Kitobni o'qish: «Почему мы расстались»

Original title:

Why We Broke Up

by Daniel Handler

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

U.C.C. copyright notice on the Translation

Text copyright © 2011 by Daniel Handler

Art copyright © 2011 by Maira Kalman

Published by arrangement with Charlotte Sheedy Literary Agency. All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Шарлотт – вот почему мы встретились.

Д. Х. + М. К.

Почему мы расстались

Дорогой Эд,

через секунду ты услышишь глухой удар о землю. Около входной двери, которой никто не пользуется. От этого удара скрипнут дверные петли, ведь на землю, брякнув, опустится что-то очень тяжелое и важное, и Джоан оторвется от готовки. Она беспокойно взглянет на кастрюлю: отойдешь – стряпня пригорит. Я прямо-таки вижу отражение ее нахмуренного лица в булькающем соусе или каком-то другом вареве. И все же она пойдет посмотреть. А ты нет, Эд. Ты не сдвинешься с места. Наверное, ты, весь потный, сидишь один в своей комнате наверху. Тебе надо бы принять душ, но ты – я надеюсь, – убитый горем, валяешься на кровати, так что дверь откроет твоя сестра Джоан, хотя то, что ударилось о землю, предназначается тебе. Ты даже представить не можешь, что бросили у твоей двери. Ты даже не подозреваешь, почему это случилось.

Сегодня прекрасный день: светит солнце и все такое. В такие дни обычно думаешь, что все будет хорошо и так далее. Не самый подходящий день для всего этого, не самый подходящий день для нас, ведь мы встречались, когда на улице то и дело шел дождь: с 5 октября по 12 ноября. Но сейчас на календаре декабрь, небо прояснилось, и мне тоже все стало ясно. Сейчас, Эд, я расскажу тебе, почему мы расстались. В этом письме будет вся правда о случившемся. А самая главная правда в том, что я чертовски тебя любила.

О землю стукнулась коробка, Эд. Я оставляю ее тебе. Я нашла ее в подвале и забрала себе, когда наши вещи перестали помещаться в ящике прикроватной тумбочки. А еще я боялась, что мама что-нибудь найдет, потому что ее так и тянет выведать мои секреты. Поэтому я свалила все вещи в коробку, спрятала ее в шкаф и поставила на крышку туфли, которые не ношу. В коробке все до единого воспоминания о нашей любви, трофеи и обломки отношений – словно конфетти, оставшиеся в канаве после праздника, словно хлам, вышвырнутый на обочину. Я вываливаю все содержимое коробки обратно в твою жизнь, Эд, не оставив себе ни единой нашей вещи. Я бросаю у тебя на крыльце коробку, Эд, но на самом деле я бросаю тебя.

Признаюсь, звук, с которым коробка стукнется о землю, заставит меня улыбнуться. В последнее время это редкость. С недавних пор я вылитая Эме Рондле в «Небеса тоже плачут», французском фильме, который ты не смотрел. Она играет модельера-убийцу и за весь фильм улыбается только два раза. Первый раз – когда главного злодея, убившего ее отца, сбрасывают с крыши, но я сейчас думаю о другой сцене. Я думаю о финале, когда героиня наконец получает конверт с фотографиями и, не распечатывая, сжигает его в вычурной пепельнице. Девушка понимает, что все кончено, она зажигает сигарету и, стоя в роскошном зеленом платье, смотрит, как стайка дроздов вьется вокруг церковного шпиля. Эта картина так и застыла у меня перед глазами. Так улыбаются, когда в мире все снова идет своим чередом. Я улыбаюсь так же, потому что любила тебя, а теперь вышвыриваю твой хлам прочь из своей жизни, туда, где и тебе самое место. Я знаю, что тебе, Эд, этого точно не понять, но, может, если я расскажу тебе все с начала до конца, на этот раз до тебя дойдет. Ведь мне и теперь хочется, чтобы ты все понял. Конечно, я тебя больше не люблю, но все же я могу тебе кое-что показать. Ты знаешь, что я хочу стать режиссером, но ты никогда не видел, какие фильмы я проигрываю у себя в голове, и вот поэтому, Эд, мы и расстались.

На крышке коробки я нацарапала свою любимую цитату Хоука Дэвиса – он настоящая легенда, – и мне кажется, что каждое мое слово пропитано Хоуком Дэвисом, ведь это письмо я пишу, подложив крышку под лист. Пикап с логотипом магазина отца Эла потряхивает, поэтому некоторые слова выходят корявыми – вот уж не повезло тебе все это читать. Утром я позвонила Элу, и на вопрос: «Угадай, почему я звоню?» – он тут же ответил:

– Хочешь попросить меня куда-то тебя подбросить на папином пикапе.

– А ты хорош, – сказала я. – Почти угадал.

– Почти?

– Ладно, да, ты угадал.

– Хорошо, сейчас найду ключи и приеду.

– Они, наверное, остались у тебя в куртке со вчерашнего дня.

– Ты тоже неплохо соображаешь.

– Хочешь, скажу, куда мы поедем?

– Расскажешь в машине.

– Но я хочу сейчас.

– Это неважно, Мин, – сказал Эл.

– Зови меня мисс Безысходность, – сказала я.

– Почему?

– Собираюсь вернуть Эду его хлам, – ответила я, глубоко вздохнув, и услышала такой же вздох в трубке.

– Неужели?

– Да. Пора с этим заканчивать, правда?

– Конечно, если ты готова. Ты ведь готова?

Снова глубокий вздох, на этот раз куда более взволнованный.

– Да.

– Тебе грустно?

– Нет.

– Мин.

– Ну да, мне грустно.

– Ладно, я нашел ключи. Буду через пять минут.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я просто смотрю на цитату на крышке коробки. Помнишь у Хоука Дэвиса? «У тебя либо есть чувства, либо их нет».

– Скоро буду, Мин.

– Эл, прости. Мне не стоило…

– Мин, все в порядке.

– Ты не должен приезжать. Просто коробка слишком тяжелая, и я не знаю…

– Мин, все в порядке. И конечно же, я должен приехать.

– Почему?

Он вздохнул в трубку, а я все пялилась на крышку коробки. Я буду скучать по цитате, которую видела каждый раз, открывая шкаф, но по тебе, Эд, я не скучаю.

– Потому что, Мин, – ответил Эл, – ключи были в куртке, как ты и сказала.

Эл – очень хороший человек, Эд. Мы с тобой познакомились у Эла на вечеринке, на которую он тебя не пригласил, потому что и тогда был о тебе невысокого мнения и не хотел видеть на празднике в честь своих горьких шестнадцати ни тебя, ни кого-то еще из твоей банды шумных качков. Я ушла из колледжа пораньше, чтобы помочь Элу приготовить песто из одуванчиков, в который мы положили горгонзолу вместо пармезана, чтобы он сильнее горчил. Песто мы вылили на клецки с чернилами кальмара, которые купили в магазине отца Эла, потом из красного апельсина приготовили заправку для фруктового салата и испекли огромный кекс в форме сердца, добавив в него шоколад с 89 процентами какао. Кекс получился такой горький, что есть его было невозможно. А вы с Тревором, Кристианом и остальными дружками завалились к Элу без приглашения, жались в углу и выпили всего-то девять бутылок горького темного эля «Скарпиас». Я была хорошим гостем, Эд, а ты даже не сказал виновнику торжества: «К сожаленью, с днем рожденья» – и не вручил ему подарок, и вот поэтому мы и расстались.

Это крышечки от бутылок горького темного эля «Скарпиас», который мы с тобой пили в тот вечер во дворе у Эла. Я прямо-таки вижу яркие колючие звезды, пар от нашего дыхания в холодном воздухе, тебя в спортивной куртке и себя в кофте Эла, которую я всегда беру у него в гостях. Эл уже достал чистую сложенную кофту, когда я поднялась к нему в комнату, чтобы вручить подарок до прихода гостей.

– Я же говорил, что мне не нужен подарок, – сказал Эл. – Достаточно того, что ты помогла мне с вечеринкой. Ты вовсе не обязана…

– Я делаю это не потому, что обязана, – ответила я: мы с Элом пользовались одними и теми же карточками с терминами, когда перешли в колледж. – Я кое-что нашла для тебя. Идеальный подарок. Открой.

Он с неуверенным видом взял сверток.

– Открывай скорее, с днем рождения.

– Что там?

– То, о чем ты мечтаешь. Очень на это надеюсь. Открывай. Не зли меня.

Эл зашуршал бумагой, наконец разорвал ее и чуть не задохнулся. Я ликовала.

– Где ты его нашла?

– Ну разве, – сказала я, – у парня на вечеринке в Una settimana straordinaria¹ был не точно такой же?

Эл улыбался, глядя на коробочку. В ней лежал темно-зеленый галстук с орнаментом из ромбов. Я несколько месяцев хранила его в ящике с носками.

– Доставай, – сказала я. – Надень его сегодня. Правда ведь, это точно такой же?

– Когда тот парень вылезает из Porcini XL10, – сказал Эл, глядя на меня.

– Тебе в любом фильме только такие сцены и подавай. Надеюсь, галстук тебе нравится.

– Да, Мин. Очень. Где ты его нашла?

– Незаметно смылась в Италию, соблазнила Карло Ронци, а когда он уснул, пробралась в комнату с его старыми костюмами…

– Мин.

– Ладно, я нашла его на гаражной распродаже. Давай завяжу.

– Я сам могу завязать себе галстук, Мин.

– Но не в день рождения. – Я принялась возиться с воротником Эла. – Тебя в нем просто заживо сожрут.

– О ком ты?

– О девушках. Женщинах. Которые придут на вечеринку.

– Мин, сегодня придут те же друзья, что и обычно.

– Почему ты так в этом уверен?

– Мин.

– Разве ты не готов? Я вот готова. Уже совсем не думаю о Джо. Грустить о той летней интрижке – ну уж нет. А ты? Ведь в Лос-Анджелесе ты был сто лет назад…

– В прошлом году. Вообще, даже в этом, но в прошлом учебном году.

– Ну да, а теперь начался наш предпоследний год в колледже, первый серьезный этап в нашей жизни. Разве ты не готов? К вечеринкам, к романтике, к Una settimana straordinaria? Разве ты – ну, не знаю, – разве ты не жаждешь…

– Я жажду попробовать песто.

– Эл.

– А еще жажду повеселиться с друзьями. Всё. Это самый обычный день рождения.

– Наступают твои горькие шестнадцать! Хочешь сказать, что если перед тобой затормозит девушка на Porcini как там его…

– Ладно, да, к машине я готов.

– Когда тебе исполнится двадцать один, – сказала я, – куплю тебе машину.

Эл очень медленно вздохнул, глядя на меня.

– Ты не сможешь этого сделать, Мин.

– Я могу достать то, о чем ты мечтаешь. Видишь, один раз у меня это уже получилось.

– Да, ты можешь завязать галстук. Но купить машину – это все равно что сплести аксельбант. Забудь об этом.

– Ладно, ладно.

– Но спасибо тебе.

Я пригладила Элу волосы.

– С днем рождения, – сказала я.

– Вот кофта, если замерзнешь.

– Конечно, замерзну, ведь я буду ютиться во дворе, пока ты погружаешься в мир страстей и приключений.

– И песто, Мин. Помни о песто.

Внизу Джордан включил горький плейлист, над которым мы так долго горбатились, а Лорен ходила по комнате с длинной спичкой в руках и зажигала свечи. Тишина на площадке – так ощущались эти десять минут, когда в воздухе искрилось предвкушение самого невероятного, но ничего не происходило. А потом раздвижные двери со свистом разъехались, и в дом ввалились Моника с братом и парнем, который играет в теннис. Они принесли с собой вино, которое стащили на новоселье у мамы, – бутылка еще была обернута подарочной бумагой, – сделали музыку погромче, и вечер начался. Я втихомолку искала девушку для Эла. Но ни одной подходящей я не нашла: они все были либо с блестками на щеках, либо слишком дергаными, либо ничего не понимали в кино, либо уже с кем-то встречались. А потом совсем стемнело, лед в большой стеклянной миске почти растаял, будто полярным шапкам пришел конец. Эл все говорил, что пора подавать кекс, и тут, словно песня, забытая песня из плейлиста, в доме и в моей жизни появился ты.

Ты казался сильным, Эд. Наверное, ты всегда кажешься сильным: такие уж у тебя плечи, такой уж у тебя подбородок, такие уж у тебя руки, которыми ты размахивал, проходя по комнате, такая уж у тебя шея – теперь я знаю, что тебе нравится, когда ее целуют. Сильный, вымытый, уверенный в себе, крепко сложенный, даже приветливый, но не желающий угождать. Полный сил и мощный, как боевой клич. Я сказала «вымытый». А имела в виду «изумительный», Эд. У меня перехватило дыхание, как у Эла, когда тот открыл мой идеальный подарок.

– Люблю эту песню, – сказал кто-то.

Ты, наверное, всегда так ведешь себя на вечеринках, Эд: медленно ходишь из комнаты в комнату, поводя плечами, и здороваешься глазами с каждым встречным. Некоторые гости пристально изучали тебя взглядом, кое-кто из парней дал тебе пять, а Тревор и Кристиан, словно телохранители, хотели было закрыть тебя спинами. Тревор был изрядно пьян, ты вслед за ним вышел из комнаты, скрывшись из виду, а я еле дождалась очередного припева и пошла тебя искать. Сама не знаю почему, Эд. Мы ведь встречались и раньше. Все остальные тоже видели тебя не в первый раз: скажем, ты как фильм, который все смотрели в детстве, – нет такого человека, который бы тебя не знал. Но в ту самую минуту, тем самым вечером мне вдруг очень-очень захотелось посмотреть на тебя еще раз. Прошмыгнув мимо парня, который выиграл конкурс по естествознанию, я заглянула в столовую. На стенах были развешаны рамки с фотографиями Эла: он с неловким видом сидел на ступеньках церкви. Все комнаты были переполнены, в доме было слишком жарко и слишком шумно, и я, взбежав по лестнице и постучавшись на случай, если кто-то уже занял кровать Эла, захватила кофту и выскользнула во двор. Хотела подышать и надеялась встретить тебя. И да, ты был во дворе. И что меня потянуло прийти туда, где с ухмылкой стоял ты, держа в руках две пивные бутылки, пока Тревора рвало на клумбу мамы Эла? Это зрелище точно для меня не предназначалось. «Это же не мой день рождения», – подумала я. Ни к чему мне было выходить во двор. «Господи, да ведь тебя, Эд Слатертон, – сказала я себе, – даже не приглашали».

Что на меня нашло? Что я творю? Но тут я громко спросила тебя, что случилось.

– Со мной ничего, – ответил ты. – А вот Треву нехорошо.

– Пошел ты, – проворчал Тревор из кустов.

Ты засмеялся, и я тоже засмеялась. Ты поднял бутылки к фонарю над крыльцом, чтобы понять, какая из них чья.

– Вот, держи, из нее никто не пил.

Обычно я пиво не пью. Обычно я вообще не пью. Я взяла бутылку.

– Это же пиво твоего друга?

– Не нужно ему смешивать, – отозвался ты. – Он уже выпил полбутылки «Паркерса».

– Правда?

Ты посмотрел на меня и забрал бутылку, потому что я никак не могла ее открыть. Ты справился с этой задачей за секунду и, протянув мне бутылку, всунул мне в ладонь, словно монеты, словно тайные богатства, две крышечки.

– Мы продули, – объяснил ты.

– Что же он делает, когда вы выигрываете? – спросила я.

– Выпивает полбутылки «Паркерса», – ответил ты, и тут…

Джоан рассказала мне потом, что однажды тебя избили на командной вечеринке после провальной игры, поэтому после проигрышей ты стал приходить на чужие тусовки. Джоан предупреждала, что встречаться с такой звездой баскетбола, как ее брат, непросто.

– Ты с ума сойдешь от одиночества, – говорила она, облизывая ложку и делая песню Хоука погромче. – Помрешь со скуки, пока твой баскетболист будет разъезжать по миру и стучать мячом об пол.

Я по глупости думала, что мне на это плевать.

…И тут ты спросил, как меня зовут. Я ответила, что сокращенно меня зовут Мин, а полностью – Минерва, в честь древнеримской богини мудрости, и что меня так назвали, потому что папа получил магистерский диплом, когда я родилась, и что – нет, даже не думай, нельзя – называть меня Минни может только бабушка, потому что она сказала – я спародировала ее голос, – что любит меня больше всех.

Ты сказал, что тебя зовут Эд. Как будто я этого не знала. Я спросила, почему вы проиграли.

– Не будем об этом, – ответил ты. – Если я стану рассказывать, как все было, это заденет все мои чувства.

Мне понравилась фраза все мои чувства.

– Все до единого? – спросила я. – Правда?

– Ну, – сказал ты и глотнул пива. – Одно или два чувства у меня еще остались. Я еще могу что-то чувствовать.

Я тоже что-то чувствовала. Конечно, Эд, ты все равно рассказал мне, как вы проиграли – ты же парень. Тревор похрапывал, лежа на газоне. Пиво было отвратительным на вкус, и я потихоньку выливала его на холодную землю, а из дома доносилось пение. К сожаленью, Эл, с днем рожденья тебя – и Эл ни разу не припомнил мне, что я стояла во дворе с парнем, о котором он был невысокого мнения, вместо того чтобы смотреть, как мой друг задувает шестнадцать черных свечей на темном несъедобном торте – с днем рожденья тебя. Ты рассказывал мне про матч, оживленно жестикулируя худощавыми руками, заново переживая каждый пас. Рукава твоей куртки слегка поскрипывали при движении. Я до сих пор ничего не понимаю в баскетболе, для меня это шумная неразбериха с крикливыми людьми в спортивной форме, и хоть я тебя и не слушала, я жадно ловила каждое слово. Знаешь, что мне понравилось, Эд? Слово лэй-ап – в нем было что-то манящее. Я смаковала его – лэй-ап, лэй-ап, лэй-ап, – пока ты говорил про финты, фолы, штрафные, блок-шоты и промашки, после которых все пошло не так. Ты исполнил лэй-ап – и мяч спикировал точно в корзину, как ты и хотел, а из дома уже доносилась новая песня: И то, что он горький парень, и то, что он горький парень, и то, что он горький парень, не может никто отрицать. Я бы вставила эту песню в фильм. Она так отчетливо звучала из окна, что твои слова казались мне просто бубнежкой на спортивную тему. Закончив рассказ, ты изящным движением швырнул бутылку об изгородь и вдруг произнес:

– Могу я…

Я подумала, что ты хочешь спросить, можно ли тебе называть меня Минни. Но ты хотел знать, можно ли мне позвонить. С какой стати ты задал мне этот вопрос? С какой стати я ответила да? Я бы ответила да, Эд, и разрешила бы тебе называть меня ненавистным именем, которое я терпела только от человека, любившего меня больше всех. Но я ответила: «Да, конечно, звони, и, может, на следующих выходных сходим в кино». У желаний, Эд, есть одно свойство: ты понимаешь, о чем мечтаешь, только когда это что-то появляется у тебя перед глазами. Как галстук на гаражной распродаже – идеальная вещица в полупустом ящике. Ты запросто заявился к Элу без приглашения, но вот вечеринка закончилась, и я мечтала только о тебе, словно о самом желанном подарке. Я ведь даже никого не искала – а если и искала, то точно не тебя, – но теперь мое сердце рвалось куда-то в темноту и стучало так громко, что Тревор в любой момент мог проснуться.

– Это был Эд Слатертон? – спросила меня Лорен, стоя с пакетом в руках.

– Где? – откликнулась я.

– Там. Не задавай глупых вопросов. Это был он. Кто его пригласил? Просто бред какой-то, что он здесь забыл?

– Ну да, – сказала я. – Никто его не приглашал.

– И он попросил у тебя номер телефона?

Я сжала кулак, чтобы спрятать крышечки от бутылок.

– Угу.

– Эд Слатертон к тебе подкатывает? Он позвал тебя на свидание?

– Вообще-то никуда он меня не звал, – сказала я. – Он просто спросил, можно ли…

– Можно что?

Пакет зашуршал на ветру.

– Можно ли позвать меня на свидание, – созналась я.

– Господь всемогущий, – выдохнула Лорен и тут же добавила: – Как сказала бы моя мама.

– Лорен…

– Мин идет на свиданку с Эдом Слатертоном, – крикнула Лорен в открытую дверь.

– Что? – на пороге появился Джордан.

Эл, стоя у кухонной раковины, ошарашенно пялился на меня, как будто увидел енота.

– Мин идет на свиданку…

Джордан огляделся вокруг:

– Правда?

– Нет, – ответила я, – не совсем. Он просто взял мой номер.

– Ну да, он это просто так сделал, – хихикнула Лорен, засовывая в пакет мокрые салфетки. – Может, он работает в телефонной компании.

– Прекрати.

– Или коллекционирует телефонные коды.

– Лорен…

– Он позвал тебя на свидание. Эд Слатертон.

– Он не позвонит, – не уступала я. – Мы просто поболтали на вечеринке.

– Не принижай себя, – сказал Джордан. – Если так подумать, у тебя есть все, что Эд Слатертон ищет в миллионах своих подружек. У тебя две ноги.

– И ты относишься к углеродной форме жизни.

– Отстаньте, – сказала я. – Он не… Он самый обычный парень.

– Вы только послушайте ее: обычный парень. – Лорен подобрала какие-то бумажки. – Эд Слатертон позвал тебя на свидание. Просто бред. Такой же бред, как «Взгляд на крышу».

– Ничего бредового в этом нет, как и в прекрасном фильме, который, кстати, называется «Взгляд на потолок». И вот еще: он не позвонит.

– Поверить не могу, – сказал Джордан.

– А тут и не во что верить, – обратилась я ко всем присутствующим и к себе самой в том числе. – Была вечеринка, на нее пришел Эд Слатертон, теперь все закончилось, и мы убираемся.

– Ну так помоги же мне, – произнес наконец Эл, протянув мне мокрую чашу для пунша.

Я вбежала на кухню и стала искать полотенце.

– Это нужно выкинуть?

– Что?

Эл показал на крышечки, зажатые у меня в руке.

– А, да, – сказала я, но, отвернувшись, сунула крышечки в карман.

Эл отдал мне чашу с полотенцем и пристально посмотрел на меня.

– Эд Слатертон?

– Ага, – ответила я, стараясь не зевнуть. Меня распирало изнутри.

– И он правда хочет тебе позвонить?

– Не знаю, – сказала я.

– Но ты на это надеешься?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Он мне не позвонит. Это же Эд Слатертон.

– Я знаю, кто он такой, Мин. Но ты… зачем тебе?..

– Не знаю.

– Ты знаешь. Как ты можешь не знать?

Я умею уходить от ответа:

– С днем рождения, Эл.

Эл покачал головой – наверное, потому, что я улыбалась. Улыбалась я, наверное, потому, что вечеринка закончилась, а у меня в кармане остались крышечки от бутылок. Возвращаю их тебе, Эд. Забирай. Как бы я хотела вернуть тебе улыбку, и тот вечер, и все остальное.

Это билет с нашего первого похода в кино. Видишь, на нем написано: «“Грета на воле”, студент, утренний сеанс, 5 октября», день, о котором я никогда не смогу вспоминать спокойно. Не помню, твой это билет или мой, но помню, что я купила оба билета и ждала тебя у входа в кинотеатр, стараясь не переминаться с ноги на ногу, как будто на морозе. Ты почти опоздал – я уже потом поняла, что для тебя это нормально. Я что-то чувствовала. Ты не придешь – вот что я ощущала, представляя, что в фильме «5 октября» камера перемещалась бы туда-сюда по улице и захватывала бы в кадр меня: одинокая я с мрачным видом болтаюсь у дверей кинотеатра. «Ну так что, – думала я. – Ты всего лишь Эд Слатертон. Приходи. Что такого? Приходи, давай, где же ты? Черт, неужели все были правы насчет тебя? Докажи им обратное. Где ты?»

И вдруг ты, похлопав меня по плечу, снова появился в моей жизни из ниоткуда. Твои непросохшие волосы были зачесаны назад, и ты улыбался – наверное, волновался. Или, как я, почти не дышал.

– Привет, – пропищала я.

– Привет, – сказал ты. – Прости, что опоздал, если опоздал. Забыл, в какой кинотеатр мы идем. Сюда я обычно не хожу. Думал, мы в «Интернэшнл» собирались.

– В «Интернэшнл»? – «Интернэшнл» и «Карнелиан», Эд, это разные вещи. В «Интернэшнл» по кругу показывают британские фильмы по одним и тем же романам Джейн Остин и экологические документалки. – И кто же тебя ждал у «Интернэшнл»?

– Никто, – ответил ты. – Мне там было очень одиноко. Здесь мне больше нравится.

Мы стояли совсем рядом, и я открыла входную дверь.

– Значит, ты здесь никогда не был?

– В восьмом классе нам здесь показывали что-то про Вторую мировую. А до этого папа водил нас с Джоан смотреть какой-то черно-белый фильм. Это, кажется, было еще до того, как он встретил Ким.

– А я здесь чуть ли не каждую неделю бываю.

– Отлично, – сказал ты. – Теперь я знаю, где тебя искать.

– Угу, – пробурчала я, упиваясь твоими словами.

– Ладно, напомнишь, что мы сегодня смотрим?

– «Грета на воле». Шедевр П. Ф. Мейлера. Его редко увидишь на большом экране.

– Мм, – протянул ты, оглядывая полупустой холл. Зрителей было мало: только завсегдатай-бородач, который снова пришел в кино один, еще влюбленная парочка – наверное, студенты – и старушка в красивой шляпе, на которую я засмотрелась.

– Я возьму билеты.

– Я их уже купила, – сказала я.

– А, – ответил ты. – А мне тогда что купить? Попкорн?

– Обязательно. В «Карнелиане» его умеют готовить.

– Отлично. Возьмем с маслом?

– Бери какой хочешь сам.

– Нет, – сказал ты, дотронувшись до моего плеча. Ты, конечно, этого не помнишь, но я почти растаяла. – Возьмем, что хочешь ты.

Я уже получила то, чего мне хотелось. Мы сидели на моих любимых местах в шестом ряду. Выцветшая роспись на стенах, липкий пол. Бородатый мужчина, как всегда, сел на задний ряд – его привычки всегда были одинаковы и вымеренны, как углы прямоугольника. Сбоку и чуть позади от нас устроилась старушка: она сняла шляпу и положила ее на соседнее сиденье. А рядом со мной сидел ты, Эд, и, когда погас свет, ты обнял меня – и у меня внутри все перевернулось.

Занавес открывается, и «Грета на воле» начинается с яркой, блистательной сцены. Лотти Карсон играет хористку. У нее на подбородке ямочка – благодаря ей актриса стала любимицей Голливуда и любовницей П. Ф. Мейлера. В книге «Когда гаснут огни: краткая иллюстрированная история кино» на фотографиях с роскошных вечеринок Мейлер крепко обвивает Лотти руками. В этом фильме она чуть старше меня, в руках у нее кружевной веер, на голове – крошечная шляпка; в сопровождении оркестра она исполняет песню «Ты просто прелесть, милый», а с потолка на веревках свисает картонное блестящее яблоко. Майлз Де Ла Раз с напомаженными усиками, сидя в ложе между угрюмыми телохранителями, не может отвести от Лотти глаз, а ты, забыв о попкорне, сжимаешь мою ладонь обеими руками, теплыми и словно наэлектризованными.

За кулисами Майлз показывает, какой он поганец, словно одних усов было недостаточно, чтобы мы об этом догадались. «Грета, я тысячу раз просил тебя не разговаривать с этим уродом-тромбонистом», «О, мы с Джо всего лишь друзья» и так далее. Потом, наверное, был еще диалог и еще песня, но…

…ты меня поцеловал. Это было неожиданно, хотя, мне кажется, нет ничего неожиданного в том, чтобы поцеловать кого-то на свидании, особенно если ты Эд Слатертон или, раз уж я решила написать всю правду, если ты Мин Грин. Отличный первый поцелуй: нежный и прерывистый; я и сейчас, сидя в пикапе отца Эла, чувствую его на шее так же отчетливо, как солнечный свет и тряску машины. «Что же ты сделаешь дальше?» – подумала я, а потом под ра-та-та автоматов в переулке, под свист пуль, вонзающихся в футляр для инструментов, и под крики Лотти Карсон, одетой в норковую шубку, сама поцеловала тебя.

Лотти Карсон нужно уезжать из города, а мы остаемся на своих местах. Верный соратник Майлза Де Ла Раза, лысый тип, игравший простуженного очкарика в «Полночном ужине», сажает Лотти на поезд, а она швыряет норковую шубку прямо в его недовольное лицо. Но ты, наверное, не помнишь эту сцену, потому что мы были заняты французским поцелуем: твой влажный рот источал тончайший аромат мятной зубной пасты. Как-то однажды мы с Элом смотрели «Грету на воле» и «Хватай пушку» у него дома и угощались пиццей с холодным кофе, от которого на меня напала болтливость, а на Эла – тревожность: у него тряслись колени и он не знал, куда девать руки. Так что эту сцену я видела. Боже, как же Лотти пожалеет о том, что выбросила шубку, ведь поезд едет все дальше и дальше на север. На большом экране склейки сцен смотрятся еще лучше, края изображения затуманены, и мы видим названия городов: «Буффало! Следующая станция Буффало!» – а затем становится только интереснее: «Вустер! Бадвуд! Чокипонд! Даксбриз!» – и так пока Лотти не приезжает в Юкон, где ее на собачьей упряжке встречает укутанный Уилл Рингер, который готов увезти Лотти еще дальше и спрятать… А твоя рука скользит по моей шее, и я не знаю, станешь ли ты трогать меня за грудь через почти самую любимую мою блузку со странными жемчужными пуговицами, из-за которых ее приходится стирать вручную, или же ты просто подержишь меня за талию, прежде чем опуститься еще ниже, и расскажешь ли ты кому-то, если я захочу тебя остановить, и прошло всего двадцать минут от нашего первого фильма на первом свидании, а ты уже вовсю прикасаешься ко мне. Я отнимаю свои губы от твоих и вижу, что Лотти Карсон одна спит в иглу, а Уилл Рингер – у него заиндевела борода; он сбреет ее по просьбе Лотти, которую он любит, – спит с собаками. Затем мы, едва держась за руки, спокойно сидели в темноте до конца фильма, а потом на экране был долгий-долгий поцелуй, а потом мы, моргая, стояли в холле, и я спросила, что ты думаешь о фильме.

– Хм-м, – протянул ты, пожал плечами, посмотрел на меня, снова пожал плечами и покачал ладонью вправо-влево – мол, фильм так себе, – а мне захотелось схватить тебя за запястье и прижать твою руку туда, куда совсем недавно я бы тебя не пустила. Мое сердце, Эд, бабахало, требуя, чтобы это случилось прямо 5 октября в кинотеатре «Карнелиан».

– Ну, мне фильм понравился, – сказала я, надеясь, что не покраснела от собственных мыслей. – Спасибо, что посмотрел его со мной.

– Угу, – буркнул ты и добавил: – Всегда пожалуйста.

– Всегда пожалуйста?

– Ты поняла, о чем я, – сказал ты. – Прости.

– Прости?

– Нет, – ответил ты. – Я хотел спросить: чем теперь займемся?

– Хм-м, – задумалась я, а ты посмотрел на меня так, словно забыл свой текст. Чем с тобой можно заняться? Я рассчитывала, что ты сам что-нибудь предложишь, потому что я позвала тебя в кино. – Есть хочешь?

Ты слегка улыбнулся.

– Я играю в баскетбол, – отозвался ты, – так что ответ всегда «да».

– Понятно, – сказала я, мечтая о чае. Смотреть, как ты ешь? И это весь день, всё 5 октября? У меня в голове до сих пор блистал образ Греты, и мне хотелось, чтобы мы сделали что-то такое…

А потом я вздохнула, вздохнула по-настоящему. Мне пришлось вести тебя – ведь ты не мог вот так сразу все понять – к началу истории, благодаря которой «5 октября» стал бы таким же чудесным фильмом, как тот, что мы только что посмотрели. К чему-то большему, чем старушка, что прошла мимо, чему-то большему, чем все, что могло попасться тебе на глаза обычным серым днем. В моих мечтах перед нами открылся занавес, и я взяла тебя за руку, чтобы показать тебе что-то большее, чем поцелуи двух влюбленных студентов в кинотеатре, что-то лучшее, чем чай для девушки и обед для спортсмена, ведь это случается в любой другой день с любыми другими людьми, я хотела показать тебе нечто волшебное на большом экране, нечто сверх, нечто…

…необычайное.

Я вздохнула и махнула рукой в нужном нам направлении. Я устраивала приключения прямо у тебя под носом, Эд, но ты их не замечал, пока я их тебе не показывала, и вот поэтому мы и расстались.

У меня разрывается сердце оттого, что приходится отдавать тебе этот мини-постер, но твое сердце тоже разбито, так что, думаю, мы в расчете. Да и все равно я по понятным причинам больше не могу видеть Лотти Карсон, поэтому, не верни я этот постер тебе, он сгнил бы где-то на свалке, а так ты заметишь его, как только откроешь коробку, и расплачешься, глядя на ее улыбку, на ее роскошную улыбку, на знаменитую улыбку Лотти Карсон.

– Что? – спросил ты, глядя на старушку, которая шла вниз по улице.

– Лотти Карсон, – ответила я.

– Кто она?

– Она была в кино.

– Да, я видел, она сидела за нами. У нее еще такая шляпа.

– Да нет же, это Лотти Карсон, – сказала я. – По крайней мере мне так кажется. Она была в кино. Грета.

– Правда?

– Ага.

– Уверена?

– Нет, – ответила я. – Конечно, я не уверена. Но все может быть.

Мы вышли на улицу, и ты прищурился и нахмурился.

– Она совсем не похожа на актрису из фильма.

– Фильм сняли сто лет назад, – возразила я. – Включи воображение. Если это Лотти, значит, она тайком пришла в «Карнелиан», чтобы посмотреть на саму себя, и об этом знаем только мы.

– Допустим, это она, – не уступал ты. – Но как это проверить?

– Это невозможно проверить, – ответила я. – Точно не сейчас. Но знаешь, я кое-что почувствовала. Во время долгого поцелуя в конце.

Ты улыбнулся, и я поняла, о каком поцелуе ты думаешь.

– Да, ты кое-что почувствовала.

– Я не о том поцелуе, – сказала я и снова почувствовала, как ты обеими руками нежно отводишь мои волосы назад. – Я про поцелуй в фильме.

– Подожди немного, – сказал ты и вернулся в кинотеатр.

Дверь за тобой захлопнулась, и я смотрела на тебя сквозь мутное стекло, словно ты был на пленке без фокуса или на поблекшей гравюре. Ты быстро приблизился к стене, чуть нагнулся, а потом поспешно вышел на улицу, взял меня за руку, и мы на красный свет перебежали Десятую авеню к химчистке. Я посмотрела на часы над вешалкой, которую работники химчистки крутят, чтобы найти одежду клиентов. Фильм оказался коротким, и у меня было полно времени до часа, к которому я обещала маме быть дома и к которому условилась созвониться с Элом, чтобы рассказать ему о свидании во всех подробностях. Вещи в пластиковых чехлах кружились друг за другом, словно им устроили учебную пожарную тревогу, но вот вешалка остановилась, и неказистое платье упало в объятия морщинистой женщины. Но ты, положив теплую руку мне на щеку, повернул мою голову, и я поняла, что ты хочешь мне показать. Из книги «Когда гаснут огни: краткая иллюстрированная история кино» я знала, что это называется мини-постер – его-то ты и стащил из «Карнелиана». Судя по цветовой гамме, ты держал в руках настоящий классический образец постера, на котором были и ямочка на подбородке, и улыбка. На фоне метели красовалась любимица Голливуда милашка Лотти Карсон.

– То есть, по-твоему, – спросил ты, – эта актриса и вон та женщина – один и тот же человек?

– Посмотри на нее, – сказала я и взялась за уголок постера. У меня перехватило дыхание, когда я до него дотронулась. Я держалась за один уголок постера, ты – за другой, в третьем углу виднелся логотип Bixby Brothers Pictures, а четвертый уголок, как видишь, оторвался и остался висеть на кнопке в холле кинотеатра, когда ты сорвал постер, чтобы мы вместе могли рассмотреть Лотти Карсон.

– Если это Лотти, она, наверное, здесь живет, – осенило меня. Старушка в пальто и шляпе уже успела дойти до середины улицы. – Ну, то есть в этом районе. Неподалеку. Это было бы…

– Если это, конечно, Лотти, – сказал ты.

– Глаза точь-в-точь такие же, – ответила я. – И подбородок. Посмотри на ямочку.

Ты взглянул вдаль, потом на меня, потом на постер.

– Ну, – сказал ты, – это точно Лотти. А вот старушка может ею и не быть.

Я отвела взгляд от старушки и посмотрела – боже, как же ты был прекрасен – на тебя. Я поцеловала тебя. Я до сих пор помню твои губы, я прямо сейчас ощущаю то же, что и в ту минуту, хоть у меня уже и нет чувств.

– Даже если это не Лотти, – прошептала я после поцелуя и уткнулась тебе в шею, но мне тут же пришлось отпрянуть от тебя, потому что женщина из химчистки кхм-кхмыкнула на нас и прошла мимо, перекинув через руку устало повисшее неказистое платье, – мы должны за ней проследить.

– Что? Проследить за ней?

– Пойдем, – сказала я. – Сможем проверить, Лотти это или нет. Ну, и…

– Это лучше, чем смотреть, как я ем, – ты прочитал мои мысли.

– Ну, можем и пообедать, – сказала я. – Или, если тебе нужно, пойдем по домам.

– Нет, – ответил ты.

– Нет, ты не хочешь идти домой, или нет, тебе не нужно идти домой?

– Нет, то есть да, пойдем за ней, если хочешь.

Ты стал переходить на ту сторону улицы, по которой шла старушка, но я схватила тебя за руку.

– Нет, останемся здесь, – сказала я. – Нужно соблюдать безопасную дистанцию, – это я знала из «Полночи в Марокко».

– Что?

– Это будет нетрудно, – продолжала я. – Она медленно ходит.

– Да, она уже немолода, – согласился ты.

– Еще бы, – сказала я. – Ей должно быть около… Не знаю, в «Грете на воле» она молодая, а этот фильм сняли в… давай посмотрим, – я перевернула постер и решила закрыть глаза на факты.

– Если это Лотти, – сказал ты.

– Если это Лотти, – повторила я, и ты взял меня за руку.

«А даже если это и не Лотти», – захотелось мне прошептать и снова уткнуться в твою шею, вдыхая запах пота и лосьона после бритья. «Пойдем», – думала я, уже с трудом припоминая фильм. Пойдем посмотрим, куда нас приведет приключение, в котором под негромкую музыку Лотти Карсон сбегает из иглу в метель из бутафорского снега, а Уилл Рингер, немного поворчав и потопав ногами, конечно же, запрягает собак и хоп! – хоп! – хоп!ает на них, пока не находит Грету, и она делает правильный выбор, несмотря на скромное убранство иглу, и ее слезы на морозе превращаются в бриллианты и катятся в ямочку на подбородке, и все это происходит при свете, которого мог добиться только Мейлер. Пойдем, пойдем скорее к счастливому концу, где радостная Лотти лучезарно улыбается в шубке своей мечты – чистый мех белого медведя, выдубленный самим Уиллом Рингером, – а на пальце у нее – вот так сюрприз! – помолвочное кольцо. Здесь на экране победно мерцает огромная надпись «КОНЕЦ», и зрителей ждет долгий-долгий поцелуй. Это просто прелесть, милый. Я почувствовала, куда нас может привести весь этот день, 5 октября, и это чувство раздулось от того, что на обороте постера я увидела хронологию жизни и творчества Лотти Карсон. У нее скоро день рождения – ей почти восемьдесят девять. «Пятое декабря», – вертелось в моей голове, когда мы в тот день шли по улице. Пойдем, пойдем навстречу чему-то необычайному; и я начала строить планы, думая, что все зайдет так далеко.

Если ты откроешь этот коробок, то увидишь, что в нем пусто, и на секунду задумаешься, были ли в нем спички, когда ты мне его отдал – помню, как ты очередным бессмысленным жестом сунул его в мою ладонь, словно мелкую взятку. Но правда в том – а я пишу здесь только правду, – что коробок был полным: в нем с удобством расположились двадцать четыре спички. А теперь в коробке пусто, потому что спички закончились.

Я не курю, хотя в фильмах это смотрится потрясающе. Я жгу спички бессонными ночами раздумий: заползаю на крышу гаража и смотрю на небо, пока родители мирно спят, а по дальним улицам изредка проезжают машины; в такие ночи подушка нагревается слишком быстро и одеяло не дает мне покоя, неважно, верчусь я или лежу спокойно. Я сижу, свесив ноги, зажигаю спички и смотрю, как они догорают.

Этого коробка хватило на три ночи – не подряд, – и теперь, как видишь, в нем пусто. Первая ночь сменила день, когда ты отдал мне этот коробок: мама наконец-то ушла спать, хлопнув дверью, и я, поболтав с Элом, повесила трубку. В книге «Когда гаснут огни: краткая иллюстрированная история кино» есть фотография Алека Матто: он курит, сидя на стуле, а над его головой пробивается яркий луч света, направленный на невидимый экран. «Алек Матто отсматривает рабочие позитивы к фильму “Куда пропала Джулия?” (1947) в личном проекционном зале». Джоан пришлось объяснить мне, что такое рабочие позитивы: это когда вечером режиссер находит время, чтобы сходить на перекур и посмотреть все, что было отснято за день, пусть даже это была всего одна сцена, в которой мужчина снова и снова открывает дверь, а женщина показывает на окно, показывает на окно, показывает на окно. Вот что такое рабочие позитивы, и у меня ушло семь или восемь спичек, пока я отсматривала наши безжизненные рабочие позитивы, сидя на крыше гаража: я беспокойно жду тебя с билетами в руке, Лотти Карсон едет на север, сменив несколько поездов, я целую тебя, целую, у нас случается странный разговор в сувенирном магазине и я сама не своя после того, как обсудила все с Элом, хоть он и сказал, что ничего по этому поводу не думает. Зажигая спички, я как будто гадала «любит – не любит», но потом прочла на коробке, что спичек всего двадцать четыре, и поняла, что в конце выйдет «не любит», поэтому я просто смотрела на искрящиеся, дымящие спички и блаженно вспоминала каждый момент прошедшего дня, пока не обожгла палец и не замерла, обдумывая все, что мы сделали вместе.

– Ну и что теперь?

Пройдя два квартала, Лотти Карсон завернула за угол и зашла в «Мечту Маяковского», ресторан русской кухни с многослойными занавесками на окнах. Разглядеть хоть что-то с противоположной стороны улицы было просто невозможно.

– Никогда не обращала внимания на это место, – сказала я. – Наверное, Лотти зашла пообедать.

– Поздновато для обеда.

– А может, она тоже играет в баскетбол и постоянно ест.

Ты усмехнулся:

– Тогда она должна играть за «Вестерн». Там только таких мелких старушек и держат.

– Пойдем за ней.

– Внутрь?

– А что такого? Это же ресторан.

– Выглядит достаточно дорого.

– Мы не станем заказывать много.

– Мин, мы даже не знаем, точно ли это она.

– Мы услышим, если официант назовет ее Лотти.

– Мин…

– Или мадам Карсон, или еще как-то. Ну разве этот ресторан не похож на заведение, куда частенько захаживает кинозвезда?

Ты улыбнулся, глядя на меня.

– Не знаю.

– Еще как похож.

– Может быть.

– Совершенно точно.

– Ладно, – сказал ты, сделал шаг вперед и потянул меня за собой. – Похож, похож.

– Стой, нужно немного подождать.

– В смысле?

– Будет странно, если мы войдем прямо сейчас. Нужно подождать минуты три.

– Да, это снимет с нас все подозрения.

– У тебя есть часы? Хотя неважно, мы просто сосчитаем до двухсот.

– Что?

– Сосчитаем секунды. Раз. Два.

– Мин, двести секунд – это не три минуты.

– Ах да.

– Двести не делится на три. Три минуты – это сто восемьдесят секунд.

– Точно, я припоминаю, что ты дружишь с математикой.

– Перестань.

– Что?

– Не вздумай язвить по поводу математики.

– Я и не собираюсь язвить. Просто припоминаю. Ты же выиграл конкурс в прошлом году?

– Мин.

– Разве нет?

– Я всего лишь вышел в финал, но ничего не выиграл. Не считая меня, до финала дошли еще двадцать пять человек.

– Ну и ладно, ведь главное, что…

– Главное, что это стремно и что Тревор и все вокруг поливают меня дерьмом.

– Я ничем тебя не поливаю. Да и зачем? Это же математика, Эд. Ты же не вышел в финал конкурса по вязанию. Не хочу сказать, что вязание…

– Математика – это такая же гейская штука, как и вязание.

– Что? Ну нет, в математике нет ничего гейского.

– Кое-что есть.

– Разве Эйнштейн был геем?

– У него была гейская прическа.

Я посмотрела на твои волосы, потом на тебя. Ты улыбался, глядя на жвачку, валявшуюся на тротуаре.

– Видимо, мы, – сказала я, – живем в разных, хм…

– Ага, – ответил ты. – Ты живешь там, где три минуты равняются двумстам секундам.

– О да. Три. Четыре.

– Ну хватит, три минуты уже прошли.

Ты взял меня за обе руки, словно мы исполняли народный танец, и бодрым шагом перевел через дорогу на красный. «Двести секунд, сто восемьдесят – какая разница?» – думала я.

– Надеюсь, это она.

– Знаешь что? – отозвался ты. – Я тоже на это надеюсь. Но даже если это не…

Но едва мы вошли в ресторан, сразу поняли, что нам нужно выйти. Дело было не только в красном бархате на стенах. И не только в розовом свете лампочек, спрятанных под абажурами из красной ткани, и не только в призматических стеклянных висюльках, закрутившихся от сквозняка, когда мы открыли дверь. И не только в снующих туда-сюда мужчинах в сюртуках или в угловом столике с запасными красными салфетками, сложенными в форме флагов с небольшим изгибом для древка – флаги на флагах, и еще на флагах, и еще на флагах, – словно война закончилась полной капитуляцией противника. И не только в тарелках, на которых красными буквами было выведено «Мечта Маяковского» и нарисован бородатый кентавр, держащий над головой трезубец и поднявший одно копыто, чтобы победно растоптать всех в прах и пыль. И дело было не только в нас. Не только в том, что мы слишком молодые люди, одетые неподобающе для ресторана, ведь на нас были слишком яркие, слишком мятые вещи со слишком большим количеством молний, и к тому же наши наряды были слишком грязными, слишком затасканными, слишком нелепыми, слишком растянутыми, слишком модными, слишком откровенными, слишком повседневными, слишком спортивными и слишком неприличными. И дело не только в том, что Лотти Карсон не взглянула в нашу сторону, и не только в том, что она смотрела на официанта, и не только в том, что официант держал почти на уровне своей головы бутылку, обернутую красной салфеткой, и не только в том, что в запотевшей бутылке с блестящими капельками на горлышке было шампанское. Дело не только в этом. Конечно, конечно, дело было еще и в меню, выставленном на небольшом возвышении у двери, и в сумасшедших ценах на каждое чертово блюдо, и в чертовых деньгах, которых у нас с собой, черт возьми, не было. Так что мы вышли из ресторана – только вошли и сразу вышли, – но ты успел прихватить спичечный коробок из огромного бокала для бренди, стоявшего у двери, и сунул его мне в руку. Очередной подарок, очередной секрет, очередной повод наклониться и поцеловать меня.

– Не знаю, зачем я это делаю, – сказал ты, а я поцеловала тебя в ответ, обхватив за шею рукой, в которой был зажат коробок.

После ночи, когда я потеряла девственность, ты подкинул меня до дома, и я несколько послеполуденных часов беспокойно вертелась на кровати, но не могла уснуть, хоть и очень устала. Потом я поднялась и пошла на улицу смотреть, как солнце опускается за горизонт, – тогда я сожгла еще семь или восемь спичек. А третья ночь наступила после того, как мы расстались, и я могла бы сжечь миллион спичек, но сожгла только те, что были в коробке. В ту ночь мне казалось, что если сбросить спички с крыши, то они сожгут все вокруг и искры, вылетающие из языков пламени, спалят весь мир и всех его обитателей с разбитыми сердцами. Мне хотелось обратить в пепел абсолютно все, мне хотелось обратить в пепел тебя, хотя даже в кино это смотрелось бы плохо: слишком много эффектов, слишком зрелищно, чтобы отобразить, какой разбитой и жалкой я себя ощущала. Эту сцену нужно вырезать из фильма, даже если я тысячу раз отсмотрела ее на рабочих позитивах. Но мне все равно хочется увидеть этот огонь, Эд, мне хочется, чтобы случилось невозможное, и вот поэтому мы и расстались.

Прямо напротив «Мечты Маяковского» – словно теннисный мячик отскочил от одной стороны стола и ударился о другую – есть сувенирный магазин: там мы прятались за заставленными всякой всячиной полками, дожидаясь, пока Лотти Карсон выйдет из роскошного ресторана, чтобы выследить, где она живет. Не могли же мы просто так слоняться по улице – иначе мне нечем объяснить, зачем мы зашли в магазин, которым владеют вечно угрюмые старухи-двойняшки, торгующие дорогой яркой лабудой. Люди скупают всю эту дребедень и дарят на дни рождения, потому что не знают друг друга достаточно хорошо, чтобы найти что-то действительно нужное. По крайней мере, эту камеру, Эд, ты совершенно точно купил в сувенирном магазине. Я разглядывала заводные игрушки и замызганные открытки, а ты снизу вверх смотрел на подвесные фигурки и наконец высказал то, что было у тебя на уме:

– Я больше не знаю таких девушек, как ты.

– Что?

– Я сказал, что больше не знаю…

– Что значит «таких, как я»?

Ты вздохнул, улыбнулся, пожал плечами и снова улыбнулся. Вокруг твоей головы вращались серебряные блестящие звезды и кометы, словно мы были в дурацком мультике, и я тебя стукнула.

– Выпендрежниц? – ты начал перебирать варианты.

Я стояла прямо перед тобой.

– Я не выпендрежница, – возразила я. – Вот Джин Сабинджер – выпендрежница. Коллин Пейл – выпендрежница.

– Да ведь они чокнутые, – сказал ты. – Постой, они ведь не твои подруги?

– А если мы дружим, скажешь, что они не чокнутые?

– Тогда я прошу прощения за эти слова, – сказал ты. – Наверное, я имел в виду, что ты очень умная. Даже тогда на вечеринке ты не знала, что мы проиграли. А мне казалось, что об этом знают все.

– Я даже не знала о самой игре.

– Еще и фильм этот, – ты покачал головой и как-то странно выдохнул. – Если бы Трев узнал, что я его посмотрел, он решил бы… Понятия не имею, что бы он решил. Это ведь гейское кино, при всем уважении к твоему другу Элу, без обид.

– Эл не гей, – сказала я.

– Этот парень испек кекс.

– Его испекла я.

– Ты? Без обид, но получилось ужасно.

– Весь смысл, – сказала я, – и был в том, чтобы кекс получился горьким, а не сладким, таким же ужасным, как и вся вечеринка в честь горьких шестнадцати.

– Его никто не ел, без обид.

– Не надо говорить «без обид», – сказала я, – если сообщаешь обидные вещи. Эти слова ничего не меняют.

Ты наклонил голову, Эд, и посмотрел на меня, словно подслеповатый щенок, недоумевающий, почему на полу лежит газета. Тогда мне это казалось милым.

– Сердишься? – спросил ты.

– Нет, не сержусь, – ответила я.

– Вот поэтому ты и особенная. Не могу объяснить. Ты совсем не такая, как другие девушки, только без обид, Мин, ой, прости.

– А как себя ведут другие девушки, когда сердятся? – спросила я.

Ты со вздохом провел рукой по волосам, как будто на тебе была надета бейсболка и ты хотел повернуть ее козырьком назад.

– Ну, они не целуют меня так, как ты. То есть они вообще меня не целуют, а когда рассердятся, перестают со мной разговаривать, складывают руки на груди, дуются и уходят к подружкам.

– А ты что делаешь?

– Покупаю им цветы.

– Дорогое удовольствие.

– Ну да, и это еще одна твоя особенность. Другие девушки не стали бы покупать билеты в кино, как это сделала ты. За все плачу я, ну или мы ссоримся, и мне снова приходится покупать им цветы.

Признаюсь честно, мне понравилось, что мы не пытались сделать вид, словно других девушек не существует. По коридорам колледжа ты всегда ходил с девицей, висящей у тебя на шее, как бесплатное приложение к рюкзаку.

– Где ты покупаешь цветы?

– В магазине за колледжем или, если там цветы несвежие, в «Саду земных наслаждений».

– Рассуждаешь о свежести цветов, а еще называешь Эла геем.

Ты тут же густо покраснел, как будто я отхлестала тебя по щекам.

– Вот об этом я и говорю, – сказал ты. – Ты очень умная и говоришь заумно.

– Тебе не нравится, как я говорю?

– Я просто к такому не привык, – ответил ты. – Это для меня в новинку, как, к примеру, острое блюдо или что-то в этом роде. Как будто я решил попробовать еду из Какого-нибудь-стана.

– Понятно.

– И мне понравилось, – сказал ты. – По большей части. И когда ты попробовал такое, тебе уже не хочется… других девушек.

– А как другие девушки разговаривают?

– Они почти не открывают рта, – ответил ты. – Обычно разговор веду я.

– Про баскетбол. Про лэй-апы.

– Не только, но в целом да. Про тренировки, про тренера и про то, выиграем ли мы на следующей неделе.

Эд, ты был чертовски красив в тот день, как и – от этого я, сидя в пикапе, чуть не плачу – в любой другой. Сколько выходных и сколько будних дней я провела, глядя на тебя, когда ты уже знал об этом и пока ты еще не подозревал о моем существовании. Ты был красив даже с сияющими звездочками вокруг головы.

– Баскетбол – скучная игра, – сказала я.

– Вау, – отозвался ты.

– Еще одна особенность?

– Она мне не нравится, – ответил ты. – Спорим, ты ни разу не была на матче?

– Это когда парни бьют мяч об пол и бросают его по кругу, да? – спросила я.

– А в старых фильмах сплошная тоска и сопли, – сказал ты.

– Тебе понравилась «Грета на воле»! Я это точно знаю!

И я это точно знала.

– У меня в пятницу игра, – сказал ты.

– А я буду сидеть на трибунах, смотреть, как ты побеждаешь, слушать, как в твою честь кричат чирлидерши, а потом ждать тебя у раздевалки и стоять в углу на вечеринке, где будет полно незнакомцев?

– Я позабочусь о тебе, – сказал ты тихим голосом и, протянув руку, провел ладонью по моим волосам и уху.

– Потому что я приду на вечеринку, – сказала я, – в качестве твоей, ну… приятельницы.

– Если ты останешься со мной после игры, ты будешь выглядеть скорее как моя девушка.

– Девушка, – повторила я. Словно примеряла новые туфли.

– Именно так все подумают и станут обсуждать.

– Все будут думать, что Эд Слатертон притащил с собой выпендрежницу.

– Я вице-капитан, – произнес ты, как будто кто-то мог этого не знать. – Они будут называть тебя так, как я им скажу.

– И что же ты им скажешь? Называть меня выпендрежницей?

– Умной.

– Просто умной?

Ты покачал головой.

– Все это время, – произнес ты, – я пытаюсь сказать, что ты не такая, как все, а ты спрашиваешь меня про других девушек, но я не могу о них думать, потому что рядом со мной ты.

Я подошла еще ближе к тебе:

– Повтори это еще раз.

Ты улыбнулся:

– Но у меня по-дурацки вышло.

Каждая девушка хочет услышать это от парня.

– Повтори, – сказала я, – чтобы мне было ясно, о чем ты.

– Покупайте что-нибудь, – проворчала одна из старух, – или проваливайте из моего магазина.

– Мы присматриваемся, – ответил ты, притворившись, что разглядываешь контейнер.

– Даю вам пять минут, голубки.

Опомнившись, я посмотрела на дверь «Мечты Маяковского».

– Мы не упустили Лотти?

– Нет, – сказал ты. – Я за ней приглядывал.

– Спорим, это еще одна моя особенность и ты таким никогда не занимался?

Ты усмехнулся:

– Да нет, я почти каждые выходные выслеживаю престарелых кинозвезд.

– Мне просто хочется узнать, где она живет, – сказала я. Я чувствовала, как у меня в сумочке искрится дата рождения Лотти Карсон, выведенная на обороте постера, и как у меня в голове зарождается тайный план.

– Не волнуйся, – сказал ты. – Это даже весело. Но что мы будем делать, когда дойдем до ее дома?

– Что-нибудь придумаем, – ответила я. – Может, все будет как в «Отчете из Стамбула», когда Жюль Гелсен находит в подвале комнату, в которой полно…

– Что с тобой не так, когда дело доходит до старых фильмов?

– О чем ты?

– Как это о чем я? Ты ко всему приплетаешь старые фильмы. Ты и сейчас думаешь об одном из них, я уверен.

Ты был прав: я вспоминала последний общий план из «Запретной жизни Розы», еще одной картины с Гелсеном в главной роли.

– Ну и что, я хочу стать режиссером.

– Правда? Вау. Как Брэд Хекертон?

– Нет, я хочу быть хорошим режиссером, – ответила я. – А ты думал, я хочу другую профессию?

– Не то чтобы я об этом думал, – признался ты.

– А ты кем хочешь стать?

Ты моргнул.

– Надеюсь, у меня получится выиграть в финале кубка штата.

– А потом?

– Потом будет большая вечеринка, потом буду учиться там, куда возьмут, а потом что-нибудь придумаю.

– У вас две минуты!

– Ладно, ладно, – ты деловито пошарил рукой в ведерке с резиновыми змеями. – Я тебе что-нибудь куплю.

Я нахмурилась:

– Здесь все слишком уродское.

– Мы что-нибудь найдем, убьем время. Что может пригодиться режиссеру?

Мы шли мимо полок, и ты расспрашивал меня. Маски для актеров? Нет. Вертушки для заднего плана? Нет. Пошлые настольные игры, чтобы было чем заняться на вечеринках после церемоний награждения? Заткнись.

– А вот и камера, – сказал ты. – То, что нужно.

– Это пинхол-камера.

– Не знаю, что это значит.

– Она из картона, – я не стала говорить тебе, что тоже не знаю, что значит «пинхол-камера», ведь это просто было написано на самой камере. Как и до этого не говорила тебе, что я, конечно же, знала про матч, который вы проиграли перед тем, как мы познакомились во дворе у Эла. Но тогда я, наверное, надеялась, что тебе нравится моя ни-на-кого-непохожесть.

– Ну и что, что она из картона, думаю, у тебя вообще никакой камеры нет.

– Режиссер не занимается камерами. Для этого есть оператор-постановщик.

– Ах да, чуть не забыл про оператора-постановщика.

– Ты не знаешь, кто такой оператор-постановщик.

Ты раздраженно пощекотал тремя пальцами мой живот, в котором порхали бабочки.

– Прекрати. Навесы, фолы – у меня в голове целый баскетбольный словарь, и ты ни слова из него не знаешь. Я куплю тебе эту камеру.

– Спорим, что на нее нельзя снимать по-настоящему?

– Здесь написано, что в комплекте идет пленка.

– Камера картонная. Хороших снимков на нее не сделаешь.

– Зато получится… Не помню, как называются странные фильмы. Французским словом.

– Каким?

– Ну, знаешь, есть специальный термин.

– Классика кинематографа?

– Нет, не эта гейская ерунда, которую любит твой друг. А очень-очень-очень странные фильмы.

– Эл не гей.

– Хорошо, но как же называются эти фильмы? Французским словом.

– В прошлом году у Эла была девушка.

– Ладно, ладно.

– Она живет в Лос-Анджелесе. Они познакомились прошлым летом.

– Хорошо. Я тебе верю. У него есть девушка в Лос-Анджелесе.

– И я не знаю, о каком французском слове идет речь.

– Так называют суперстранные фильмы, когда, о боже мой, она падает с лестницы прямо в чей-то глаз.

– Откуда ты вообще можешь знать что-то о кино?

– От сестры, – ответил ты. – Она скоро окончит кинофакультет в универе. Вам стоит друг с другом пообщаться. Ты немного напоминаешь мне…

– То есть со мной ты чувствуешь себя как с сестрой?

– О боже, я снова не понимаю, сердишься ты или нет.

– Лучше на всякий случай купи мне цветы.

– Понятно, не сердишься.

– Вон! – словно злобная дворняжка, завизжала вторая старуха.

– Пробейте, – сказал ты и швырнул в нее камеру. Вот об этом ты и говорил, Эд. Я увидела, что все будет так, как ты, слегка высокомерный вице-капитан, скажешь им. Может, меня даже станут называть твоей девушкой. – Пробейте и оставьте нас в покое.

– Я не обязана это терпеть, – проворчала старуха. – Девять пятьдесят.

Ты протянул ей купюру, которую достал из кармана.

– Не надо так. Вы же знаете, что мне у вас очень нравится.

То, что случилось дальше, я наблюдала впервые. Старуха растаяла до состояния лужи и улыбнулась впервые со времен палеозоя. Подмигнув, ты взял сдачу. Я должна была подумать, Эд, что тебе нельзя доверять. Вместо этого я подумала, какой ты очаровательный, и поэтому не порвала с тобой в ту же секунду, хотя должна была, и теперь очень-очень-очень об этом жалею. Вместо этого я поздно вечером ехала с тобой в автобусе по далеким незнакомым кварталам, где в доме с садом, уставленным статуями, которые отбрасывали тени в сумерках, пряталась Лотти Карсон. Вместо этого я поцеловала тебя в щеку, чтобы отблагодарить, и мы на ходу открыли упаковку и стали читать инструкцию к камере. Все было просто, даже слишком просто. Позже из книги «Когда гаснут огни: краткая иллюстрированная история кино» я поняла, что ты пытался вспомнить слово «авангард», но тогда мы этого не знали. В мире был миллион вещей, которых я не знала. Я была дурочкой – вот специальный термин для счастливого человека. Возвращаю тебе вещь, которую ты дал мне, когда на горизонте наконец взошла наша долгожданная звезда.

– Смотри!

– Куда?

– Да нет же, на дверь!

– Что?

– Через дорогу! Это она! Она уходит!

– Давай открою.

– Скорее!

– Не кричи так, Мин.

– Но это тот самый момент.

– Хорошо, дай мне прочесть инструкцию.

– На это нет времени. Она надевает перчатки. Веди себя естественно. Сфотографируй ее. Только так мы сможем убедиться, что это она.

– Ладно, ладно, плотно закрепите пленку на катушке А.

– Эд, она уходит.

– Подожди, – усмехнулся ты. – Попроси ее подождать.

– Сказать ей: «Постойте, нам кажется, что вы кинозвезда, и мы хотим вас сфотографировать, чтобы в этом убедиться»? Я сама все сделаю, отдай мне камеру.

– Мин.

– Вообще-то она моя, ты купил ее мне.

– Да, но…

– Думаешь, девушка не может разобраться с камерой?

– Я думаю, что ты держишь ее вверх ногами.

Мы со смехом прошли десять шагов.

– Вот, сейчас. Она поворачивает за угол.

– Поместите объект в кадр…

– Открой вот эту штуку.

– Как?

– Отдай мне камеру.

– А, понятно. Сейчас. Вот теперь. Что дальше? Подожди. Всё, есть.

– Есть?

– Наверное. Там что-то щелкнуло.

– Что-то щелкнуло. И так ты собираешься снимать кино?

– Я найму кого-нибудь, кто разбирается в камерах. Например, конченого баскетболиста.

– Прекрати.

– Хорошо, теперь нужно перемотать пленку, да?

– Хм…

– Ну же, ты же разбираешься в математике.

– Перестань, это не математика.

– Сделаю еще один снимок. Вон она, на остановке.

– Не так громко.

– И еще один. Всё, твоя очередь.

– Моя очередь?

– Твоя очередь, Эд. Возьми камеру. Сделай несколько снимков.

– Ладно. Сколько у нас кадров?

– Потрать всё, что есть. Потом проявим пленку и посмотрим.

Но мы этого так и не сделали, правда? Вот она, непроявленная пленка, хранящая свои тайны. Мечтая о встречах со звездами, я ни разу не вынесла пленку из дома и хранила ее в ящике. У нас было время, чтобы выяснить, правда ли Лотти Карсон та, за кого мы ее принимаем, и чтобы проявить все снимки, которые мы сделали, когда надрывались от смеха, целовались по-французски и снова смеялись, но мы так и не довели дело до конца. Мы думали, что у нас полно времени, когда бежали за Лотти, запрыгивали в автобус и пытались разглядеть ее ямочку на подбородке из-за спин усталых медсестер в больничной форме и мамочек, которые болтали по телефону и придерживали коляски, нагруженные детьми и пакетами из супермаркета. Мы прятались за почтовыми ящиками и фонарными столбами за полквартала от Лотти, которая под темнеющим небом шла по совершенно незнакомому мне району – а ведь это только наше первое свидание, – и все это время мы думали, что проявим пленку как-нибудь потом. Мы искали ее почтовый ящик в надежде увидеть на конвертах надпись «Лотти Карсон», ты рванул к ее обветшалой, изысканно украшенной террасе, которая, казалось, была построена специально для Лотти, а я ждала тебя, положив руки на изгородь, и смотрела, как ты молнией проделываешь путь туда и обратно. Ты за пять секунд перелез через железные кованые пики, о которые я, стоя в сумерках, охлаждала ладони, и пронесся через сад, заставленный фигурками гномов, доярок, мухоморов и Мадонн, которых ты обходил, словно соперников на матче. Ты промчался мимо бессловесных статуй, которые мне сейчас хочется швырнуть под твою чертову дверь с неистовым грохотом, хотя по саду ты летел совершенно бесшумно, со всей свирепостью, хотя в тот день мы почти все время хихикали, со всем равнодушием и презрением, хотя тогда я, затаив дыхание, напряженно следила, как ты заглянул к старушке в окно и, пожав плечами, вернулся ни с чем, так что мы все еще не были уверены, что это Лотти, и могли в этом убедиться только после проявки пленки. Потом мы по темным улицам долго ехали домой в пустом автобусе и страстно целовались на задних сиденьях, а водитель смотрел на дорогу, потому что ему до нас не было дела, а потом мы, прощаясь, целовались на остановке, и я сказала, что меня не нужно провожать до дома, чтобы мама не стала при тебе приставать ко мне с вопросами, где я, черт возьми, была. Ты перешел дорогу наискосок и крикнул «До понедельника!» таким голосом, словно только что выучил названия дней недели. Мы думали, у нас есть время. Я помахала тебе, но не смогла ничего прокричать в ответ, потому что наконец-то улыбалась так широко, как мне этого хотелось весь день, и весь вечер, и каждую секунду, что я провела с тобой, Эд. Черт, думаю, я любила тебя уже тогда. Я была обречена, как бокал, который неизбежно разобьется, как туфли, которые слишком быстро сносятся, как новая рубашка, на которой скоро появится огромное пятно. Эл, наверное, слышал эту обреченность в моем голосе, когда я разбудила его поздним звонком, и поэтому после всех моих «все в порядке, пустяки, прости, что разбудила, ложись спать, нет, все хорошо, я тоже устала, завтра созвонимся» сказал, что ничего по этому поводу не думает. Уже тогда. А что я, дурочка, могла поделать с восторгом от первого свидания и от твоих слов «Увидимся в понедельник»? Ведь я думала, что у нас полно времени, чтобы проявить пленку. Но этого так и не произошло. Непроявленная пленка оказалась в этой коробке раньше, чем мы успели увидеть те снимки, и вот поэтому мы и расстались.

Вот. Я целую вечность пыталась сложить так, как было, ведь в этой бумажной вещице отразились все твои математические способности. Когда я в понедельник утром открыла свой шкафчик, то решила, что на обложку учебника по географии приземлился сложенный из бумаги звездолет – тот, что был в старой научной фантастике Тай Лимм, – и что сейчас из космического корабля выдвинется бластер, пульнет электрический заряд в позвоночник Джанет Бейкерфилд и вышибет ей мозги. Когда я развернула бумагу и прочла написанное, мой мозг тоже куда-то вылетел. Я вся покрылась мурашками и не могла собраться с мыслями.

Может быть, в то утро ты поджидал меня в колледже – я тебя так и не спросила. А может, ты нацарапал записку в последнюю минуту, уже после второго звонка, пропихнул ее сквозь щель в дверце шкафчика и, как истинный спортсмен, ринулся в класс, лавируя между рюкзаками самых медлительных учеников, словно шарик для пинбола. Ты не знал, что я всегда прихожу к шкафчику только после первого урока. Ты так и не выучил мое расписание, Эд. Я до сих пор поражаюсь, Эд, как ты всегда находил меня, не зная, где меня искать, ведь наши дороги разбегались в разные стороны по шумным коридорам. По утрам мы с Элом – часто к нам присоединялись Джордан и Лорен – болтали, сидя на скамейках справа от входа, а ты тем временем разминался под баскетбольным кольцом во дворе, свалив рюкзак в одну кучу с сумками, скейтбордами и толстовками товарищей. У нас не было общих уроков; ты обедал раньше меня и бросал яблочный огрызок в мусорку так, словно продолжал начатый утром матч. А я устраивалась на поздний обед в дальнем углу лужайки между учениками младших классов и хиппи, которые спорили, на каком радиоканале музыка лучше, и соглашались друг с другом только в жару, когда все станции крутили регги. В последней сцене «Ночных кораблей» Филип Мюррей и Ванда Сакстон встречаются под навесом после того, как его жена и ее жених наконец-то выбывают из основного сюжета, и вместе выходят под ливень, а из первой сцены, где нам показали канун Рождества, мы знаем, что они оба любят гулять под дождем, но не могут найти компанию – вот такой чудесный финал фильма. Но наши пути никак не могли пересечься, и меня это очень радует теперь, когда я постоянно боюсь наткнуться на тебя. Мы всегда договаривались о встрече между уроками и твоей тренировкой, когда ты быстро переодевался, разгонял разминающихся сокомандников, и мы целовались, пока у тебя было время. Еще один поцелуй – «мне пора» – и еще один – «вот теперь мне точно-точно пора».

Эта записка, эта пульсирующая бомба, таймер которой отсчитывал секунды до того, как взорвется моя привычная жизнь, целый день пролежала у меня в кармане – я то и дело отчаянно перечитывала твое послание, – потом еще неделю у меня в сумке, а потом я испугалась, что записка потеряется или попадется кому-нибудь на глаза, и убрала ее в ящик, спрятав от мамы между двумя скучными книгами, а потом переложила в коробку, которую подкинула тебе под дверь. Кто вообще пишет такие записки? Кто ты такой, чтобы оставлять мне такие письма? Все это время внутри меня снова и снова взрывалась радость от твоих слов, и ее прыгучие осколки разносились по моему кровотоку. Я больше видеть не могу эту записку, поэтому сейчас я разверну бумажку, прочту написанное, еще раз всплакну и метну эту гранату обратно. Ведь я тоже все время думаю о тебе, будь ты проклят. Даже сейчас.

Глядя на порванный посередине плакат, я думаю, как нелепо ты поступил и как нелепо, что я тогда не придала этому значения. Я не могу достать плакат сейчас, пока пишу о нем, потому что боюсь, что его увидит Эл и нам снова придется вспоминать о той истории, как если бы ты снова и снова разрывал афишу, а я бы опять молчала. Ты, наверное, думаешь, что она оказалась у меня после того, как мы сходили на бал, но ты ошибаешься. Ты, наверное, думаешь, что постер порвался случайно, сам по себе, как это обычно происходит со всеми афишами: они мокнут под дождем или их срывают уборщики, чтобы освободить место для новых объявлений, например, для сменивших плакаты с черепами, летучими мышами и тыквами афиш новогоднего бала, которые сейчас развешаны повсюду и которые Джин Сабинджер ювелирно разрисовала елочными шарами, – если всмотреться, то в них, словно в зеркалах комнаты смеха, можно увидеть отражение танцующих пар; нет, ублюдок, эту афишу порвал ты. Ты порвал ее и устроил отвратительную сцену.

Когда я пришла в колледж с нелепой прической из мокрых волос и с несделанной домашкой по биологии в рюкзаке, Эл сидел на скамейке по правую руку, а на коленях у него высилась груда оранжевых плакатов. Рядом сидели Джордан и Лорен, державшие – я не сразу разглядела – по бобине скотча.

– О нет, – сказала я.

– Доброе утро, Мин, – произнес Эл.

– О нет. О нет, Эл. Я забыла.

– Я же говорил, – Джордан повернулся к Элу.

– Я совсем забыла, и мне нужно найти Нэнси Блюминек и умолить ее дать мне скатать биологию. Я не могу! Не могу. А еще у меня нет с собой скотча.

Эл достал бобину скотча: он подготовился.

– Мин, ты поклялась.

– Я знаю.

– Ты поклялась три недели назад, когда пила кофе, который я купил тебе во «Фредерикосе», и Джордан с Лорен тому свидетели.

– Да-да, – подтвердил Джордан. – Мы там тоже были.

– Я засвидетельствовала твое заявление, – важно сказала Лорен.

– Эл, но я не могу.

– Ты поклялась, – сказал Эл, – на сцене, в которой Теодора Сайер своим фирменным жестом бросает сигарету в ванну этого, как-там-его…

– Тома Бербанка. Эл…

– Ты поклялась помочь мне. Когда я узнал, что мне обязательно нужно вступить в организационный комитет по подготовке городского бала Всех Святых, тебе не пришлось клясться, что ты будешь присутствовать на всех собраниях, как это сделал Джордан.

– Там ужасно скучно, – отозвался Джордан. – Я закатил глаза так сильно, что они до сих пор у меня на затылке. А это, Мин, стеклянные копии, которые я вставил в пустые отверстия в черепе.

– Тебе не пришлось клясться, как это сделала Лорен, что ты будешь держать Джин Сабинджер за руку все шесть раз – два из которых Джин плакала, – пока подкомитет по оформлению обсуждает варианты афиши, ведь мы с Джин не разговариваем после того случая на бале девятиклассников.

– Это правда, Джин плакала, – сказала Лорен. – Я лично вытирала ей нос.

– Неправда, – возразила я.

– Ну, она правда плакала. Джин Сабинджер та еще плакса. Так уж устроены творческие личности, Мин.

– Чтобы получить бесплатные билеты как полноправный член моего подкомитета, – сказал Эл, – ты всего лишь поклялась однажды утром помочь мне расклеить афиши. Точнее, сегодня утром.

– Эл…

– И не говори мне, что это глупо, – сказал Эл. – Я младший казначей ученического совета. По выходным я работаю в магазине у отца. Вся моя жизнь – одна сплошная глупость. И городской бал Всех Святых тоже глупость. А вступать в организационный комитет по подготовке чего угодно – верх глупости, особенно если это обязательно. Но глупость ничего не оправдывает. Хоть я и сам по этому поводу ничего не думаю…

– Ой-ей, – вздрогнул Джордан.

– …бытует мнение, что примером глупости может послужить тот, кто считает своим долгом бегать за Эдом Слатертоном. Тем не менее буквально вчера я злоупотребил своими полномочиями члена ученического совета и по твоей просьбе, Мин, нашел номер Эда в журнале посещаемости.

Лорен притворилась, что сейчас упадет в обморок.

– Эл! – сказала она голосом своей матери. – Ты нарушил кодекс чести члена ученического совета! Я еще долго-долго не смогу тебе доверять… Ладно, я снова тебе доверяю.

Теперь все трое смотрели на меня. Тебе, Эд, никогда до них не было дела.

– Хорошо-хорошо, я расклею афиши.

– Я знал, что ты согласишься, – сказал Эл, протянув мне свой рулон скотча. – Я ни секунды в тебе не сомневался. Давайте разделимся. Двое возьмут на себя коридор от спортзала до библиотеки, и двое – все остальное пространство.

– Я пойду с Джорданом, – сказала Лорен и взяла половину плакатов. – У меня хватает мозгов, чтобы не ввязываться в фестиваль полового влечения, который вы с Мин устраиваете сегодня утром.

– Каждое утро, – добавил Джордан.

– Тебе всюду видится половое влечение, – сказала я Лорен, – только потому, что тебя вырастили мистер и миссис Ультрахристиане. Мы, иудеи, знаем, что все подспудные страсти появляются только из-за понижения уровня сахара в крови.

– А, ну да, вы убили моего Спасителя, – ответила Лорен, а Джордан помахал нам на прощание. – Больше так не делайте.

Переступив через ноги сидевших у увядшей клумбы Марти Вайса и похожей на японку девушки – они держались за руки, – мы с Элом вошли через восточные двери и, отпросившись с уроков, как будто у нас было очень важное дело, все утро расклеивали афиши: Эл прижимал плакаты к стене, а я приклеивала их уголки кусочками скотча. Эл рассказал мне длинную историю про Сюзан Гейн (в ней фигурировали автошкола и застежка от лифчика), а потом произнес:

– Так, значит, ты и Эд Слатертон. Мы это почти не обсуждали. Как?.. Что?..

– Не знаю, – ответила я и прилепила еще пару кусочков скотча. – Он… думаю, у нас все хорошо.

– Понятно, меня это не касается.

– Я не об этом, Эл. Просто он… очень уязвимый.

– Эд Слатертон… «уязвимый».

– Нет, я хочу сказать, что мы уязвимые. Понимаешь, так ощущается то, что между нами.

– Ясно, – произнес Эл.

– Я не знаю, что будет дальше.

– То есть ты не собираешься просиживать часами на трибунах как очередная возлюбленная спортсмена? Отличный бросок, Эд!

– Он тебе не нравится.

– Я ничего по этому поводу не думаю.

– Кстати, – сказала я, – это называется не бросок.

– Ой-ей, ты начинаешь разбираться в баскетбольных терминах.

– Лэй-ап, – ответила я, – вот как это называется.

– Нелегко тебе будет слезть с кофеина, – произнес Эл. – На трибунах тебе никто кофе не нальет.

– Я все равно буду приходить во «Фредерикос», – сказала я.

– Конечно-конечно.

– Увидимся там сегодня.

– Забудь.

– Он тебе не нравится.

– Я же сказал, что ничего не думаю. Потом обсудим.

– Но, Эл…

– Мин, сзади.

– Что?

Тут и появился ты.

– Ой! – помню, что я вскрикнула слишком громко.

– Привет, – сказал ты и легонько кивнул Элу, который, конечно же, смутился.

– Привет, – ответила я.

– Ты здесь обычно не ходишь, – сказал ты.

– Я состою в подкомитете, – эти слова ты пропустил мимо ушей.

– Понятно. Увидимся позже?

– Позже?

– После уроков. Ты пойдешь смотреть мою тренировку?

Через секунду, Эд, я рассмеялась и попыталась одним глазом метнуть на Эла взгляд из серии «Ты это слышал?», а вторым сказать тебе: «Потом поговорим».

– Нет, – ответила я. – Я не пойду смотреть твою тренировку.

– Тогда позвони мне, – сказал ты, обведя глазами лестничный пролет. – Я дам тебе правильный номер, – добавил ты и без раздумий, Эд, сделал невообразимое: оторвал полосу от плаката, который мы с Элом только что наклеили.

Ты ни о чем не думал, конечно, нет, ведь для Эда Слатертона весь мир и все, что висит на стенах, – это всего лишь поверхность, чтобы, достав маркер из-за уха у Эла – тот даже не успел возмутиться, – записать номер, который я тебе возвращаю, номер, который у меня уже был, номер, который, словно афиша, будет вечно висеть у меня в голове. А потом ты вернул маркер Элу, взъерошил мне волосы и сбежал вниз по лестнице, оставив одну половину искалеченного плаката в моей руке, а вторую – на стене. Я смотрела, как ты уходишь; Эл смотрел, как ты уходишь; я смотрела, как Эл смотрит, как ты уходишь, и понимала, что должна назвать тебя уродом, но не могла выдавить из себя эти слова. Потому что в тот же день, Эд, в день, когда мы с Элом в последний раз после уроков пили кофе во «Фредерикосе», я, черт возьми, впервые пришла на трибуны, чтобы смотреть, как ты тренируешься. Кусок афиши всем известного ежегодного мероприятия, на которой был нацарапан твой номер, стал моим билетом в обратную сторону от привычных посиделок со старыми друзьями. «Позвони мне», – сказал ты, и я звонила тебе по ночам, и из-за этих ночных разговоров, Эд, я скучаю по тебе, прекрасный ублюдок.

Днем мы были в колледже. В коридорах оглушительно гремел звонок, а из сломанных колонок, которые так и не починили, постоянно доносился какой-то шум. Скрипели старые полы, усеянные грязными следами, и слишком громко захлопывались двери шкафчиков. Листок с заданием нужно было непременно подписывать в правом верхнем углу, иначе мистер Нельсон тут же снимал пять баллов, или в левом верхнем углу, иначе мистер Питерс снижал отметку на три балла. В середине урока у меня постоянно заканчивались чернила, и ручка оставляла на бумаге бесцветные шрамы. А иногда ручка решала совершить самоубийство – чернила растекались у меня по руке, и я судорожно вспоминала, когда в последний раз дотрагивалась до лица, чтобы понять, похожа ли я на шахтера со следами от шариковой авторучки на подбородке и щеках. У мусорных баков по любому поводу постоянно дрались парни – с драчунами я не дружила и даже не общалась, – а девочка, с которой мы уже давно храним вещи в соседних шкафчиках, плакала, сидя на той же скамейке, где я в девятом классе тусовалась в компании, теперь ставшей для меня чужой. Мы писали плановые контрольные, внеплановые контрольные, выдавали себя за других людей, когда учителя на замене отмечали посещаемость, и делали что угодно, лишь бы занять время между звонками. Иногда у директора включалась громкая связь, и мы две минуты слушали невнятное гудение и шарканье, а потом, после ясного «Микрофон включен, Дейв», все заканчивалось. Билли Кигер непременно сносил стол, на котором французский клуб продавал круассаны, и на полу еще три дня виднелись липкие пятна от клубничного джема. В шкафу хранились старые награды, а рядом на стене висела Доска почета с пустыми полями в форме гробиков, в которые нужно вписать имена лучших учеников этого года. На уроках мы проваливались в сон и просыпались, когда учитель сию минуту требовал ответ и отказывался повторять вопрос. Раздавался очередной звонок, из колонок доносилось: «Не обращайте внимания на звонок», и Нельсон, насупившись, говорил ученикам, которые уже застегивали рюкзаки: «Вам же сказали не обращать внимания». Мы заполняли документы в классной комнате: листы были скреплены неправильно и, чтобы вписать нужные данные, нам приходилось переворачивать анкеты. Мы участвовали в провальных и успешных пробах на роль в учебном спектакле, мы разглядывали огромные афиши важных матчей по пятницам, а потом баннер пропадал, и голос из колонок призывал нас прийти и выдать воришек, если нам что-то известно. Дженн и Тим расстались, у Скайлера забрали машину, прошел слух, что Анджела беременна, но потом выяснилось, что у нее грипп, ведь всех тошнит при гриппе. В те дни солнце даже не пыталось вылезти из-за облаков и в кои-то веки почтить нас своим присутствием. Влажная трава, промокшие снизу штанины, носки, которые я забыла выбросить и надела по ошибке, подлый лист, который упал у меня с головы, где, на радость кому-нибудь, наверняка провел несколько часов. На второй перемене у Серены начались месячные, но она, как всегда, была не готова, и ей пришлось выпрашивать прокладки у совершенно незнакомых девочек в туалете. В пятницу важный матч, вперед, «Бобры», задайте им, «Бобры». Грязные шутки, от которых смешно только девятиклассникам и Кайлу Хапли. Прослушивания в хор; ярмарка вязаных вещей, которую три девушки устроили, чтобы помочь пострадавшим от урагана; библиотека, в которой никогда не было нужных книг. Пятый урок, шестой, седьмой, мы поглядывали на часы и списывали на контрольных, сами не зная зачем. На нас внезапно накатывал голод, усталость, духота, ярость, невероятная ошеломляющая тоска. Четвертый урок – как, только четвертый?! – вот так и проходили учебные дни. Эстер Прин, Агамемнон, Джон Куинси Адамс, расстояние делить на время равняется чему-то там, наименьшее общее что-то там, радиус, метафора, свободная торговля. Кто-то потерял красный свитер, кто-то – папку, но как можно было потерять ботинок – только один – и не заметить его, ведь он уже несколько недель дожидается хозяина на подоконнике. Телефонные номера на доске объявлений: звоните сюда, если подверглись насилию; сюда, если хотите совершить самоубийство; сюда, если хотите поехать летом в Австрию со всеми этими неудачниками с фотографии. «ВПЕРЕД!», выведенное корявыми буквами на выцветшем фоне; «ОКРАШЕНО!» на высохшем полу; в пятницу важная игра, приходите, ваша поддержка очень важна. Коды от шкафчиков, автоматы с едой, встречи с друзьями, прогулы, секретная курилка, наушники, ром в бутылке из-под газировки, мятные леденцы, чтобы перебить запах, тот самый немощный мальчик в очках с толстыми стеклами на электрической коляске – Боже, спасибо, что это не я, – кто-то в шейном корсете, кто-то с сыпью, кто-то в брекетах, отец этой девушки пьяным заявился на дискотеку и ударил свою дочь по лицу, а вот этому бедняге кто-то должен в конце концов сказать: «Ты воняешь. Сделай с этим что-нибудь, или твоя жизнь никогда не изменится». Дни тянулись за днями, мы получали оценки, что-то записывали, что-то рисовали, кого-то унижали, вскрывали лягушек и смотрели, похожи ли они на фотографию лягушки в разрезе из учебника. Но наступала ночь – и я наконец-то могла говорить по телефону с тобой, Эд. Наступала радость, наступала моя любимая часть суток.

Когда я впервые набрала твой номер, я чувствовала себя первопроходцем в мире телефонных звонков – Александром Грэмом. В одном дурацком фильме он был женат на Джессике Кертан и несколько месяцев хмуро корпел над своим изобретением, пока каким-то чудом не передал членораздельное предложение на другой конец провода. Знаешь, что он сказал, Эд?

– Алло? – вот черт, трубку взяла твоя сестра. Ты же дал мне правильный номер?