Kitobni o'qish: «Красные платки»
нку, подаренную матерью, понимает, что навсегда остается в этом забытым Богом месте.
Красные платки
Баба Нюра вошла в этот мир не то чтобы бабой и не то чтобы шибко верующей. Христос и его жизнь, многострадальная, но полная света и любви к людям, поселились в ней лишь ближе к пятидесяти годам. Советский Союз дышал на ладан, выкрикивать партийные лозунги считалось делом неприличным, если не сказать позорным, и ворота храмов вновь распахнулись для миллионов и миллионов прихожан. То, что раньше осуждалось, предавалось осмеянию, стало опять обыденным, родным и сакральным одновременно. И сегодня Нюра, в голубом туго повязанном платочке, в теплом ватнике и черных гамашах, чапала в сторону Никольского храма.
«Хороший храм – ничего не скажешь» – думала она, когда приближалась к гигантскому белокаменному строению. Храм высился на несколько десятков метров, являл собой монументальную мощь и утраченное мастерство зодчих допетровской Руси. Он, чудом сохранившийся, спасенный провидением от лап большевистских паразитов, молчаливо хранил печать славного времени. Нюра шла с одышкой, плелась по унылым серым улочкам провинциального града. Во рту старуха пережевывала разломанные на маленькие кусочки сушки. Раз сушка полетит в рот, за ней вторая, а там уж и третья поспевает – вот и идет себе Нюра в ватнике, туго набитом сушками. Сыпется с карманов, и голуби с галками разом слетаются на дивное кушанье. Им все хлеб, да и Нюре не жалко: она купит еще, лишь бы не забыть!
На улице завывает морозный апрельский ветер. Угораздило же на Страстной неделе выпасть снегу. До того оттепель приближала тепло, и хмурые люди с грязными лицами вечно ругались, когда наступали в глубокую лужу. А теперь и вовсе морозец схватил: скользко, странно и неприятно на улице. Не успела пробиться весна, не до конца еще прорвалась сквозь стужу, как зима, разозлившись на то, что провожают ее не по чину, с еще пущей силой ударила тяжелым посохом. Мерзнут жители, и стучит зубами баба Нюра, но все плетется к храму.
Вот уж и стоит перед дивными образами Спасителя, Богородицы и двенадцати Апостолов. Замирает сердце от глубокого чувства почитания. Хочется Нюре упасть на колени, но давно отучил ее батюшка вставать на них в храме на виду у всех. Сушек почти не осталось, потому Нюра не боится, что выпадет какая маковая соринка. Глубоко провалились глаза старухи, но божественный свет, спускающийся с неба, бьется о стены храма, озаряет великолепные иконы, тесненные золотом, покрытые эмалью и жемчугом, и указывает ей на путь – путь к Богу.
Нюра крестится три раза. До сих пор вспоминает как тогда, после апрельского съезда в восемьдесят пятом (тогда она отпраздновала пятидесятилетие) двинулась в одной нескончаемой толпе, тянувшейся на несколько километров, к Собору Василию Блаженного. Гостила тогда у сыновей. Димка, старший, служил в ракетных войсках, а Санька, младший, удачно женился на московской девушке. И вот она – заветная московская прописка – мечта миллионов граждан!
Через несколько лет стала бабушкой, а уже в новом веке и бабой Нюрой. Красочная столица приветливо встретила ее, пронесла сквозь толчею, полную пестрых и диковинных нарядов, и привела к великому памятнику времен Иоанна Васильевича. Там-то она впервые и узнала, каково это: креститься в храме.
По Никольскому храму бродят разные люди и существа, похожие на них. Слабо мерцает огонь на желтых тоненьких свечах, томно стекает горячий воск. Разносится волшебный запах ладана. Пахнет от него Древней Русью и юродивыми, Сергием Радонежским и подвижниками. Нюра переводит тусклый взгляд с одного образа на другой, и что-то вертится, шумит в голове старухи. Поворачиваются проржавевшие колесики, катятся металлические шарики, раздуваются толстые меха. О чем она думает? Пожалуй, что о внуках и правнуках.
«Покреститься бы тут невестке Славика. Как же можно ж с некрещенной? И Артурика правнучка крестить не собираются. Беда-беда» – качает головой Нюра и неспешно передвигается по храму. Со всех сторон внимательно глядят Апостолы, Иоанн Креститель и Георгий Победоносец. Баба Нюра совсем не боится их пристальных взоров. Давно изучены стены эти, давно познаны хоженые-перехоженые тропки. Пройдет Нюра и вслепую, хоть сейчас завязывай глаза.
Ставит по одной свечке за каждого из ее большой семьи, но самые лучшие, то бишь свечи потолще, можно сказать, «свечищи», достаются внучкам. Андрюшке, преподавателю истории и большому знатоку брежневского «застоя»; Славику, никудышному программисту, которого два раза выгоняли и два раза принимали в столичных вузах; Любочке, девушке с небольшим капиталом и пекарней; Лешке, дико пьющему и страшно воющему при приступах падучей. Все они, как есть, плоть от плоти ее, такие грешные и бесстыжие, давно позабывшие бабушку, но все такие же маленькие, нерадивые и смешные в своих неудачах.
«Славик весь в отца, в Сашку. Оболтус оболтусом, но такой сладенький, щечки такие румяные!» – восторгалась про себя Нюра. «А Любочка и Лешка? Жаль Димку, что на старости лет все нянчится с Лешкой. Люба и помочь могла бы отцу, а все в бизнесе. Цаца!».
Много денег ушло на свечи. Отдала любимую пятихатку, которую приметила в своих закромах и долго хранила. Почему-то знала, что на свечи пустит. Так и вышло.
А на обратном пути набрала сушек и шерсти с пухом. Вечером ей вязать платки на продажу. Выбирает Нюра тщательно. Стоит, сгорбившись над прилавком, поправляет большие квадратные очки, все переспросит и уточнит. Иногда сторгуется на хорошей цене. В местном ателье работает Наташка, чернобровая шатенка с секущимися волосами и дорогим маникюром. Всякий раз, когда приходит баба Нюра, терпеливо отвечает на все вопросы, часто советует и прощает то, что «недонесла».
– Да я занесу, Наташенька. Вот пенсия придет – обязательно занесу. Сколько там у меня накопилось?
– Да уж в прошлый раз заносили. Забыли, баб Нюр? – задорно вопрошает Наташка и крутит локон искрящихся при свете волос.
– Разве? Когда ж успела? – дивится Нюра и пытается сообразить, откуда взяла столько. – Наторговала что ли столько? Помнится, причитается с меня две сотни. Я занесу, Наташенька. Только б пенсии дождаться.
– Обязательно занесете. Занесете, – кивает женщина и устало вздыхает, потому как знает: стоять завтра Нюре на холоде и продавать связанные платки.
Ниток и пуха у бабы Нюры в избытке, но в этот день захотелось попробовать новый платок. Уже которую неделю смотрит она в храме на сочащуюся из раны Спасителя кровь, на ее сочный цвет. А затем заглядывается на другую икону, где великий Христос парит в воздухе в дивно-алой мантии, покрывающей ангельски-белый хитон.
«Какой чудесный цвет» – думает она по дороге домой. В постиранном несколько раз пакете дожидаются своего часа два килограмма сушек, которые она раздробит на мелкие кусочки, самые дешевые сливки и черный хлеб. Хоть и позавчерашний, но какой есть. К вечеру стервятники опустошили прилавки супермаркетов. Осталось только то, что возьмет лишь одна Нюра. Вечером старуха вспоминает войну, когда нарезает черного, добавляет в «Майский» пару капелек сладких сливок и глядит на фотографии матери и отца.
Вот они – юные, розовощекие и такие наивные. Сколько ж им? Почитай, лет двадцать. После росписи фотокарточка сделана, в ЗАГСе сделана. Поликарп Семенович – коммунист, что надо. Всех в своем колхозе в ежовых рукавицах держал, построил, как петух куриц. А Людмила Сергеевна туда же – в комсомолки, поднимать деревню и рожать будущих покорителей космоса.
Уже распила чай, пережевывала начинавший черстветь хлеб без масла. На масло давно нет лишних сотен. Рубли просыпались, словно песок сквозь пальцы, и все шли на свечи, нитки и сушки. Нюра упомнила о долге перед Наташкой, но совсем позабыла о кредитах. Села под жужжание старой лампы, села под блеклый ее отсвет подсчитывать в тетрадки долги.
«Это у нас за учебу Славика, а это за свадьбу Андрюшки и Алинки. Хорошо погуляли. Жаль не позвали, но хоть фотографий послали почтой. Богато-богато. Всем на зависть» – внутренне радовалось старуха, сидя с пожилым калькулятором за письменным столом из хорошей липы.
Стол достался от покойной старшей сестры. Они вдвоем единственные, кто пережили войну. Они да бабака (так звали мать Людмилы Сергеевны). Бабака призрела сиротинушек после того, как мать лишили родительских прав.
Перед сном Нюра слушала, как трясутся картонные стены хрущевок от бодрого соития молодых соседей, как в другой квартире жена грозится развестись с мужем, а все не решится, как за окном пищит сирена не то скорой, не то пожарной машины. Сипло воет сирена, боязливо поджимает больные ноги баба Нюра. Со стены на нее глядит покойный муж, Юрий Михайлович. Прожили душа в душу сорок лет. Жили б так дальше, если не рак поджелудочный. Три месяца – и конец. Редко выбирается к нему на могилку: ноги подводят, как объясняет остальным Нюра.
Трутся шерстяные носки об простыни, и слышится электрический разряд.
И великие сны являлись ей: чудилось, будто сидит она под тремя березами с их раскидистыми кудрями, вяжет красные платки, напевает песни, подобно соловью, и глядит на разливающуюся неподалеку лазоревую речушку. А над ней, вокруг, словом, везде – Он. Христос рядом, потому как необъятен и всемогущ. Он и воздух, и река, и три березки. Куда ни глянь, а всюду найдешь Христа, почувствуешь невидимое прикосновение теплых мягких рук, уловишь нежный дух, его особую пахучесть. Так пахнет в детстве мать, когда кормит дитя. Точно так пахнут ее шелковистые волосы цвета колосящейся пшеницы. И уходит тот запах вместе с ней в могилу, когда медленно стынет тело той, что еще недавно смеялась, ругалась, а потом снова смеялась.
Нюра стоит рядом со всеми с утра пораньше. «Наши», как она называет таких же пенсионеров, подавшихся в торговлю не по желанию, но по нужде, зазывают хлестко, остро и с юмором. Нюра еле-еле шевелит сухими губами, бросает в рот немного сушек, чтобы успокоить желудок. С утра наварила овсянки на воде, пожевала хлебушка и отпила горячего чая. Вот и вся пища на день. Нюра не жалуется, не стонет, хоть и мерзнут ноги в гамашах. Надевать валенки неловко – засмеют еще, а ничего среднего между валенками и гамашами у старухи нет.
– Бабуль, сколько платок? – обращается рослый кабан, чуть помладше ее Славика. Глаза вострые, нагловатые, а нос с горбинкой – вылитый уголовник, еще и с лысиной.
– Тебе за пятьсот отдам. Первый у меня за сегодня, – радостно восклицает она, готовая завернуть любой платок в целлофановый пакетик. – Какой тебе больше приглянулся?
– Не-не-не, бабуль, обожди. Такую тряпку за пятьсот? Давай за триста возьму две. Мне своей бабке: любит она такую хреномуть.
– Да ты что же? Сама шила, а ты мои платки «тряпками»? Поглядите на него: ни стыда ни совести, – сокрушается Нюра, а сама чуть не плачет.
Солоноватые слезки вот-вот брызнут из маленьких кошачьих глаз. Такие же они потерянные, слабые и полные горести, как у загнанного в угол зверя.
– Два платка по триста – и разойдемся, бабуль. Заворачивай, – пышет кабан, нависая над бабой Нюрой.
Торгаши по обе руки лениво, с некоторой завистью взирают на продавца и покупателя. Бизнес – ничего не поделаешь. Тут либо упорствовать и терять клиента, либо подмасливать. Пенсионеры поматерее знают свое дело, а вот Нюра за столько лет так и не привыкла к новому опыту. Что ж, отдаст за триста, зато хоть какой-то прибыток будет.
Вечером ее раскладной деревянный столик почти пуст. Сиротливо лежит розовый платочек с ландышем, ждет, на чью бы головушку ему взгромоздиться. Ждет и Нюра, а вот чего – поди разбери. Ненавистно мигает светофор. То зеленый, то желтый, то красный. Нюра выучила его интервал: внутри постоянно ведет отсчет. Она ведь бывший математик! Хотя, как говорили у них в школе, бывших математиков не бывает. Устало чапают такие же, как она, пенсионеры. У них еще есть силы работать уборщицами, вахтершами и воспитательницами в детских садах, а вот Нюры хватает только на храм, ателье и продуктовой. На выходных постоит целый день с платками, а потом всю неделю лечится травами, дышит над картошкой и пьет сиропчик.
Розовый платочек купила за четыре сотни преподавательница из местного университета. С ней они часто пересекаются в одном продуктовом. Вместе старушки следят за изменением ценников, охают, ругают правительство и товарища Чубайса, давно отошедшего от дел, но разграбившего страну в девяностые. Преподавательница бы помогла какой копейкой, но сама до сих пор посылает половину зарплаты детям и внукам. Нюра понимающе вздыхает и советует, как лучше повязать этот платок с ландышем.
Вечером баба Нюра склоняется перед ликом Спасителя. Все ей кажется, что икона мироточит. Уже не первую ночь перед сном старуха просит Господа забрать ее хоть на Пасху. Бьется головой об пол, ждет ответа, как верная собака, нашептывает благую молитву. Крестится и просит не за себя, а за здоровье внуков и правнуков. Молчит Христос, молчит Богородица. Воет за деревянным белым окном сирена, несет по полу холодом, а из подъезда вторгается сырость. Промозглый воздух душит Нюру и, потушив свечки, ложится на кровать.
Непонимающим взглядом глядит в одну точку. Перед ней любимый ковер, весь в пыли, на котором изображены олени. Помнит она, как маленький Андрюшка придумал хорошую присказку, объясняющую сие полотно.
– Этот олень – папа. Он мощный, потому что военный. А вот и его жена – олениха. Это наша мама. У нее пятнышки вон. У мамы на спине тоже пятнышко. А вот и ты бабушка. С нами у озера стоишь. Ты без рожек, и я пока без рожок, и Славик без рожек. Мы безрогие все, бабушка.
Нюра тихонько всхлипывает, утирает горячую слезу. Во сне ей является мать, сгинувшая в сталинских лагерях. Кидается на колени перед Нюрой и Лидкой (та постарше будет). Кается, хнычет и ревет, зная, что долго не увидит их еще. Один раз виделись они с Людмилой незадолго до ее смерти. Бабака стыдилась дочери, и все село стыдилось, что, якобы, с немцами она «водилась». А она ведь и не водилась, а лишь пыталась детей от голода спасти, от лагерей спасти.
– Простите меня грешную, простите! Простите, родненькие, простите! Христом Богом прошу, простите! – стенала Людмила, прижимала дочек к себе, а те плакали вместе с ней под надменным взглядом бабаки.
Сколько раз поминала Христа она, русая комсомолка, участница всевозможных парадов молодежи, верная сталинистка! Сколько раз кляла себя благим матом, ненавидела за то, что дала слабину, что перед немцами заискивала, но ведь посеяли урожай! Посеяли в огороде какую культуру, несушек сохранили да корову молочную. А в следующем году пришли красноармейцы. Отчетливо помнила Нюра военные песни, гул моторов «Катюш». Весна пришла, и войска наши пришли: это победа шагала по всей огромной стране. Поликарп Семенович Победы не увидал: сгинул в белорусских болотах, кажется. «Пропал без вести» – вот и все, что написано в деле.
Так Нюра засыпала и в среду, и в четверг, и в пятницу, и в субботу. В последнюю ночь перед Пасхой тихо, без помпы, вдалеке от родных, раскиданных по могучей Святой Руси, преставилась она. Заметили пропажу бабы Нюры и в храме, и на торговом ряду, и в ателье, где она исправно брала пух и шерсть. Наташка первая ввалилась в квартиру Анны Юрьевны, почившей на восьмидесятом году жизни. Квартира, на удивление, благоухала ладаном и вербой. Веточки ее так и стояли в вазе на столе, а старуха чинно лежала на кровати, похожая на дедушку Ленина.
Смерть почти не тронула ее лицо. Собранные аккуратно волосы, закрытые тяжелыми веками глаза, стриженные ногти – ничто не выдавало в ней умершую: ни запах, ни цвет лица. И лишь по стихшему пульсу определили, что больше нет бабы Нюры.
Наследники съехались гораздо быстрее, чем на юбилей старухи двадцать лет назад. Советская квартира с огромной стенкой, ни разу не достававшимися сервизами, с разной степени длины чулками, со склянками и крупой досталась Славику. Никто особо и не возражал. Расходы на похороны отбили продажей имущества в центре города. Хоть на что-то сгодилось жилище бабы Нюры. На обеде поминали рабу Божию Анну и батюшка, и кредиторы, и Наташка, и торгаши с рядов около оживленного проспекта. Какие долги скостили, какие перешли детям и внукам, а за какие расплатились неплохо знавшие бабу Нюру прихожане Никольского храма.
А пока сиживали они за столом, где-то там, возле лазоревой речки, Нюра пела соловьиную песню, качалась в такт этой мелодии, вдыхала запах цветущих неподалеку лип и вязала красные, как кровь нашего Спасителя, шелковые платки с белыми цветами.
