Kitobni o'qish: «Семейное событие»
I
В холодное зимнее утро, когда на дворе бушевала снежная буря, в сонной усадьбе князя Реваза Коблашвили неожиданно поднялась суматоха.
Княгиня Нина, находившаяся в последнем периоде беременности, внезапно почувствовала приближение родов.
Моментально вся челядь князя высыпала из кухни: Максимэ, низкорослый мужик с рыжей бородой, одетый в какую-то рвань и дырявые лапти, вывел из буйволятника единственную лошадь помещика и поскакал за сельской повитухой Сабедой.
Хромой Симона, лето и зиму носивший дырявую солдатскую шинель, опоясанный тряпками, принялся колоть дрова, а слабоумный Павлэ, всю жизнь скорбевший об уничтожении крепостного права, с огромным глиняным кувшином на спине, побежал к реке за водой.
Крестьянские женщины, соседки помещика, призванные экстренно, хлопотали в большой комнате, в которой главным образом и жила вся семья Коблашвили: они выметали сор, прибирали постели, тахты, устанавливали порядок; другая смежная комната зимою стояла без употребления, ибо ни деревянного пола, ни потолка, ни штукатурки в ней не было, хотя дом был построен назад тому лет пятнадцать.
Старая княгиня Сидония, мать Реваза, смуглая женщина лет 60, с большими черными глазами, среднего роста, одетая в черное платье и повязанная белой коленкоровой косынкой, сидя на корточках в темном углу, рылась в сундуке, обитом зеленой разрисованной жестью, и тихо ворчала.
– Сколько раз я говорила, что детское белье должно быть на своем месте! Ну, где же оно? Это… сорочки Реваза, это… кофта Нины, а это… старые мешочки для огородных семян. Скажешь что-нибудь – сейчас надуется, как бурдюк, а не скажешь – никакого порядка нет в доме.
Эти слова Сидония адресовала к невестке, которая, охая от болей, медленно двигалась по комнате, на этот раз не обращая внимания на обычную воркотню свекрови.
– Барыня, нет-ли там, в сундуке, чистой простыни? Эта, видите, какая! – досадливо сказала старая служанка Мариама, косоглазая старуха, стоя над Сидонией с простыней не первой свежести в руках.
– Желтая какая! – робко вставила Нина, на миг остановившись перед обеими женщинами и устремляя взор на простыню.
– Да ведь коленкоровое белье всегда желтеет, особенно, когда плохо выстирают его, но что же делать? Полотняных простынь нет в нашем доме, принесла бы с собою в приданое! – уязвила Нину Сидония, не поднимая головы.
Нина была из старой дворянской, очень бедной семьи и вышла замуж без приданого.
Сидония, когда-то мечтавшая путем выгодного брака Реваза поправить их расстроенные дела, все еще не могла примириться с тем, что невестка – бесприданница, и постоянно корила ее, даже в эти минуты мучительных физических страданий.
Нина не сказала ни слова свекрови; она только подняла свои прелестные голубые глаза, полные ожидания и тревоги, грустно обвела комнату, оклеенную дешевыми серыми обоями, и, сдвинув от обиды и боли темные, тонкие, словно кистью художника выведенные брови, отвернулась от свекрови.
Но, сделав два шага вперед, она опустилась в глубокое протертое кресло, кусая губы.
Мариама с жалкой гримасой на лице, сочувственно поглядывая на Нину, сбросила выцветший ковер с небольшой тахты, стоявшей в углу, и приготовила ей постель.
– Поди на кухню, Мариама, узнай, сколько кур закололи? – обратилась Сидония к служанке, все еще продолжая рыться в сундуке.
– Двух закололи, третью ищут, она, кажется, в сад перелетела, мальчика туда послали, – тихо ответила Мариама, обминая огромные пуховые подушки.
– Не знаю, хватит-ли хворосту? Надо протопить печь, а, поди, ни одного чурека нет в ящике, – заботливо говорила другая служанка, ни к кому из присутствующих не обращаясь. – Народу много будет, следовало бы всем запастись.
– Не представляю себе, кому охота ехать к нам в такую погоду?! Погляди в окно, что делается на дворе! – томно возразила ей Нина, указывая на занесенные снегом окна и едва вставая с кресла.
– Не беспокойся! все приедут! – сказала Сидония невестке.
– Ох! Какое мученье рожать при людях! – с негодованием воскликнула Нина, расстегивая платье:
– Этот обычай не нами заведен и не мы его искореним! – обидчиво возразила свекровь.
В это время вошел с докладом маленький оборвыш-слуга:
– Пастух прислал сказать, что без денег не может отпустить сыру.
Сидония повернула к слуге свое недовольное лицо и с презрением сказала ему:
– Ишь, как нынче испортился народ! Не могут в кредит отпустить сыру! Поди, поищи барина, доложи ему; он расправится с пастухом!.. А ты вот что: свари крахмал, достань из шкафа сахарной бумаги, оконные рамы надо заклеить… Круглые подушки, которыми заткнуты окна, положи на длинную тахту, гостям понадобятся… Да вот еще что, – добавила Сидония – скажи там людям, чтобы они снег смели с балкона; ну, отправляйся, живо!
Между тем, у Нины боли усилились; невыносимые страдания исказили её лицо: молодую женщину раздели и уложили в постель.
А по сельской дороге, ведшей в деревушку Зеленый Овраг, принадлежавшую князю Ревазу Коблашвили, на одной лошади ехали двое: спереди на седле Максимэ, а позади него сельская повитуха Сабедо, закутанная так старательно, что только глаза были видны; оба ехали молча, мокрые холодные, обсыпанные пышными хлопьями снега.
II
В нескольких шагах от деревянного домика Реваза с покривившимся балконом и полуразрушенными перилами под старым вязом, покрытым снегом, стояли три пустые арбы с опущенными к земле ярмами.
Снег, мягко падая на землю, усердно белил колеса их, дно и перекладины.
Чужие и хозяйские слуги толпились в дымном и теплом буйволятнике, греясь перед жарко натопленным камином.
Душно и тесно было в комнате, где лежала роженица.
Это была большая комната с низким и грязным потолком, некрашеным полом, в три небольшие окна, обращенные к лесу, обставленная, как обставляют свои дома небогатые обитатели медвежьих углов Грузии: тахты, сундуки, потемневшие от времени и грязи, стулья с протертыми, местами изорванными сиденьями и спинками, с которых давно слезла краска, так как спинки эти служат вешалками для мокрых полотенец.
На широкой и длинной тахте, покрытой персидским выцветшим паласом и сверху длинным узким и белым узорчатым войлоком, кучками сидели только что приехавшие к родинам гостьи, родственницы хозяев дома или соседки по имению, и весело болтали, не взирая на Нину, которая с искаженным от страдания лицом металась в постели, на тахте, поставленной в углу. Повитуха, сидя на краю постели, полотенцем вытирала ей влажное лицо.
– Кажется, княгине Вифимии не дали знать, что Нина рожает… Обидится она на Сидонию, – перебирая янтарные чётки, вполголоса сказала княгиня Като княгине Софье.
– Представляю себе, как она будет бранить их, – шепнула Софья Като: – напрасно ее обошли, она им век этого не простит, – добавила она, глазами указывая на Сидонию, хлопотавшую около постели роженицы.
– Муж ей привез из Тифлиса чудные платья, – говорила на другом конце тахты молодая женщина с родинкой на левой щеке, обернувшись к своей соседке, пожилой даме с белокурыми локонами.
– Еще бы! Он, говорят, десять лет грабил уезд; есть на что баловать молодую жену.
В это время мальчик лет пяти бросился на свою младшую сестренку и вырвал у неё из руки куриную ножку; девочка взвизгнула, завязалась драка, но вдруг они побледнели и смолкли: их испугал за душу хватавший, протяжный крик роженицы. Другие дети, так еще недавно шумевшие около Нины, теперь притихли и растерянными глазенками смотрели на нее.
Но взрослые продолжали свою болтовню, изредка кидая на Нину насмешливые взгляды или обращаясь к ней с такими словами:
– Нина – джан! не кричи, голова у тебя разболится.
– По делом тебе, плутовка, зачем выходила замуж!
Гостьи сыпали циничными поговорками, остротами и шутками… Бедная роженица, хотя и старалась сдерживаться, но порой теряла самообладание, вскрикивала, ломала руки и плакала.
Несколько мальчиков и девочек близко подошли к её постели и с любопытством глядели на Нину, метавшуюся под красным шелковым стеганым одеялом.
В наступивший момент затишья болей, одна из гостей пошутила с Ниной:
– Смотри, если родишь нам девчонку, – на мусор тебя выкинем.
В ответ ей Нина слабо улыбнулась и вдруг вскрикнула от новой схватки.
Между тем, служанки втащили в комнату длинный некрашеный стол, приставили к тахте, где сидели гостьи, покрыли цветной красной скатертью и стали греметь посудой, устанавливая приборы и тарелки с яствами; но проголодавшиеся дети не могли дождаться и хватали со стола хлеб, сыр, маринады и рыбу.
Нина с тоской глядела из своего угла на группу взрослых и маленьких, и ей страстно хотелось убежать от всего далеко, далеко.
Сидония суетилась около стола, усердно угощая присутствующих:
– Кушайте, пожалуйста! Не взыщите! Обед неважный. Нина так встревожила нас, что мы головы потеряли: не догадались послать человека в город за провизией.
Тем временем дети поминутно срывались со своих мест и, держа в руках куски хлеба и курятины, подходили к роженице, подолгу толпились около неё и тут же устраивали игру в прятки. Они визжали, кричали и шумели.
Но, согласно этикету грузинского Домостроя, по которому гостям, их детям, даже прислуге должен быть оказан безгранично-любезный прием, ни Сидония, ни повитуха, ни служанки, ни даже сама роженица, не решались удалить или усмирить детей.
А между тем положение больной ухудшалось, роды делались труднее.
И мучительные страдания, и говор гостей, и шум детворы – все это терзало Нину.
В силу контрастов вспоминался ей отчий дом, стоявший среди зеленой поляны, между гор, вспомнились родимые луга, залитые ярким весенним солнцем, вспомнилось то недалекое прошлое, когда она, 23-х-летняя, здоровая девушка с ярким румянцем на щеках, со звонким смехом, вместе с подругами беспечно гуляла по тенистой ореховой роще.
– О, если б я могла сейчас убежать от этих страданий, от этих бессовестных гостей, которые, уснащая свою беседу скабрезными анекдотами, могут так аппетитно есть в комнате, где на их глазах мучается человек, – думала Нина, но тут опять начались схватки, одни из тех ужасных схваток, которые, кажется, толкают роженицу в могилу.
С криком и воплем бедная опять заметалась на постели.
И крики эти, и вопли смешались с раскатистыми смехом княгини Софьи…
Повитуха растерянными глазами взглянула на Сидонию и вполголоса робко обратилась к ней:
– Что нам делать?! – а потом, спохватившись, сказала, – давайте катать ее в одеяле, это испытанное средство.
– Да, это прекрасное средство! – согласилась с ней Сидония, с унылым видом стоя перед невесткой.
Кто-то из гостей подхватил этот разговор и обратился к Сидонии:
– Давайте одеяло, мы поможем!
– Нет, как можно! Вам не по силам, надо мужчин позвать! – возразила им хозяйка дома.
III
Положение роженицы ухудшалось, и теперь гостьи стали говорить пониженным тоном, хотя слова их отчетливо доходили до слуха Нины.
– Если бы она заболела в городе, всех докторов созвали бы к ней, – сказала княгиня Като.
– Да, это так, но, уверяю тебя, что Симона помогает не хуже докторов. В прошлом году дьяконица мучилась пятеро суток, позвали его, и он спас: хотя ребенка пришлось извлечь по частям, за то мать осталась жива.
При этих словах ужас охватил Нину, страстно желавшую иметь ребенка. Она метнулась в постели и дико вскрикнула, страшно расширив глаза.
Этот крик разбудил детей, и в комнате поднялся невообразимый шум: одни утешали и успокаивали малышей, другие возились около роженицы: положение её ухудшалось. С побелевшими от страха губами повитуха растерянно взглядывала на присутствующих.
– Пошлите к священнику, пусть Царские врата отворят! – шептали Сидонии.
– Царские врата! Царские врата! – подхватила одна, другая, и скоро слуга Сосико с трудом двигался по дороге, занесенной снегом, направляясь в церковь.
Как только дошло известие, что Царские врата открыты, суеверные грузинки расстегнули одежды, расшнуровались и старались не вставать с тахты, чтобы не упали юбки; малыши, из подражания; взрослым, не только расстегнулись, но и пошли дальше: поскидывали с себя все и в одних рубашонках стали взапуски бегать по комнате, опрокидывая то стулья, то столик, то кувшин с водой и при этом так визжали и кричали, что Нине казалось, что она находится в аду.
Реваз, стараясь не слышать криков жены, как нож, резавших его сердце, нахлобучил черную папаху, на плечи накинул бурку и все еще с раскрытой грудью отправился на соседнюю мельницу, надеясь забыться в беседе с крестьянами.
Тем временем, приехал пастух Симона. Это был огромный мужчина, лет пятидесяти, с голубыми глазами, окладистой белокурой бородой, бронзовым загорелым лицом, в высокой барашковой шапке, коротком архалуке, широких шароварах, коричневой чохе сверху, опоясанный ремнем, на котором наискось болтался длинный кинжал в черных ножнах. Шагнув через порог, Симона снял с себя шапку, низко поклонился гостьям и, перекрестившись на икону Божьей матери, озаренную светом трех кривых и желтых восковых свечей, робко подошел к больной.
– Вымой руки! – скомандовала ему Сидония, глазами указывая на медный таз, кусок яичного мыла, который валялся на обломке белой тарелки, и кувшин с водой.
Но Симона, сидевший на корточках перед умывальной посудой, не успел намылить себе рук, как Нина снова заметалась в постели, несколько раз порывисто вскрикнула и вдруг замолкла.
– Сын! Сын! – вне себя от радости взвизгнула повитуха.
В миг все переполошились в комнате: гостьи, наскоро застегиваясь и зашнуровываясь, повскакали с места: дети прекратили игры, болтовню и все окружили Нину, а она, откинув голову на подушки, лежала в забытьи.
– Дайте ей понюхать уксусу! Ей, кажется, дурно! – крикнула княгиня Софья.
– Значит, моя помощь не нужна? – весело спросил пастух и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты, на ходу поправляя рукава.
Обыкновенно тому, кто первый приносит отцу радостную весть о рождении сына, согласно обычаю в Грузии, он дарит деньги.
Боясь, чтобы другие не известили Реваза, повитуха не успевши застегнуть кофту, со всех ног бросилась и из комнаты, совершенно забыв о своих обязанностях.
В это время Реваз с унылым видом возвращался с мельницы.
– С сыном, барин, с сыном! – захлебываясь от радости, сказала она ему, стоя по колено в снегу.
– Ну?! Неужели? Господи! Ты не забыл меня! – молитвенно подняв руки к мглистому небу, воскликнул Реваз и заплакал от восторга.
– Идем, идем вместе, Сабедо! – схватив повитуху за руку, возбужденно обратился он к ней, и оба побежали, как дети. Но вдруг он остановился перед балконом, вытащил из-за пазухи дырявый кошелек, достал оттуда 3-х рублевую старую засаленную бумажку и, вручив ее повитухе, весело сказал ей:
– Вот тебе за дорогую весть!
Это были последние деньги, какие только имелись доме князя Реваза.
IV
Синие сумерки робко заглянули в маленькие окна.
Снаружи слуги запирали ставни, а внутри на косяке камина горел огарок. Во всем доме не было ни свеч, ни керосина. Опять разбежались слуги в разные концы деревни: кто продавать муку, чтобы купить керосину, а кто просто к соседям за стеариновыми свечами.
Желая усилить свет, Реваз усердно подкладывал дрова в камин и с нежностью поглядывал в угол, где спокойно лежали его жена и сын.
Служанка внесла в комнату жаркое из птиц, хлеб и маисовую кашу на сливочном масле, приготовленные исключительно для роженицы.
Максимэ внес мокрые кувшины, полные вина, и поставил поодаль от камина, чтобы они немного согрелись.
Огарок истаял и с треском потух.
Между тем, гостьи, все еще сидя на тахте с поджатыми под себя ногами, в полумраке приводили в порядок свой туалет и стройно, хором пели песню в честь новорожденного, а их дети продолжали пищать и капризничать, потому что одним хотелось есть, у других переломился сон.
Сидония спохватилась, что чай весь вышел, и, вызвав сына из общей комнаты к себе, в смежную, тихо, чтобы никто не слыхал, сказала ему озабоченно:
– Что мне делать? Чаю нет!
– Да? – задумался он.
– Посылать на станцию – далеко да и жалко людей, умаялись они.
– Ну, положим, что их жалеть? Только сегодня мы их потревожили… Беда только в том, что у меня копейки нет, – грустно возразил ей сын. – Пошлем к соседям, – нашелся он.
– К соседям?! Неловко. Сколько раз мы занимали…
– А как быть?
– Как быть? – машинально повторила Сидония, и несколько мгновений мать и сын молча стояли друг против друга.
Глядя на их озабоченные лица, озаренные колеблющимся светом лучины, казалось, они на миг забыли о той великой радости, которая так недавно наполняла их сердца.
С мучительным вопросом о чае подошла к ним и Мариама, и хотя совещание ни к чему определенному не привело, но служанка на всякий случай поставила самовар, в общей комнате, и в полумраке гремела посудой.
Кто-то из слуг вспомнил, что коробейник, еврей Абрам, по случаю непогоды ночует на кухне, и Мариаму подослали к старой барыне.
– Барыня, что я вам доложу, – оживленно начала служанка, придя из кухни в маленькую комнату, где все еще в раздумье стояла Сидония, – Абрамка боялся ехать дальше в такую погоду и остался ночевать у нас в кухне, а у него есть кардамон, корица, – возьмем и заварим, вот вам и чай!
– Да, да, это хорошо ты придумала, – очнувшись, похвалила ее Сидония, – а в кредит он даст? Мы ему должны что-то около 2-х рублей, еще с прошлого года…
– Ну, барыня, что выдумали! Бывший ваш крепостной и чтобы он отказал вам! – с негодованием сказала Мариама, – да я его и будить-то не стану, развяжу его узел при людях, вот и все, возьму, сколько надо, а счет… после, – самоуверенно ответила служанка.
Таким образом, вопрос о чае разрешился, но Реваза ожидала другая неприятность: ему доложили, что пастух отказывается отпустить в долг барашка. Послали за пастухом, тот явился на кухню, куда пожаловал и Реваз.
– Ты что это – барином стал, – закричал помещик в то время, как пастух в покорной позе остановился у порога. – Неужели я не могу взять у тебя в кредит одного барана?
– Как не можете? Все можете, барин, но мне сейчас деньги очень нужны… – робко ответил пастух.
– Скажи, пожалуйста, в чьей роще пасется твое стадо?
– Где случится, барин, пасется и в вашей роще, – едва поднимая глаза на помещика, ответил пастух.
– Так как же ты смеешь отказывать мне в одном барашке? – загремел помещик: – Сын у меня родился, другие даже подношение принесли бы в такой счастливый день, а ты что? – грозно спросил его Реваз, все ближе и ближе подвигаясь к нему.
Боясь обычной расправы князя, пастух молча попятился назад. – Так смотри ты, чтобы через полчаса у меня в камине жарились шашлыки из твоего барашка! – не то строго, не то шутя, сказал ему Реваз и, довольный робостью пастуха, вышел из кухни.
– Пришлю, барин, непременно пришлю! – глухо ответил пастух в след ему и тоже вышел вон.
– Ты что, Реваз, не хочешь видеть своего сына? – ласково спросила его мать, когда он вошел в комнату.
– Как не хочу?! – широко улыбнувшись, ответил он.
– Погоди малость, свечи принесут, тогда и посмотришь.
– Ну, нет, это долго ждать! – возразил Реваз и с этими словами вынул из пылавшего камина длинное горящее полено и, держа его высоко, как факел, подошел к тахте, где лежали Нина с малюткой.
Искры летели вниз, на некрашеный неровный пол, а пламя озаряло высокую фигуру Реваза, бледное, утомленное лицо Нины на белой подушке и красное шелковое одеяло, в которое она тщательно куталась. Реваз нагнулся и, глядя на нее благодарными глазами, нежно поцеловал ее в лоб; потом, одной рукой все еще держа горящее полено, другой отвернул розовое байковое одеяло: крошечное красное личико зашевелилось, наморщилось, и мальчик заплакал. Отец близко, близко нагнулся над ним и с сильно бьющемся от радости сердцем поцеловал его в открытый ротик.
А Нина наблюдая за этой трогательной сценой, ощущала в своем сердце великую радость, которая озарила все её существо и наполнила её жизнь…
Тем временем слуги привезли керосин, привели барана и, чтобы шашлыки не остывали, пока пронесут по холодному воздуху из кухни, стали их жарить в комнате.
От их острого запаху и чаду, от шума детей, которые, увидя шашлыки, решили пока не спать, и говора взрослых у роженицы разболелась голова; она тихо стонала и охала.
На столе, перед тахтой разложены были различные яства. Приборов не хватало, и многие ели руками… Кроме гостей, тут был и отец дьякон, мимоездом заехавший к Ревазу и оставленный по случаю родин. Послали кстати и за попом – дать молитву, но его не ждали, ибо всем хотелось есть. Дьякон, аппетитно истребляя все, что ему предлагали, провозглашал тосты и пил из больших чайных стаканов.
