Kitobni o'qish: «Восток-9. Пятый Зимовщик»

Вдохновением для создания романа послужила популярная вымышленная история, получившая распространение в интернете.

На основе этой идеи создано самостоятельное художественное произведение с разработанными персонажами, оригинальными сюжетными линиями, расследованием и завершением истории.

Все персонажи, исследовательские программы, организации и описанные события являются вымышленными.

Иллюстрации созданы специально для данного издания с использованием технологий генерации изображений.

Глава 01. Последний рейс

Когда самолёт развернулся, я ещё держал в руке чужую варежку.

Её уронил бортмеханик. Я подобрал варежку возле саней и поднял над головой, но он уже втягивал лестницу. В круглом окошке мелькнула ладонь. То ли он благодарил меня, то ли прощался. Ветер вырвал из варежки немного снега и бросил мне в лицо.

Мы стояли вчетвером. Повар Геннадий Ершов прижимал к животу ящик с яйцами; механик Глеб Ракитин придерживал капюшон; радист Антон Серов снимал отлёт на маленькую камеру. Я смотрел, как пропеллеры превращают воздух над полосой в дрожащую грязную пелену.

Мне хотелось сказать что-нибудь, что запомнилось бы. Оказалось, сказать нечего.

Самолёт пошёл на разбег. Ракитин тронул меня за плечо и показал на натянутый между столбами трос. Пока мы добирались до первого столба, самолёт оторвался от земли. Я оглянулся: тёмный крест уже казался царапиной на стекле.

— Теперь за мной, доктор. Здесь недалеко.

До станции было двести метров. На бумаге — расстояние от моего дома до аптеки. Здесь я дважды останавливался, чтобы вдохнуть через шарф. Воздух резал горло. За очками слезились глаза. Снег под ногами звучал так, словно мы шли по осколкам.

Красный жилой модуль стоял на опорах. К нему были пристыкованы узкие переходы, ведущие в радиорубку, генераторную и склад. Над дверью торчала побелевшая антенна, под ней висел щиток: «ВОСТОК-9». Девятка была нарисована поверх другого, более старого знака.

В тамбуре Ракитин закрыл наружную дверь, отсчитал несколько секунд и только потом открыл внутреннюю.

— Обе сразу не открываем. Даже если очень спешим.

Внутри пахло горячей пылью, тушёной капустой и мокрой шерстью. Я ещё не снял очки, а Геннадий уже унёс ящик на кухню. Серов повесил камеру на гвоздь и проверил настенные часы.

— Семнадцать сорок две. От них пляшем. В телефоне время можешь не менять, только в журналы его не ставь.

На улице было минус шестьдесят один. Следующий штатный рейс ожидался через двести семьдесят дней.

Мне тридцать пять лет, я врач, и я прекрасно понимал, что это значит. По крайней мере, так я думал в тот вечер.

Мой медпункт оказался бывшей кладовой с раковиной и узкой кушеткой. В шкафу лежали запаянные инструменты, медикаменты, комплекты для переливания и медицинские карты четверых зимовщиков. Я проверил холодильник, температуру, пломбы. На нижней полке стояла пустая стеклянная банка с выцветшей наклейкой. На ней сохранились две буквы: «С. В.».

Я спросил у Ракитина, откуда банка.

— От прежних. Хочешь — выброси.

Он сказал это слишком быстро для предмета, который никому не нужен. Я оставил банку. В первый день здесь всё было от прежних, включая кровати, полотенца и половину наших привычек.

Спальня была общей. Четыре койки отделялись друг от друга низкими фанерными перегородками. Мне досталась дальняя, возле стены, за которой проходили трубы. На подушке лежал комплект белья с вышитой синей цифрой девять.

Пока я застилал кровать, Серов раскладывал свои вещи с аккуратностью человека, ожидающего обыска. Зарядки — в жестяную коробку, носки — в сетчатый мешок, книги — корешками наружу. На тумбочку он поставил фотографию мальчика лет восьми.

— Сын?

— Племянник.

Он повернул фотографию к стене, будто я сказал что-то лишнее.

Ракитин уселся на свою койку, снял носок и принялся разглядывать палец. Я предложил помочь.

— Натёр. Завтра глянешь.

— Покажи сейчас.

Он помедлил, потом протянул ногу. На пятке был свежий пузырь, а выше лодыжки тянулся старый ожог — четыре кривые полосы,

будто

кто-то

коснулся

кожи раскалённой вилкой. Ракитин следил за моим лицом.

— Отопитель, — сказал он. — Давняя история.

Я обработал пятку, вырезал разгрузочное кольцо из мягкой повязки. Ракитин поблагодарил и впервые улыбнулся. Перед отлётом я видел его личное дело: сорок шесть лет, несколько зимовок, хорошая характеристика. Вблизи возраст определить было трудно. Лицо обветренное, глаза светлые, волосы на висках почти белые. Люди с такой внешностью долго выглядят одинаково.

За ужином Геннадий поставил на стол четыре глубокие тарелки.

— У меня правило, — сказал он. — Если невкусно, сообщаем сразу. Через месяц претензии не принимаются.

— А если через месяц станет невкусно? — спросил Серов.

— Значит, ты заболел. Обращаешься к доктору.

Я ел с удовольствием, удивляясь собственному голоду. На материке у меня плохо получалось нормально ужинать. Дежурства, кофе, бутерброд над раковиной. Последний разговор с женой тоже состоялся на кухне, но о нём я старался не думать. Мы расстались за три месяца до экспедиции. Она сказала, что я умею оставаться рядом только с теми, за кого отвечаю по должности.

На станции это казалось преимуществом.

После ужина Ракитин провёл нас по модулям. Показал аварийные маски, резервные печи, щит переключения генераторов. В конце складского коридора стояла металлическая дверь без ручки. На ней был приварен лист с номером девять.

— Нижний технический объём. Законсервирован.

— Под нами что-то есть?

— Старый модуль. Снег нарастал, его перекрыли. Там ни кислорода, ни работы для тебя.

Ракитин провёл пальцем по сварному шву. Я заметил, что краска возле шва свежая.

Перед сном я попытался отправить сообщение матери. Связь была медленной, значок загрузки вращался почти минуту. «Долетели.

Всё

хорошо.

Нас

четверо. Очень холодно». Я перечитал и убрал последнюю фразу: она и так знала.

В коридоре погас верхний свет. Осталась лампа над аварийным выходом, и от её зелёного отсвета лица казались нездоровыми. Геннадий ворочался, Серов что-то писал в блокноте. Ракитин заснул почти сразу.

Я лежал лицом к стене и слушал трубы. В них иногда щёлкало. Один раз раздался отчётливый скрежет, словно по металлу медленно провели ногтем.

— Тепловое расширение, — сказал Ракитин из темноты.

Я не понял, когда он проснулся.

Ночью

мне

привиделась

лестница самолёта. Я поднимался по ней, держа в руке чужую варежку, а бортмеханик наверху считал людей. Он каждый раз начинал заново. Когда очередь дошла до меня, я проснулся от собственного резкого вдоха.

На часах было три ноль одна.

С противоположной койки кто-то тихо спросил:

— Все здесь?

Я ответил:

— Здесь.

Утром никто не признался, что задавал этот вопрос.

Глава 02. Лишняя порция

Первые дни станция требовала от нас столько мелких действий, что я почти не успевал скучать. Нужно было проверить запас кислорода, разместить лекарства, составить график осмотров. Снаружи мы выходили парами, пристёгиваясь к страховочному тросу. Даже мусор здесь нельзя было просто вынести и забыть: его сортировали, упаковывали, подписывали и складывали до самолёта.

Геннадий завёл на кухне тетрадь расходов. Писал крупно, нажимая так, что на следующей странице оставались борозды. В графе «едоки» каждый день стояла четвёрка.

На девятый день он разложил кашу в пять мисок.

Я сидел за столом раньше остальных и видел, как это произошло. Геннадий снял пятую миску с полки, положил две полные ложки, провёл половником по краю и поставил её на свободный конец стола. Потом обернулся к плите.

— Ждём кого-то? — спросил я.

Он пересчитал миски взглядом.

— Вот ведь. Дома нас пятеро.

— Ты женат?

— Был. Дочь, зять, двое мелких. Иногда живу у них. Там попробуй одну миску забудь.

Он забрал лишнюю порцию и поставил возле плиты. Ракитин вошёл, посмотрел на неё и на секунду задержался у порога.

— Нормально спал, Гена?

— Лучше тебя, судя по лицу.

Мы позавтракали. Серов жаловался, что у него пропало несколько минут записи погоды. Ракитин объяснил это скачком питания. Я предложил обследовать всех пораньше, пока организм ещё приспосабливается к режиму и высоте.

Когда остальные разошлись, я принёс свою миску к мойке. Пятая стояла рядом. Каша в ней была надрезана ложкой до самого дна. Я решил, что Геннадий попробовал, хорошо ли сварилась крупа.

Позже он спросил меня, не мало ли мне было завтрака.

— Ты доел ту порцию?

— Нет.

— Тогда кто?

Мы посмотрели на пустую миску, лежавшую в мойке. Разговор не продолжили. На станции любой такой вопрос легко звучал обвинением.

Вечером я осмотрел Ракитина. Пятка заживала. Давление оказалось чуть повышенным, но ничего тревожного я не нашёл. Он несколько раз спросил, обязательно ли сдавать кровь сейчас.

— Ты же согласился ещё на материке.

— Там я на многое согласился.

Он засмеялся, закатал рукав. Кожа была необычно холодной. Я измерил температуру: тридцать пять и восемь. Ракитин сказал, что всегда такой.

— Можешь посмотреть прежнюю карту.

В прежней карте действительно значилось: индивидуальная склонность к пониженной температуре. Подпись врача я не разобрал.

На одиннадцатый день Геннадий снова приготовил лишнюю порцию, на этот раз супа. Он заметил ошибку сам и громко выругался. Серов предложил поставить пятую тарелку вверх дном, чтобы та не лезла под руку. Повар убрал её в дальний шкаф.

Ночью я проснулся от звона посуды. Вышел на кухню, думая застать Геннадия. Свет над плитой горел. На столе стояли миска и стакан воды. Человек в тёмном свитере сидел спиной ко мне.

— Не спится? — спросил я.

Он не ответил. Я шагнул ближе и увидел, что за человека принял ватную куртку, повешенную на спинку стула. Рукав свисал почти до пола. В стакане была вода, а в миске — два засохших кусочка хлеба.

Сонный мозг охотно дополняет тени. Я знал это и всё же включил второй светильник.

Геннадий появился в дверях, щурясь.

— Чего гремишь?

— Я только вошёл.

Он посмотрел на стол.

— Ты хлеб брал?

— Нет. Что с ним?

— Я оставлял целую горбушку. Для сухарей.

Он потёр лицо ладонями, унес миску и пожелал мне спокойной ночи. Я задержался у двери. На столешнице рядом со стаканом виднелся мокрый отпечаток ладони. Когда я коснулся его, дерево было тёплым.

На следующий день мы стали списывать продукты точнее. Геннадий взвешивал открытые упаковки, я помогал ему заносить результаты. Серов посмеивался: доктор назначил диету целой станции. Повар не отвечал.

Недостача оказалась небольшой. Несколько сотен граммов в сутки: хлеб, крупа, тушёнка. Кто-то мог есть по ночам и стесняться признаться. В обычной квартире это выглядело бы нелепостью. Здесь впереди были месяцы, и лишняя еда означала расчёт, который в конце зимы не сойдётся.

— Я не жадничаю, — объяснял Геннадий. — Пусть скажет. Я ему добавлю. Мне понимать надо.

Я поговорил с каждым отдельно. Серов обиделся. Ракитин сказал, что иногда берёт сахар, и сразу показал пачку у своей койки. Когда очередь дошла до меня, Геннадий долго молчал.

— Спрашивай, — сказал я.

— Ты ночью ходишь?

— Иногда.

— Я не про это. Во сне.

В детстве я действительно ходил во сне. Мать рассказывала, как нашла меня в прихожей с обувью в руках. Но больше ничего подобного не случалось. Я ответил, что не хожу.

Геннадий кивнул. Мне показалось, что он ждал именно такого ответа и заранее ему не верил.

В тот вечер я долго вспоминал девятый день. Всё в нём было обычным: каша, осмотры, короткая работа на складе. Только между обедом и ужином оставался странный провал. Я помнил, как Серов попросил помочь проверить старый регистратор в медпункте. Помнил электрод на виске и смешную шапочку из сетки. Потом — как мыл руки перед ужином. Саму проверку не помнил.

На

предэкспедиционном

инструктаже говорили об исследовании сна. Я решил, что мы провели именно его. В бумагах на столе лежал подписанный мной лист согласия. Подпись была моя.

Мне не понравилось, что я проверил это дважды.

Однажды утром Геннадий перестал спорить с пятой миской. Поставил её в конце стола, налил немного супа и накрыл блюдцем.

— Пусть стоит, — сказал он. — Если кто голодный.

Ракитин резко отодвинул стул.

— Убери.

Геннадий выпрямился. За всё время это был первый случай, когда кто-то приказал ему на кухне.

— Ты мне объясни сначала.

— Еда здесь не должна стоять ночью.

— Почему?

Ракитин посмотрел на меня, потом на Серова. Радист медленно положил ложку.

— Мышей прикормим, — сказал механик.

Мы находились в глубине ледяного материка. Ни одной мыши на станции не было.