сосредоточившись только на нём, – девушка-массажист массировала ей колени, продвигаясь всё выше и выше.

– Нэл, дорогая, переходи к спине, – Бэстия не могла позволить себе слабость.

Она перевернулась на живот и расслабилась. Там уже можно было не опасаться умелых пальчиков этой хитрой мулатки. Бэстия услышала, как девушка недовольно фыркнула. Эту тёмненькую массажистку она тоже украла из какого-то с виду приличного дома на окраине города. В дом Бэстия попала через подвал, ход в который она прорыла, ошибившись подземными коридорами. Чтобы не теряться, прошла в комнаты. Там и увидела, как Нэл работает над спиной хозяина дома. Бэстия не стала долго думать, а просто вошла и забрала её. Хозяин же был слишком обессилен массажем, чтобы даже сказать что-то.

А теперь она расслаблялась под мягким нажимом хрупких рук и думала о том, что кое-кому уже давно было пора прийти. Этого кое-кого она не видела уже с самого утра, занятая обустройством лагеря. Вечером он обязан быть у неё. Но его не было, и это приводило её в довольно-таки сильное раздражение. Даже массаж полностью не успокаивал. Поэтому она отпустила Нэл, ещё раз недовольно фыркнувшую, и поднялась с подушек.

Бэстия сделала колесо, после встала на руки и прошлась, виляя бёдрами, чтобы возбуждение равномерно распределилось по организму. Бэстия, имея в предках известного в узких кругах Голиафа, организм имела обширный. Чтобы его лучше было видно, она встала к зеркалу. Это зеркало, в отличие от многих вещей, она купила сама на рынке в Непалуе. Зеркало, громоздкое и уродливое, заставляло многих смотрящихся в него, брезгливо морщиться. Но Бэстия отчего-то питала к нему самые тёплые чувства. Возможно оттого, что приобрела это чудовище законным путём. Бэстия торчала посреди палатки, подставляя отражению блестящее от массажного масла тело. Оно бы считалось идеальным, если бы не его габариты. Раньше, в юности, Бэстия частенько проклинала свою прабабку, связавшуюся с таким не по ней крупным мужчиной, по наследственной линии подарившем Бэстии увеличенные размеры. После она привыкла к себе, тем более что большую часть своей жизни проводила в подземных ходах.

От нечего делать Бэстия сорок три раза отжалась от пола и села делать себе педикюр. Обладая выработанной гибкостью, она склонялась всем корпусом к каждому пальчику и высматривала непростительные неровности на ногтях. К своим ступням она не подпускала никого, несмотря на то, что маникюр ей могли делать хоть слепые монашки. Наверное, это оттого, что многим легче было смотреть ей на ноги, нежели задирать голову, чтобы разглядеть лицо. Люди вообще чаще смотрят в пол, потому что это легче, или потому что боятся вступить в неожиданность, или споткнуться и глупо выглядеть, не задумываясь о том, как глупо выглядят они с головой, постоянно опущенной вниз в поисках препятствий.

Обработав один ноготок, Бэстия выпрямилась и с тоской огляделась – полог входа в палатку так и не шелохнулся. Немедленно рассердившись на себя за этот тоскливый взгляд, она плюнула в урну, стоящую в дальнем углу и не попала. Плевок сполз по стенке палатки. Бэстия коротко рыкнула от недовольства и склонилась к следующему пальцу.

Вечерело. Свист сделал ещё шаг по направлению к лагерю. Не стоит спешить, когда приближаешься к месту сбора предвестников апокалипсиса. Из времени, оставшегося до конца света, вполне можно было занять несколько часов на выяснение обстоятельств. Каждый шаг Свист сопровождал рядом определённых заклинаний, потому что дьявол кроется в мелочах. Забудешь прошептать два-три слова над собственным следом – потом никогда не выберешься обратно, демонское отродье всё тебе перепутает – и следы, и мысли. Ступишь не в том ритме – и сожрут с потрохами. Не подпрыгнешь на одной ноге раз, на другой – три, задерживая дыхание – пропадай твоя душа. А как мог Свист руководить остатками глупого человечества без души? Поэтому каждое движение, перед тем как быть сделанным, тщательно продумывалось. Это на родной территории поселения можно было рассчитывать на одно слабенькое заклинание, между барханов Пустоши можно было обойтись двумя-тремя защитными. Но около лагеря так называемых «из-подов» (ха-ха, неразумные поселенцы!) нужно было не то, что ухо, все придатки держать востро! Свист ещё раз сосредоточенно повращал глазами и щёлкнул себя по носу. Перед глазами опять всплыл образ Марселя, даже в плавящем климате Пустоши облаченного в чёрный закрытый комбинезон. Свист помахал руками перед лицом – в следующий раз щёлкать по носу нужно слабее. Но этот щелчок прибавил ему безрассудной храбрости, и Свист, молодецки поправив колпак, сделал ещё один шаг, покидая укрытие бархана.

Члены бригады Бэстии Клик, та самая десятка, основной костяк, сидели на подстилках вокруг аккуратно огороженного костра и курили маленькие горькие сигаретки биди. Этими сигаретками уже который год их угощала девушка Айра, попавшая в бригаду во время поисков пустот в Динии. У неё был талант. Почти в любой точке мира, где бригада ни оказывалась, Айра всегда отыскивала нужные травки и ингредиенты, особым образом засушивала и скручивала.

– Айра, подкинь ещё сигаретку, Синий приближается.

– В этой дурной пустоши ничего не растёт, – проворчала Айра, доставая из поясной сумки биди и передавая её подошедшему Синему. – Последние запасы тратим. Больше не будет, пока не выберемся отсюда.

– Чем тебе эта Пустошь не угодила? Место как место – не хуже, не лучше. Здесь хотя бы спокойно, – обратился Синий к Айре, прикуривая от костра.

– Нехорошее спокойствие. Да ещё эта деревенька. Хоть бы один поинтересоваться пришёл. Мы здесь уже три дня. Ну делегации какая-нибудь во главе со старостой деревни. Одно только слово какое – Пустошь. Тоска слышится.

Полович, прищуривая глаза от дыма, язвительно спросил:

– Тебе новорождённых воплей не хватает?

В Динии Айра работала в роддоме в две смены, ежедневно принимая по нескольку десятков детей, которыми иногда приторговывала – часто случалось принимать близняшек или тройняшек. Айра, повинуясь своей собственной логике, рассуждала, что семье будет трудно прокормить сразу двоих, а то и троих детей, и поэтому вела так называемое «перераспределение» младенцев. Но однажды отлаженная система дала сбой, Айрино «перераспределение» было раскрыто, и ей пришлось в буквальном смысле бежать. В процессе бега, спасаясь от местной полиции, Айра прыгнула в яму в земле и попала в тщательно копаемый Бэстией тоннель, а через пару часов объяснений и просьб и в тщательно формируемую бригаду Бэстии.

– Представь себе хватает. Твоих, – Айра прошлое не скрывала, но вот болтать о нём не считала нужным. – Айра, дай сигаретку, Айра, дай сигаретку, – передразнила она. – А нет больше сигареток. И делать их не из чего. Разве что только по местным огородам лазить. А здесь, – она ткнула пальцем в землю, – ничего нет, только камни эти дурные. И песок. А из песка какие биди? Ты их курить будешь? Я вот – нет. Благодарю покорно. Один дым в голове от них и никакого удовольствия.

– Ты и из песка их делаешь? – Синий был действительно удивлён.

– Да какие это биди, – повторила Айра. – Я же говорю – дым один.

Все помолчали, стараясь растянуть последний горьковатый дурман как можно на дольше. Они уже лет восемь как почти каждый вечер курили одной компанией из десяти человек, расслабляясь в лёгком дыму биди и медленных разговоров. Около десяти лет назад Бэстия начала формировать бригаду искателей, устав от бесконечных переходов в компании только самой себя. Так она заполучила в сотрудников своей конторки и Синего, и Половича и всех остальных. Десятой зачисленной была Айра. Обнаружив вокруг себя десятерых, Бэстия прекратила набор, и несколько лет бригада оставалась закрытой для всех остальных желающих. После семи лет она снова открылась по неизвестным причинам и начала наполняться новыми людьми. Бэстия среди прочих набрала ещё и что-то похожее на технический персонал. Они ставили палатки, убирали территорию, переносили и устанавливали оборудование; был даже повар, намного облегчивший жизнь бригаде.

Но старая компания, уже почти слившаяся в одно, не принимала в свой круг ни одного участника. Вместе они усердно работали, перебрасывались дежурными шутками, завтракали-обедали под длинным навесом, но не более того.

– Не нравится мне этот Марсель, – снова проворчала Айра.

– Кликиня ещё тебя не спрашивала с кем ей спутываться, – кинул Полович.

– Он такой…мм…жеманный, женственный какой-то, – Айра часто пропускала замечания циничного Половича. – А вид, будто он постоянно чем-то мучается и страдает от душевных болезней. Играет. Наверное, считает себя несчастным и никем не понятым. Бр, дрожь у меня от таких субчиков.

– Мда, от супчика я бы счас не отказался, – вставил проснувшийся от своих мыслей Плахой.

– Да, кстати, я тоже, – Синий докурил последнюю биди и теперь, расстроенный этим обстоятельством, не знал, чем себя занять. – Пойдёмте, может, там чего ещё осталось от ужина.

Голодная компания поднялась, уже привычно отряхивая песок, и быстро скрылась из виду, стремясь передвинуть себя в пространстве как можно ближе к походной кухне.

Бэстия, мучаясь от непреодолимого желания, ходила кругами по коврам и полу палатки. Иногда она порывалась выйти наружу и занять себя делом, но понимала, что в такой час никаких «дел» найти не удастся. Поднять-то всех на работу она может, но потом это скажется ей сторицей. Бригада беспрекословно подчинялась, но была злопамятна.

Разговаривать с кем-то не хотелось, они непременно заметили бы её неуравновешенное состояние и искусственно спокойно вели бы себя, приводя её в бешенство.

Можно было ещё спуститься в тоннель и поработать одной. Но это означало бы снова предаваться воспоминаниям, которые с каждым тоннелем становились только отчетливей, будто время не стирало ей память, а наоборот восстанавливало.

Бэстия подошла к пологу палатки и выглянула в тёплый сумрак. Невдалеке прошла старая часть бригады, по-видимому, куда-то очень спеша. Бэстия позволила себе почувствовать лёгкий привкус зависти, после безжалостно задавила его, сплюнув в песок. Бегут куда-то. И видно даже с целью бегут. Останавливаются, когда хотят, и снова бегут. И снова с целью. Видят что-то впереди. О боги! Не нужно мне сейчас никакой цели! Дайте только разрешиться от бремени желания.

Бэстия сделала один шаг из палатки, чтобы отправить себя на поиски темнокожей массажистки. Она, наверняка, сможет хорошенько помочь. Конечно, за это придётся расплачиваться потом. Потом. Маленькие просьбы, всегда какая-то зависимость от этой женской хрупкости. Ох, это невозможно! Поистине невозможно. Всегда нужно держать двух-трёх про запас, а не надеяться на одного загадочного, всегда переживающего какое-то глубинное горе. И этот чёрный комбинезон! Молния, пуговки, кнопочки – не добраться. Что за детская принципиальность? Куда он опять пропал в такой неподходящий момент. Надо было брать Пьетро, у него красивый профиль и длинные пальцы. Всё же придётся сдаться на милость Нэл, и не задумываться сейчас о дальнейших трудностях.

Пораздумав, Бэстия вытащила вторую ногу из палатки. Она огляделась, ориентируясь в пространстве, вспоминая, куда поставили палатку Нэл, и направилась туда, постепенно переходя с шага на бег.

Общие палатки были рассчитаны на шесть человек, но Нэл жила в отдельной, дабы девушка получала основы комфорта, и ей не приходили в голову мысли массировать ещё кого-то, кроме нынешней хозяйки. Или мысли подстроить всё так, чтобы ее украли уже у самой Бэстии. Единственное, что не позволялось Нэл – слишком близко подбираться к сокровенным местам хозяйки. Но, пожалуй, в эту ночь запрет мог быть отменён.

Мог бы, если бы Бэстия, мерно работая ногами и руками, чтобы не сбить дыхание при беге и никак не выдать Нэл то, что она бежала, не споткнулась о маленького сухонького человечка, появившегося из-за вертикальной стенки бархана. Бэстия сгруппировалась, перекувырнулась через голову, но это не спасло человечка от сильного удара её крупного тела и от шока. Человечек как упал на корточки, так и стоял, дёргая одной ногой, стуча ногтями по зубам, и бормотал то ли какую-то молитву, то ли ругательства. Бэстия выпрямилась, ощущая песок, неприятно налипший на покрытое массажным маслом тело. Человечек всё сидел на корточках и прижимал к груди что-то квадратное и плоское. «Чёрт бы побрал этих малахольных», – мельком подумалось Бэстии. Она прожевала песок, забившийся ей в рот, и благосклонно сказала, подойдя немного поближе:

– Вы не ушиблись?

Тут человечек опомнился, подскочил, встал перед ней, будто только что и не валялся скорченный на земле. Он дёрнул себя за мочку уха и едва шевельнул губами. Или сказал что-то, или так же прожевывал песок.

– Доброй ночи, мадам Клик. Я вас и искал. Никак не мог вас найти. Вы, как руководитель столь грандиозного предприятия, были чрезвычайно заняты. Но дела неотложные, а я видел свет в вашей палатке, вот и решился побеспокоить вас в такой поздний час, но дела не ждут. Сами понимаете. Вы не могли бы изучить документы? – и человечек, глядя в песок и не поднимая глаза на Бэстию, протянул ей плоский квадратный предмет, оказавшийся папкой.

– Какие документы? Вы у меня работаете?

– Нет, но мечтаю. Пэ О’Двохх. Я много знаю об этой местности и могу быть Вам полезен.

– Чем же? – Бэстия не была добрым самаритянином и долго с малахольными возиться не любила. – Да почему вы всё время дёргаетесь? Почему вы отводите взгляд?

О’Двохх и правда постоянно подергивал себя за ухо, притоптывал ногой, и смотрел исключительно в землю.

– Простите, вы немного не одеты. Я несколько волнуюсь. Я раньше не говорил с вами напрямую. А вы такая женщина, – он даже слегка поклонился, после чего быстро проговорил. – Простите, я слишком много себе позволяю.

– Какая женщина? – Бэстия уже собиралась закончить этот неинтересовавший её разговор с этим неинтересовавшим её человеком, но возможность получить комплимент подсознательно её остановила.

– Поразительная, – выдохнул человечек, покорно склонившись ещё ниже.

Злясь на задержку, Бэстия постепенно остывала. Во время разговора с коротышкой всё её безумное желание исчезло, оставляя сожаление и досаду, будто хотел сладко чихнуть, а тебе не дали это сделать. Бэстия потеряла цель. Теперь она просто весьма обнажено стояла посреди лагеря рядом с нелепым просителем. Безделье начало незамедлительно изматывать Бэстию. Она заозиралась в поисках дела. Палатки, палатки, песок, барханы. Никого. Ночь. Где здесь найти дело?!

Бэстия задумчиво посмотрела в землю, себе под ноги. Там, под ногами, терялся силуэт ночного незнакомца, который уже выпал у неё из памяти. Он стоял в ожидании, всё так же протягивая папку. Бэстия снова оглядела песок. Все спят или развлекаются. Дел нет. Она склонилась к Пэ О’Двохху:

– Давай свою папку, что там у тебя. Пошли в палатку, там разберёмся, а то здесь не видно ничего. Пошли, пошли.

В лагере снова появилась тишина.

Глава 2.

Славек раздражённо пинал пустую крабовую раковину, закатившуюся под стол. Мать снова уже с утра была такой уставшей, такой измученной, ссохшейся. Механическими движениями очищая рыбу для завтрака, она вгоняла его в настолько глубокую тоску, что хотелось сбросить разом на пол все тарелки, чтобы хоть как-то расшевелить её. Славек смотрел на мать и представлял, как и он, день за днём ссыхаясь от ровной жизни цвета песка, от монотонных действий для поддержания монотонного существования, в свой час, через несколько десятков лет рассыпается в прах между статуями.

Изабелль, слегка прищурясь, соскребала с рыбы жёсткую чешую. Не отвлекаясь на эти уже давно привычные действия, она думала о своём. Славек, с недавнего времени хмурый и неразговорчивый, снова молчал. На зубах тихонько скрипел песок.

Рыба выскользнула из её рук, больно оцарапав чешуинкой палец. Изабелль по инерции сунула его в рот, но тут же быстро вынула оттуда, поморщившись от мерзкого привкуса, приподняла над головой, останавливая кровь. Несколько растерянно оглянулась по сторонам, и, чтобы заполнить пробел, возникший в привычном алгоритме, обратилась к сыну.

– Славушка, почему ты такой хмурый с утра?

– Всё нормально, – Славек чувствовал ненужность только начинающегося разговора и не хотел его продолжать.

– Что ты будешь сегодня делать? – Изабелль всё держала палец над головой.

– Погуляю.

– Хорошо, но, дорогой, не уходи далеко. Мари сказала, что в Пустошь пришли какие-то чужаки. Пришельцы всегда опасны. – Изабелль снова занялась недочишенной ещё рыбой, пробормотав себе под нос. – Особенно те, которые приходят, а после и уходят, ни слова не сказав.

Последняя фраза неприятно прошлась по размеренно-раздраженному мышлению Славека. В течение всех его лет мать губила себя и свой образ в глазах своего ребёнка всеми этими вздохами, замечаниями, сказанными полушёпотом, опустошённо-уставшим видом и огородными танцами.

Славек сжал кулаки от злости на эту добровольную беспомощность. Он вжался в стул, чтобы не наделать глупостей, не сорваться и не сбежать из этого тухлого убежища. Но Изабелла опять вздохнула, по привычке стараясь прятать этот вздох, и именно эта постоянная боязнь чего-то такого, что даже вздохнуть спокойно не можешь, вывела Славека из себя окончательно. Он вскочил со стула и бессловно вышел в дверь.

Славек был зол как никогда. Махнув рукой немногочисленным приятелям, которые уже собирались, чтобы идти на озеро, он прошагал дальше. Он шёл не останавливаясь, без конца вспоминая и перемалывая мельчайшие детали сегодняшнего разговора, да и всех прочих разговоров, которые без конца сопровождались вздохами, вздохами, вздохами… Почему его мать не Мари? Уж она бы точно не стала так себя вести. Чтобы тихо страдать из-за какого-то пересушенного сморчка, интересующегося лишь глупыми статуями? Нет, Славек даже представить не мог, чтобы такое случилось с Мари. Но с другой стороны, было очень даже славно, что Мари – не его мать. Иначе ему уже давно надо было калёным железом выжечь тестикулы. Ведь всё орудие заодно с ними приподнималось от её прикосновений. Но жаль, что это случалось так редко. Ведь Мари постоянно была занята то одним, то другим. Конечно, она отдавала предпочтение кому-то постарше, чем Славек. Поэтому Славеку мало что перепадало. Тем более он был сыном её подруги. Мари, как могла, пыталась соблюсти приличия. То есть блюсти их совместно с неприличиями. Что получалось у неё до такой степени здорово, что многие приходили посмотреть. И даже пытались перенять опыт, но это был талант от природы.

Злость до такой степени переполняла Славека, что он даже начал светиться неприятным желтоватым светом, различаемым в тени Самого Большого Бархана. Но Самый Большой Бархан находился очень далеко, поэтому ещё неизвестно, испускал ли Славек свет или нет. Он шёл, старательно не различая дороги, чтобы наткнуться на какую-нибудь неприятность назло Изабелли. Внезапно он понял, чтó из всего гадкого, что можно сделать, нужно сделать сейчас. Нужно попросту отправиться в лагерь «из-подов». Дальше этого мысль не шла, весь остальной мозг был занят злостью, там не осталось места для продумывания последствий. Чем дальше Славек думал, тем ужасней казалась ему его мать и вся его жизнь в целом. Славек даже испытывал своего рода удовлетворение от того, что в дальнейших его планах намечена гадость. И он даже расстроился бы, если бы сейчас его нагнала Изабелль, и пришлось бы мириться.

Тут из-за очередного бархана показались палатки.

Бэстия потянулась всем телом и почти придавила Пэ О’Двохха, лежащего рядом. Потянувшись, она бодро вскочила с кровати и начала разминать затёкшие коленные чашечки. Почти всю ночь она простояла на коленях и локтях, было неприятно смотреть на старающегося удовлетворить её новоявленного экономиста. Тем более, чтобы дотянуться, ему приходилось вставать в полный рост, и это задевало самолюбие Бэстии.

Проснувшийся О’Двохх стыдливо натянул одеяло до подбородка. Но это всё равно не скрыло того факта, что это был никто иной как Свист, проникший на «вражескую» территорию. Ради будущего постапокалиптической цивилизации ему пришлось пожертвовать собственным телом и поступиться предпочтениями. Более об этих предпочтениях не стоит. Не из правил приличия, а лишь по той причине, что это одна из скучных историй его семьи, и она лишь станет тем куском, который обычно пропускают наравне с тавтологическим описанием природы.

Ополоснувшись в походном душе, Бэстия натянула шорты и рубаху. Обнаружив в кармане шорт платок, она вытерла поверхность за ушами, и присела к столу. На столе лежала папка, изучение которой Бэстия отложила на момент, который должен был подойти ровно через пятнадцать секунд. Эти пятнадцать секунд она употребила на дыхательную гимнастику для лучшей работы мозга, после чего приступила к делам. Она как обычно погрузилась в работу с головой, поэтому до поры до времени не обращала внимания на Свиста, который боязливо вылез из-под одеяла и начал собирать свою одежду. Тут он замер, застигнутый мыслью, какой из вариантов наиболее подошёл бы к данной ситуации: остаться и не разрушать образ старательного сотрудника или же бежать со всех ног отмываться от этой женской грязи и искать другие пути проникновения в лагерь. Внезапно его взгляд тяжело упал на зеркало, и он брезгливо поморщился. Впрочем, в своей реакции на это зеркало он не отличился от прочих.

– Господин О’Двохх, вы готовы к работе? Подойдите сюда, мне неясны некоторые нюансы в ваших документах.

Свист поковырял в носу (естественно, чтобы защитить себя от заклятья паралича и слабоумия, которые, как известно, не лечатся) и осторожно подошёл.

– Не жмись. Будешь делать всё правильно, сможешь остаться. А теперь иди сюда, будем разбираться в твоих обязанностях.

– Ах, дорогая Мари, если бы вы знали, как мне тяжело, – сетовала Изабелль своей подруге.

– Что тебя тревожит, расскажи, – Мари накручивала один из вьющихся локонов на палец, уже по привычке оттачивая приёмы соблазнения. Она пыталась не рассматривать Изабелль слишком пристально, чтобы опять не проникнуться к ней противной жалостью.

– Мой Славек совсем от рук отбился. Со мной почти не разговаривает, убегает посреди разговора, постоянно чем-то раздражён. Может быть, он говорил тебе что-нибудь? Ведь он считает тебя своей подругой, – Изабелль преданно посмотрела на Мари.

– Да, считает, – Мари сладко прищурилась при воспоминаниях о проявлениях этой дружбы.

– Так он тебе что-нибудь рассказывал? – требовательно переспросила Изабелль, немного озабоченная молчанием подруги.

– Нет-нет, – поспешно ответила Мари и запретила себе впредь замешкиваться.

– Ты знаешь, я думаю, что он хочет выбраться из Пустоши. Но билет на дирижабль стоит так дорого! Мне никогда в жизни не накопить на два билета! А ты же знаешь, как они поступают с безбилетниками…

Да, все помнили судьбу безбилетника Джонни, и никто не хотел её повторить. Женщины скорбно помолчали минуту.

– Что же делать? Я чувствую, что если я ничего не сделаю, Славек что-то натворит. Вот и сейчас он сбежал, не сказав ни слова, где то он сейчас бродит? Что придёт ему в голову? – Изабелль опустила плечи, грустно покачиваясь всем телом в такт своей печали.

– Не переживай так, Изабелль, в его возрасте все мальчишки такие. Сейчас он, наверняка, бегает где-то с друзьями. Я видела, как они гурьбой шли к озеру, – на самом деле Мари не разглядела, был ли Славек среди той гурьбы, но продолжала успокаивать Изабелль, – они часто туда ходят удить и купаться. Просто сейчас ему куда интересней со сверстниками, нежели с тобой или со мной, – Мари твёрдо верила почти в половину всего, что говорила.

– Ты, правда, так думаешь?

– Конечно, не стоит так переживать. Всё наладится.

– Хорошо бы.

В ведре среди ошмётков и липкой чешуи лежала недочищенная рыба.

Иногда стоит придавать большое значение словам, а иногда и вовсе не стоит придавать значение ничему.

– Честно говоря, друзья мои, тоска смертная, – Айра закручивала очередную биди. На этот раз он, действительно, был из песка.

Бригада скучала у личного костерка. Целыми днями они изрывали местность вдоль и поперёк, но за всё время не нашли ни намёка ни на одну, пусть даже самую незначительную, пустоту. К этой профессиональной неудаче прибавлялось и то, что делать в Пустоши ровном счётом было нечего. Привыкнув к бурной жизни и постоянным перемещениям, члены бригады просто не могли свыкнуться со здешним тихим течением жизни. Возможно, первые три дня это и было как-то забавно – отдохнуть в спокойствии – но к концу недели от тоски хотелось выть.

– И страусу ясно, что здесь мы ничего не найдём! Это видно по всем внешним признакам, – у искателей пустот были свои рабочие секреты и методы. – Что может держать Бэстию здесь?

– Да, видно свои причины, – Полович разгребал большим пальцем ноги золу вокруг костра. – Только мы их никогда не узнаем.

– Да какие причины, – Плахой как всегда неожиданно вынырнул из своих мыслей. – Просто она фанатик. Пока не найдёт то, за чем пришла, – не успокоится.

Бригада согласно вздохнула. Они все это знали. Поэтому и копали как одержимые, только бы скорее наткнуться хоть на что-то или хоть на явный признак того, что искать здесь нечего. Да они и были одержимыми, ибо кто, как не двинутые в уме бросят всё и будут мотаться по свету ради такой явно сомнительной цели – искать «пустоты», то есть пещеры с особым звучанием. Конечно, были в основной бригаде и такие, которые шли в неё ради путешествий или простой наживы. Ведь под землёй какой только гадости нет. Да и потихоньку прорыть ход в какой-нибудь склад, дом или магазин не представляет труда – а кто запретит?

– Не, ребят, – Айра завернула биди и передала его Синему, – пора с песком завязывать, а то вы у меня уже местами в глазах меняетесь. Что ж за местность такая паршивая? Ни одного листика! Ни одной травинки! Говорю вам, гиблое место! – И она выругалась на своём языке, который уже почти забыла. – Пойду я за бархан схожу.

За барханом был всего-навсего туалет, ничего фееричного.

Айра сердито протопала в вечную тень (даже ночью) от этой кучи песка и огляделась. Если там кто-нибудь был помимо неё, то невежливо было бы не поздороваться. Невдалеке от неё действительно кто-то стоял.

– Добрый вечер, – Айра подняла руку в приветственном жесте и пригляделась повнимательней. – Ба, кто тут у нас? Неужели делегация?

– Эй, тухлый день, посмотрите на это! Делегация из деревни! – Айра вышла из-за бархана, таща за руку Славека. Он не был совсем уверен в своём желании так явно вторгаться в жизнь неизвестных «из-подов» и даже слегка жалел, что мать не догнала его. Но девушка, ведущая его, очень понравилась Славеку, ровно как и уделённое ему внимание. Давно ему никто так не радовался.

– Посмотрите, действительно, целая делегация, – Синий улыбнулся навстречу мальчику.

– Откуда ты его взяла? – Полович как обычно не был настроен дружелюбно.

– Прятался за барханом, – Айра знала, что и Половичу прискучило однообразие, и он совсем не против хоть каких-нибудь событий.

– Любопытный? Ну рассказывай, как у вас там дела, почему так редко заглядываете? – Синий решил вывести пришельца на контакт.

От того, что к нему обратились, Славек смутился ещё больше. А тут ещё эта красивая девушка держала его за руку и не отпускала.

– О вас всё поселение говорит. Из-поды то, из-поды сё.., – наконец, ответил Славек.

– Как ты сказал? «Из-поды»?? – Айра отпустила руку Славека и начала хохотать. – Ну как нас только не называли!

– Но так в поселении все говорят, – насупился Славек, поняв, что всё же ляпнул какую-то глупость.

– Ничего, малыш, не обижайся. Мы всего лишь Бригада Бэстии Клик. Особого названия у нас нет, – Айра улыбнулась и поспешила задобрить нежданного посетителя.

– Хм, значит, всё-таки о нас говорят, – Полович тоже улыбнулся Славеку, хотя, скорее всего, это была судорога лица.

Синий затянулся биди и прищурил глаза от едкого дыма. После прожевал попавший на язык песок и досадливо кинул биди в огонь. Всё-таки Айра была права – из песка биди выходили на редкость отвратительные.

Плахой зачерпнул ложку супа и отправил в рот. После чего привычно сплюнул в песок.

– Ну и гадостью же нас кормят эти повара. Откуда только берут? Консервы, – он залил в рот ещё ложку и снова сплюнул.– Эй, малый, а вы чем тут питаетесь? Этим? – он пропустил сквозь пальцы горсть песка.

– Нет, от песка проблемы всякие, его и не ест никто, кроме Свиста. Поэтому он такой странный, – Славек поморщился, вспомнив котлеты из песка. – Мы ловим рыбу. Клубни выращиваем. Каждый месяц копать их, пересаживать, поливать. Да ещё петрушку эту. Гадость ужасная, но мать каждый раз её садит и добавляет везде. А ещё…

– Рыбу? Где? – вдруг встрепенулся Плахой, продолжая ковыряться в кастрюле, которую выманил у простодушных поваров.

– Да тут сейчас озеро недалеко. Вот за тем барханом.

Бригада переглянулась. От скуки они уже обшарили всю пустошь в районе километра, но ни разу не видели даже лужицы, а тут им сообщают о целом озере, которое должно быть у них под носом.

– Смеёшься? – Айра начала разочаровываться в новом знакомом. Хотя перед тем, как называть кого-то знакомым, надо сперва спросить его имя и представится самой. Сократим процедуру представления:

– Славек, – представился Славек.

– Айра.

– Синий.

– Плахой.

– Полович.

Представились и остальные несколько присутствующих, тем самым обозначив не только своё присутствие, но и существование.

– Нет, я не смеюсь, оно правда есть! – Славек не мог потерять их расположение в ту же секунду, в которую получил его. – Оно сейчас за тем барханом, совсем недалеко, мы каждый день купаемся и рыбачим, когда найдем.

– Прости, прости, с озером разберемся, – перебила его Айра, – а что ты ещё говорил про петрушку?

Все застыли в тревожном ожидании. Только Плахой тихонько сплёвывал отвратительный суп, который повара готовили из рук вон плохо, даже когда очень старались. Даже по праздникам этот суп и то выходил отвратительным. И что они туда клали? Впрочем, это риторический вопрос. Им никто никогда не задавался всерьёз. Только вскрикивали иной раз «и что они туда кладут?!», ну, может быть, ещё гневно выдыхали через раздутые ноздри или всплёскивали руками, но дальше этого дело не заходило. Но чтобы взять и целенаправленно пойти в походную кухню и выяснить – тут охотников не находилось. А ведь туда можно было зайти в любой момент. Повара были люди общительные и в высшей степени доброжелательные. Они очень любили поболтать, знали много смешных и интересных историй. Но, увы, на кухню никто никогда из бригады не приходил, а подойти первыми повара стеснялись. Возможно, всё вышеназванное и было причиной малой съедобности обедов.

– Да вот, противная она, говорю, – Славек снова застеснялся. Красивая Айра смотрела на него, всё её внимание было обращено в нему, и он даже не подозревал, что только страсть к биди движет этой незнакомой девушкой. Он посчитал, что она просто плохо расслышала, и проклинал свою косноязычность.

– Значит, твоя мать выращивает петрушку, да?

– Дда, – Славек сильно ущипнул себя за руку, наказав за то, что сболтнул про эту петрушку. Он посчитал, что Айра снова начнёт смеяться над ним как в случае с «из-подами».

– Здорово… Славек, ты просто золото! – сказала довольная Айра и чмокнула Славека в щёку. – Когда подрастёшь – примем в бригаду. Да, ребят? А теперь, по-моему, пора совершить ознакомительную экскурсию в город, а заодно наведаться к нашему новому другу Славеку.

Все согласно покивали, довольно щурясь в предвкушении разморенного отдыха в виде купания в озере после маленьких биди.

Пока остальные совершали кивки, Славек пребывал в счастливой растерянности. Вот вроде только что он был самым несчастным человеком в мире, он шёл в лапы к врагам, к неизвестной опасности, и тут эта опасность оказалась хорошим сюрпризом. Славека никто никогда не целовал, кроме Мари (но Мари целовала многих, он сам часто присутствовал), Мари не называла его «золотом» и уделяла ему внимание только тогда, когда он подворачивался под горячую руку. Эта же темнокожая и темноглазая загадочная девушка Айра, такая весёлая и красивая, поцеловала его на глазах у всех и говорила с ним, слушала его слова и отвечала впопад.

– Вы, правда, возьмёте меня в Бригаду? – Славек желал стать её членом прямо сейчас.

– Обязательно, – счастливо улыбнулась Айра, не рассматривая этот вариант даже в перспективе. Вот к чему приводит стремление к удовольствию. Обман – это ещё одно из самых незначительных преступлений против неустоявшейся личности подростка. Но уже первый камень в её разложение. Впрочем, существует множество куда более приятных способов её разложить. Приятных как для инициатора разложения, так и для подростка. Отчего бы не пользоваться ими?

– Ну что ж, – Айра потёрла руки, – пора, ребята, ознакомиться с местностью. Кто со мной?

Славек просиял.

А теперь пора сосредоточится. Слишком гладкое повествование. Для того, чтобы избавится от этого, стоит взъерошить события. Все персонажи уже введены. Почти все связи уже обозначены. Все герои появлялись и неспешно существовали в ожидании остальных. Конечно же, ещё неизвестно, действительно ли все появились, возможно, кто-то не успел подать заявку на пребывание в Пустоши, и будет добираться своим путём, и проникать в повествование неофициально, без представления. Вероятно, от них можно будет услышать несколько фраз или даже мельком увидеть их, но на основной ход событий они уже вряд ли повлияют. Именно поэтому охраны территорий не будет. Возможно, я зря болтаю.

Изабелль полола петрушку. Чтобы как-то успокоить себя и отвлечься от мыслей о сыне, она решила заняться делом. Петрушка не требовала особого ухода, она сама, без посторонней помощи, убивала все сорняки вокруг себя, впрочем, как и любое другое растение на своей территории. Поэтому Изабелль огораживала её невысоким заборчиком, чтобы защитить остальных. Иногда на этой грядке она находила мёртвых мышей, не всегда целых. Впрочем, и сейчас она больше занималась не прополкой, а очисткой почвы под петрушкой от изъеденных тушек жучков. Полупустые хитиновые скелетики с тихим шелестящим перестуком падали на дно ведра. Они ещё пригодятся.

В жизни всё не удалось.

Изабелль распрямила спину, вовремя убрав лицо от настороженной зелени. Тут через окно она заметила какое-то мелькание в доме. «Славек!» – ведерко выпало из рук. Метнулась через оградку, не заметив острого края, оцарапавшего лодыжку. Подбежав к дверям, осторожно заглянула внутрь. Славек был не один. Его окружали какие-то незнакомые ей люди в рабочих комбинезонах. Среди них ярко выделялась красивая тёмноволосая девушка. Видно, Славек тоже отмечал её больше всех, неотрывно смотря на нее.

«Из-поды!» Изабелль схватилась за дверь. Та скрипнула, приоткрывшись. Вся компания обернулась в её сторону. Изабелль продолжала держаться за дверь. Дверь пришлось снимать с петель, потому что Изабелль ни за что не хотела её отпускать. Так её и посадили за стол.

– Это моя мама, – Славек хмуро представил Изабелль остальным.

– Из-забель, – заикнулась она. Она назвала своё имя, и теперь могло случиться всё, что угодно. Оставалось только ждать.

Бэстия кругами ходила по лагерю. Он опустел. Почти все работники спустились в шахты, а лучшая часть бригады вообще куда-то делась. За последние несколько лет её рабочая группа разрослась до приличных размеров. Теперь она была уже куда более обустроенной, нежели в самом начале формирования, когда вся работа и вовсе шла на голом энтузиазме. Всё это время Бэстия постоянно была чем-то занята. Поиски техперсонала, оборудования, подходящих работников, просчитывание маршрутов, постоянный контроль. Конечно же, вся бригада держалась только на ней. Конечно же. И она вела её за собой с одного места на другое. Всегда в поиске. Одна пустота за другой. Бригада, словно тягучая река расплавленного свинца, текла в неумолимом движении.

Все были при своих делах. Бэстия довольно огляделась. Даже отсутствие десятки работников не портило картины. Они уже достаточно поработали. Конечно, она давала им некоторые поблажки, потому что они были лучшие. За все годы работы в бригаде они стали автономной группой. Не получай они какие-то привилегии, могли бы, пожалуй, устроить бунт. Но Бэстии они были нужны, ведь только их слаженные действия профессионалов могли служить гарантом качества при непосредственной работе с найденной пустотой. Прочих же служащих всегда можно было сменить. Да и гибли они куда чаще. Поэтому обычно были заняты на этапе копания коридоров. В этот период десятка присоединялась лишь по собственному желанию. Бэстия понимала, что две недели безрезультатных поисков при том, что ожидался незамедлительный результат, гасило это желание всё больше.

Наверху всё спокойно, пора спускаться вниз для контроля. Ведь хочешь сделать хорошо – сделай сам. А что Бэстия умела делать хорошо – так это руководить. Захватив кирку, Бэстия направилась ко входу в тоннель. Все же удачно она тогда споткнулась об того малахольного трясунчика. В его бумажках было кое-что ценное. Направление.

Внизу ждала привычная прохлада. Бэстия вдохнула запах тоннеля: наполовину такой привычный запах раскопанной земли, и в то же время незнакомый, характерный только для подземелий Пустоши. Впервые она услышала о Пустоши много лет назад. От него. Сколько километров тоннелей было прокопано с тех пор плечо к плечу, рука об руку. И Пустошь превратилась в далёкое волшебное место благоденствия, в своего рода мечту и цель одновременно. Она стала их мечтой на двоих. Ещё ни следа Бригады, только двое.

Но с одного момента Бэстии пришлось искать замену. Сначала пара человек, после – ещё десяток. И бежать, бежать, бежать. По сути дела от себя. И вот она здесь. И кружится голова.

Бэстия взяла себя в руки, выдохнула оба запаха, уже добирающиеся до самых глубоких воспоминаний (тех, что лучше поглубже внутри, чем близко на поверхности), и, решительно отгородившись респиратором, направилась к работающим копателям.

Изабелль очень боялась неизвестности. Из-поды стали самой большой неизвестностью, приключившейся в её жизни, поэтому в горле стоял ком, и все мышцы онемели. Она не могла ни кричать, ни бежать. Она так глупо попалась! И теперь никто не спасёт её, а главное – никто не поможет Славеку, который уже попался в ловушку этих пришельцев.

В своём страхе Изабелль будто и не замечала, что окружают её самые обычные люди, ничем внешне от неё не отличающиеся. Они разговаривали, шутили, смеялись и пытались вывести Изабелль из ступора.

Когда у Изабелль немного отошли глаза, она перевела взгляд на Славека. Он смотрел волком. В этот момент он просто ненавидел её. Он ненавидел и себя, ведь знал, к чему может привести знакомство с матерью. Ему было мучительно стыдно перед новыми друзьями, но он ничего не мог поделать.

Члены Бригады же, казалось, вовсе и не замечали, что должны чувствовать себя неловко. Не замечали испуга Изабелль, просто принимая это за смущение, не замечали мучений Славека, списывая всё на его застенчивость. Да и на самом деле по большей части им было всё равно. Они пришли в это поселение и в этот дом не заводить новых друзей и не завоёвывать их доверие. Они имели куда более конкретную цель, и эта цель росла в маленькой огородике около дома, в котором они находились.

– Милая Изабелль, у вас прекрасный дом, – Айра видела, что эта женщина не очень им рада, поэтому решила несколько успокоить её приятными словами. А заодно подобраться поближе к нужной теме разговора. – И прекрасный огород. Вы всё сами делали?

Изабелль, не моргая, слегка качнула головой. Ступор начинал потихоньку проходить, и она старалась сообразить, как же избежать страшной участи, готовой вот-вот постичь её.

– Как же вы одна управляетесь со всем этим хозяйством! – всплеснула руками Айра, изображая неподдельное удивление. – Действительно, чудесный огородик. А что вы там выращиваете?

– П.., п…, – онемевший от испуга язык ещё не отошёл, поэтому слова не удавались. Она обвела глазами всю группку, столпившуюся вокруг неё, и вдруг заметила, что во всех взглядах светиться интенсивный интерес. Все склонились над ней, ожидая, что она скажет. Никто не собирался нападать, грабить, насиловать. Ни у кого не было когтей и клыков. Славек без страха держал за руку говорившую с ней девушку. У неё давно никто не интересовался, чем она занимается. Никто так заинтересованно не смотрел на неё. Оглянувшись, она увидела, что рядом с ней стоит молодой человек и любезно придерживает дверь, в которую она вцепилась онемевшими пальцами, и в любой момент могла отпустить, расслабившись, и ушибить себе ногу. На лицах пришедших из-подов играли доброжелательные улыбки, что, впрочем, было последствием курения биди из песка, но Изабелль этого не знала, поэтому восприняла их на свой счёт.

– Да, я действительно всё сделала сама, – наконец расслабилась Изабелль. – Хотите чаю? – расслабившись, она ослабила хватку пальцев и отпустила дверь, которая с грохотом повалилась на Синего.

– А чай вы тоже сами выращиваете? – Айра сдавила руку Славека, наклонившись к Изабелли.

Сблизившись, мысли образовали идеи. Айра чувствовала поддержку бригады, они стояли тут же, они ждали ответа, они ждали решения, застывшего в невинных вопросах. Немаловероятно. Ожидаемо. Возможно. Конечно.

– Да.

– Мы не откажемся. А на огород посмотреть можно?

Бэстия погрузила руки по запястье в твёрдую влажную глинистую почву стены нового туннеля. Тоннель прорыт, теперь её очередь поработать. Она немного продвинула руки. Постояла, застыв. Ничего. Ни одного намёка. В средний палец на левой руке ударила холодная маленькая искорка, ниточкой потянулась по предплечью, плечу, ближе к сердцу. Кольнула. Бэстия вспомнила работу в четыре руки. Молодая, она часто не слышала почвы, отголоски собственного «я» перекрывали отголоски подземной пустоты-пещеры. Он настраивал, он учил. Пальцы погружались глубже, сознание уходило вместе с ними, растворялось, разбегалось по земле на пару метров, пугалось, скатывалось обратно. После снова, подталкиваемое усилием воли, раскручивалось, ввинчивалось. Расходилось: у неё – рваными лучами, у него – волной. И возвращалось волной. Волной к нему, волной – к ней через него. И накрывало.

Бэстия, выдохнув, загнала руки в стену по локоть. Оно рядом. Она почувствовала разворачивающиеся привычки, которые, распустив ту, знакомую волну, собирали малейшие следы пустотного звука. Но этого уже было не надо. Пустота сама нашла её, потянулась всеми пространствами, полостями. Пробралась по рукам, одновременно захватив все пальцы, почти крича, выдавая своё местоположение. Бэстия упала на колени, вывернув руки, увязшие в безмолвном звуке. Она не могла убрать с лица бежавшие слёзы. Волны пустоты не отпускали. Слишком сильно, чересчур близко до ее слабостей, до кладовок ее памяти. Он всплыл на поверхность и стоял, посмеиваясь, как живой, воспроизведенный дыханием пещерной пустоты. Если подойдёт, если прикоснётся… Разум может не пережить. Хотя она уже почти сама хотела этого. Подойди, подойди! Подойди же!

Бэстия рванула руки на себя. Вырвала вместе с двумя комками почвы. Они рассыпались, сбежали через щели между пальцами. Он вновь втянулся в стенку, пропав. Бэстия привалилась к противоположной стенке тоннеля. Единица жизни возвращалась, хотя могла быть отдана пустоте почти навеки. Как когда-то была уже отдана… Стоп. Сейчас она не должна думать, вспоминать. Она должна добраться до этой пустоты.

Бэстия порылась по карманам и достала колышек с табличкой. Сделав на табличке нужные пометки, воткнула его в землю. После занесла все параметры на карту уже прорытых тоннелей. Всё-таки она не ошиблась. Пустота отозвалась, теперь оставалось только рыть в нужном направлении. Зря всё же она отпустила сегодня часть Бригады. Спустя две недели без подвижек они вовсе разленились и заскучали. Ходили в поселение, ища развлечений. Будто первый раз. Наверняка, придут сегодня только к вечеру. Бэстия подавила вырывающееся раздражение, ведь несдержанное, оно могло быть вполне разрушительным. Рушить сейчас ничего не стоило, хотя и можно было бы. Но тогда найденное место будет потеряно, а это опять задержки, опять раздражение и замкнутый круг. Бэстия пообещала организму, что даст ему расслабится чуть попозже. Проклятый Марсель. Надо было брать Мишеля. Бэстия плюнула на пол, сделав таким образом ещё пару лишних пометок.

Старый Моряк вышел на нос корабля. Только что он опять около получаса думал о Мари. Да, чем старше, тем дольше времени это занимает.

Мари. Эта девица вертит своим задом перед каждым, добиваясь привилегий и прочих радостей жизни. Моряк осмотрел себя внимательно. Да, он стар. Но опытен. Он может показать ей такое, чего не может никто в поселении.

Однажды он притронулся к ней. Это было, когда её исполнилось пятнадцать. Он поцеловал её в щеку, поздравляя. Здравствуйте, барышня. Наклон. Какая вы милая. Ещё ниже. И вам уже пятнадцать? Лицо к лицу. Сегодня? Сухие губы медленно впечатываются, нарушая идеальность мягкой полудетской щеки. Больше этот трюк не проходил, а другой Моряк не мог придумать. Он был не из таких. Не из тех, кто придумывает. Ломает голову над новым. Не хватало ещё впадать в этакие безрассудства. Оставляя глупость для молодых, он считал себя столпом разума. Ему уже…эээ…. столько-то много лет, и живёт он на корабле.

Он вышел на нос и в даль вгляделся жадно носом вдыхая знакомый нагретый воздух идущий снизу подбирающийся медленно к рецепторам натруженным Мари Мари лучший бутон спелый плод приз награда прикосновением часы дарящая дары приносящая многим не тем а кому хочется взгляд затуманенный блуждает по поверхности песка Пустоши скользящий лишь за мыслью внутренней Мари Мари скользит цепляет деталь шумная среди барханов волной левый глаз шевелит разум посмотри вторым посмотри первым посмотри обоими. Вдали раскинулось озеро.

Глава 3.

Дым превращает воду в волшебство. Айра осторожно, миллиметр за миллиметром погружала себя в разлившуюся радость жизни. Вот сухая кожа над коленями присоединяется к мокрой на них. Она представляет, как маленькие мокрые полоски разделяют её. Шажок – новая полоска. Те, что были первыми – тёмные, последние – самые светлые. Она видит себя со стороны. Она видит Синего со стороны. Не ценя медленного погружения, он с воплем вносится в брызгах, пронзая собой воду, пронзая водой себя. Айре почти больно, Синему приятно. Айра отворачивается и возвращается к своим полоскам.

Полович лежал на берегу в мелких волнах. Озеро развлекало его.

– Полосы чертишь? – Плахой двумя пальцами приподнял руку Айры за запястье и вопросительно взглянул. Айра согласилась на эксперимент. Сухая ладонь Плахого прикоснулась к поверхности воды, приняла её на свою поверхность. Плахой аккуратно прижал свою ладонь к Айриной. О божественное соприкосновение информаций! Вмиг познав воду, Айра нырнула и, проделывая в воде тут же затягивающийся за ней тоннель, устремилась ко дну.

В воде хорошо, комфортно, как будто наконец нашёл своё место, свой дом. Мешала лишь нехватка кислорода. Айра поднялась к поверхности за дозой. Ааап. И снова на дно. Там, на дне, она принялась обдумывать то, что увидела только что снаружи, на противоположном берегу озера. Что-то неприятное. Что-то выпадающее из понятия «жизнь». То, что давно принадлежит не к миру людей, а скорее к миру вещей. Как вот эта раковина. Раньше в ней была жизнь, и она жила. А сейчас это лишь чья-то старая использованная оболочка. Но она лежит на дне и уже ни на что не претендует, а то, на берегу явно двигалось, думало о чём-то, переживало свои внутренние страсти, что-то требовало от окружающих. И при этом источало одну за одной волны интереса с оттенком чего-то слегка подгнившего. Об этом было неприятно думать. Она снова вынырнула. Посмотрела, скользнула взглядом по натянутой водной пленке. У озера, самого по себе довольно круглого, не было выраженных противоположных берегов, но где-то там, в том месте, которое можно было так назвать, шевелилось какое-то подрагивающее в мареве пятно. Айра пригляделась, всполохами сознания воспринимая, переводя в язык действительности, но было так трудно держать одну направленную мысль, и она раздробилась сама, раздробила мысль и решила обдумать это на мирном дне.

После биди, скрученных с Изабеллиной петрушкой, Айра чувствовала всё намного острее, каждый звук отдавался в голове цветом, запахом. Любое ощущение обрастало наполненностью, становилось настоящим. Самым настоящим, что было в жизни. Что-то из детства, что-то из ещё не наступившей следующей жизни. Тело стало проводником пространства, будто переливающегося через неё. Обычно биди приносили умиротворение, расслабленность, заставляя принимать самое комфортное полусидящее-полулежащее положение. Но после петрушки каждое действие и событие приносило такую радость, что хотелось как можно больше действий, событий, впечатлений.

Почувствовав лёгкий дискомфорт, Айра вспомнила, что давно не появлялась на поверхности. «Ах, воздух», – подумала она и начала подниматься к поверхности, с наслаждением переживая свое соприкосновение с водой.

Воздух вошёл в лёгкие, на секунду давая яркую картинку настоящего, после чего голову снова окутала приятная неясность. Которая при этом настолько проясняла картину мира, что хотелось петь об этом со всей поющей действительностью. Она снова нырнула. Посмотрела наверх сквозь воду. Оттолкнулась от дна, подпрыгнула, вынырнула на поверхность. Вдох и сразу вниз. Толчок и снова снаружи. А теперь опять вниз. Вверх. Вниз. Вверх и вниз. Каждый раз, прорывая воду, Айра чувствовала ее натяжение, тонкую пленку, которая неизменно восстанавливала свою идеально ровную поверхность. Выдержит ли ее эта пленка? Пару раз перекувырнувшись, Айра улеглась на воде.

Айра бывала во многих местах, мельчила разные растения, все шло в ход – стебли, листья, цветы, почки, даже кора и корни. Все они имели разные вкусы и несколько разнились своим последействием, но в принципе повторяли друг друга. Петрушка Пустоши была ни на что не похожа. Хотелось смеяться и смеялось, хотелось познавать – и все приходило и открывалось перед тобой, на что бы ты ни посмотрел, что бы ни вспомнил, все открывалось с ясностью, с неприкрытой откровенностью – гляди, теперь ты можешь видеть и понимать.

Старый Моряк, переступая в точной последовательности хрустящими ногами, мял песок в движении. Его нога тянулась бесконечно, простираясь в Пустоши, преображая ее поверхность. Он смело прыгнул, приземляясь точно и мягко, будто перышко с крыла прекрасной лебедушки. Образуя мягкие струящиеся образы гибкими ушами, он сминал воздух вокруг, он посылал сигналы, он распространял волну, мелко вихрящую частички пространства.

Никто не мешал ему. Во-первых, он был далеко от людей, во-вторых, даже издали чувствуя эту невероятно омерзительную возможность наблюдать столь омерзительное зрелище, люди, неосознанно молясь своим богам, запирали двери и садились пить что-нибудь, чтобы хоть каким-то действием заглушить мелкую дрожь тошнодавящего ужаса. Все знали – Моряк танцует.

Бригада чувствовала эту волну, но была защищена своим незнанием да еще конечно воздействием местной зелени. Они вовсе потеряли голову, потеряли руки свои и ноги, живот и спину, они разлетались на мелкие осколки, на брызги собственного сознания, одновременно им же усматривая, что ничего собственного в их сознании не существует, что все это одно, их пальцы, спаниели, тарелки, радуга, инфляция, звук голоса, смех, мех, сложные геометрические фигуры, строение ДНК, черенки, черепки, чересполосица, пашни, грусть, светлая меланхолия, книги-шедевры, показательные стенды, шарики пенопласта, родительская любовь, высокая рождаемость, красивые лампы и вазы, красота, стулья, картины, крылья, устройства быстрой связи, из пункта А в пункт Б, когда-нибудь, что-то чрезвычайное, что-то, зачем, ах какие красивые эти прозрачные лопающиеся пузыречки, отделяющие эту осознанную реальность от следующего уровня осознания. Сливаясь, были защищены от Моряковской волны.

Моряк разворачивался в очередном сложном па, поворачивая голову лишь после поворота корпуса, чтобы мысли внутри не закрутились в водоворот.

Я подхожу и трогаю осторожно стену туннеля. Тут только что была Бэстия. Надо бы пойти и проверить, что с ней творится, да и вообще где она. С тех ее последних плевков и таблички, я потеряла ее следы. Это меня несколько огорчает, ведь все же она центральный персонаж, а если центр куда-то сместился, то и все остальное вместе с ним, или же что-то другое занимает место центра. Это никуда не годится или годится, но куда-то не туда.

По косвенным признакам я понимаю, что Бэстия все же не потеряла своего статуса центра, потому что чем же еще, как не смещением можно оправдать нелепые танцы Моряка, хлопотание и печальные вздохи Славека, беззаботность Изабелли и заигрывания Айры? Или этого еще не произошло, и я всех путаю? Тьфу, черт, мои мысли быстрее меня. Скорее дальше разворачивать события! А то меня это начинает беспокоить. Надо найти Бэстию.

Изабелль сидела посередине огорода и куда-то смотрела. «Я куда-то смотрю», – думала она. «Может быть, это важно?» – думала она. Она встала на четвереньки и немного полаяла. Это способствовало росту петрушки, которая проявляла свою радость и удовольствие, похлопывая листьями. Иногда Изабелль пела ей песни непристойного содержания (очень тихо) и отплясывала, высоко задирая подол и ноги. Жучки, спасшиеся от желудочного сока петрушки, падали в обморок при виде удобряющей таким образом почву Изабелли и все же гибли и гибли сотнями. Изабелль это не смущало. Она привыкла к смерти, особенно к такой ничтожной. Она привыкла к ничтожности. Эта ничтожность постоянно окружала ее. «Какой же ничтожный у меня сын», – подумала она и застыла от этой мысли, прервав привычный ритм танца и песни. В этот момент как будто кто-то другой подумал за нее в ее голове. Она привыкла любить сына и видеть его всегда в ореоле света (вот теперь можно допустить вероятность того, что Славек все же светился желтоватым, когда бывал зол). Никогда других эмоций относительно сына у нее не появлялось. И тут вдруг такое причудилось. Изабелль пожала плечами и продолжила ухаживать за растениями. Думать вредно, она всегда так себе говорила. Думаешь, думаешь, а так и задуматься недолго. О чем-то таком далеком, невозможном, невероятном, которое ты и не увидишь никогда, не потрогаешь, не понюхаешь, а от этого крошечные частички, составляющие Изабелль, начинали медленно стягиваться к какому-то месту в организме, чуть повыше центра и на северо-восток, сбивались там в стержень и опустошали руки, ноги, все становилось тряпичным, слегка дрожащим и пропадающим, голова распускалась…

Ничего полезного в таком состоянии Изабелль не видела, оттого в такие минуты шла в огород и плясала, плясала, пела, лаяла в строгособлюденном агросельскохозяйственном порядке.

С тех пор, как ее дом посетила темноглазая девушка Айра со своими разговорами и предложениями, в рассеяно-усталом, лениво работающем мозгу Изабелли стал формироваться плотный сгусток мыслей. Разными фигурами плавая в свободном пространстве Изабеллиного ума, эти мысли, получив заряд, очень медленно, неохотно притягивались друг к другу, пытаясь соединиться подходящими краями. Апатично, как вся жизнь своей хозяйки, созревала идея.

«Может быть, это важно?» – еще раз подумала Изабелль, но уже более осознанно. Вот фигура номер один – ее сын Славек. Все более и более непонятная ей субстанция. Вроде бы самый близкий и родной, а вроде бы самый далекий, чужой и более всех в мире непознанный. Вроде бы как твоя часть, а вроде и вовсе что-то совершенно наоборотное, обращенное другой стороной ко всем жизненным вопросам. Иногда, обнимая его, Изабелль хотела прижать его так сильно, чтобы вдавить обратно в себя. Она до сих пор помнила это отделение, хотя мало кто такое запоминал. Ведь шок и прочее. Неприятно. Мозг вычеркивал неприятные события. А ей почему-то оставил. И после эта слабость и истощение, истончение. Какой-то тонкий слой отделялся от спины, ног, рук, затылка. Отходил хрупкой, прозрачной пленочкой и сжимался в слегка продолговатую сферу. Никто не помогал Изабелли при родах, и она не любила о них рассказывать. Не тема для болтовни, строго говорила она сама себе и лепила на губы смолу, чтобы даже возможности не допустить и в знак своего молчания по этому вопросу.

Вот фигура номер два – она сама, Изабелль. Мне надо сделать, я могу сделать. Что-то еще маячило, что-то смутное, какое-то беспокойно-тревожное, задевающее мимоходом, пролетая. Этот взгляд сквозь, эти статуи, это его исчезновение. Что-то, что-то…

(… а между тем это всего лишь такая сторона человеческого проявления, как желание. Изабелль не знала слов «я хочу» в полном их содержании…)

Фигура номер три – Айра. Ее никак нельзя отодвинуть. Эта фигура уже прочно входила в неровности фигуры номер один. Да и все это шевеление началось с нее. Не о чем было задумываться, пока не пришли эти из-поды, а они бы не пришли, не приведи их Айра.

Прочие фигуры были помельче, пораздробленней, они пока еще только плавали хаотично, не видя своего места в картине зарождающейся идеи.

Тут Изабелль отвлеклась от своего отвлечения от мыслей и услышала, что к ней в дом кто-то стучится. Она встала с четверенек, отряхнула колени, быстро оглянулась, плюнула в песок и прошептала желчно: «Ничтожество», после чего тряхнула головой, поморгала слегка удивленно и почесала затылок: «Делааа…». В дверь еще стучались. Изабелль вошла с огорода в дом, по дороге вспоминая, что дверь с того раза, как она судорожно за нее цеплялась, так и стоит, прислоненная к косяку.

В дверном проеме виднелась Мари. Она отвлеченно стучала, слегка приоткрыв рот и рассеяно осматривая окружающее. Изабелль немного постояла рядом, не зная, что делать. Не часто увидишь такое зрелище, как стучащую в дверь Мари. Обычно она всегда заходила так, без ритуалов, потому что знала, что любой, к кому она захотела зайти, будет только рад видеть ее у себя. К людям, которые не были бы ей рады, она (весьма логично и предусмотрительно) не заходила. Даже попыток не делала – зачем же идти поперек своим желаниям? А уж Мари, в отличие от своей подружки, весьма подробно и основательно знала, что такое желание, и всячески им потакала. Всегда своим, ну и иногда чужим, потому что имелось у нее понимание, что время от времени стоит немножко отдать, чтобы поток жизненных радостей не прекратился.

Изабелль не дошла до Мари, усевшись на добротный стул. Откинулась на спинку, принялась рассматривать подругу. Почти не меняя положения, ногой выудила из-под стола помойное ведро с подтеками по краям, и хорошенько плюнула в него. Слюна, зазвенев, запрыгала от стенки к стенке, выбирая себе место падения между чешуйками и требухой. Так и выбрав достойной позиции, замерла в приступе брезгливости.

Наблюдая за давней подругой (она могла позволить себе такое определение, лишенная кокетства Мари, которая любила только все свежее), сидя на сравнительно удобном и на сто процентов привычном стуле, откинувшись на спинку, распрямившись после утомительных приседаний и подпрыгиваний, Изабелль закрыла правый глаз. Под мерный стук кулачка в сухое дерево двери, левый глаз закрылся сам, закрывая пространство сознающего, отправляя в неосознанное, непознанное пространство сна.

Спать тихо Изабелль не умела. А Мари в свою очередь не умела отвлеченно стучать в дверь в присутствии мощного храпа, посылающего вибрации во все стороны на расстоянии трех-пяти метров. Подруги очнулись одновременно. Сели выпить чаю.

– Говорят, к тебе из-поды заходят, – как бы между делом сказала Мари, как бы мимоходом, как бы для поддержания разговора, который впрочем и так не опадал.

– Они просто покупают мою петрушку, – быстро ответила Изабелль, уже представляя какие интересные и полностью придуманные подробности стоят за этим «говорят». Говорят, говорят, сами себя подначивают, и будто ничего и не произошло, но идет настроение по группе людей, сводится к единому знаменателю, прочно укрепляется единым мнением, а после передается как свое собственное. – И еще чай, – она поболтала небрежно кружкой, показывая, как все просто на самом деле, какие невинные вещи приводят к ней пришельцев.

– Да, чай у тебя хороший, – и без перехода – как ты думаешь, я не поправилась?

– Нет.

– Не постарела?

– Нет.

– А морщины появились?

– Нет.

– Грудь не опустилась?

– Нет.

– Волосы не поредели?

– Нет.

– А ресницы не укоротились?

– Нет.

– Платье хорошо сидит?

– Да.

– А подбородок не разжирел?

– Нет.

– А брови ровно выщипаны?

– Да.

– А цвет кожи не испортился?

– Нет.

– А глаза не потускнели?

– Нет.

– А улыбка обворожительна?

– Да.

– А голос не огрубел?

– Нет.

– А губы красные и мягкие?

– Да.

– А румянец достаточный?

– Да.

– Я не очень бледная?

– Нет.

– А походка легкая?

– Да.

– А смех как колокольчики?

– Да.

– А ногти ровные и ухоженные?

– Да.

– А пальцы тонкие и изящные?

– Да.

– А колени как две луны?

– Да.

– Значит, я совсем не изменилась?

– Ровно такая, как и год назад, – Изабелль показала фотографию. Для наглядности сделала новую, настоящего момента, и сравнила. Они были абсолютно идентичны. Ни Мари, ни ее кухня не изменились. Колени как две луны, на стене висят ножи, брови ровно выщипаны, на столе лежит грустная озерная рыба пряно-молочного цвета.

– Все-таки что-то не так, вчера, позавчера и позапозавчера и сейчас пока до тебя шла, получила только половину комплиментов и только одну треть подарков и приятных сюрпризов. Наверное, я безобразна как обезьяна, – Мари уткнулась в ладони и очаровательно расплакалась. Но даже из-под ладоней пробились две появившиеся морщины, выглядывая между неплотно сжатых пальцев.

– А тебе здесь нравится? – неожиданно спросила Изабелль, совсем не замечая морщин, давно привыкнув к своим.

– У тебя довольно мило, – ответила Мари из-под ладоней, пытаясь загнать морщины обратно.

– Нет, я про поселение.

– У нас все есть, – она уже справилась с одной.

– А Пустошь?

– Зачем туда ходить, у нас же все есть, – пожала плечами Мари уже с совершенно гладким лицом глядя на подругу, – разве что озеро.

– Ну да, все есть, – вздохнула Изабелль, и опершись о руку, опершуюся на стол, опершийся об пол, опершийся об плотный песок Пустоши, посмотрела в окно, выходившее в огород, за которым начинались барханы, которые были уже непосредственно Пустошью, об плотный песок которого опирался пол, о который опирался стол, о который опиралась рука, о которую опиралась сама Изабелль. – Все есть… Они просто покупают мою петрушку.

Свист сидел у себя в пещере и мечтал о скором всебезумии. Ах как же славно, как же славно! Он воткнул вилку в котлету и в мечтательной рассеянности поднес ее ко рту, но донес лишь острые зубья, которые воткнулись ему в десну. Ах ты черт! Котлета попросту рассыпалась, ведь она была из песка. Свист взвыл от ярости! Сколько можно пичкать его этой дрянью! Но ничего другого у него не было.

– Надо украсть ложку, – в который раз решительно сказал он и похлопал себя по лопаткам, крест-накрест сведенными за головой руками, чтобы уберечься от сатанинской язвы и проклятья полости рта. Ведь никак не сможешь управлять кучкой беспомощных в своем обездоленном безумстве людей, если изо рта у тебя будет поминутно выпадать то зуб, то лягушонок, то подкова. Нет, попробовать, конечно, можно, но это может привести к осложнению во взаимодействии с людьми, обладающими слабой психикой, да и попросту будет неудобно излагать мудрые мысли.

Так и не наевшись, Свист еще больше погрузился в пучины.

Конечно, его фраза о славности происходящего была сильно наиграна, ведь прошло уже больше трех недель, а появившиеся предвестники так и не изменили ход событий. Ведь он, не жалея себя, соприкоснулся (его передернуло сначала от отвращения, а потом вследствие удара электрошока, к которому он прибегал при угрозе быть проклятым навеки), соприкоснулся (снова два передергивания) с их предводительницей, видел все своими глазами, они несли апокалипсис. Он сам видел их адские устройства, пророчества сбывались. Они появились из-под земли. Они были ужасны.

Но день апокалипсиса приближался, об этом говорило все. День приближался, а действий не было никаких. Что же они медлят! Возможно, он жестоко ошибался на их счет. Ему нужен был какой-то новый знак.

Он убрал со стола, отставил его в сторону, закрыл вход в свою пещерку, чтобы ни одного лучика не попадало внутрь. Встал посередине, подтянул к лицу правое колено, слегка прикусил его, на левой поставил маленький крестик углем, приклеил на лоб бабушкину (огненного порождения апокалипсиса жившего в горящем кусте жаркой пещеры) фотографию, разбежался и со всей силы ударился об стену. После чего упал и затих, в ожидании видений.

Видения пришли и, взявшись за руки, плясали вокруг него, высовывая длинные языки, корча свои и без того страшные рожи, но не приносили ни одного ответа, лишь пугая своей непонятностью и необъяснимостью. Свист лежал не шелохнувшись, только полное бездвижье и замирание позволяло применять защиту и откровения бабушкиной фотографии. Он чувствовал ее жар у себя на лбу. Отсветы разгоревшегося куста позволяли ему наблюдать за хороводом рож. А хоровод то расходился во всю ширину и глубину пещерки, струясь по стенкам, сшибая полки с брошюрами и путеводителями, то сходился почти вплотную к замершему Свисту, задевая его коленями и языками. Некоторые даже подмигивали, будто приглашая присоединиться, скинуть уже горящую фотографию, встать в круг, отрастить язык, забыть свое имя, все не так уж и плохо, как ты думаешь – подмигивали они, даже в перспективе был танец по парам, а тут, мол, и подружку себе найдешь, какая нравится, ну, язык покороче, рожа попрямей, мастерство танца высокое.

Тут Свист совершил непоправимую ошибку, о которой бабушка огненное порождение апокалипсиса предупреждала его, передавая это фото, – он сделал движение. Это было лишь крохотное смещение глазного яблока, поддавшегося на уговоры видений, движение в поисках пары возможной себе, почему бы и не сплясать разок. Но полное бездвижье и замирание было нарушено бесповоротно. Рожи взвыли, языки разом взметнулись вверх.

Тут карточка, приклеенная ко лбу пусть и заговоренной, но все-таки ненадежной слюной, вспыхнула небольшим костерком. Куст пылал. Вместе с ним пылал бубенчатый колпак Свиста. Теряя последние шансы хотя бы на полспасения, пророк апокалипсиса в порыве взметнул обе руки к сгорающей голове.

В тот же момент за спинами сдвинувшихся видений появилась высокая фигура мужчины. Он шагнул в круг, не раздвигая и не сминая тварей, они будто сами стирались, пропуская его. Низенький потолок пещеры, за который Свист всегда задевал бубенцами, поднялся над головой мужчины. Тот был огромного роста, с большой черносмольной бородой, закрывающей грудь и живот, или места, где им положено находиться.

Куст перестал жечь, а давал только свет, достаточный для преклонения перед новым посетителем. Мужчина тем временем раздвинул свою шикарную бороду прямо посередине и видения, спрятав языки и даже несколько распрямив рожи, послушно один за другим ушли в образовавшийся проем.

Когда пещера была очищена, мужчина посмотрел на Свиста, погрозил ему пальцем и сказал:

– Она только моя. Но ты передашь ей мое послание.

После чего шагнул вперед, прямо на Свиста. Мягко придерживая его затылок, сильно прижал ко лбу кольцо, отпечатывая изображение. И растворился.

Старый Моряк сидел у озера и ждал. Сегодня они не пришли. Он шел сюда несколько дней, а они не пришли. Конечно, не они, а она. К чему ему они? Она, она, темнокожая, темноволосая, темноглазая. Темная. Темная. Капельки струятся по темноте. Разлепить губы, выставить кончик языка, впитать каплю. Как он иссох в этой Пустоши, в этой вечной Пустоши, он стал как песок, сухой, шелестящий, хрусткий. Вода Пустоши не оживляет, не облегчает, не блестит, не манит. Озеро в двух шагах, но влажность его обманчива. Яркий цветок, яркий бутон Мари не питает, не оживляет, сжигает его, слепит сведенные до щелочек глаза. Но Эта. Новая, свежая. Холодная.

Но она не идет сюда больше. Моряк опустил большой палец ноги в набежавшую волнистую рябь. Мельчайшие чешуйки ее кожи растворялись здесь. Одна стомилллиардная доля ее содержится в этой сухой воде, увлажняет. В коленях хрустнуло и полегчало. Чуждая иссохшейся Пустоши, она обитает в этом новом пятне, хорошо заметном с носа корабля. Идти за ней, идти к ней, пока ноги еще держат. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг......

Ящик для средств ожил.

Изабелль, получив первую выручку от продажи петрушки, сунула ее в ведро с полупустыми хитиновыми скелетиками – так у нее появилось немного минут на поиск давно забытого ящика. И ящик нашелся за ворохом воспоминаний. На вид старый и иссохшийся, а на ощупь холодный – ведь столько лет он оставался пустым. Изабелль перекосило от плеча до мизинца – содержимого ведра надолго не хватит, изготовить новый ящик она не успеет, а выручку хорошо бы побыстрее спрятать. Оттого Джонни и стал безбилетников, что не смог припрятать выручку. Но от него Изабелль знала один способ оживить ящик, которым тот, впрочем, не успел воспользоваться.

Женщина глянула в окно и заперла обе двери – Славек в это время дома не появлялся, а остальные могли подождать. Убрав с тяжелого обеденного стола бьющиеся предметы, она взгромоздила сверху все стулья и парочку чугунных котлов. После чего забралась под стол сама, откинула подол и села на холодный ящик для средств.

– Стобы всё съяботало, – говорил безбилетник Джонни, – тебе долзно бысть осень тязело. Осень осень осень тя-зе-ло, – и показывал нечеловеческие усилия.

Изабелль уперлась руками, плечами и головой в столешницу и попыталась приподнять стол. Было очень тяжело, но она продолжала упираться, чувствуя холод ягодицами. И когда она уже завыла от напряжения, выгибая шею под неестественным углом, ящик чуть потеплел. Изабелль вскочила, откинув стол, и одним махом пересыпала содержимое ведра в ящик, завернула в тряпицу и поставила в темный угол.

Через пару дней щели на ящике затянулись, поверхность выровнялась. Пошел очень тонкий сладковатый запах.

Изабелль положила очередную выручку в ящик, тот потеплел на пару градусов и издал новую нотку аромата.

Скоро мы попадем на дирижабль, Славек, – тихо обратилась она к самой себе.

Великолепный бархан, ну какой же чудный бархан, и небо такое высокое, и как красиво сложилась та группа камней. И статуи вдалеке поют нежно, как хорошо, что ветер в его сторону. И как хорошо, что ветер. Он поднимает золотые песчинки в воздух, выстраивая мимолетные фигуры. Кажется, что этот ветер пролетает сквозь его голову и формирует его мысли из золотых песчинок. И все золото Пустоши складывает только один ее портрет.

Прихватив мешочек сушенного чая в подарок (в дар, в приношение), Славек шагал в лагерь «из-подов», то есть никаких уже не изподов (глупые поселенцы), а в лагерь Бригады Бэстии Клик, его будущей бригады, его будущей жизни. И никакой монотонности, никакой скуки, никаких вздохов, что-то совершенно иное и она, она всегда рядом.

Айра! – Славек увидел ее издалека и замахал рукой, – Айра, привет!

И тут же сбилось дыхание, уши покраснели. Зачем он так громко закричал?

Айра услышала и помахала в ответ. Больше никто не услышал и не помахал.

Все растворились сегодня. Туннель обвалился – Полович с придавленными возится, кроит там что-то из остатков, халат свой марает. Плахой с завалом разбирается, что да отчего, да кто виноват, да куда дальше идти. Ребята схемы составляют, интригующее что-то они там обнаружили перед обвалом. А Синего Кликиня прибрала-таки аппарат ее колесный собирать. Куда она тут собралась кататься? Кинет она нас в следующем тоннеле, а сама укатит, наверное, обратно в Эзраэль.

Айра озвучивала происходящее для Славека или же просто разминала рот.

Ррраз-два-три, рррраз-два-три, – сказала она в раструб на длинной гибкой трубе, которую держала в руках. Видимо, результат оказался положительным, и она присоединила трубу к вытянутой кастрюле.

Ррраз, рраззз, – Айра стояла под тентом и раскладывала на высоком столе разнокалиберные детали неизвестного прибора, постепенно соединяя их друг с другом. Трубу с кастрюлей, кастрюлю с длинными усиками. Усики свисали вниз, оставляя на песке тонкие дрожащие дорожки. Еще одну гибкую трубочку, оканчивающуюся двумя кружками на ободке, Айра закрепила на голове. Вставила рукоятку в паз, защелкнула ремень, взвесила полученный агрегат в руках. Закрыла опустошенный чехол, обозначив дату и время, приложила палец, поручившись отпечатком.

Ну а так как все заняты, то пора и тебе браться за дело, стажер. Пойдем с тобой вдвоем, ты же мне поможешь?

Славек снова задохнулся – вдвоем! Руки слегка онемели в плечах, и он не мог как следует накинуть ремень. Сейчас она заметит это, сейчас скажет «давай я сама», сейчас… о, получилось. Агрегат оказался тяжелым.

Конечно, тяжелый, думала Айра. Да еще по жаре, ну уж фигушки, нашли себе мула тяглового.

В Бригаде никто не любил наземных измерений и всячески их избегал. Одно дело, когда ты идешь по тоннелю, когда вокруг все вибрирует от пустот, само тянет тебя. И совсем другое – тащится по поверхности с тяжеленным агрегатом улавливания и прислушиваться к тонким пискам, неким отзвукам, каким-то мелким глупостям. Тело жжет, глаза слепит.

Но эта штука помогала в случаях обрушения. Нет, не предотвратить случившееся, а найти изъян в заданном направлении, скорректировать подземную работу.

Айра, разленившись, проспала обвал, и проснулась, когда все интересные задания были расхватаны. А с этой штукой можно и до ночи ходить. О какая монотонность и скука!

А Славек стоял, не чувствуя вес, не чувствуя жару, на спине у него была необыкновенная штуковина, которую собрала необыкновенная Айра, которая прямо сейчас и прямо с ним.

– Ну пошли улавливать, – Айра сняла с крючка на столбе забытую кем-то форменную кепку со значком Бригады (кого там придавило и что Полович из этого соберет, что может и головы уже этой нет, которая кепку носила), и нахлобучила Славеку.

«Фартуки, фартуки, они все носят эти фартуки. Будто все время готовят», – засунув правый безымянный палец в левую ноздрю, Свист сидел в кустах у дороги в поселение. Мимо Свиста прошли две женщины. Они несли большую корзину с камнями, и животы их были туго подпоясаны фартуками.

… а теперь еще эта Чернолицая. Уф, Хлоя, передохнем, – женщины опустили корзину и остановились недалеко от Свиста. – Уф, солнце встало, а уже так жарко, – одна из них начала обмахиваться подолом.

Свист хлопнул себя по ушам и поменяв безымянный палец на средний, засунул его поглубже. Где женщины – там женская болтовня, а от нее надо беречься. И куриный петух понес их в такую сизую рань за камнями! Уйти он не мог. Ему надо было в поселение, и он ждал, пока освободиться дорога.

Чем тебе мешает, не к тебе же ходит. Зои, Зои, до всего-то тебе есть дело, – Хлоя была высокая и черноволосая, а Зои пухлая и рыжая.

Да и не к тебе. А муженечек твой на нее зырк-зырк. Своего недавно зову-зову камни перебирать, молчит, иду-ищу, а он об калитку облокотился и на Чернолицую во все глаза смотрит, чуть язык-брови на плечо не свесил, – Зои всплеснула руками и изобразила язык на плече.

Лицо ее при этом перекосилось, и Свист яростно зашептал охранные заклинания, загибая большой палец ноги под соседний.

Да твоего и так от забора не оторвать, – Хлоя говорила немного в нос и растягивала слова, руки спокойно лежали на коленях. – Стоит Мари на прогулку выйти, они все на заборах висят.

Так Мари нам родная, привычная! – снова всплеснула руками Зои. – Ну походит-походит, ну хвостом своим повиляет. За пятнадцать лет все-все ее фокусы наизусть! А от этой что ожидать? К тому же, – Зои оглянулась по сторонам и чуть уменьшила громкость, – после появления этой Чернолицей, – тут она совсем зашептала, – Мари перестали замечать-привечать. А Гуляка Фрэд вообще прошел мимо Мари и подарок свой Чернолицей отдал. Гуляка Фрэд – прошел – мимо – Мари.

Хлоя откинулась назад и сделала круглые глаза.

Да нууу, – протянула она дольше обычного.

Вот тебе и да нуу, «чем мешает, чем мешает». А у меня, между прочим – дело к ночи, дочь на выданье. А если все мужики к Чернолицей? А о своем сыне ты подумала, балбесе великовозрастном. Кто до полдороги Чернолицую по кустам провожает?

Тут они обе глянули в кусты прямо на прячущегося Свиста.

Ой, кто это, – вытянула шею Хлоя, – Франческо?

Да как же! Это ж наш полоумный спаситель! Чего подслушиваешь? – Зои сложила пальцы и пронзительно засвистела.

Свиста свело судорогой от макушки до пяток. Вырвавшись из убежища совсем не уберегших его кустов, он припустился бегом в город, проклиная болтливых фартучниц.

Пришпоренный визгами Свист не потерял направления. Палец в носу – лучшее средство от них, он давно это знал. Он знал средства практически от всего и применял их в соответствии случаю. От проклятых фартучниц, от ехидных ухмылок, от кудахтанья, от похищения души и подмены тела, от шарканья, от слабоумия и от громкого смеха, приносящего горькую расплату. Он знал все приемы и он умел распознавать точный момент их применения. Казалось за секунду до неизбежного, за мгновение до удара, лишающего абсолютно всего, он ставил барьер, раз за разом сохраняя себя и свой рассудок для будущего всего человечества на грани апокалипсиса. Жестокие, жестокие, но наивные поселяне!

Он знал все приемы, но это не помогало здесь. Боком он подходил к окраине домов, не решаясь ни на один выпад, ни на один прыжок или дробный стук зубов. Уже привстав на пятки, уже сложив локти на пояснице, с подбородком, сложенным на плече и далеко высунутым языком, он останавливался в бессилии нерешительности. Перед ним стоял его бывший дом, и тут надо было либо ставить все барьеры, что физически невозможно, либо не делать вообще ничего. Даже закрывать глаза, хотя страх и волнение наполняли от ома до кали.

…и благоразумно не приглашал дальше входной двери. Да и что бы они делали у него в доме? Рассматривали бы портреты учителей на стенах, читали его книги, трогали его записи? Они приносили – он чинил, они приводили – он лечил, они жаловались – он успокаивал.

Входили вот в эту калитку. Вот их отпечатки. А вот его отпечаток. Свист давно отсюда ушел, переселился в огненную пещеру его бабки, ближе к предкам, в которых благоразумия было гораздо больше, чем вежливости. Бабка не чинила и не лечила, она изучала и составляла таблицы. А когда бабка превратилась в рыжий пепел в горящем кусте своей пещеры, Свист собрал все таблицы и перенес их в дом на окраине поселения, расставив и развесив в заданном порядке. К чему бабке была вежливость? Только к Свисту, да к горящему кусту. Впрочем, судя по всему на куст не хватило.

Но Свист переехал и на калитке стали появляться отпечатки, а вежливость постепенно уравновешивать благоразумие. Но равновесие – зыбкая вещь…

Свист быстро плюнул через правое плечо – самое действенное против воспоминаний, плюнул через левое – от впечатлений, и точно ткнул калитку в свой отпечаток. Нырнул, отпрыгнул, скользнул в тень якоря и закрутился на месте, очерчивая круг из плевков. Правое-левое, правое-левое – воспоминания-впечатления. Тьфу-тьфу, тьфу-тьфу. Ооо, его драгоценный ум не должен подвергаться этим испытаниям.

В защитном круге он притих. Тень якоря ненадолго предохранит от физической опасности, а пара приемов – от психосоматической. По двору уже не ходили его милые курочки и не цвел малиновый камланник. Снова почувствовав слюну в пересохшем от защиты рту, Свист одернул себя – о еде успеется, его еще ждут углы и закоулки соседних домов. Маршрут был выверен благодаря отличной памяти (необходимой для руководителя будущего мира) и вел строго из пункта N в пункт Z. У Хлои куры несут самые вкусные яички, у Коста сушится самая жирная рыбка, у Филистины камни сложены один к одному. И конечно зеленая, опасная, благостойная петрушка в огороде у Изабелли. С желтыми волосами, эта женщина приходила к нему, приводила своего сына, такого тонкого и прозрачного, что страшно было отпустить из рук, и Свист брал его на руки и уплотнял, чувствуя прибавляющуюся тяжесть…

Свист сплюнул уже порядком набежавшую слюну через правое. Он помнит каждого, но зачем вспоминать, ведь совсем скоро от них почти ничего не останется, кроме крохотной искры разума на всех. Сейчас нужно войти в дом, два шага вперед, пять шагов направо вдоль стены, три шага до шкафа. Левая верхняя створка, вторая полка. Вытянуть руку, там, в самой глубине нащупать хрустящую бумагу бабкиных записей. Сжать, рвануть к себе, спрятать в нагрудный мешок на самое дно. После на долгом выдохе двенадцать шагов спиной вперед до стола. Нашарить не глядя, на ощупь, чайник, тарелка, кастрюля, утенок, воронка, дробитель, ага! Вот она! – в карман. Три прыжка до двери. Наружу, мимо якоря, мимо калитки, цокая свернутым языком каждые пять секунд. Смог, смог!

Ах, Мари, Мари, ах зачем ты уродилась на свет.

Ах, Мари, ты как нежный бутон.

Ах, Мари, Мари, зачем тебе твоя красота,

Ведь ты ее никому не отдашь.

Сердце уже не колотилось так часто. Если как следует погрызть ногти (в верной последовательности), любой мятежный дух уляжется сытым псом. Основную задачу он выполнил, бумаги лежали на дне мешка и похрустывали при движении. В кармане устроилась ложка и напоминала о тех скорых временах, когда ему придется нежно и настойчиво учить пользоваться этим простым предметом потерявших разум поселенцев. Он научит их умываться, есть, рассказывать истории, носить камни, петь. Может даже тпрукать и цокать языком. Единственный звук, что останется для них неизведанным, единственный, что он утаит от своих дорогих умалишенных, а там может постепенно забудет и сам – это свист. У него есть на это право. Если бы не свист, то он продолжил бы ухаживать за курочками, жить в своем доме, и не переселился в эту обожженную пещеру, где криворожие твари то и дело донимали его своими плясками, а котлеты из песка сыпались через зубцы вилки прямо на штаны.

У курочек Хлои самые белые и нежные перья в поселении. Сейчас они приятно щекотали грудь Свиста за пазухой. Им как будто даже нравилось, когда Свист похищал их. Ни одним криком не выдавав его присутствия, примолкали в ожидании выбора. Свист всегда выбирал самую хорошенькую, самую белую, самую мягкую. Он думал о том, как в спокойствии своей пещеры он посмотрит в блестящие капельки куриных глаз, увидит в них искру сознания, сближающего ее с прочими разумными существами, и потушит эту искру простым поворотом пальцев рук, представляя совсем другую шею, шею хозяйки куриной шеи – Хлою. Хлою, издавшую тот самый первый свист, начальный свист на площади.

Это все бабкины книги! Это они дали ему его интеллект, способный сложить логическую картинку, совместить факты. Пустошь всегда была опасным местом для людей. Поначалу ласково простираясь безобидными песками, нерушимыми, успокаивала своей стабильностью. Но стабильность эта на проверку оказывалась двусторонней. Стабильно благоприятные периоды чередовались стабильными катастрофами. Мегатонны песка внезапно поднимались равнодушной к кучке людей волной и опрокидывались в самое себя. Сметенные барханы сменялись идентичными, и все становилось прежним, за исключением белых курочек, каменно-песчанных домиков и пустых разговоров, которые после прихода волны переставали отличаться от любого другого бархана. И ко-ко-ко, и ха-ха-ха становились свежей горой песка идеальной формы.

Свист как всякий поэт любил наслаждаться этими идеальными изгибами, но к изгибами людей он был более неравнодушен. Он любил свое поселение, любил поселенцев, он желал жизни всем. И он нашел среди бесчетных страниц спасение.

На площадь пришли все, отложили свои дела, стали полукругами, приготовились слушать. Свист сказал немного, он не хотел перегружать никого информацией, хотел сказать лишь самую суть, оставив подробности для любопытных. Конечно, остановить пески было невозможно, но Пустошь всегда подавала знак перед очередным обновлением. Тихо-тихо в безбрежном мареве раздавался тонкий свист. В нескольких источниках он нашел упоминание об этом свисте, а в одном даже подробное его описание. И в конце своей речи он попробовал его воспроизвести.

Наверное, информации все же оказалось много. Или его слушателям тоже нужно было находить среди своих бесчисленных дел время любоваться идеальными изгибами песка. Но что реальней? Выдуманный апокалипсис или неподметенный пол? И Хлоин палец поднялся до виска и прокрутился вместе с талантливо передразнивающим свист Свиста свистом, сделавшим Свиста Свистом навсегда.

И разошлись. И забыли все, кроме сложенных трубочкой губ и пронзительного звука.

Свист протер руки о штаны. Задумавшись, он раздавил пару спелых слив, которые держал в руках. Вот если бы это были глаза Хлои! Он яростно потер роговицу своих глаз. Ее он спасать не будет. Лишь свистнет на прощанье, адьё, мадемуазель, в новом мире вы никому не нужны.

А он будет нужен, а ему необходимо полноценное питание. В мешке не хватало лишь пряности, пикантности, остросюжетности, которой был полон огород Изабелли.

Он мог взять петрушку и уйти. Предварительно хотя бы пару раз тявкнув. Не как мелкая жалкая псинка с поджатым хвостишкой, а густо так, солидно – тяф-ТЯФ! Он сам научил этому Изабелль еще до того, как стать Свистом. В благодарность за науку она посылала ему маленькие кулечки с чаем и зеленью. Их приносил Славек. И продолжал приносить, правда все реже и реже, даже в пещеру, в которую переселился Свист, покинув поселение и свой дом. Наверное, не надо было тогда угощать его котлетами из песка. Кажется, после этого он совсем перестал приходить. (Славек забрасывал материны посылочки в колючие кусты, злясь от страха и терзаний совести).

Только пару раз тявкнуть (густо и солидно), махнув ногой, взяться в нужном месте на три сантиметра от корешка – и стебель твой. Но огород располагался непосредственно под окном, а за окном располагалась сама Изабелль, внимающая Мари. Итого целых четыре уха, которые могли распознать постороннее тявкание, весьма подозрительно при отсутствии наличия хотя бы одной собаки.

Курочка за пазухой сидела тихо, обход деревни завершен, желудок наполнен сливами – Свист мог и подождать, а заодно послушать человеческую речь.

– Изабелль, я потеряла блеск, теперь я просто Мари. Сегодня я не получила ни одного подарка. Они все висели на заборах только для нее. Изабелль, я должна изменить свой цвет. Мое белое лицо недостойно комплиментов.

Мари плакала. Ведь она – создана для восхищения. Она – создана из восхищения. Внимание – источник ее жизни. Если бы источник этот иссяк, то иссякла бы сама жизнь. Но он бил с прежней силой, изменилось только положение Мари относительно него. Теперь ее дело – сторона. Ее дело – наблюдать за бьющим мимо ключом, не получая ни брызгинки. Нежный бутон превратился в забытый гербарий.

– Проклятые из-поды, отродья демона, пусть черви выедят им глаза. Зачем она таскается сюда?

Изабелль молчала. Айра приходила в поселение за ее, Изабеллиной петрушкой, ничто прочее не приводило эту девушку сюда. Ни взгляды мужчин, ни букеты азалий, ни один из ныне бывших поклонников Мари. Она приходила всегда одной и той же дорогой, и уходила так же. Брала пучок свежей петрушки и отдавала пучок свежих монет. И ящик для средств теплел с каждым днем все больше.

Так что практически причиной частых появлений Айры в поселении была сама Изабелль. Но кажется Мари блуждала далеко от логических выводов, а Изабелль молчала.

– Чернолицая, страшна как черт! Мало ей своих из-подов, всех хочет забрать. И Санчеса, и Гома, и Калахара. Посмотри, посмотри на подушечки моих пальцев, посмотри на кончики век, они желтые, скоро я умру. Ты должна мне помочь! Дай мне, дай мне ту мазь!

Всхлипы, причитания и проклятия. Изабелль не представляла, что такое ухаживание, все в поселении знали, что она видит лишь Исследователя, и ни одна попытка не исходила со стороны мужчин-поселенцев. Она не понимала страданий подруги, да и не стремилась разрешать страдания, считая их привычным ритмом жизни. Сама жизнь и есть страдание, думала Изабелль, и только подспудное чувство вины за появление Айры в деревне подняло ее тело со стула и понесло к полке с баночками.

Когда-то она хотела быть красивой для Исследователя, стать ослепительной настолько, чтобы затмить статуи Пустоши. Колодцем знаний в поселении всегда был дом Свиста. Там, среди книг и расспросов, она нашла подходящий рецепт. Она собирала, растирала и настаивала. И действительно стала ослепительна, начисто лишившись обоняния.

Но красоту надо было чем-то подпитывать, красота – это обоюдный процесс воспринимаемого и воспринимающего. Тропинки под ногами Исследователя не стали короче, и ослепительность снова покрылась песчаной пылью и рыбьими чешуйками.

– Я же помню, какая ты стала красотка! Я даже подумывала перестать быть твоей подругой, Сандро что-то такое сказал мне про тебя, не могу вспомнить, а Исследователь дурак. Давай ее сюда, давай всю, сколько у тебя есть?

Мари уже запустила пальцы в баночку, не собираясь откладывать своего преображения. Изабелль схватила ее за руку и отняла мазь.

– Это очень сильное средство. Можно пользоваться только один раз в день и только вот столько, – Изабелль показала полногтя. И лучше закрой глаза и постарайся не болтать, чтобы не попало внутрь. Капля на язык, и фьють – мгновенное избавление от всех страданий.

Изабелль хохотнула, ведь она имела в виду смерть.

Мари закрыла глаза и замолчала, намазанная, Изабелль затратила слишком много сил на хохоток, и ее сморило. В доме затихло, и Свист, наконец, сорвал пару зеленых стеблей, предвкушая плотный обед.

Чтобы не испортить себе аппетит, он не стал вспоминать о настоящей цели схода с песочной диеты. А мы вспомним: Бэстия обладала могучим организмом, с которым порой не справлялся и Марсель, а он был очень хорош в этом деле. Той ночью Свист зажмурился и подчинился, и Бэстия сделала все сама. Правда, он чуть не умер. Требовалась выносливость. Поэтому стоило подкрепиться.

В прошлый раз соитие с Бэстией вызвало приход чернобородого, Свист разбирался в таких вещах. Предвестники апокалипсиса не подвели, к нему пришел сам Царь Апокалипсиса. И Свист снова пройдет через эту встречу, не будь он спасителем.

Глава 555.

– А вы скоро примете меня в Бригаду? – Славек шел с Айрой от самого дома, куда она приходила за новой партией петрушки.

– Примем, примем, – Айра поднесла пучок зелени к носу и вдохнула ставший теперь таким родным и многообещающим аромат. Она даже не думала о придумывании какой-то причины, откладывающей это событие, Бригада была укомплектована, решение о расширении принимала только Бэстия, и никто не мог предугадать, когда это произойдет. Судя по всему, в Пустоше Бригада засела надолго, на столько долго, что даже приблизительной даты перехода назвать было нельзя. Кажется, все тысячи километров прорытых ими тоннелей, в какую сторону они бы не вели, приближали их именно к этой цели.

Пустошь стала нарицательной, так долго они к ней шли, толком не представляя, что их ждет. Может быть, ничего, пустошь, пустота. Хотя по сути как раз «пустоты» и являлись причиной существования бригады. Из этого выходило, что для поисков Пустошь – самое подходящее место.

У каждого были свои соображения. Пока бригада продолжала перешучиваться, не затрагивая серьезных тем. Постижение петрушки заняло их умы, они даже позволяли себе веселиться как дети, забывая о работе.

Айра приветственно помахала пучком.

Синий, всегда готовый к действиям, подвижный, с мыслью в глазах, с грубыми, квадратными пальцами. В трещинах на коже собралась земля каждого прорытого им тоннеля, от Чутоки до Артениги. Иногда он бросал кирку и рыл тоннель голыми руками, чувствуя приближение самого сокровенного. Все члены бригады чувствовали «пустоты» в той или иной мере, это было первым условием приема, но безусловно по силе восприятия никто с Синим сравниться не мог. Кирку свою больше никто не бросал, а некоторые даже старались получше держать, чтобы соблюсти дистанцию между своим желанием и холодным рассудком.

Очки-консервы подняты на грязный лоб, трещины на пальцах пополнились свежими запасами – Синий копал. Он и сейчас стоял у одного из спусков, держа в руках замысловатый аппарат для забора проб со стеклянной колбой и семью клапанами-входами. По бокам несколько рычажков настроек тембров, октав, действительности.

– Кажется, я слышал отголоски звучания. У новой метки.

Айра подобралась, отбросила руку Славека и мгновенно скользнула к спуску.

– Наши где? – спросила она, спустившись уже наполовину.

– Все там, прощупывают.

– А Бэс?

– Куда-то пропала.

– Ха, как всегда ушла вперед.

Айра и Синий быстро скрылись в дыре, пренебрегая вниманием нового знакомого, как чисткой зубов после ночной прогулки.

Славек остался с пучком петрушки посередине лагеря. Идти с пучком обратно Славек не мог, ведь Айра заплатила за него, а купленное однажды обратно не возвращается. Шататься по лагерю в поисках подходящего места он боялся. А вариант спуститься и отдать ей самой можно даже не озвучивать. Его кости просто распались бы в небытие. Так думал сам Славек.

Поэтому он решил просто подождать.

Куриные потрошка приятно разбавляли песок. Вогнутость ложки заполнялась и опустошалась раз за разом. Жуй-жуй, спаситель, тебе понадобятся силы. Потрошка, сливы, петрушечка. Песочные котлетки держали форму. Он их всех сначала посадит на песочную диету. Вручит по ложке – это лож-кааа, повторите – лож-кааа. Они повторят и погрузят в теплый и рыхлый. Такие милые, такие глупые.

Лож-кааа, – довольный смех для бодрости.

Все будет так, он много прочел, он ана-ли-зи-ро-вал.

Обед окончен, стряхнуть крошки, постучать по зубам, дернуть за волосы. Шуточки окончены. Пора открывать бабкин тайник.

Не сгори его бабка в огненном кусте, лежал бы он сейчас с оторванными ушами и замученной совестью. В тайнике лежала книга, тайная книга. Ее нельзя было раскрывать, тайны таились в книге. Бабка берегла книгу от него, а его от книги. Но перед лицом грядущего апокалипсиса поздно беречься. Ради живого будущего он должен ее открыть и постичь знания, в ней таящиеся. Прочитать каждое слово, просмотреть каждую картинку, даже если нападает дрожь и кишки выдавливает наружу.

Ему необходимо выманить Царя Апокалипсиса. Развитая логика помогает связывать два события друг с другом. Он был в лагере – он вступил в связь – Царь пришел к нему. Он снова проникнет в лагерь – он вступит в связь – Царь придет к нему. Первый пункт легко осуществим, третий пункт вытекает из второго. Второй пункт.

Для второго пункта он выкопал этот проклятый тайник, поступился запретом бабки.

Бэстия взяла его, но взгляд ее не лучился, а колени болели от долгого стояния. Но теперь у него появились силы от питания, а умения он получит от книги. Разложив инструмент, Свист принялся за дело.

«Если я еще немного подожду, то они обязательно выйдут», – думал Славек, сидя на некотором достаточно безопасном по его расчетам расстоянии от дыры, – «и увидят, какой я терпеливый и обязательный».

Твердая, ярко-зеленая петрушка начинала увядать. Стебли становились мягкими, опасно коричневыми и клонились к песку. И к пальцам Славека.

«Она просто не знает», – оправдывал Айру Славек, – «иначе не оставила бы меня так».

Айра действительно не знала, что сорванную петрушку лучше всего обработать сразу, а не соединять в беспечный букетик. Ведь после того, как петрушка отделялась от своих корней, прочно укрепленных в земле, она только набиралась сил. Сначала мягчели стебли, приобретали гибкость и юркость. Потом коричневели сами листья, но лучше было не дожидаться этого момента. Тем более держа их в ничем не защищенных руках.

Славек переложил чуть дрожащую зелень в другую руку и почесал длинный шрам на лодыжке. На песок ее лучше тоже не класть. Он бы сделал то, что нужно было делать в таких случаях, но отсутствовало даже металлическое ведро или земля. Айра тоже умела с нею справляться, но каким-то своим способом. Отходить от дыры Славек не хотел. Кто знает, какие опасности ждут исследователя изнанки, так что это можно было считать тренировкой.

Славек отставил руку с петрушкой подальше от лица, хотя это вряд ли помогло бы, и опасливо заглянул в дыру. Песок, задетый ногой, ушуршал вниз, обозначив темное дно светлым пятном.

«Ведь это мое будущее», – подумал Славек, – «нельзя бояться будущего». Скрутило живот, отозвался треугольник в голове. Ставшей какой-то внезапно жидкой ногой Славек нащупал первую ступеньку лестницы, а за ней вторую, пятую, седьмую.

Тут лестница задрожала, да и весь тоннель загудел, затрещал. Славек как приклеился к перекладинам. Что-то обрушилось. Славек обернулся. Из стенки тоннеля выпала и рассыпалась пара крупных комьев земли, а за ними, решетя стену, еще десяток. Как будто кто-то пробивался изнутри. Ноги Славека не могли оторваться от лестницы, а глаза – от разрушающейся тверди. Одна прореха начала расширяться, и Славек разглядел мелькающие руки. Вскоре появился всклокоченный и перемазанный Синий. Он вывалился в тоннель, немедленно подскочил и продолжил расшвыривать стену, увеличивая проход. Через несколько секунд он попятился от чего-то ярко-рыжего, пожарного как огонь. Пробивая ход широким плечом, в тоннель рухнула Бэстия. Синий успел подхватить ее, но был бы раздавлен массой своего шефа, если бы с другой стороны ее не поддерживал Полович. Всех троих покрывала земля и царапины. Ворот на рубашке Бэстии оторвался, а рукава превратились в бахрому. Она страшно рычала и кажется, пыталась освободиться от своей поддержки.

Вслед за ними выскочили не менее потрепанные Айра и Плахой.

Надо уходить. Надо наверх, – Айра говорила отрывисто и присев, зачем-то закидывала землю обратно в проход. – Наверх! Быстро!

Тащить сопротивляющуюся Бэстию было невозможно. Айра подскочила и махнула рукой. Плахой навалился сзади, Полович и Синий потянули Бэстию за руки вниз. Айра приподнялась на цыпочки и закричала что-то Бэстии в лицо, та зарычала-закричала в ответ. На что Айра неожиданно быстро и ловко сунула руку Бэстии прямо в рот, вытащила оттуда большой ком земли и откинула в сторону.

Рык прекратился. Бэстия тяжело навалилась на своих помощников, и они наконец поволокли ее к лестнице. Славек ожил и выбрался наружу. Тут же наверх выпрыгнул Полович, таща непомерную ношу, подталкиваемую снизу Синим и Плахим. Выбравшись, Бэстия стряхнула с себя всех троих и побрела в сторону лагеря, спотыкаясь и чертыхаясь. Полович и Синий расположились с двух сторон и сопровождали ее, готовые подхватить.

Айра тоже показалась на поверхности. Она тяжело дышала. Из туннеля слышались голоса.

Нормально. Ребята справятся, – сказала Айра Плахому, присевшему на песок.

Неплохо бы биди после такого. Или пару, – ответил Плахой.

Тут они заметили совершенно ошалевшего Славека.

Эй, парень, а что это у тебя на руке?

Тут Славек почувствовал жжение в ладони и кислый вкус во рту.

Петрушкаа, – выдохнул он, качнувшись.

Коричневые стебли обвились вокруг левой руки и ползли все выше. В прошлый раз Изабелль успела. Хлопнула в ладоши, запела высоким голосом, вся затряслась. Она выращивала петрушку, она знала, как с ней справиться.

Но Изабелль была так далеко.

Мама! – Славек заплакал от нарастающего жжения и ужаса. Картинка действительности начала двоиться, троиться, песок под ногами будто расплавился. Голова закружилась и все закружилось вместе с ней, стало трудно дышать.

Ах ты, олмбратобори, – по тону было ясно, что Айра упомянула не ангелов небесных. Резким движением она схватила изворачивающийся стебель у основания и сдавила его изо всех сил. Зашипела, засвистела, пронзительно завизжала. И нагнувшись, сомкнула челюсти чуть повыше захвата.

Изворачивание прекратилось. Петрушка безвольно повисла у Айры в руке. Девушка кинула кровожадную зелень Плахому в подставленный шлем, а сама начала яростно отплевываться.

Таких я ещё не видела. Не знала, что у вас тут водятся змеи, – сказала Айра Славеку, но тот уже ничего не слышал, отключившись из-за неподходящий для его организма дозы яда.

Славеку было щекотно, щекотно-щекотно-щекотно. Щекотно от… от… от… хихихи…От смеха. Хихи приходило издалеееекаааа....и маленькимисвоимитоненькимихвостиками щекотало его изнутри. Славек попробовал пошевелить пальцами на ногах. Пальцы оказались его и пошевелились. Стало ясно, что смеется не он. Правый бок почувствовал тепло. По волосам, которые превратились в тонкие трубочки, что-то утекало и с легким шипением уходило в песок.

Блблбульблабилиблоп…хихихи…рядом кто-то был. Под закрытым веком правый глаз улавливал резкие движения, близкие к метаниям. Метания были прочно связаны с теплом, все сильнее ощущаемым правым боком. Славсуо сиа нионини плаййяя буо. Вдруг все резко отошло на задний план, даже будто пропало. Из-за этих звуков прямо над его головой. Чудесное пронеслось у него по волосам. Хихихихихи…в горле появилась четкая граница. Все, что ниже, заледенело, закаменело – от горла вверх вспыхнуло и потекло жидким пламенем. Сложная система запрета выстроилась у Славека. Сейчас раскаленная голова расплавит ледяное тело и останется без поддержки, тогда его точно не возьмут в бригаду, и он вечно будет лежать на маминой кухне в ведре для чистки рыбы.

Не хочу! – Славек вскочил на свои хрупкие ледяные ноги, готовые рассыпаться, побалансировал слишком длинными руками, ища то ли опору, то ли невидимого соперника.

ХИИИИХИИИХИииии-а-ах-а-ах!

Ой не могу! Глаза открой! – отчетливо услышал Славек и открыл глаза.

Перед ним, сложив ноги по-турецки и уперев руки в колени, сидела Айра. Она улыбалась. Широко улыбалась. Очень широко улыбалась.

Ну ты, брат, даешь, – слова у нее получались с трудом, но Славек их понял.

И почувствовал ожог от петрушки. По всей руке от запястья до плеча шел фиолетовый след. Но на удивление только чуть покалывал. Славек потрогал его пальцем. Странно. Странно, что рука осталась при нем.

– Первая медицинская помощь от первого медицинского помощника! – Айра говорила на удивление легко и трудно. – Полович, ты еще жив? – не меняя позы, она чуть отклонилась в сторону и глянула за Славека, стоящего прямо перед ней.

Мммм, – донеслось из-за Славека.

Он повернулся всем корпусом, оставляя нижнюю половину в надежно закрепленной позиции. Правая нога от бедра до колена дернулась током – вокруг костра (вот оно тепло и резкие метания) лежала бригада. Но легла она будто не сама. Некая взрывная волна положила их кое-как. Славек застыл, занемел. Что произошло? Жив ли Полович? Почему Айра просто сидит?

Мммм… мммаааммм....мамочка.., – тянул тем временем вроде бы все-таки живой Полович. – Мммамочка тебя не учила, что не стоит играть с такими сильными веществами?

Вам плохо? – спросил совершенно испуганный Славек.

Нет! – подал голос и Синий.

Слишком хорошо! – откуда-то из-за высоких языков костра выкрикнул Плахой и пару раз квакнув, завыл.

Их-хихихихи-хаха-ааххххаххххааа. Бригада сотрясалась от смеха. Айра тоже смеялась, слегка подвывая, и не отрывала рук от колен. Славек попытался посмотреть ей в лицо, но оно расплывалось, молниеносно сменяя отражаемые эмоции, а глаза смотрели на что-то слишком далекое. Стало понятно, что сидит она только благодаря особому расположению рук и ног, а иначе давно бы уже лежала как остальные.

Щекотно-щекотно-щекотно, тающий лед булькнул в горле, ах, что это поднимается из живота такое щекотное-щекотное, ах, ах, ахахахахахахахахаха!

А потом Славеку удалось сесть. И даже завернуться руками-ногами как Айра и «остаться на плаву, а не утонуть как эти слабаки». «Эти слабаки» шевелили время от времен конечностями, будто и правда пытаясь выплыть.

И они долго смеялись. И жгли костер. И пили что-то теплое и колючее. И барханы менялись местами, и они менялись местами. Звезды собирались в созвездия и потрескивали о чем-то своем. А после резко срывались с места и уносились, оставляя тонкие белые полосы. Славек чувствовал, что его лицо тоже расплывается и глаза смотрят на что-то далекое.

Спустя два или три столетия Айра и Славек принялись за рыбалку. Они прицельно выбирали одного на их взгляд самого утонувшего, и закидывали воображаемую удочку. Славек даже чувствовал ее удобную рукоять в своих руках.

Веди-веди, подсекай, – подсказывала ему Айра, и они «вытаскивали на берег» то Половича, то Синего, то одного из тех неназванных в самом начале, например, Лисенка.

«Улов» разговорился. И Славек узнал, как Айра и Плахой дотащили его трясущееся пылающее тело до лагеря и сдали Половичу, который не без причины выполнял функции бригадного врача.

А потом Плахой сварил супчик.

Я когда переживаю, сильно есть хочу, – махал руками кулинар, как будто помогая словам формироваться из потока речи. – А тут твоя змея подвернулась. Я-то змей умею готовить. И плов могу, и рагу там какое – язык проглотишь.

Все согласно покивали, отражая лицом изумительный вкус этих блюд.

Ну это под настроение, – тут же заскромничал Плахой, – если день ясный, если пустота рядом…

… если очередной выход к девчонке хорошенькой вывел… – поддержали откуда-то из-за костра перечисление удачно сложившихся обстоятельств.

Руки Плахого продолжили выводить узор беседы, но слова уперлись в невидимую плотину и похоже начали скапливаться. Вскоре Плахой начал это замечать, но не понимать. Руки зашевелились быстрее, и уже порядочно слов накопилось внутри, напирая друг на друга. Бригада беспомощно переглядывалась. Языки двигались свободно, но в остальном бригада оставалась рыбой на берегу – можно было лишь слегка подрагивать хвостом.

Славек и Айра посмотрели друг на друга – те же рыбы, только вертикально. В горле появился вязкий ком.

Плахого начало колотить. Уже накопившиеся фразы уплотнялись новыми словами, короткими, но громкими и большими. Мелкие вибрации Плахого задевали струны пространства, струны колебались, колыхая воздух, посылая тревожные волны через того, другого, от третьего справа до коротконогого, от тебя до меня, через Айру к Славеку. Испуганные и безмолвные они продолжали накапливать крики и громкие вопросы внутри себя.

Эй, лентяи, отпускники, прохлаждаетесь? – шар невыносимого вакуума, затянувший и рыб и рыбаков в ловушку безмолвия, громоподобно лопнул прямо у Славека над головой. Показалось, что сейчас же все накопленные потоки слов, сломав плотину десятка губ, рванут наружу, заполнят чашку поляны до самой каемочки, вспучатся пузырем.

Но только «ппаа…» вырвалось у Славека, только «пффуу…» вырвалось у Айры. «Шшш», «сссс», «фффф», «ххаааа....», – зашуршало над лагерем. У границы света, отбрасываемого огнем костра, стояла мадам Клик.

После этих тоннелей так жрать охота, – широкорасставленные ноги, руки упираются в бока. – А у нашего повара какая-то лихорадка.

Бэстия, всего только несколько часов назад извлеченная из толщи земли, шатающаяся от собственного бессилия, обезумевшая от проникновения вглубь, теперь стояла на границе света будто только что народилась из пены. Рваная рубаха сменилась белоснежной майкой, способной своими длиной и шириной укрыть пару двуспальных кроватей. Шорты-хаки не скрывали колен, позволяя насладиться изучением их плавно изгибающихся ландшафтов. На ногах были пальцы. Они перебирали песок, будто пытались незаметно от хозяйки установить, куда же она их завела.

Чего расшикались? Совсем запесочились, ребятки, засиделись.

Сил отвечать не находилось. Лопнувший шар примял чувствительность и реакцию. Все затаились, созерцая.

Вспомнили древний обряд поклонения тишине?

Бэстию совершенно не смущало молчание, она не замечала ничего гнетущего, не обращала внимания на примятость своей команды. Наверное, с тех вершин, где зарождались ее мысли, все выглядело слишком мелким.

А вы знаете… – начала Бэстия задушевным голосом сказочника и переступила через Славека – шнурки на короткой штанине чиркнули по лицу, – …а вы знаете, что об этих местах ходит одна легенда… – Бэстия осторожно переступала через тела, двигаясь вокруг костра и что-то высматривая.

Застывшая Бригада застыла еще сильнее от интереса и жутковатости.

…о том, что если ночью в Пустоши… – Бэстия приостановила свой медленный обход около Плахого – …сесть вокруг костра и долго молчать… – тут Бэстия сама присела и, вытянув руку, что-то ловко ухватила из-под совершенно округлившеглазого Плахого.

Степенно выпрямившись, она понюхала находку и приговаривая «ах ты кулинар мой ненаглядный, знала, что можно рассчитывать, не зря брала» и прочие легкохвалимые слова, в несколько глотков выпила из котелка, казавшегося в ее руке пиалой, остатки «змеиного» супа, недоеденного Бригадой.

Мало, а сытно, – удовлетворенно констатировала Бэстия.

Сполоснув пустой котелок кипятком из чайника, деловито попила из носика.

Лады, ребятки, не раскисаем, мы близки к цели, а вы устроили тут похоронщину. Соберитесь, может быть, это главная Пустота в вашей жизни. Ух, да мы на такую жилу нарвались, сами сегодня почувствовали как раскачало. Завтра за нее и возьмемся, – Бэстия приблизилась к границе света костра и шагнула за нее в тень подкравшегося бархана. И уже оттуда спросила, – вопросы есть?

Славек поднял руку, расправил ладонь и направил в сторону Бэстии как антенну:

А что будет если сесть вокруг костра и молчать?

В камень превратишься! – захохотала из темноты великанша-руководитель и, потешаясь, понеслась прочь.

Что же произошло? Они застыли, испуганные Бэстией. Онемели руки и языки, только электричество в голове освещало работу мысли.

И тогда Славек встал. Все с удивлением посмотрели на его ноги, ибо забыли, для чего на самом деле служат эти два мерно шевелящихся отростка. Многим захотелось испытать подобное, и отряд прямостоящих пополнился. Они не знали, для чего встали, некоторые даже сели или легли на прежние места. Айра сама предприняла две или три неудачных попытки. Непросто было распутаться из приобретенной за полночи формы.

И тогда Славек явил им следующее чудо – он протянул Айре руку, и тут обнаружилось, что он не единственный обладатель этих смешных подвижных крючков.

Плоскость восприятия расширилась, сверху в поле зрения попало множество всего интересного. И захотелось посмотреть поближе. Вот там такое большое темное колышется это что? Да оно не одно! Друг за другом, ты за меня, я за Лисенка, Лисенок за Половичем, Полович за Синим, Синий за Плахим, что это что это что что что?

Что-что, это – палатка, это – стол, это – повар, давайте поговорим с ним завтра. Они объясняли друг другу окружающее, передавали объяснение отстающим, отстающие передавали обратно удивление и жажду познания, толкая объясняющих к дальнейшим исследованиям рейсшин, лестниц, кубов-анализаторов, мирно спящих шестиместных шатров и загадочных мелких искр, рассекающих ночь при резких поворотах головы. Непознанное ждало опознания.

Лагерь спал.

Сегодня он должен проникнуть. Только шаг из-за бархана, и он снова на их территории. Но уже не как тайный лазутчик, этой ночью он – вершитель.

Лагерь спал. И он проник. Ногу в колене, руку в локте, голову в плечи. Выпрямить, повторить. Пустить слезы, помотать языком. Будущему правителю человечества нельзя упускать ни одного…

Свист резко упал, успев все же сложиться в позу невидимости. В спящем лагере в воздухе летали искры. Темнота – всполох – темнота. Всполох! Темнота…

Первое впечатление самое верное. Бэстия, Огненное порождение апокалипсиса! Да он просто сгорит, только приступив к выполнению плана! Подумать, надо подумать. Семь, пятнадцать, тридцать восемь. Чернея в горящем кусте Жаркой пещеры, что кричала его бабка припадающему в беге на больное колено Моряку?

Водаааа!

Но обоженный ей Моряк предпочел бег, а не поиски и спасение. Бабка кричала «вода», это значит вода должна победить огонь.

Нужна вода. В Пустоши ничего, кроме озера, не состояло из воды. Ночь сегодня длинная, он успеет.

Надежно обклеенный изнутри от посягательств чужих мыслей колпак прекрасно работал и в другую сторону. Проклятья спутанных мыслей не проникали внутрь, а вода не проникала наружу. Лучший выбор головного убора! Свист оценил объем – придется тушить экономно. Стоит поторопиться – порождение преисподней могло сгореть раньше времени.

Поторопиться следовало прямо сейчас, но Свист медлил. Во-первых, Пустошь ночью – не самое светлое место, хотя под парочкой барханов притаился еще вчерашний полдень, который, впрочем, вчера и освещал. Во-вторых, озеро любило пошутить, исчезая и возникая в песках без закономерностей и правил.

На удачу озеру нравился лагерь, и оно кружило вокруг по небольшому радиусу. Не ослабевая глазного внимания, Свист пятился боком и прислушивался к плеску. С пятки на носок, с пятки на носок, бедро, плечо, такая последовательность расколет любого подкравшегося черта.

Пятка на ступню, бедро в живот, плечом прямо в нос. Черт как и положено зашипел, защелкал, завалился под натиском ученых знаний, зашарил лапищами, захрустел суставами.

Но, видимо, и чертей готовили к встрече со Свистом. Из-под сведенных за ушами локтей Свист расслышал жуткие заклинания. Он знал, что ни в коем случае нельзя прислушиваться, разбирать на предложения, предложения на слова, определять деепричастные обороты, оценивать художественную насыщенность и сочность метафор. Но это были не заклинания, а отборная брань, поносившая его самого, его предков и даже тех, кто только раз случайно встретился с ним глазами между двумя моргающими взмахами.

Древняя брань! Такую, пожалуй, он видел только в бабкином сборнике, да слышал от самой бабки в случае особо испорченных экспериментов. Но книга не может говорить, а бабка сгорела. Да, кажется, не только «водаа!» кричала бабка вслед внезапно проворному…

… Моряку! Свист опустил локти и, поддавшись пришедшим из глубины эмоциям, хорошенько пнул старую развалину. Нога ушла куда-то в мягкое, и Свист отдернул ее, побоявшись завязнуть. Тщательно составляя списки людей, которых стоило брать в новый постапокалиптический мир, на Моряке Свист колебался. Рука зависала то над левым, то над правым столбиком, и ни на что не решившись, заносила в отдельную, третью колонку. Моряк пережил предыдущий апокалипсис, возможно, его инстинкты могли помочь и в этот раз. Но недаром большинство калиток подпиралось, а воздух в поселении морщился при шаркающе-скрипящих звуках его появления. Это не были личные обиды, ведь чтобы обидеться, надо иметь хотя бы слабую коммуникацию. Она же была на нуле. Многие поселенцы даже не знали, что он есть. Пока пятнадцать лет назад он снова не появился. А с ним и внезапное желание запереться и сузить свое внимание.

Бабка Свиста ради развлечения изучала это феномен, и кажется, поплатилась именно за свое любопытство. Может, ей также следовало держаться от него подальше.

И Свист почувствовал это накатившее удушение, эти занывшие мизинцы, гирю в поджелудочной и сложил локти за ушами, ступая с пятки на носок. Теперь, кажется, каждая морщинка этой раковины отпечаталась на его боку. А Свист здесь сегодня, чтобы покорять. Бэстию морщинами навряд ли покоришь.

Пока Свист размышлял, хруст суставов замолк. Может быть, проблема с третьей колонкой решилась сама собой? Свист прислушался к себе – удушение не прошло, значит, жизнь еще поддерживает форму Моряка.

– Ты чего здесь околачиваешься?

Моряк захрипел, как бы разгоняя свой речевой аппарат, забитый пылью и залетевшей мошкарой.

Х-х-х-х, грруэ, ткхот-ткхот…

Свист понял, что это подготовка к новой порции брани. Ладно, он послушает еще разок, всколыхнет омут сентиментальной памяти. А после пошлет этот реликт рыскать в другом месте, его план не должен сорваться.

Кхо… они не пришла, она не пришла, моя нежная водная лилия… я ждал, но озеро только сушит меня, Мари обжигает…

Озеро? Ты оттуда? Оно где? – невозможно, но кажется, он не зря врезался в этот недопрах.

Но Моряк только бормотал бессвязно, растеряв с разумом всю язвительность.

… только сушит, а она не пришла… она должна быть здесь, и я пришел… я ее найду, моя капля росы…

Пара несложных фактов сложилась в голове Свиста. Да этот вековой влюбленный сейчас, через десяток шагов, начнет рушить весь четкий план спасения. Попробуй проникнуть незамеченным после такого хрипяще-сопящего вторжения. Да он весь лагерь своим «кгхааа!» поднимет.

Кто там у него цветочек-лепесточек? Кого он ищет? Только один бутон заставил его притащиться в поселение спустя пару жизненных циклов. Мари, конечно, Мари. Полоумный старикан.

Ее нет здесь, иди в поселение! – а чтобы ускорить исчезновение, добавил, – она ждет тебя там.

Каждая мурашка встала колом на коже Свиста от эмоций Моряка и опадала постепенно по мере удаления источника.

Моя грозовая тучка.... мой кубик льда… – невразумительная речь затихала в темноте.

Наконец, источник удалился. Зачем он только приполз сюда, дряхлый развратник. Отчего апокалипсисы так щадили его? Все-таки стоит занести его в список недостойных, вдруг он сохранит свой разум (если он у него еще остался) и начнет претендовать на место спасителя? Тьфу-тьфу на такие мысли и притоп, и резкий прыжок вправо, резкий прыжок влево. Шлеп!

Шелковые гамаши полностью промокли в разыскиваемой воде. Озеро само нашло Свиста и незаметно подползло. И теперь мелко рябилось, словно радуясь то ли встрече, то ли удачной шутке.

Пррроделки. Ладонь на колено, ступню на локоть, уже второй раз за полчаса что-то незаметно подползает к нему. Где его внимательность и расчет? Возможно, он уже проклят и все пропало? И даже эти мысли – тоже часть проклятия, чтобы он разуверился в себе и все бросил? Ни за что! Баам! Кулаком прямо в ухо! Бааам! Во второе! Он вооружен знаниями и интуицией. Он знает как защититься от порчи духа и чувствует, когда это необходимо. Уши звенели – это была мощная защита, такую не просто разрушить.

Свист зачерпнул колпаком воду и шагнул за бархан к всполохам.

Из дыры в песке поднимался плотный лиловый поток. Бэстия отчетливо его видела. Она всегда знала, что этот поток есть, но увидела его только сейчас. Также она знала, что в туннеле он темнел, становясь сначала светло-фиолетовым, после черничным, и практически чернел у своего истока. Память мельтешела в голове, сливаясь в сплошной белый шум, создавая ровный фон для восприятия лилового потока.

Бэстия обходила его уже сотый раз, на каждом витке приближаясь на крохотный миллиметр. Ровный фон памяти состоял из мысли, что она не должна этого делать, вернее должна, именно к этому потоку она и приближалась все годы и все туннели, но не сейчас и не так.

Попугав разлегшуюся Бригаду самовыдуманными легендами и подкрепившись супчиком, Бэстия рассчитывала поработать над планами новых туннелей у себя в шатре, а после все же вызвать к себе Нэл на замену пропавшего Марселя. Она знала свои потребности, для хорошего самочувствия ей требовалось регулярное расслабление. И речь не только о массаже. В конце концов, она всегда рассматривала Нэл как запасной крайний вариант.

Первыми начали пальцы ног. Они поднимались, опускались, гуляли из стороны в сторону, мешая сосредоточится. Потом к ним присоединились колени, дрожа своей чашечкой. Бедра напрягались, каменели, застывали на секунду-другую и превращались в мятное желе, чтобы снова закаменеть. Когда все в тазу ниже пупка превратилось в жидкий суп, а в четырнадцатом позвонке начала разгораться ярко-синяя звезда, Бэстия расшвыряла все бумаги и избавилась от ботинок и носков. Подошвы ног немедленно запросили песок. Теплый, шелестящий.

Песок в изобилии покрывал Пустошь, но совершенно отсутствовал в шатре. Обыскав пляшущие стены, Бэстия нашла выход и выпустила ступни на волю. Одиночные мысли складывались в ровный фон. Что-то балагурило на границе сознания, и Бэстия старалась держаться на этой границе, обходя балагурящих. Ей казалось, что ее могут испугаться.

Внутри дрожал прозрачный студень. Ей нужно спуститься в туннель. Прямо сейчас. Но каждый встреченный темный проем отталкивал – не сюда. Она подходила к самому краю, раскачивалась, прислушиваясь, и продолжала поиски. Стоять на одном месте ей не удавалось.

И снова в путь, от проема, к проему, здесь она уже была? Пустоты звали ее, они были буквально у нее под ногами, они были и дальше, под песками Пустоши скрывались шикарные пустоты, не заполненные ничем, кроме своего звучания.

В средний палец на левой руке ударила холодная маленькая искорка, ниточкой потянулась по предплечью, плечу, ближе к сердцу. Где это было, когда это было, с кем это было? Кажется, со мной, кажется несколько дней назад, кажется в самом дальнем туннеле, в том, на входе которого она собственноручно поставила заранее подготовленную табличку с предостерегающим черепом. Никаких разработок в том направлении. Потому что это самый наикратчайший путь. Парадный вход. Невидимой волной прямо в лоб. А после тебя уже нет. Есть только волна и звучание волны, в которое добавились новая нотка уже не твоей жизни.

Бригада не знала, но они всегда искали самый длинный, самый обходной туннель, чтобы зайти со спины, встать у истока. Знала только Бэстия, не раз жестко отказывая даже самым талантливым работникам в разработке маршрута. Не раз наказывала Синего грязными хозяйственными работами, чтобы отбить привычку бросать кирку и в упоении закапываться в землю в стремлении быть поглощенным пустотой. Не для того она набирала Бригаду, не для того двенадцать лет двигалась к Пустоши.

В средний палец на левой руке ударила холодная маленькая искорка, потянулась по предплечью, плечу, ближе к сердцу. Холодная маленькая лиловая искорка.

Бэстия сужала круги.

Очертания лагеря, наконец, стали ясны. Это палатка, это стол, это повар – мы поговорим с ним завтра. Это мелкие искры в глазах при резких поворотах головы. Они выяснили, что искры появляются только до определенной скорости и в зависимости от нее даже меняют свой цвет. Некоторое время все развлекались, мотали головой из стороны в сторону и закручивались на месте, пытаясь добиться новых невероятных оттенков. Они уже здорово научились держаться на ногах, не запинаясь и не путаясь в собственных конечностях. Они даже перестали поддерживать друг друга и осмелились разжать крепкую хватку рук. Все и так чувствовали неразрывную связь.

Только Славек не отпускал руку Айры. Ему казалось, что без этого теплого крепкого рукопожатия, его унесет в далекое небо Пустоши, где он затеряется среди пропадающих со светом звезд. Его и так уносило, Славек опускал глаза, чтобы проверить, держит ли его еще Айра.

Айра держала. То отходя присмотреться к особо интересному предмету, то прижимаясь от впечатления после увиденного. И Славек то уменьшался до крохотной бесполезной песчинки, то вырастал до значительного бархана. Чем дальше, тем меньше, чем ближе, тем больше. Теперь он никогда не покинет Бригаду и будет держать Айру за руку. И ему больше ничего не нужно. Славек торжествующе забалаболил в воздух. Бригада радостно вторила ему. АйЯбАлабАлайЯаппу!

И захотелось куда-то бежать, подпрыгивая на ходу, и сделать что-нибудь такое, отчего все станут еще счастливее и ближе. И попрощаться с Пустошью, ведь теперь он часть Бригады, скоро они пойдут в дальние земли, и возможно, он сюда никогда больше не вернется.

Славек заметил на песке темные следы. Притянув к себе Айру, он присел и потрогал их. Следы были мокрые. Айра присела рядом. Глаза у нее загорелись. Она первая сообразила, что все это значит.

Славечек, кто-то пришел в лагерь прямо из озера!

Сработала неведомая логика, и они поняли, что озеро свободно, и раз кто-то пришел в лагерь из озера, то почему бы им не пойти из лагеря на озеро, раз там никого нет.

Слово «озеро» прозвучало торжественным гимном. Какие еще ощущения подарит им его многообещающие глубины и легкая рябь поверхности? Бригада выстроилась по парам за прочным соединением Славек-Айра, и покинула лагерь по мокрым следам в поисках блуждающей воды.

Свист крался. В лагере завывало, гомонило, вспыхивало. Предвестники апокалипсиса совершали один из своих жутких обрядов. Зато они были заняты и не мешались под ногами. Да и обряды ему не страшны, от такой ерунды он давно защитился скрещенными пальцами ног и языком трубочкой. Он знал, куда идет.

Наверное, обряд был из рядовых, повседневных, так как предвестники гомонили сами по себе, без своей предводительницы-великанши. Вот что значит четко разработанный план, когда ему подчиняешься не только ты, но и окружающая тебя реальность. План диктовал встречу тет-а-тет, приемчики из бабкиной книги не работали на аудиторию.

Наилучший вариант – застать ее в шатре, отходящей ко сну. Стоило для верности записать это в альбом планов, чтобы заматериализовать. Но и его кристальная память ничуть не хуже хрустких листов в твердой бархатной обложке.

Застыв у стенки шатра, Свист осознал, что составить план и исполнить его представляют собой достаточно полярные вещи. В первом случае лучше сидеть и думать, а во втором совершать движения и вступать в коммуникацию. Он мог объяснить это себе, но не мог представить.

Четкий план поплыл куда-то. Между позвоночником и кадыком рос пузырь. Не растерять ценные крупицы последовательности, что за чем? «Убежать со всех ног», нет, этим пунктом нельзя начинать, иначе все последующие теряют смысл. «Привести себя в соблазнительный вид». Да-да, кажется, похоже на начало.

Свист снял мантию, расстегнул и снял жесткий воротничок. Остался в трико и подсыхающих гамашах. Живот его чуть подокруглился от принятой пищи. Что ж, это неплохо, это признак хорошей жизни, признак знатока удовольствий.

Свист причесал брови, сформировал лицо. Складочка высших мыслей на лбу, выступающий подбородок волевых усилий. Его упражнения по бабкиной книги на валуне и подушках не пройдут даром.

Огорчен беспокоить Вас в столь поздний час… – Свист приоткрыл полог шатра и обнаружил, что огорчать некого. Зажженная лампа освещала разлетевшиеся бумаги и громадные башмаки. Легкий фланелевый носок, который при желании Свист смог бы использовать как шапочку, указывал на выход. Бэстия ушла отсюда, и настроение ее было не из ровных. Либо большая радость, либо большой гнев стал причиной этого бардака.

Складочка разгладилась, подбородок вдвинулся обратно. Производить впечатление на башмаки не требовалось. Производить впечатление требовалось на хозяйку башмаков, которая пребывала вне их. И вне шатра. И возможно, вне лагеря. И, судя по разрушительному беспорядку, вне себя.

Четкий план тотально провалился. Спасение невозможно. Будущее жизни поселения предрешено.

Сегодня Бригада вытащила ее. Выдернули руки из стенки туннеля, вынули ком земли изо рта. А ведь кончики пальцев и языка, преобразившись в капли лилового дыма, уже втягивались в общий лиловый поток.

Видимо, они напрасно старались. Бэстия приоткрыла рот. Только один поцелуй, одно объятие, она не может больше сопротивляться. Копать, но не выкапывать, останавливаться за мгновение до, слышать зов волны, но не становится ей. Вся ее воля превратилась в каплю дыма, кисти рук проникли в извергающийся поток, исчезли…

Шипение и брызги! Вместо полного растворения, Бэстия почувствовала материальность своего тела. Особенно лица и груди, которые внезапно остыли на фоне других пылающих частей. Пальцы тоже были на месте, и она отерла лицо от воды.

Огорчен беспокоить Вас в столь поздний час, – услышала Бэстия позади.

Свист был очень доволен, что колпак воды все же пригодился. Он так и знал, что это Огненное порождение может сгореть раньше времени. Строгая цепочка плана выстроилась перед мысленным взором. Лицо приведено в нужные пропорции, мантия отброшена. Пока Бэстия понимала, куда делось почти затянувшее ее лиловое звучание пустот, Свист пытался дотянуться до ее талии, чтобы властно положить на нее ладонь.

Встав на цыпочки, Свист нащупал колено.

Если быть сексуальной – преступление, то ты однозначно виновна!

Чтоо? – как обычно в первые минуты после обрыва связи, Бэстия не чувствовала благодарности к спасителю.

Вы красивы как звезда! Только звезды красивы ночью, а Вы прекрасны и днем.

Бэстия, наконец, различила в темноте, кто является источников словесного бреда. Это был тот крошечный малахольный из местных, который зачем-то напрашивался к ней в работники, а после сгинул.

Свист перебирал в уме заученные фразы и шарил по коленке.

Что имеет 142 зуба и еле сдерживает…

Бесконечная рука протянулась к нему из темного поднебесья и обволокла затылок.

«Сработало», – подумал Свист, – «сработала чертова бабулина магия!». Теперь, не убирая подбородок, нужно смягчить линию губ, деля напополам волю и соглашающуюся слабость.

Рука начала возвращаться в поднебесье. С поднятых в воздух пяток посыпался налипший песок. Не смотреть в глаза, не смотреть в глаза.

Он… послал… тебя… за мной? – мятное дыхание окутало облаком. Бэстия складывала слова в смыслы.

На лбу горел отпечаток перстня чернобородого Царя Апокалипсиса. Кажется, поцелуя не будет. Свист потер горящий след.

Веди… меня, – Бэстия встряхнула жалкое тельце, – веди… меня… к нему.

Кажется, поцелуя не будет. И объятий, если не считать сжимание головы за объятие. И всего остального, того, о чем картинки в запретной книжке. План стремился к цели своего создания без участия создателя!

Если, конечно, у него не треснет голова. Колпак внутри был еще мокроват, зато приятно охлаждал. Свист натянул его поглубже, чтобы скрыть оставленный знак, который вводил Бэстию в транс не хуже пропавшего лилового потока.

Привычное звякание бубенцов укрепляло силу духа почти как прыжки, недоступные сейчас ввиду болтания в воздухе.

Пойдем, тут не далеко.

Мантия переброшена через плечо (некогда, некогда отвлекаться), босоногая женщина рядом (главная предвестница у него в психологическом плену), раны следов мгновенно затягивались равнодушным песком, барханы росли вокруг лагеря в неспешном порядке, озеро снова отправилось в путь, тепло и ветер перемешивались в столбы плотного воздуха, Пустошь не следила за происходящим.

Глава 189.

Надвигается. Пространство сморщилось. Песчинка жмется к песчинке, ломая твердые грани кристалических решеток. Видно: песчинка посередине – это длинная желтая палочка, справа сдавленная осколком бледно-лиловой раковины, слева подпертая белым матовым шариком с выбоинкой от прошлых встреч.

Ффырр – разлетелись в стороны, сменились следующими персонажами. Вовсе невиданная зеленоватая загогулина обнимает темно-коричневый, почти черный прямоугольник. Ффырр, ффырр, ффырр – бури дыхания преображали калейдоскоп песка перед лицом.

Почему перед моим лицом песок? Почему лицо мое перед песком? А где кровать и почему так радостно? Будто перед сном получил большой подарок и теперь весь сегодняшний день с самого утра будет этому подарку посвящен. И дальше еще много дней, но этот – первый.

Хорошо, что в Пустоши тепло, а то бы мы все замерзли.

А кто мы?

Ааа, мы – это все те, кто бродил остаток ночи между гуляющих барханов в поисках блуждающего озера. Кто строил догадки одна верней другой об устройстве вселенной и о том, почему на ноге спереди носок, а сзади пятка. Те, кто изрыл все вокруг себя неглубокими ямками, прислушиваясь к эху пустот. И те, чьи последние силы отняло совершенство рассвета прямо на берегу ласково подкатывающей воды.

Пузырьки скопились в районе макушки и потянули всю крепящуюся к ним конструкцию вверх. Айра села и попыталась привычно сложить ноги. Мгновенно пузырьки ринулись в кончики пальцев, будоража припоминания. Нет-нет-нет. Можно просто полежать на животе, подпирая заинтересованную голову кулаками.

Повторяя круг озера, с опущенными в воду ступнями, подпирали руками диагональ тела ее закадычные сослуживцы. Квадратный Синий, треугольный Полович, усеченный конус Плахого. Неопределившаяся геометрия Славека вписывалась в общие грани. Славек щедро делился своими мыслями, показывая то на озеро, то себе на лоб. Искатели пустот добродушно кивали.

Айра тоже добродушно покивала, хотя не слышала разговор. Мгновенно Славек оказался перед ней.

Айра, ребята сказали, что вы возьмете меня в Бригаду. Что они научат меня слушать пустоты. А я возьму у мамы семян, буду петрушку выращивать, я умею, нужно только немного земли, песка, металлическое ведро и иногда вода…

Девушка все еще лежала на животе. Славек стоял перед ней на получетвереньках, заглядывая в глаза. Вся Бригада сказала «да», но Славек ждал, что скажет Айра.

Лышть эстоты…, – первые слова после сна бываю трудноразличимы из-за недостаточной громкости и четкости.

Славек совсем припал к песку. Что?

Айра пошевелила челюстью, пожевала язык.

СлЫшать пустоты, мы научим тебя слЫшать пустоты, – и она потянула Славека за ухо.

Она там, куда он идет. Кажется, каждый шаг последний. Но последний будет лишь у ее ног, у подножия ее красоты. У самого источника ее свежести. Все трещинки на его оболочке, на его оболочках телесной и душевной затянутся от одной капли ее взгляда, от одного прикосновения прохладных ладоней на ранах его памяти. Он хотел сгореть от пламени, но теперь он хочет только утонуть. Пусть ее поток смоет его.

Моряк, мечтая о ливне, не замечал полуденной жары. В конце дороги виднелось поселение.

Рыба была почти готова. Она лежала в соли и травах как подводная принцесса в день помолвки. Только без кишок.

При правильной засолке, озерный омуль может храниться несколько дней. Безбилетник Джонни любил похвастать своими знаниями о дирижабле.

Буфета там нет. Сто плихватил, то и зуй. Взял сталый сухаль – зуй сталый сухаль, взял свиную нозку – сама понимаес.

Изабелль решила взять соленного омуля, маринованные клубни и кувшин холодного чая. Славек любил омуля, и недолюбливал клубни, всегда оставляя больше половины на тарелке. Изабелль представляла, как он будет отрезать себе кусочки, машинально засовывать в рот и завороженно глядеть вниз и по сторонам. И смешно отнекиваться от клубней, а Изабелль будет убеждать его в их питательной ценности для организма в его возрасте. А потом они начнут отпивать прямо из кувшина, потому что Изабелль забыла взять стаканы, и радостно тормошить друг друга и указывать пальцами – «посмотри, вот там такое!»

Дирижабль прилетал, когда песок становился обжигающим и все чаще поднимался в воздух высокими столбами, а стебли зеры образовывали петлю. Изабелль глянула на огород через окно. До петли оставалось полсантиметра. Это значит день или два.

Ящик для средств заполнился от стенки до стенки, от донышка до крышки. Петрушка обнадеживающе зеленела с грядки, но больше была не нужна. Изабелль со Славеком, омулем и ящиком сядут на дирижабль и поплывут в воздухе за счёт выталкивающей силы, если его средняя плотность равна или меньше плотности атмосферы. А этот домик, огород и все кастрюли останутся здесь.

Вот в эту корзину она сложит провизию, а в этот мягкий тюк завернет теплые вещи. Наверное, Славек тоже захочет что-нибудь взять с собой. Какие-то свои сокровенные сокровища, с которыми не захочет расставаться. Например, панцирь озерного щитохвоста на полке над его топчаном. На котором он сегодня не спал. Потому что ушел еще вчера вечером помочь отнести последнюю партию петрушки из-подам. Он ушел и не приходил.

Спокойно, Изабелль. Он знает, как обращаться с сорванной зеленью. Извилистый шрам на ноге – лучшая шпаргалка.

Спокойно, Изабелль. Из-поды – не демоны, она видела их. Это просто люди из других земель, куда они полетят вместе со Славеком уже завтра или послезавтра.

Спокойно, Изабелль. Ему уже четырнадцать. Он может вдруг не прийти ночевать.

Стоп. Ты не сказала ему ни слова о дирижабле. Не показывала оживший ящик и подготовленную корзину для провизии. Ты отослала его с петрушкой, чтобы он не мешал последним сборам. Но без Славека – это сборы в никуда.

А может, собирается не только она? Если ты родился в Пустоше – тебе сложно выбраться из нее, но если ты пришел сюда, то ты можешь уйти по собственным следам. Ее дорогой Исследователь, легкая складочка на лбу, пришел и ушел. Вылезшие из-под песка чужестранцы несомненно поступят также. Уже поступают также. Прямо сейчас их головы скрываются в безобразной темной дыре, только знакомый вихор прощально качается на родной макушке.

Изабелль выскочила за дверь и побежала, огибая встающие на пути песчаные круговоротики.

Какое же глубокое это озеро! В прошлый раз дно было плоским, желтым, простым, пара тонких водорослинок качается ленно. Ныряй, потом отталкивайся от дна и всплывай. Опустившись под воду со Славеком, Айра увидела глубокие темные провалы, лабиринты между поросших яркими цветами камней, коридоры и закутки подводной жизни. Откуда озеро брало все это сложное дно, если само постоянно перемещалось?

Славек ворошился в густых темно-бордовых кустах, куда Айра (собрав весь предыдущий опыт) ни за что не стала бы соваться без специального снаряжения. А он глубоко погружал руку и водил ей вверх и вниз. А после подносил руку ко рту, и не то, чтобы ел собранное, а просто складывал.

Воздух в натренированых легких кончился, и Айру подняло наверх, оторвав от созерцания. На пляже ребята плясали. Заметив Айрино внимание, стали выстраиваться в тайные знаки с тонкими искажениями – это была их шутка. Айра посмеялась, показала как могла на пальцах ответные искажения. Потом снова сунула лицо в воду – Славек все еще шарил в кустах. Наверное, у жителей Пустоши есть какие-то незаметно встроенные жабры, шарься себе в подводных кустах сколько влезет.

Славек уже напихал полный рот природных даров и складывал непомещающееся в пригоршню. Удовлетворившись скопившимся количеством, задрал лицо вверх и поискал Айру, потыкал указательным пальцем в сомкнутый кулак, поманил к себе. Тоже ничего себе тайные знаки.

Славек был крайне доволен и даже пытался улыбаться, но это плохо получается, когда щеки твои набиты мелкими черными беспокойно вращающимися червячками так, что даже рот плохо закрывается и губы обрамлены живой бахромой. Айрины зубы сжались сами собой, а ноги ударили воду, унося свою владелицу подальше от черношевелящейся пригоршни.

Два поплавка голов вынырнули одновременно. Да нет, показалось наверное.

Ты чего? – Славек выплевал своих червячков в ладонь. – Это ж шитики, с ними можно долго под водой плавать, сейчас как раз дно интересное. На, держи, – и он стал напихивать шитиков обратно в рот.

Айра чуть отплыла и ввиду сжатости зубов просто помотала головой отрицательно. Славеку снова пришлось освобождать рот.

У вас таких нету что ли? Они не вредные, только щекотятся немного. Ну давай, там впадина открылась, я прошлый раз пропустил, а ребята рассказывали, из нее звуки фиолетовые идут и пальцы прозрачными становятся.

Айра честно признавала свои достоинства и недостатки, оттого и была принята в Бригаду. Достоинством была честность и конечно биди, а вот недостатком – довольно слабая способность слышать пустоты. Неудивительно, что она не слышала и эту. А как же Синий? Однажды они вместе с ним бежали километров пять, чтобы обнаружить пустоту величиной с кулак. А сейчас он сидит на берегу, расслабленно опустив свои руки на песок.

Наверное, вода глушит звучание. Или это вовсе не пустота? Айра помяла точки под ушами, чтобы расслабить челюсть.

Давай, – подплыла она к Славеку и напихала полный рот шитиков.

Славек потянул ее за ногу, дышать воздухом суши стало невозможным, червячки щекотали нёбо.

Глава о продолжении.

Мари сидела дома. А зачем выходить? Уже давно не было подарков. Последний комплимент она слышала неделю назад от Одноглазого. Взгляды не провожали ее. Она будто исчезла.

Причина ей абсолютна ясна. Мари открутила крышку у маленькой баночки, легко подцепила полногтя мази и нанесла полумикронный слой на лицо. Шайнинг. Скоро она будет сиять. Хорошенько намазала губы – болтать она не собирается. К чему слова, когда в ход пойдут кулаки?

Из окна хорошо просматривалась дорога из Пустоши в поселение. Как только Чернолицая снова явится, то ее ждёт хорошенький прием. Сначала по ее черному личику, а потом по всему подряд. А когда мазь впитается, то можно припечатать крепким словом. Конечно, для тяжелой работы Мари обычно использовала мужчин. Но не из-за слабости. На соревнованиях по переноске камней она всегда занимала первое место, где часто требовалась крепость не только рук, но и слов. Особенно изящно ей удавалось последнее задание, когда самые неподдающиеся камни разлетались в пыль. И она купалась в аплодисментах, восторженный криках и всеобщем мужском поклонении.

Чернолицая будет помягче камней. Опустив руки в расплавленный воск, Мари продолжила наблюдение. Она любила сидеть у своего окна, ведь с этого места ее отлично видно, всегда можно подойти и смотреть, как она многозначительно улыбается между фразами, превозносящими ее существование. Иногда перед окном собиралась небольшая аудитория.

Поднимая пыль, пронеслась Изабелль. То, что пробежало, было похоже на Изабелль, но бег – это так не похоже на Изабелль. Что может быть более размеренным, чем ее желтоволосая подруга? Изабелль – это ходьба, Изабелль – это ведение хозяйства. Ну уж никак не это быстрое перемещение ног. Но погоня и выяснение не вписывались в планы Мари, поэтому она осталась, невольно следя, как Изабелль пылит по дороге в Пустошь.

На широком подоконнике стояло несколько зеркал, отражение которых позволяло проверить свою идеальность со всех сторон. На тонких изящных полочках, обрамляющих окно, размещались красивые вещицы: ее собственные находки или лучшие из подаренных. Уродливое Мари разбивала или сжигала. Для этого во дворе стояла корзина из металлических полос.

Чернолицая была уродлива. Она коверкала красивую жизнь Мари и подлежала уничтожению. Но ведь Мари спасала не только себя, но и поселение, мужскую его часть, от дурного вкуса. Только зачатки дурного вкуса могли расточать комплименты этому ужасному темному....

…пятну, которое показалось на дороге.

Она не пожалеет восковой маски, все равно после драки придется обновлять маникюр.

Старый Моряк не желал останавливаться.

Росинка моя, росиночка, – переставлял и переставлял тяжелые ноги, грубые башмаки.

Глаза прикрыты. Изабелль хотела было потрясти его за плечи, но на мгновение показалось, что на руках останется что-то темное, липкое, будто растворенная паутина. Поэтому пришлось идти рядом, обратно, в сторону деревни, теряя время, теряя последнее хладнокровие.

Моряк, ты видел моего сына?

Моряк то ли кивал, то ли не мог держать голову.

Где? В лагере? У Озера?

Моряк кивал.

Дождинка моя, я иду.

Ухмылка выглянула из-за завесы беспокойства о Славеке – дождалась Мари поклонника, сейчас получит свои комплименты. Недобрая ухмылка, провалитесь вы все со своей Пустошью.

Иди-иди, она уже ждет.

Тьфу-тьфу-тьфу, оказывается, если бежать не только к чему-то, но и одновременно отчего-то, получается быстрее. Подальше от чужого прогнившего вожделения, ближе к свободе неизвестности. Только бы они не успели спуститься под.

А во сколько повара встают?

Физические ощущения возвращались изнутри. В животе подбулькнуло и запищало. А потом заворчало, но как-то издали и настырно, на одной ноте. Кишки так не умеют – это что-то внешнее. Да и правда, не могут же их всегда окружать только песок да озеро, другой мир тоже есть. И судя по звуку, этот мир приближался.

Квадрат Синего поехал гранями, он первый понял:

Бэстия, ребят. На аппарате шпарит. Слышу. Сам чинил.

Значит, копать снова будем. Бэстия – огонь, нашла что-то, факт, нашла. Нашла, что никто не смог найти, ай, хорошо, – Плахой подскочил и осмотрелся. – Вон она!

Колесный аппарат отлично передвигался по песку. Высокие обода из углепластика, частые спицы, штук по сто на каждом, легкая минималистичная (никаких нежностей) гондола из плоских реек, запрятанный в кожух мотор, три рычага для скоростей и поворотов. Украдена прямо из-под визирской задницы во время прогулки старшей части гарема. Только хлоп – и главный визирь каганатства вместе с двадцатью носительницами шелка, парчи и наследников уже на пыльной дороге, а аппарат разобран, запакован и унесен.

Все повскакивали, только Полович остался сидеть, что-то бормоча про испорченный отдых – он не мог выйти из образа. Один недовольный всегда должен остаться для контраста и пущей радости. Прочая бригада уже махала Бэстии, издалека присматривая себе места на гондоле. Копать, копать! Углубляться в землю, прислушиваться к пустотам, выходить на них, забывая себя. Ничто другое не приносило и полпроцента таких же ощущений. Прогулки с собаками, метание ядра, воспитание племянников, возведение башен, украшение нашего стола оставалось за границами, терялось, растворялось.

Чуть заныли мышцы на руках – от электрической шишечки на локте до крайней складки перед ладонью, забилась ярко-синяя черточка вены. Предвкушение. Еще и самим топать не надо. Весь этот ночной путь за медленно перекатывающимся озером. А ноги-то гудят. Пожалуй, можно поберечь силы, присесть обратно, подождать транспорта. И руками не размахивать – Бэстия уже увидела их, да она и так их чувствует.

Кулаки сжались совершено понапрасну. Темное пятно, с которым беседовала Изабелль, увеличилось в Старого Моряка. Эта опустевшая раковина не часто заявляется в поселение. И никогда не приходит в испепеляющий полдень, особенно в те дни, когда песок начинает подниматься столбами, а стебли зеры стремятся к петле. Этому организму нельзя повышать температуру и понижать влажность больше или меньше чем на пару пунктов.

Вот мой самый старый поклонник. Самый старый. Наверное, думала Мари, если бы он сейчас обратил на меня внимание, то это было бы последней каплей. Если из всех почитателей осталась только уродливая развалина, то это может только оскорбить. Насколько это было бы жалкое зрелище, если бы Моряк сейчас подошел к самому ее окну. Сплетни и хохотки за спиной, некое понимающее подбадривание во взглядах. Понимающее подбадривание – для нее! Кулаки снова сжались, с заострившихся костяшек отвалились чешуйки воска.

Пекло. На улицах было пустынно, единственным развлечением оставался Моряк. Долгий путь и жара не прибавили ему привлекательности. Казалось, он идет на главную площадь, чтобы застыть там навсегда песчаным памятником, лишенным всякой жидкости, дающей жизнь. Выделения из носа, слезы, слюна, желудочный и кишечный сок, пот, моча, синовиальная жидкость, все выпарится окончательно, как только он достигнет конечной точки.

Мари всегда принимала. Но помнила, что кое-что нужно и отдавать, чтобы обмен не заканчивался. Шаркание Моряка пролегало под ее окнами. Воодушевляясь от собственного благородства, Мари счистила остатки восковой маски с рук, и прицелившись, нажала пару раз на курок пульверизатора. Распыленная вода, высыхая на лету, осела освежающим облаком. Ах, хорошо. А теперь можно и на Моряка. Пшик.

Последний шаг будет у самого источника ее свежести.

Это она.

Его темная богиня. Его капелька. Его грозовое облако.

Он шел к ней через песочный жар Пустоши. Шел к ней через года страха, ненависти, безразличия, желчности.

Это она. Прямо над ним. Глаза перестали видеть, зрачки сожжены. Но он почувствует ее самой кожей. Руки потянулись вверх, к источнику.

Пшик. Да кажется, он совсем ослеп.

Ему ничего не надо. Только быть рядом, впитывать источающуюся свежесть, только дотронуться самыми кончиками пальцев.

Пшик. Но похоже так же одержим.

Он слышал ее божественное Имя и теперь готов произнести его сам. Корка губ приоткрылась, труп языка совершил последние конвульсии, гортань вытолкнула звук.

Айраа…

Ах почему в ее бутылочке, у самого кончика трубки нагнетателя просто сто миллилитров чуть охлажденной воды, а не сильный яд, причиняющий максимальное страдание? Пульверизатор отброшен прочь. Очевидное – Моряк пришел искать Чернолицую – полоснуло злобой.

Вывалившись наполовину из окна (черные кудри, красный цветок, белая пышная грудь), Мари схватила тянущиеся вверх сморщенные клешни, притянула к себе, вдавила губы в губы, будто ставя последнюю печать.

Изабелль халтуры не делала, золотые руки, талант. Ее мазь действовала. Лицо Мари сияло, Старый Моряк был абсолютно мертв.

Глава III

Ну только камней пойдешь-наберешь, а тут тебе опять-невстать, – Зои развела руками, а Хлоя протянула привычно в нос, – ритуааал.

Они встретились на площади каждая со своей маленькой корзинкой.

Хорошо, в последний раз побольше набрали-насобирали.

Как знаали, как знаали.

Они вывалили корзинки на небольшой холмик посередине площади, посыпались камешки, мелкие, неровные, с отбитыми краями. Переглянулись.

Нуу, это так внезаапно…

Не успела подготовиться, уж все по полкам-по двору.

Женщины помолчали, уговаривая совесть забыть, как они только что перебирали свежую кучу камней каждая у своего дома, откладывая гладкие красивые камни в сторону, а редкий сор – в приготовленную корзинку.

Мы еще посмотрим-поглядим, что другие принесут.

Зои еще раз хлопнула по дну корзинки, высыпая крупную каменную уж совсем пыль.

Старого Моряка нашли под окнами Мари, а вот Мари еще не нашли. Кто-то самый внимательный говорил, что видел, как она бежала, заломив руки. Но у этого самого внимательного, был еще один статус – самого болтливого, так что уверенность в словах колебалась меж двумя статусами. Возможно, и для Мари вскоре придется воздвигать поминальный столб посреди площади, но об этом не стоит говорить раньше, чем будет воздвигнут столб для Моряка.

Камешки понемногу прибывали. Моряк не был любим, но ритуал есть ритуал.

– Ууу тебя зера запетлилась?

– Ну вот почти-почти, завтра утром-вечером.

Воздух завивался спирально, суетя песок площади. Хлоя ушла и вернулась с большим круглым камнем, покрытым росчерком звездчатых пятен, напоминающем небо. Зои усмехнулась, вынула из-под фартука зеленоватый каменный треугольник. Материал добавился в строительство.

Столб прибывал. Поселенцы приходили, приносили ненужную каменную пыль, кто-то украдкой подбрасывал два-три камешка, кто-то честно высыпал из карманов свежесобранные. Встречались и булыжники, их прикатывали, оставляя неглубокие быстрозатягивающиеся борозды.

Пойду, надо отдохнуть перед вечером.

Д-да. И я.

Фиолетовое свечение, прозрачные пальцы. Они протискивались в глубокую подводную расщелину, не боясь задохнуться – шитики работали как надо, щекотали рот, вырабатывали кислород. Айра пропустила вперед Славека, куда более опытного в изучении изменчивого озерного дна, но теперь жалела об этом. Пустота тянула ее, Пустота тянула всех членов Бригады, но рядом всегда была Бэстия, ее чутье, ее голос-гром. Звучание пустоты дурманило, приказы Бэстии отрезвляли.

Здесь ее сдерживал только Славек, прочно загораживающий узкий лаз. Он двигался осторожно, оттого медленно, осматривая путь, осматривая каждую трещинку, удивляясь каждой прошнырнувшей рыбке. Он не слышал пустоту и был к ней довольно равнодушен. Хотя не равнодушен, скорее заинтересован так же, как и быстрыми рыбками, и солнечными пузырями, и мелкими крапинками красивых подводных цветов, лепящихся к стенкам расщелины.

Но из-за анемонов ли Славек замедлял и замедлял свой ход? Нетерпение Айры толкало ее вперед, и скоро она почти вплотную прижалась к его спине, вот-вот готовая снести эту естественную преграду. Здравый смысл затуманился. К зеленоватости окружающего пространства добавились посторонние оттенки, поднимающиеся из глубины.

Славек в играх толкался с мальчишками, Изабелль иногда обнимала его (в последнее время только когда он болел и не мог угрюмо сопротивляться, борясь за взрослость), Мари изредка трепала его мимоходом… несомненно, телесный контакт случался, но никогда еще от этого не становилось так горячо внутри, никогда так не обжигало снаружи. Вода уже не охлаждала. Всё медленнее. Сначала перестали двигаться ноги, налитые жаром, а потом и руки, перебирающие каменную стену расщелины. Славек остановился. И сразу почувствовал всю Айру, продолжавшую тараном толкать его вперед.

Айра уперлась в преграду. К такому она привыкла. Вперед, только вперед. Инстинкты, укрепившиеся в организме за последние десять лет работы в Бригаде, сработали. Айра начала копать. Неистово стремиться преодолеть препятствие. Ослепла, оглохла. Только еле слышный, но невыразимо манящий тонкий звук в самой середине головы, окрашивающий всё в лиловый. Лиловое звучание пустоты.

Славек оцепенел – Айра дотронулась до него. Потом еще раз, и еще. Но это не были ни мальчишечьи тычки, ни материны объятья, ни стыдные прикосновения. Ладошки, сложенные совочком били его снова и снова. Под напором жар отступил, и Славек глянул Айре в глаза. Закатившиеся, одержимые. Такие он уже видел, у Бэстии, тогда, когда решился спуститься под землю. Это и значит «слышать пустоты»?

Но он не «слышал», а теперь Айра колотит его в жажде прорваться и уйти на самое дно, в фиолетовое свечение. Зачем он повел ее сюда?

В прошлый раз Айра спасла Бэстию – она кричала и вынимала набившуюся землю. Но ртом, полным червяков, не покричишь, да и земли здесь нет. И никого нет, кроме него самого. Значит, спасти Айру может только он сам. Ни Изабелль, ни решатель Дэн, ни камень советов.

Айра тоже не могла кричать, но очень старалась, и ее рот постепенно опустошался. Черная шевелящаяся масса распадалась на маленькие быстрые сегментики и извилисто кружила у лица. Скоро его любимая подруга начнет задыхаться, глотая озерную воду.

Где-то в середине головы тоненько зазвучала мягкая нота. И несмотря на необходимость немедленно действовать, спасая жизнь, Славеку вдруг больше всего захотелось услышать эту ноту погромче и поотчетливей. Развернуться, подставив под непрерывные удары спину, продолжить прерванный путь в глубину, найти источник звука и позволит заполнить всю его голову до отказа. Остановить все движения и мысли, пусть только эта нота звучит всегда. Тесная близость Айры переставала волновать.

Изабелль не знала, что сын ее на дне озера, теряя кислородных шитиков, слышит свою первую в жизни, а может и последнюю, пустоту, и струйки лилового звучания колышутся ему навстречу. Она не знала, что ее подруга Мари бежит не в силах остановиться, боясь остановиться и осознать сделанное, и может, вот-вот сама облизнет свои пересохшие губы. Не знала она и того, что все поселение сносит по камушку в центр площади на погребальный столб Старого Моряка, готовится к вечернему отпеванию.

А мы не знаем, куда ночью уходила мадам Клик, и где теперь умалишенный Свист со своими хлопками. Неужто все-таки встретился с самим Царем? Ведь мы не видели его на площади (и вы бы не пошли, пока там Зои с Хлоей), да и в пещере его нет. Неужели Свист сел на трамвай и оставил своих будущих невинно-наивных неразумных постапокалиптиков? Навряд ли. Трамваи тут не ходят. Сюда прилетает дирижабль, и судя по стеблям зеры, прилетает завтра в любое время. А Изабелль бежит от бархана к бархану, выкрикивая имя сына. Успеет ли?

Хорошеньких у Плахого было много. Такой у него типаж – неказистый балагур. С виду средняя осинка, при общении расцветал в пышный осенний клен. Вот Синий – точно дуб. Могучий, уравновешенный, каждый год стабильно желуди. Но мы про Плахого, и про его хорошеньких.

Одна была молодая журналистка. Путая профессию с личной жизнью, все разговоры превращала в интервью. Спрашивала у Плахого, цепляясь за карандаш:

– Что самое лучшее в жизни?

Кокетство чистой воды. Плахому хотелось ответить (а ей услышать):

– Любовь.

Но вдруг Плахому самому стало интересно, он изменил себе и ответил честно то, что думал:

– Быть специалистом.

Быть специалистом – это значит увлеченно, забыв себя и бытовые потребности, отложив лень, погрузиться в дело. Просыпаться, уже обдумывая следующий шаг в решении очередной задачи. Когда каждое новое знание обрабатывается и применяется на практике, а не образует пыльный склад в памяти. Плахой чувствовал себя подключенным. Он работал в Бригаде, и каждая клеточка его организма участвовала в работе. Его руки, его уши, его мысли. Наполненный жизнью.

Они, конечно, славно повеселились этой ночью, ох уж эти диковинные растения Пустоши с их расширяющим эффектом. Плахой поглядел на сброшенные Айрой сандалии. Ночью, когда они уходили из лагеря, она смеялась и кричала, что эти капканы не дают ей уйти. Сдернула их поочередно и кинула в стенку шатра. Айра любила резкие жесты. То, что ей не нравилось – улетало далеко. То, что нравилось – держала близко-близко. Она забросила свою прошлую жизнь на неразличимое расстояние, и вжилась в Бригаду, последние десять лет ни разу не исчезая из вида. А сегодня только толстые подошвы с разорванными от рывка ремешками и черными отпечатками пальцев остались напоминанием.

Утром, на берегу озера, обрадованные появлением Бэстии, их грозного и любимого руководителя, они попрыгали в гондолу колесного аппарата и укатили, эгоистично не приметив некоторого отсутствия. Укатили они, а Плахому казалось, что это Айра, размахнувшись как следует, запустила Бригаду за горизонт своего восприятия. Что же теперь стало предметом ее близости? Новый, странный, вечно смущающийся, но искренний в своем познавании мира Славек или сама Пустошь, проникшая в ее кровь с укусом ожившей петрушки? Плахой и сам начинал ощущать струящийся под кожей песок, различать мужские и женские барханы, ловить тонким слухом песенки тонких золотых вихрей.

Но повеселившись как следует, все переварили супчик и свои переживания, и вспомнили, что они – не бродячий цирк астронавтов, а Бригада Бэстии Клик, и с радостью бросились к оставленным чертежам, приборам, вычислению, измерению пульса, а Айра исчезла. Названные и неназванные члены Бригады переглянулись, и Лисенок подобрал и унес испорченную обувь в шатер под Айрину кровать. Любимую обувь всегда можно починить.

Циркуль выпал из рук задумавшегося Плахого и воткнулся в песок, чуть склонившись под воздействием тяготения. Плахой очнулся. Как же хорошо все-таки вернуться к тому, в чем ты специалист, вернуться к сбалансированным настройкам. Четкий запрос – сформулированный ответ. Плахой склонился над планами, картами и схемами, разложенными на широком устойчивом столе под навесом. Под соседним навесом за своим столом работал Синий, записывая и сравнивая показания приборов. Писки, огоньки, колебания стрелочек – Плахой мало что в этом понимал, занимаясь своими вычислениями. Он любил тонкие линии чертежей, почти магически появляющихся над прозрачным пластиком коротких и длинных линеек из-под грифеля карандаша. Он сводил на поверхности кальки и миллиметровки беседы с копателями, свои наблюдения, показания приборов Синего и приказы Бэстии. И получалась карта маршрута, карта будущего.

Последний обвал отнял у них несколько рабочих единиц копателей и техники, зато дал вектор направления.

Особенно жалко было того, которого Плахой называл Т2, самого толкового. Т2 знал термины, имел четкую руку. Плахой даже доверял ему свой любимый траспортир, большой двухсотпятиградусный, подарок Бэстии. Полович пробовал собрать Т2 обратно из того, что удалось вытащить, но большая часть осталась под завалом. Впрочем, Полович тоже был специалистом своего дела и получился Р5. Менее опытный и четкий, зато рьяный.

Р5 придерживал норовящую превратиться обратно в рулон предпоследнюю схему и сравнивал с предыдущими слоями.

– Запад, запад – наше направление. Тут отклоняемся на север на пятнадцать градусов, обходим твердый пласт, заворачиваем к югу и снова на запад.

На запад от лагеря устойчиво располагалось поселение.

Год. Два года. Одна. Только две руки. Только два глаза. Только один одинокий одичавший мозг с одной мыслью, которую никак не заносил ил происходящей жизни, не засыпала земля всех прокопанных тоннелей. Бесплодных тихих тоннелей.

Три. Четыре года. Тоннели зазвучали. Радость напополам с тоской, злостью. Желтые отзвуки, лимонные, канареечные, яичные, зеленые отзвуки, изумрудные, травяные, оливковые, красные, алые, коралловые, бордовые, аквамариновые, лазурные, маренго, кобальт. Она видела звучание пустот всех цветов от абрикоса до янтаря, но лишь один спектр удалился из всех пустот мира – фиолетовый. Фиолетовый, одновременное сочетание самого горячего красного и самого холодного синего. Единственный настоящий цвет жизни. От ее бледно-лиловой кожи до его исчерна-фиолетовой бороды.

Они спустились в этот тоннель вместе, заслышав ту бесцветную пустоту. Погрузили руки в свежепрокопанную стену. Они хотели уловить редкое бесцветное звучание, но оно первое уловило их и высосало без остатка весь цвет. Поднялась Бэстия уже одна, белокожая и оглушенная. А он втянулся тонкой фиолетовой струйкой в глубины на годы и годы.

Пять лет. Она столкнулась с Синим в глубоком тоннеле. Таком глубоком, что рассчитывала остаться там навсегда. Синий вывел ее на поверхность. Нет. Не своим оттенком, а рассказами о самой желанной пустоте, о мифе среди искателей пустотного звучания. Пустошь. Их рай, их мечта на двоих, пока одного не всосала бесцветность. И Бэстия поняла, где ждет ее весь фиолетовый мира. Синий стал началом Бригады.

Десять лет, двенадцать лет. Она, конечно, любила свою бригаду, каждого выбирала, проверяла, следила за умственным и профессиональным ростом. Баловала поблажками, наказывала за проступки. Знала их тонкости, вырабатывала их привычки. И вела от пустоты к пустоте сложным извилистым путем, оберегая от последнего самого тесного соприкосновения. Берегла их всех для Пустоши. В которую они, наконец, добрались. Докопались. Дорвались. Когда уже все жилы ныли от звенящего желания почувствовать единственное в своем роде звучание. Желание, разбуженное в них постепенно, исподволь. Легкими намеками, упоминаниями вскользь, неожиданными фактами, историями от третьего лица, красочными рассказами, полноценным повествованием.

Вон они. Бегают в предвкушении, делают последние приготовления. Возбужденные, счастливые. Полович проверяет снаряжение на каждом, подтягивает ремешки, заменяет прохудившиеся резиновые трубки, подкручивает карабины.

Плахой заряжает в планшеты проложенные схемы. Мельчит старые отработанные, чтобы не мешали, не лезли в ответственный момент на глаз, не сбивали с толку и с пути истинного. Оставляет только самые верные.

Синий настраивает оборудование, поругивая треснувшие лампочки. Прилаживает детали одну к другой, широкую к извилистой, блестящую к шероховатой. Бэстия не вникала в технические подробности, действуя неизменными методами внутреннего прислушивания. Синий любил научный подход, изобретая и изобретая новые уловители. Сообщают ли ему сейчас его зашкаливающие приборы, куда мадам Клик их ведет?

Хватит сантиментов. Бэстия надела свой шлем с кривой царапиной от недоставшей ее сабли.

– Спускаемся, ребята.

В тот дальний тоннель, от которого она заранее убрала табличку с черепом. Парадный вход. Невидимой волной прямо в лоб.

Последний неказистый камешек проскакал с окраины, притулился на свое место. На небе зажглась первая звезда, а на площадь вышел первый житель. С ушедшим, погребенным под столбом, должны попрощаться все. Слишком мало живых, дышащих, думающих единиц на эти бесконечные квадратные километры Пустоши, слишком мало, для того, чтобы игнорировать уход одного из них, пусть даже такого, как Старый Моряк. Да и что с того, что он был неприятен? Никто не идеален, Бурэсте не нравится нерешительность Азеля, а Курому раздражает напористость Капы, слишком тонкие губы не привлекают любителей толстогубых, чувствительные натуры кажутся борцам никчемными. Я люблю яблоки, у тебя от них изжога, так вот тебе все тесто шарлотки.

Никто не идеален, кроме Мари, но ведь из-за нее лежит теперь под столбом Моряк. А вокруг столба прибывает и прибывает толпа, и от каждого в столбе по камешку. Не все тут силачи – лишь несколько увесистых булыжников собрались в основании. Немного каменной пыли от самых скряжистых. А по традиции все приносили как и себе – то, что помещается в руке. Столб поднялся на высоту человеческого роста, на ширину человеческих плечей – так сколько же человеческих душ здесь собралось?

Если душа весит около двадцати одного грамма, то все, что вокруг нее – гораздо тяжелей. В двадцать тысяч раз, в тридцать тысяч раз, в сорок тысяч раз. Недаром говорят – человеческая масса. И эта масса прибывала по одиночке и семьями.

Тихо переговаривались, но в основном молчали. Проводы – не повод для болтовни, языкового шума. Даже Пустошь примолкла, успокоила свои ветра, уложила снующий песок, притушила палящее солнце. Небо, лишившись яркой точки светила, окрасилось равномерно. Светло-коричневым у далекого горизонта, прозрачно-голубым ближе к середине купола. Бледные несмелые звездочки проявлялись по мере своей близости и давности свечения. Хотя какая может быть близость, когда речь идет о световых годах.

Камни выстраиваются в поминальный столб, все жители выходят на площадь. Таковы традиции, на которых и держится жизнь. За первым следует второе, за вторым следует третье. И все ждали третьего, даже не переглядываясь.

Да и что переглядываться, Пустошь выберет сама. На краю человеческой массы раздался короткий изумленный вскрик, поспешно заглушенный ладонью. Кто посмел кричать в это время тишины? Не важно кто, ну Гидиния, например, важно – почему?

Поселенцы расступились, и тогда не только Гидинии пришлось сдерживать крик. Почему? Почему она? К середине площади медленно шла Мари. Красивая. Сияющая. Пустошь выбрала.

Мари не улыбалась и не подсчитывала взгляды восхищения. Смотрела вперед, опустив руки, раскрыв ладони. Только кончики туфель попеременно показывались из-под длинной юбки. Мари пыталась убежать, но Пустошь вернула ее, чтобы оставить навсегда, окончательно превратить в себя.

Мари шла прямо к столбу и поселенцы зажимали себе рты, чтобы вскриками не побеспокоить ее. Гуляку Фреда держали за руки. Решения Пустоши не оспариваются. Решениям Пустоши просто следуют. Рядом с каждым мужским поминальным столбом всегда застывает женщина. Рядом с застывшей женщиной всегда закладывается мужской поминальный столб. По одному никто не уходит. Фигуры стоят всю ночь, исчезая перед рассветом среди барханов.

Взгляните еще раз на эти черные кудри, на эту гладкую кожу, на эти живые глаза. Еще минута и Мари уже будет не с нами.

Потянуло издалека тонко и жалобно. Притихший было ветер снова заиграл песком, собирая слабые пока вихрики.

Мари подошла к столбу. Встала рядом. Лицо и ладони развернуты к небу в ожидании солнца.

Тоскливо, глухо, будто из-под земли, засвистело. Неужели сама Пустошь горюет о своем выборе? Под ногами замело с востока на запад, поползли песчаные струи. Потоки воздуха быстро двигались в сторону зон с низким давлением параллельно земной поверхности. Поселение не представляло особого препятствия на его пути.

Замершие в непоправимости момента, поселенцы глядели на навсегда запечатлеваемые идеальные черты лица. Цвет в цвет с песками Пустоши, Мари застыла камнем, не нарушая традиции.

Двигаясь с ускорением от одной воздушной области к другой, ветер раскачивал окончательно сомкнувшиеся петли зеры. Над площадью засвистело. Кто мог свистеть в такой момент? Развязный Шутник стоял поникший, циничная Хлоя по-прежнему прижимала ладонь к округленному рту. Вот лучше бы она его зажимала тогда, давно, когда на площади их собрало не поминание, а человеколюбивый ученый, погубленный цинизмом и стремлением поржать.

Как же его звали? Гарибальд? Или как-то проще? Вы упростили его до Свиста. И желание помочь выродилось в ожидание апокалипсиса.

Может быть, это все же..? Стоящие на площади заозирались в поисках цветного колпака с бубенчиками. Но высокий тонкий звук был слишком обширен для человеческих связок. И доносился одновременно издалека, снаружи и вблизи, совсем близко, в самой середине головы. Фффффщщщщщщщщь…

Столб и каменная Мари дрогнули и чуть склонились друг к другу, будто удивившись движению песка под ними. И человеческая масса дрогнула и склонилась. В сотни трещин, незаметно прочертивших площадь, быстро убегали песчинки. Свист дополнился лиловым маревом перед глазами. Прозрачную двояковыпуклую биологическую линзу хрусталика будто подменили кристалом аметиста.

Такого традицией не предусматривалось. Приходилось решать самостоятельно. Кто-то застыл, глядя на расширяющиеся трещины, а кто-то ринулся к дому сквозь воздушные массы, наполненные колючим песком.

Поминальные фигуры рухнули в разлом, из которого лиловым потоком звучала пустота. Та самая, долгожданная, желанная. Заветная цель Бригады, к которой они наконец добрались. Чтобы полностью окунуться в нее. Стать ей. Раствориться в пустоте.

К ним присоединялись поселенцы. Это не было их целью. Они просто жили над самой большой подземной пещерой Пустоши. А теперь умирали, затягиваемые вместе с песком в увеличивающиеся разломы. Слишком большая концентрация эмоций в слишком чувствительном месте планеты.

Разломы соединились в единую воронку, куда подвижной рекой песка не разбирая уносило и души и камни. Бледно-лиловый поток звучания, бьющий из середины, темнел. Сиреневый, лавандовый, вереск, фиалка, шелковица, вино, пурпур, слива, амарант. Все насыщенней, все гуще, непроницаемей с каждым следующим унесшимся домом. Поселение исчезало вместе с жителями, недосушенными простынями, непокормленными курами, неначищенным котлами, нерассказанными историями, непрощенными обидами, непрожитыми жизнями.

Ну, кончено. Спиральный бег песка остановился. Черный фиолетовый, ставший почти осязаемым, исказился на мгновенье могучей мужской фигурой огромного роста, закрутились завитки бороды, руки уперлись в бока. Но одно моргание, и видение втянулось в середину замершей воронки.

Атмосфера бушевала, поднимая мелкую песчаную пыль в воздух на несколько метров. Пустошь переживала очередную циклическую бурю, равнодушно разбивая стекла в единственном уцелевшем домике на краю образовавшегося кратера. Вырванный с корнем камланник зацепился было за тяжелый неподвижный якорь, распластавшись горизонтально. Но пара секунд, и он унесся бесследно, став частью бури, затмившей происходящее.

Глава Глава

Метания. Она совсем не устала. Она готова продолжать поиски. Прошла грозная песчаная буря. Прошла спокойная темная ночь. Голос не охрип и ноги не подгибаются.

Слааавееек!!

Тихо в Пустоши. Барханы, побеспокоенные носящимися ветрами, медленно перемещали свои тела, изменяя рисунок местности.

Глаза не слезятся от песчаной пыли, пальцы не свело от судорожного сжимания, от внутреннего сдерживания.

Слааавееек!!

Кажется, наступало утро. Самым частым явлением в Пустоши был день. Он мог долго тянуться, иссушивая происходящую вокруг жизнь, высвечивая и хорошее, и плохое, и нейтральное. Иногда случались ночи. Красивые, задумчивые и прохладные. Все преображалось в еле различимое и даже переставало быть собой процентов на семьдесят.

Хрупкое, хрустальное утро посещало Пустошь крайне редко. Со всем своим прозрачным воздухом, капельками росы и желанием начать все с нуля. Утро наблюдало за жесткими очертаниями фигурки Изабелли, продолжавшей поиски.

Она остановилась только раз, когда добежала до пустого лагеря и упала, не в силах даже дышать от боли догадки. Ушли! Разумом восстановив работу легких, Изабелль убедила себя, что не собрав палатки – далеко не уходят. Значит вернутся. Но когда? Времени оставалось все меньше, Изабелль тревожно прислушивалась к посторонним шумам и вглядывалась в небо. Зера почти запетлилась, когда она уходила из поселения. Петли ее всегда предшествовали возмущению ветров Пустоши, сразу за которыми следовало абсолютное затишье. Самое благоприятное время для прилета дирижабля. Самое благоприятное время, чтобы улететь на нем. Вместе с сыном, так желавшем вырваться из Пустоши, а теперь ушедшем в нее.

На столе Изабелль заметила записку. Нейронные связи отметили знакомое слово, подсказку, прямое указание.

«Айра! Мы нашли ее. Жаль, что ты не с нами. Хорошего вам купания. Бригада».

Только одна мотивация могла загнать Славека под землю. Темноволосая, темноглазая покупательница петрушки. Одной рукой дала, другой – забрала. Но зачем Изабелли этот полный горячий ящик средств без Славека? А зачем Славеку под землю без Айры?

Хорошее купание в Пустоши могло обеспечить только озеро.

Слааавееек!!

В воздух поднялись первые песчинки надвигающейся бури. Изабелль закрыла голову и лицо платком, она знала, как вести себя. Родившись в Пустоши – привыкаешь к ее постоянным изменениям. К жаре, к холоду, к ветрам. Она знала сама и учила Славека. Он не растеряется в буре, ее мальчик. А она поможет ему. Изабелль вышла из лагеря прямо в песчаный вихрь.

Кончилась буря. Минула ночь. Утро осветило цепочки одинаковых следов, пересекающих друг друга.

Славек раскопал Айру, вынул последнего зацепившегося шитика из рта. Дышит или нет? Успела ли заглотнуть достаточно воды, пока озеро вдруг само внезапно не отпустило их? Наверное, в такой неистовой буре оно просто не могло оставаться на одном месте. Схлынуло, покатилось дальше, оставив своих пленников на сухом песке.

Пронзительная нота уже не распускалась в голове, бледным еле слышным эхом гудя будто со всех сторон. Славек похлопал в ладоши, чтобы понять, остались ли в мире еще какие-нибудь звуки. Хлопки вышли гулкими, но различимыми. Чего только не набилось в уши за эти сутки, и воды, и песка, и неожиданных выводов, озвучиваемых членами одуревшей Бригады. Куда они делись? Либо смогли вернуться, либо сровнялись с песками.

Айра, – будто не позвал, а констатировал ее присутствие. Да и свое тоже. Кажется, он действительно еще существует. После первого зова пустоты на дне озера, после песчаной бури на дне Пустоши.

Айра, – Славек осторожно приоткрыл пальцами веко. Вместо привычного белка и радужки роговицу заливал сплошной фиолетовый. Второй глаз был светлей на пару тонов. Интересно, что у него самого с глазами. Была бы тут Мари, дала бы свое зеркало поглядеть. Да и наверное, не было бы так жутко.

Айра, – Изабелль учила, что человека, потерявшего сознание во время бури, ни в коем случае нельзя расталкивать, вообще не предпринимать никаких резких действий. Так унесенное бурей Пустоши сознание может не успеть вернуться. Человек очнется и навсегда потеряет самого себя. После этого он уже ни на что не способен. Только бродить от бархана к бархану в поисках, но не сознания, а только собственной погибели.

Поэтому Славек настойчиво звал Айру обратно и проглаживал по очереди все части тела, обозначая место возвращения.

Ээээээ!

Навряд ли сознание способно на крики. Значит кто-то другой потерянный, но еще живой, бродит по свежеперемешанным пескам Пустоши. Славек присыпал Айре уши, чтобы смягчить приближающиеся звуки, и встал, обозначая свое неоспоримое присутствие. Как только он увидит шумящего – бросится на него, зажмет рот рукой, прошипит на ухо: «тихххххаааа», пусть это будет хоть Старый Моряк, хоть Бэстия.

Как только Славек увидел шумящего – бросился. Но не тем свирепым хладнокровным броском, на который настраивался. А рукой зажал рот себе, потому что чуть не вскрикнул от удивления. От радости. От облегчения. Изабелль. Изабелль!

Она со всем справится, как всегда справлялась. Вернет Айру, выведет их из Пустоши к поселению.

Кажется, это Синий. А вон и Полович. И Плахой. Да вся Бригада тут. Тут – в тоннеле. Только начальника не видно-не слышно. Да и вообще слышно плохо, как будто в ушах песок. Да и видно не важно, одни расплывчатые очертания. Синий кричит что-то, громко округляя губы, и машет на нее руками. Как будто выгоняет ее из тоннеля. Обвал что ли? Тогда почему все остальные мирно стоят и довольно улыбаются. И тоже машут ей руками, одновременно выражая «давай к нам» и «давай пока». Только Синий однозначен в совете выбора направления. От них, и ни в коем случае не к ним. Хватит медлить, Айра, пора прощаться. Подними свою руку, помаши в ответ, развернись и уходи, пока еще есть выход. Ты уже достаточно работала в Бригаде, сталкивалась с пустотами, теряла друзей в тоннелях и переходах, чтобы понять, что происходит. Пустота забирает всех, а тебя отпускает. Развернись и уходи.

Я люблю вас, ребят. Пока.

Фиолетовый отхлынул. Светлый белок, темнокаряя радужка. Воспоминание видения быстро растворялось водой действительности, оседая слезами.

Айра, не плачь! – рядом на коленях стоял Славек. – Мама тебя вернула.

Изабелль встала и растерла руки, разогревая их после ритуала. Свежее утро никак не заканчивалось, удивляя непривычным холодком, давно не посещавшим Пустошь. Изабелль сняла один из своих платков и набросила на Славека. Погладила его по голове. Она нашла его. Только сейчас она позволила себе подумать, что это было почти невозможно. А теперь они должны вернуться в Поселение и сесть на дирижабль, который обязательно их дождется. Они возьмут корзинку с омулем, мягкий тюк с вещами, ящик со средствами и покинут Пустошь навсегда. И все благодаря приходу «из-подов». Изабелль улыбнулась Айре.

Пойдемте.

Мне нужно в лагерь, – Айра быстро поднялась и оглядывалась по сторонам. – Куда мне идти?

Я с тобой, – Славек тоже стоял, полууронив от резкого движения платок с плечей.

В какую сторону? – Айра смотрела на Изабелль, ее интересовало направление, а не попутчики, пусть даже пережившие с ней почти смерть. Больше всего ей нужно было в лагерь, прочие вопросы – второстепенны.

Я с тобой, – они обещали принять его в Бригаду, но вдруг что-то изменилось? Вдруг это было какое-то испытание и он его не прошел? Тогда он придет и все объяснит, и про озеро, и про лиловое свечение.

Изабелль молчала, и Айра поняла, что она не скажет ни слова, пока ее сын здесь. Айра подошла к Славеку, положила ему руки на плечи:

Извини, – и нажала пальцами на определенные точки, придавив нежные жилки за ушами.

Славек опал на стоящую сзади Изабелль. Она подхватила его, обняла, прижала к себе, тормоша.

Он очнется сам, – поспешно сказала Айра, опережая реакцию Изабелли. – Очень быстро, я не сильно нажала. Он очнется и вы пойдете туда, куда хотели. Скажите, что я потом приду сама. Обещаю. А сейчас мне нужно в лагерь. Где он?

Почему нельзя все это объяснить Славеку в сознании? Это долго. Айра торопилась. Сама не зная почему. Видение совсем стерлось из памяти, только ощущения подгоняли ее, требуя кардинальных мер.

Я знаю только где поселение, – пожала плечами Изабелль. Она опустила нелегкого Славека на песок и прислушивалась к его дыханию. – Примерно. После каждой бури в Пустоши все меняется. Ваш лагерь могло засыпать. Или накрыть перескочившим барханом. Спроси у Пустоши. Захочет – выведет.

Изабелль не злилась и не вредничала, она говорила правду. Она просила Пустошь, она умоляла, даже самую мельчайшую частичку себя превращая в эту мольбу. И Пустошь вывела ее к потерявшемуся сыну.

Он очнется. Честно. Спасибо, Изабелль.

Айра глянула мельком на спокойное лицо Славека – «обещаю», развернулась и пошла, поглядывая на крошечное солнце, все-таки начавшее подниматься.

Ни слова про дирижабль. Подсыпая новые средства в оживленный ящик, Изабелль представляла себе лицо Славека, освещенное счастливым неверием: «мы улетаем из Пустоши??» Молчала и представляла, как говорит ему это во время завтрака. Вот он ликует и подпрыгивает на месте, вот бросается к ней и обнимает, желтое свечение совсем исчезает. А теперь как скажешь ему, когда он нашел свой собственный выход из Пустоши?

Поверив обещанию Айры, Славек согласился все же вернуться в поселение. Для того, чтобы собраться и попрощаться. Что он сделает, когда увидит, что все уже собрано? Упаковано, подготовлено к путешествию, в планы которого он не был посвящен, но центром и причиной которого являлся.

А Плахой рассказывал, как он однажды… А Полович может с завязанными глазами… А Синий ни разу в жизни…

Изабелль кивала, выбирая наугад направление. Все ориентиры Пустоши постоянно перемещались друг относительно друга и никак не подсказывали дорогу. Даже солнце не всегда появлялось с одной и той же стороны, устраивая закаты и рассветы по своему усмотрению. А сегодня оно светило вполовину, скрадывая свет и тепло. Наверное, подрастеряло где-то за ночь, подрастратило на бурю. Изабелль тоже чувствовала себя растраченной, потерянной, потраченной, растерянной. Кисти рук вмиг онемели, язык холодным комком свернулся во рту, кое-как помогая выталкивать односложные звуки, когда Славек сказал ей:

Он приняли меня в Бригаду.

И тут же начал рассказывать, что это значит и насколько это чудесно. Изабелль кивала, выбирала направление, и ускоряла шаг. Если дирижабль прилетит раньше, чем придет Айра, это будет веским аргументом в пользу ее плана. Если Айра придет раньше… Изабелль все ей объяснит, а перетащить бессознательное тело гораздо легче, чем отягощенное сопротивляющимся сознанием. Только одно нажатие.

Куда же делось это поселение, и что это за одинокий истерзанный ветрами дом? Ни двора, ни забора, ни палисадника. Только большая металлическая штуковина, наполовину утопшая в песке. Кто отваживался жить тут в удаленном одиночестве? Домик выглядел свежепотрепанным последней бурей. Есть шанс найти кружку воды, да пару сушенных хвостов.

Славек был как следует пропитан озерной водой, он не думал о жажде.

Маам…

Изабелль взялась за ручку двери, попутно глянув в разбитое окно.

Маам, это якорь…

Все правильно. Это – якорь, а это – разбросанные по полу книги, с разметавшимися страницами. Изабелль знала только один дом, забитый книгами. Конечно, была вероятность, что на просторах Пустоши жил очень скрытный ученый отшельник, никому не попадающийся на глаза. С таким же якорем перед домом, с такой же изогнутой ручкой на двери. Изабелль вошла, запнувшись о скрутку бумаг со схемами.

Гарри…

Никакого Гарри здесь не было. Только несколько признаков быта, и книги, заставляющие думать, знать и делать логические умозаключения, приводящие в итоге к логическому умопомешательству.

Свист.

Из распахнутой двери открывался вид на округлые очертания неглубокой впадины-воронки, обозначающей границы провалившегося поселения. Дирижабль безошибочно приземлиться прямо у края, и не найдя ни одного платежеспособного пассажира, поднимется обратно и исчезнет. Ведь тщательно набиваемый ящик со средствами затянут Пустошью, как и их жизни. Впустошь – пожалуйста, но не Выпустошь.

Только подумала – сразу получай. Зера запетлилась, буря прошла – самое время для воздушного перемещания. Издалека слышались звуки механического средства передвижения, шум работающего мотора. Изабелль бросилась в дом. У такого чудака, каким был Гарри, наверняка должно быть что-то ценное, такое, на что можно выменять свой билет отсюда. А еще кружка воды и пара хвостов – хоть какой-то запас на дальнее путешествие.

Славек не разрабатывал план, ему не на что было опереться. Через тупую скручивающую боль в сердце, неотвратимо распределявшуюся по уголкам организма, он осознавал безоговорочную гибель всех однопосельчан.

Тишина поскорбела вместе со Славеком да ушла, взбудораженная ровным механическим рычанием. Большие углепластиковые колеса легко преодолевали песчаную плоскость Пустоши.

Она легко нашла нетронутый отчего-то бурей лагерь. Подержала в руках любимые разорванные сандалии с черными отпечатками пальцев. Побродила от палатки к палатке. Бэстия увела всех. Даже поваров, даже свою массажистку. Айра не понимала, радостно ли ей или грустно от того, что озеро в последний момент спрятало ее. После десяти лет полной занятости ума и тела – полная свобода. От всего и всех. Поискав в себе Бэстию, внутреннего руководителя (сложно принимать настолько самостоятельные решения), Айра наконец обулась в первые обнаруженные крепкие башмаки – босые пальцы начали ощущать остывающий песок. Как единственный хозяин всего лагеря, прошлась с большой сумкой, собирая теплые вещи, консервы, карты Плахого и кое-какие простые приборы, действие которых объяснял ей Синий.

Синий был первоклассным мастером, прочным звеном между механизмами и окружающей средой. Был. Айра поместила у себя на лице осознание слова «был». «Была». «Были». Была Бригада, были ребята. Был Синий, Полович, Плахой. Они наконец нашли свою пустоту. А когда по-настоящему попадаешь в настоящую пустоту, ту, к которой так долго шел, то не стоит ждать обратно того, кто туда попал.

С этим же лицом она оседлала колесный аппарат Бэстии, которая теперь уже тоже «была». И провезя это выражение через Пустошь, выведшую ее прямо к своим недавним спасителям, встретила точно такое же на другом лице.

Айра потянула рычаг, отпуская педали.

Славек смотрел на Айру, уже способную на улыбку, и не понимал.

Они все погибли, – некоторая доля надежды на вопрос присутствовала в этом утверждении.

Они ушли в пустоту. Они ребята опытные, выберутся. А неопытные сами выбрали свою судьбу.

Почему ты улыбаешься?

Они нашли то, что искали.

Так вы знали с самого начала?

Нельзя уметь слышать пустоты, и не знать, к чему это ведет. Услышав раз, ты всегда идешь к своей самой главной и последней пустоте. Но, видимо, это не моя… и не твоя пустота. Ты ведь тоже ее слышал?

Мелькнуло лилово перед глазами. Да, слышал. И хотел. Полностью. Отдаться.

Но поселение…

Странно жить в таком месте как Пустошь и рассчитывать на безопасность.

И тебе никого не жалко? – нежные чувства были готовы перевоплотиться в таран недоумевающей ненависти.

Не-жность и не-нависть, оба начинаются с отрицания. Это значит, жность – нечто жесткое, а нависть – почти любовь. Айра чувствовала свою жесткость, отчего малый процент мягкости был еще больше заметен.

Только себя. От того, что потеряла друзей. И тебя. От того, что ты успел услышать ее.

Отключив Славека в Пустоши, чтобы беспрепятственно уйти в лагерь, Айра уже не пыталась обмануть себя. Как бы не были несерьезны их намерения, все сложилось так, что они приняли его в Бригаду. Теперь Славек тоже слышал, и Айра не могла оставить его. Обезлюдев, Бригада снова начала пополняться.

Именно поэтому в гондоле лежал запасной комбинезон и совсем новые ботинки Плахого, прихваченные прямо с ног нерасторопного туриста. Изабелль уже несла их Славеку. Кинула обувь к ногам, расправила комбинезон, приложила к неподвижной холодной спине, примеряя ширину плеч.

Как долго он сможет ехать? – Изабелль кивнула на колесный аппарат.

Всегда. Синий так сказал. И говорил еще что-то про энергию и маятники, но вам ведь это неинтересно, да?

Мхм, – Изабелль складывала в гондолу что-то съедобно-сушенное, все-таки найденное в доме Свиста. – Найти бы колодец, не знаю, как долго нужно выезжать из Пустоши. Надевай, – сказала она Славеку, окаменело держащему всунутый в руки комбинезон, тоном матери, уставшей от капризов. – Холодно.

Зачем?

Айра уже наполнялась ожиданием следующей пустоты, Изабелль – невыполненным намерением убраться из Пустоши, терпеливо и незаметно копившемся годы. Славек – опустошен. Гибелью поселения, уходом Бригады, пропажей только услышанной пустоты.

Потому что холодно.

Холодно снаружи. Холодно внутри. Славек поднял голову, отыскивая солнце, бледно ползущее по самой кромке горизонта. Такая же бледно поблескивающая продолговатая частица плыла от горизонта прямо на них. Возможно, остывая, солнце крошилось, и один из его крохотных осколков решил завершить свой путь в песках Пустоши – чем не место последнего успокоения космических обломков?

Славек приготовился успокоиться вместе с ним. Инстинкт самосохранения понижался вместе с температурой.

Айра углубилась в карты, составленные Плахим. Расплывчатые пятна и пунктиры. Поселение, лагерь, корабль. Кажется, только люди удерживали кое-какие ориентиры на своих местах, прочие же элементы Пустоши перестраивались в свободном порядке. Колодец на картах встречался только один раз. Что же, придется двигаться туда лишь с твердым намерением его обнаружить.

Давай пристегнем их сзади, – крикнула Айра Изабелли, выходившей из домика с большими кувшинами для воды. – И поедем. Славек, садись. – Надо было двигаться дальше, Айра чувствовала как застывают подмерзающие кончики пальцев и носа.

На секунду ей показалось, что ее попутчики уже застыли, глядя в холодное небо, схваченные непривычным морозцем. Сколько лет Пустошь плавила их своим климатом, а теперь…

Нет, живые. Изабелль выронила кувшины, и замахала руками, ритмично перекрещивая. Так машут чему-то приближающемуся издалека и сверху. Славек щурился, прикрывая глаза козырьком ладони.

Пожалуй, пора перестать таращиться на следствия и посмотреть на причину. К месту пропавшего поселения абсолютно беззвучно приближался дирижабль.

Глава не глава.

Казалось бы зачем этому величественному чуду, которое может бесконечно плыть по небу, забыв про твердую поверхность, останавливаться у безмолвной могилы, лишь слегка оживленной тремя путниками? Одно дело прилетать дежурным рейсом в расчете на пассажиров или продажу груза, другое – приметить отчаянно машущую фигурку среди однообразного пейзажа.

Заинтересованность Айры проявлялась лишь в восхищенном созерцании (чем больше времени проводишь под землей, тем удивительней проявления неба). Она рассчитывала насладиться зрелищем, проплывающим над ней и проводить его долгим взглядом, до тех пор, когда уже нечего будет разглядывать. Поэтому увидев тяжелый ком веревки, перевалившейся через край кабины, вздрогнула.

– Помоги! – Изабелль, уже гналась за неспешно ползущим разлохмаченным концом с хитрой петлей на конце. – Они скажут нам, куда ехать!

Крикнула она явно Айре, не рассчитывая на потерянного в чувствах и новом мироосознании Славека. Но отреагировал именно он, вернее, какая-то механическая память, запущенная голосом матери.

Крутанув комбинезон пару раз, намотал его на руку, поймал веревку, и обвязал полузасыпанный якорь, закрепив петлей.

Ну а вы что думаете? Айра впервые видела покатые очертания небесного быстрохода, а Славек всю жизнь провел в поселении. Дирижабль прилетал после каждой бури, ибо без толку прилетать в бурю, трепать свои матерчатые бока и подвергать опасности жизни пассажиров. При падении дирижабль сгорал за пятнадцать секунд, страшно полыхая горящим газом.

Зависнув над домиком Свиста, дирижабль не проявлял признаков горения. Мирно повисел, удерживаемый пуповиной веревки, будто раздумывая верным ли было решение остановиться. А верным ли было решение его останавливать? С безбилетниками не церемонились, скидывая без сожаления, а что если «мы только спросить?».

Но они должны были выбраться из Пустоши, и только внешние силы могли этому способствовать. Поэтому Изабелль встала перед Славеком, чуть отстраняя его к колесному аппарату с Айрой, облокотившейся о рычаг запуска. Видимо, искательница пустот тоже не привыкла к приятным неожиданностям, всегда готовая оставить эти неожиданности далеко за спиной.

Ну и мы постоим, отдохнем немного от этих страданий и мельтешения. Ну как? Появилось желание махнуть в Пустошь на каникулы? Отправляйте заявку, копите на билет, приезжайте когда хотите, Пустошь не ждет вас. Опасно и абсолютно нечем заняться, только если вы не одержимы. Одержимы? – скорее сюда, развейте наконец свою одержимость до маниакальности, к чему эти постоянные ограничения разумного рассудка. Поспешите, совсем скоро Пустошь освободиться, и ничто не помешает Вам окончательно поглотить самого себя.

Заинтересовались? Ну что ж, проявим вежливость, и немного подождем, пусть события доразовьются до финала.

Деревянные костяшки застучали друг о друга, разматываясь в длинную веревочную лестницу. Приглашение? Изабелль взялась за ступеньку, глянула на прочность узла на якоре. Ее совершенно незачем похищать. Ей совершенно незачем похищаться. Но если… у них есть колесный аппарат с бесконечным запасом энергии, немного сушенной рыбы и кувшины для колодца. И что-то еще. Не осязаемое, но ощущаемое на столько, чтобы уже не раздумывая переставлять ноги по убегающим вертким деревяшкам длинной лестницы. В конце либо ответы на вопросы, либо горение, либо падение. Одно из трех.

Четвертое. Руки. Протянутые из дверей кабины, подхватывающие, прижимающие. Губы. Запах. Глаза. Лицо. Те и не те. То и не то. Глаза устремленные, но теперь на нее, а не в пески Пустошь. Лицо озабоченное, но ей, а не тайнами Пустоши.

Изабелль…

Исследователь?

Теперь я Рулевой.

А я Марсель, – к двери шагнул молодой человек в глухом черном комбинезоне. Из-за трех небольших шрамов под глазом казалось, что он насмешливо щуриться. Он протянул и пожал руку Рулевому.

Ты уверен?

Кто-то должен остаться. Я готов, – Марсель шагнул наружу. – Я скажу им, чтобы поднимались. – За два приема Марсель исчез из поля зрения.

Они проводили его быстрым взглядом, через мгновение снова вернувшись к себе.

Поселения больше нет, остались только мы со Славеком, и еще одна девушка из-под земли.

Значит, это все же были искатели пустот… – пробормотал Рулевой чуть про себя, и снова обращаясь к Изабелли, сказал, – я знаю про поселение. Я прилетел за вами.

Почему ты ушел?

Рулевой покачал головой, пряча глаза за морганиями, но справился с собой.

В тот день, когда я увидел эту дыру в песке, через которую пришли искатели пустот, я был сражен одной мыслью – «это загадка самой Вселенной, кто я такой, чтобы разгадать ее?». И я бежал от осознания собственной никчемности. Бежал, пока душа моя не устала от самобичевания, и следующая мысль не повела за собой. Я думал «кто я такой, чтобы разгадать», из этого родилось предположение, что возможно существовал кто-то более достойный, тот, кому это удалось. А такой человек обязательно должен был оставить после себя научные труды, ну или хотя бы «заметки мыслящего». И я пошел искать Библиотеку. Искал до тех пор, пока не открыл ее сам. И стал Библиотекарем.

Так почему ты стал Рулевым?

Я не открыл загадку Пустоши – я передал ее другому, но я открыл загадку себя. И прилетел за тобой. И за Славеком.

Кабина чуть закачалась, колеблемая весом тел, поднимающихся наверх. В дверях появился Славек, на секунду задержался, увидев Рулевого, обнимающего Изабелль, забрался внутрь, улыбнулся чуть, увел подбородок на грудь, пытаясь скрыть непривычную эмоцию. Кивнул смущенно и прижался к окну, оглядывая раскинувшуюся под ними Пустошь, мгновенно становившуюся гораздо более понятной. За спиной болталась сумка с теплыми вещами.

Следом появилась Айра, увешанная припасами, кувшинами, планшетами.

Ого, огого, это совсем не похоже на туннели, – она увидела то же, что и Славек, – но мне нравится.

Оторвавшись от нахлынувшей новизны ощущений (сколько еще лететь, можно будет и наглядеться), она представилась:

Айра. А вы капитан?

Нет, Рулевой.

Отлично. Возьмете в команду? – и Айра, сложив вещи в углу, начала крутить рычаг барабана, сматывающий веревочную лестницу и канат, отвязанный Марселем от якоря.

Я знаю, Пустошь невозможно не любить, но есть и другие места.

Послеслог.

Как будто кончено. Все нашли то, что искали. По крайней мере с первого взгляда. Кто свою загадку, кто новую команду, кто свое казалось потерянное сердце, кто-то признание правоты, кто-то свою пустоту, а кто-то просто успокоение.

Но неужели вы думаете, что такой большой мозг, такое неистребимое стремление способно привести лишь к безвестному слиянию?

Песок в яме, поглотившей поселение, зашевелился. Для нас конечно, это значительная воронка, пугающая своей масштабностью, но для огромной лиловой руки, появившейся в центре, не больше, чем яма. Рука покопошилась вокруг, ища опору, показались смольные завитки необъятной бороды, ссыпая с себя песок, явилась небозатмевающая темно-фиолетовая абсолютно материальная фигура Чернобородого. Он мягко прижимал к себе хрупкую нежно-лиловую Бэстию.

Маленькая моя, – прогрохотал Чернобородый. – Устала?

Еще бы. В следующий раз, пожалуйста, будь осторожен. А то жалко такую хорошую Бригаду. Каждого ведь подбирала, только тех, кто пустоте точно понравится. Иначе не отпустила бы, ты же знаешь.

А тот смешной человечек?

Сам пришел. Но пришлось отдать и его, иначе после нашего с тобой свидания я б не выбралась. И его подземные чертежи пригодились. Я бы без них ни за что не догадалась идти к поселению. Как они вообще могли жить над такой пустотой?

Видимо, они были ее частью.

Но не мы. Пойдем отсюда. А лучше поедем, – Бэстия заметила свой аппарат, оставленный на краю воронки.

Бэстия.

Что?

Я абсолютно счастлив.

Смеясь, гиганты оседлали гондолу, и быстро исчезли за барханами.

Тихая, безмерная, нейтральная, пустая Пустошь. Сверху купол неба, посередине воздух, внизу песок. Жизнь в Пустоши идет своим чередом. Вы можете прийти, иногда можете даже уйти. А Пустошь будет занята собой. Новый виток.

В тени самого большого бархана оживают статуи и столбы. Отряхивают одежду от растресканной пыльно-каменной оболочки. Разбиваются на пары. Жизнь идет своим чередом. Женщины затягивают потуже фартуки, охают, переговариваются, мужчины закатывают рукава, деловито принимаются за дома. Вот уже появляются и корзины, и камни, и инструменты. Готовится обед, натягивается навес. Солнце выкатывается на середину неба, скромно прикрываясь облачком. Пустошь любит своих «детей», ведь это она сама и есть.

Вдоволь наигравшись в сухую безжизненность и песчаную бескрайность, Пустошь нагоняет темные тучи, с каждой каплей превращаясь в сочный зеленый Лес.

январь 2007 – ноябрь 2017.