Kitobni o'qish: «Мифы о смерти. От островов блаженных и знаков-предвестников до дьявольских рыцарей и дара бессмертия»

Оригинальное название:

The Pagan Book of the Dead: Ancestral Visions of the Afterlife and Other Worlds

La mort, l’au-delà et les autres mondes

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Éditions Imago, 2019, Published by permission of the Proprietor and literary agents, Cristina Prepelita Chiarasini (France) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Введение. «Посреди жизни в смерти пребываем»

Смерть, жестокое божество, очень волнует всех живых, однако мало кто любит о ней говорить. Она повсюду, и каждому из нас суждено рано или поздно заплатить назначенную природой цену. Во французской литературе смерть появляется под разными именами: Trépas (Уход, Кончина), Faucheuse (Жница) и Camarde (Безносая)¹. Ее изображают с косой, луком, копьем или скрипкой в руках. Смерть может представать в образе скелета, копающего собственную могилу, призрака с запавшими глазницами или фигуры в плаще с капюшоном. В романоязычных странах смерть является в женском обличье, а в германоязычных – в мужском. Эмманюэль Левинас пишет:

Смерть не из нашего мира. Смерть – это всегда скандал, и потому она всегда трансцендентна для нас. Нам понятны разложение, трансформация, распад. Мы осознаём, что форма может меняться, но что-то при этом должно оставаться. Смерть перечеркивает все; она немыслима и непостижима и все же бесспорна и непреложна².

В словарях есть множество глаголов, обозначающих смерть как действие: скончаться, упокоиться, погибнуть, опочить, умереть, пасть. Есть среди них и глагол «угаснуть», отсылающий нас к старому мифу о жизни, сгорающей как свеча. В древнегреческой легенде о Мелеагре мойры, богини судьбы, предрекли, что герой будет жить, покуда не сгорит дотла головня на жертвеннике. Когда она сгорит, умрет и Мелеагр. В главе 11 древнескандинавской «Пряди о Норна-Гесте» (Nornagests Þáttr), записанной в XIII веке в Норвегии, одна из норн, присутствовавших при рождении героя, в гневе говорит: «Ибо вот что я судила ему: мальчик этот проживет не дольше, чем будет гореть свеча, что зажжена подле него»³.

Помимо глаголов, существует и множество описывающих смерть фразеологизмов: «уйти в мир иной», «испустить последний вздох», «отдать Богу душу», «уснуть вечным сном», «отправиться к праотцам» и более простонародные «приказать долго жить», «сыграть в ящик», «дать дуба», «протянуть ноги» и прочие. Учитывая роль слов как инструментов мысли, мы легко можем понять, насколько большое значение имела тема смерти для любых цивилизаций. В стремлении избежать того, что заложено и растет в нас с рождения, были придуманы источник вечной молодости, на поиски которого отправлялся Александр Македонский, и амброзия, нектар богов, якобы дарующий бессмертие. В средневековой легенде о чародее Вергилии говорится о поставленном им эксперименте, в результате которого он должен был воскреснуть. Он попросил своего ученика расчленить его тело, посолить куски и уложить их на дно бочки, на бочку же поставить масляную лампу так, чтобы масло капало внутрь днем и ночью. Через девять дней Вергилий должен был восстать из мертвых, однако процесс возвращения к жизни был прерван непредвиденными обстоятельствами. Жадный Ахерон, великий собиратель теней, не упускает своей добычи, а значит, как сказал Рабле в свои последние минуты, «опускайте занавес, фарс сыгран».

В Средние века считалось возможным толковать слова как отражение религиозных истин – теологически. Средневековая этимология категорично и буквально разъясняла истинное значение слов, поскольку считала, что суть вещей кроется в их именах, ибо имя – это одна из форм мышления⁴. Исидор Севильский (ум. 636) проанализировал латинское слово mors («смерть») и пришел к выводу, что оно произошло от корня mors– cлова «кусать»⁵, поскольку «первый человек принес смерть в этот мир, вкусив яблоко с древа жизни»⁶. Эта народная этимология пользовалась большой популярностью, и следы ее встречаются на протяжении всего Средневековья. Вот, например, стихотворение XV века – Le Mors de la pomme («Укус яблока»)⁷:

 
La mort suis, Dieu m’a ordonnee
Pour ce qu’Adam la pomme mort
Sentence divine est donnée
Tous les humains morront de mort (стр. 85–88).
 
 
Я смерть, так Бог мне повелел:
За то, что яблоко Адам вкусил,
Небесный приговор свершится,
Все люди будут смертью умирать.
 

При этом в VIII томе своих «Этимологий» Исидор отмечает также, что слово mort («смерть») происходит от слова Mars (a Marte dicitur).

Mors certa, hora incerta – «Смерть несомненна, час ее прихода неизвестен». Внезапная смерть была самой страшной участью для христиан, ибо она лишала их возможности покаяться и провести последние обряды. В религиозной литературе Средневековья этот страх нашел отражение в форме memento mori – напоминания о том, что все мы смертны и должны неустанно думать о спасении. «Книга гимнов» (Liber Hymnorum) Ноткера Заики, IX век, открывается григорианским антифоном, одна из строк которого широко распространилась во всем западном мире: Мedia vita in morte sumus («Посреди жизни в смерти пребываем»). Страх перед участью, ожидающей человека в загробном мире, стал причиной появления множества поэтических произведений, призывающих отречься от этого презренного мира (contemptus mundi), юдоли скорби, где дьявол расставляет свои сети. В середине XIII века монах-картезианец Гуго Мирамарский, живший в Монтрие, регион Вар, во Франции, прекрасно сформулировал эту мысль в своем труде «О бедах рода человеческого, презрении к миру и аду» (De hominis miseria, mundi et inferni contempt)⁸.

Час смерти. Иллюстрация из «Библии бедных», Апокалипсис. Германия, кон. XV в.

Heidelberg University Library

В это же время появились тексты под названием «Искусство умирать», проиллюстрированные очень выразительными гравюрами⁹. На них изображались, в частности, сцены с архангелом Михаилом, взвешивающим души (психостасия), демоны у постели умирающих и черти, уносящие души грешников. Напоминания о смерти были повсюду – на фресках, в проповедях, в литературе. Так, в притче «О трех живых и трех мертвых» звучит страшная фраза, которую мертвые говорят живым: «Вы те, кем мы были, мы те, кем вы будете» (Quod fuimus estis, quod sumus vos eritis).

Изображения в храмах плясок смерти (danses macabres), где скелет тянет за собой представителей трех сословий, укрепляли в сознании людей мысль о неизбежности конца. Предтечей этих изображений стал сюжет «Видения Туркилля», где перед главным героем проходит процессия, состоящая из священника, рыцаря, судьи, вора, крестьян, купца и мельника. Позднее то же послание стало появляться и на солнечных часах в виде надписей: Omnes vulnerant, ultima necat («Каждый час ранит, последний убивает»), Dies nostri quasi umbra super terram et nulla est mora («Наши дни на земле подобны тени, ничто не вечно») или даже Ut flos vita perit («Как цветок, увядает жизнь»)¹⁰, напоминающих людям о том, что течение времени неумолимо влечет нас к концу. Эту же мысль можно встретить в трудах Монтеня: «Все дни твоей жизни ведут тебя к смерти; последний лишь подводит к ней»¹¹.

Память о неумолимой природе времени находит отражение и в одной из надгробных речей Боссюэ:

Их [людей] лета сменяют друг друга, как волны; они текут без остановки, пока наконец все люди – кто-то успев наделать чуть больше шума, кто-то изъездив чуть больше стран – однажды не смешиваются в той бездне, где невозможно уже распознать ни королей, ни князей и различить каких-либо человеческих качеств¹².

Существовало множество знаков, предвещающих смерть, – для тех, кто умел их толковать. Упрощая, можно сказать, что все необычное, тревожное или пугающее в соответствующих обстоятельствах воспринималось как предвестник смерти – intersigne¹³.

С другой стороны, в Средние века считалось, что существуют и физические знаки грядущей кончины: печать смерти (которая могла принимать разные формы) на том, кому суждено вскоре умереть. Согласно французским героическим поэмам и куртуазным романам, на одежде воина, вступающего в свой последний бой, появлялся красный крест. В Исландии существовало прилагательное veigr, обозначавшее, без дополнительных уточнений, человека, который умрет в ближайшее время.

В немецкой сказке Смерть говорит:

«А теперь, дорогой крестник, ты получишь от меня подарок на крещение. Я даю тебе растение, благодаря которому ты станешь лучшим из лекарей. Выслушай внимательно, что я скажу тебе: всякий раз, как позовут тебя к больному, ты увидишь меня. Если я буду стоять у больного в изголовье, знай, что он выздоровеет, и ты можешь дать ему немного этого растения. Если же ему суждено умереть, я буду стоять у него в ногах»¹⁴.

Гуго фон Тримберг (ок. 1230–1313) записал историю, которая была чрезвычайно популярной, начиная со Средних веков и вплоть до XVIII века (отголоски ее звучат, например, в басне «Смерть и умирающий» Жана де Лафонтена):

Однажды ночью у женщины родился ребенок. У мужа ее в тот час был гость, и муж попросил его стать крестным отцом младенцу, прибавив:

– Скажи мне свое имя, чтобы я мог узнать тебя в толпе.

– Я Смерть, – ответил гость, – и днем и ночью я несу с собой страх и ужас.

– Сжалься надо мной и позволь мне прожить долгую жизнь!

– Обещаю тебе это, друг мой. И будь уверен, прежде чем я приду за тобой, я пошлю тебе весточки.

С этими словами гость ушел.

Тот человек прожил долгую жизнь, собрал много урожаев и вот однажды заболел. Тогда Смерть предстал перед ним и сказал:

– Пойдем, друг мой, ибо я пришел за тобой.

– Но ты не сдержал обещания!

– Вспомни! – ответил Смерть. – Однажды у тебя закололо в боку, и ты подумал: «Увы мне, что же это?» Это была первая весть от меня. Когда у тебя зазвенело в ушах, потемнело в глазах и потекли слезы – это были еще два моих послания. Когда у тебя начали болеть зубы, кашель стал мучить тебя сильнее обычного, а память начала подводить – это были три гонца от меня. Когда твоя походка стала медленной, кожа покрылась морщинами, голос стал хриплым, а борода седой – это я послал тебе еще четырех вестников. Разве не видишь ты, друг мой, что я сдержал свое слово? Позволь же Богу позаботиться о твоей душе и дай ей покинуть бренное тело.

И добрый человек умер¹⁵.

В арсенале врачей Античности и Средневековья были разные методы, позволявшие определить, умрет пациент или будет жить. Одним из них была уроскопия. Сохранился, например, такой рецепт XIII века: «Если хочешь узнать, умрет ли человек, собери его мочу в сосуд и добавь туда немного грудного молока, взятого у женщины, кормящей младенца мужского пола. Если молоко разольется по поверхности, то пациент умрет; если же оно смешается с мочой, то его можно исцелить»¹⁶. Были и более неожиданные методы: «Возьми сало и смажь им стопы больного, затем брось это сало собаке. Если собака съест его, пациент выздоровеет, если нет – умрет»¹⁷. А бывали и курьезные, например: «Положи корень крапивы в горшок для мочи и попроси больного помочиться на него. Накрой горшок и поставь его на ночь в укромное место, и если наутро моча будет белой, то больной умрет, а если зеленой – поправится»¹⁸.

Уроскопия. Иллюстрация из рукописи Хунайна ибн Исхака. Оксфорд, XIII в.

United States National Library of Medicine

Главный посыл этих древних текстов таков: смерть часто предвещает свой приход явлениями, которые интерпретируются с опорой на устные традиции и местные верования. Я использую здесь слово «верование» в значении идей или фактов, принимаемых за истину и не требующих доказательств.

Самая обширная коллекция таких предвестников смерти (именуемых, как мы уже говорили, intersigne) была собрана в Бретани. Они представлены в работе конца XIX века Анатоля Ле Бра¹⁹, а также в значительно более современной книге Бернара Рио²⁰. При этом важно отметить, что в каждой стране, и даже в каждом регионе, имеются собственные знаки-предвестники смерти. У необразованных людей древности была своя система расшифровки мира, основанная на аналогиях, которые «придавали скрытый смысл любым реалиям и явлениям»²¹. Именно поэтому ночные (например, совы) и даже некоторые дневные (вороны, грачи) птицы считаются вестниками смерти. А сама старуха с косой предстает как живое и, возможно, даже доброжелательное существо, ведь она берет на себя труд предупреждать о своем приходе. Правда, она редко извещает будущего покойника, гораздо чаще – его друзей и родных. При этом знаки смерти неотвратимы, ее закон абсолютен, и никто не может избежать ее приговора.

Все это свидетельствует не только о страхе, внушаемом людям смертью, но и об отказе человека мириться с тем, что с приходом смерти прекращается жизнь. Народная мудрость гласит: «Если ты умер, это надолго». У Ларошфуко есть афоризм примерно 1650 года, который звучит так: «Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор».

Традиции и знаки смерти служат почвой для разнообразных спекуляций, и одному только Богу ведомо, сколько их появлялось! Эту завесу тайны стремятся приоткрыть многие – от адептов спиритуализма, исследующих внетелесный²² и околосмертный²³ опыт²⁴, до тех, кто верит в транскоммуникацию (возможность общения с потусторонним миром). Мы с вами живем в эпоху, когда генетические исследования дарят надежду на увеличение продолжительности жизни. Это своего рода возрождение легенд об источнике или эликсире вечной молодости, позволяющих отодвинуть границы смерти; все что угодно, лишь бы не умирать! При этом умы людские будоражит не сама смерть, а вопрос о том, что будет после нее. Этим объясняется и вера в выходцев с того света, которые являются нам, чтобы ответить на вопрос: «Что там, после смерти?» В текстах, собранных Леандером Петцольдом, ответ всегда один: «Там все совсем не так, как я себе представлял»²⁵.

Давайте сразу проясним один важный момент. Загробный мир, или загробная жизнь (afterlife), – это пространство, куда, согласно народным поверьям, можно попасть не только после смерти, но и при жизни: во сне, в трансе или физически. Потусторонний, или другой, мир (otherworld) – это мир, отличный от нашего и расположенный «где-то в другом месте», там время течет иначе и обитают сверхъестественные или фантастические существа, например феи или гномы. Коротко говоря, загробный и потусторонний миры пересекаются, и эти термины часто используются как синонимы. Но есть между ними и различия. Как мы увидим, иногда они соседствуют друг с другом, причем потусторонний мир служит своего рода преддверием мира загробного.

К темам загробной жизни и путешествий в потусторонний мир обращались многие исследователи, и я в своей книге буду цитировать наиболее актуальные из их работ²⁶. Одним из первых, кто заинтересовался этой темой всерьез, был Вильгельм Бруссе. В большой статье 1901 года «Путешествие души на небеса» (Die Himmelsreise der Seele) он исследовал представления о загробной жизни в разных религиях и состояние транса как предвосхищение полета души на небеса после смерти. В 1945 году Август Рюгг опубликовал исследование «Представления о загробном мире до Данте» (Die Jenseitsvorstellungen vor Dante). Он начал с первобытных представлений, затем обратился к высказываниям греческих философов и далее к средневековым взглядам на этот вопрос. Несколько лет спустя, в 1950 году, в Соединенных Штатах была опубликована работа Говарда Роллин Пэтча «Потусторонний мир в средневековой литературе». Проанализировав восточную и греческую мифологии, автор перешел к кельтской и германской культурам, а затем обратился к жанру видений и описаниям путешествий в рай. В 1981 году Петер Динцельбахер опубликовал свою переработанную диссертацию «Видения и визионерская литература Средневековья», где составил список всех подобных текстов, классифицировал их, изучил географию источников, обратил внимание на встречи, которые случались с визионерами в загробном мире, и на то, какую роль этот необычный опыт сыграл в их жизни.

В 1984 году Йоан П. Кулиану выпустил книгу «Опыты экстаза», исследующую вопросы вознесения души, инкубации, каталепсии²⁷ и изображений судного моста²⁸ в средневековых апокалипсисах.

В 1985 году Жаклин Амат опубликовала исследование «Песни и видения: загробный мир в поздней латинской литературе» (Songes et visions, l’au-delà dans la littérature latine tardive), где она прослеживает историю видений загробной жизни, найденных в описаниях сновидений, датированных периодом с II по VI век. В 1994 году Клод Кароцци издал работу «Путешествие души в загробный мир в латинской литературе V–VIII веков» (Le voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la litérature latine (Ve – XIIIe siecle)), где он анализирует отношения между живыми и мертвыми, а также рассматривает ряд видений, в которых перед человеком предстают чистилище, ад и рай²⁹.

Наиболее содержательна в рамках этой темы книга Карло Доны «На тропинках иного мира: животное-проводник и миф о путешествии туда» (Per le vie dell’altro mondo: L’animale guida e il mito del viaggio)³⁰. Дона исследует функции животных, служащих проводниками в иной мир, и анализирует их положение на границе этого мира, опираясь не только на средневековые тексты, но и на индоевропейскую и азиатскую литературу, а также народные сказки. Это междисциплинарное исследование на сегодняшний день самое масштабное в области, смежной с той, что нас интересует.

Ни в одной из этих мастерски написанных и основанных на документальных свидетельствах работ не затронут вопрос о том, что происходило с этими видениями далее или какое влияние они оказали на постсредневековое мировоззрение. Первую попытку восполнить этот пробел предприняла Наташа Римассон-Фертен в своей (к сожалению, еще не опубликованной) диссертации, затем Винсент Гастон, также в диссертации, и Лоран Гайено в его замечательной книге «Сказочная смерть» (La Mort feerique), вышедшей в 2011 году.

Наталия Римассон-Фертен в работе «Потусторонний мир и его обитателей в сказках братьев Гримм и народных сказках из cборника А. Н. Афанасьева» (L’Autre Monde et des figures dans les “Contes de l’enfance et du foyer” des frères Grimm et les “Contes populaires” d’A. N. Afanassiev) изучает описания потустороннего мира и существ, которые там встречаются, затем переходит к исследованию конкретных локаций – подземного, земного, подводного или воздушного миров – и завершает работу анализом функций и значения путешествий по этим мирам.

В 2005 году Винсент Гастон защитил диссертацию на тему «Инициация и мир иной: сказка и открытие потустороннего мира» (L’Initiation et l’au-delà: Le conte et la découverte de l’autre monde)³¹. В основу его исследований легли пятьдесят четыре текста, двадцать четыре из которых являются вариациями сказочного сюжета AT 471 («мост в иной мир»)³². Его работа поделена на три части:

1. Религиозные чудеса (видения, exempla³³, агиографические легенды).

2. Фигуры иного мира (проводники, лодочники и т. д.).

3. Этапы реализации (обряды и другие элементы, играющие роль в процессе инициации).

Мир иной, какие бы формы он ни принимал, – это всегда место откровений, доступное только избранным.

Скелет с косой – очень распространенный символ смерти.

Bavarian State Library

В книге «Сказочная смерть» Лоран Гайено проводит антропологическое исследование чудесного на базе народных традиций, отраженных в новеллах и рыцарских романах Средневековья. Он показывает нам, что средневековая сказочная страна – это «мифопоэтический дискурс о загробном мире, поэтому она открывает столь уникальное окно в воображаемое мирское царство смерти». Я не могу не согласиться с его выводами; огромная ценность его анализа заключается в том, что он открывает нам новые варианты прочтения древних текстов.

В этой книге мы сперва изучим наследие Античности, мифологии и религий, затем поговорим о его влиянии на литературу откровений. Далее мы посмотрим, чем обязаны этому жанру рыцарские романы, и отправимся бродить по тропинкам иного мира, сверяясь с рассказами других путешественников по этому неизъяснимому пространству, дошедшими до нас в народных сказках и песнях. В заключительной части книги мы сравним описания путешествий в загробный мир с описаниями околосмертных переживаний.

Глава 1. Рассказы о путешествиях в загробный мир времен классической Античности

Писатели и философы рассказывали о путешествиях в потусторонний мир еще в глубокой древности. Один из старейших таких рассказов – о путешествии Одиссея, написанный Гомером в конце VIII века до нашей эры³⁴. Платон (ок. 427–348 гг. до н. э.) также рассказывает об уроженце Памфилии – Эре. Его история в определенной мере стала предвестником средневекового жанра видений.

Одиссей в подземном царстве. Гравюра Т. ван Талдена. 1632–1633 гг.

The Rijksmuseum

Эр, сын Армения, [был] родом из Памфилии. Он был убит на войне; когда же через десять дней стали подбирать тела уже разложившихся мертвецов, его нашли еще целым, привезли домой, и когда на двенадцатый день приступили к погребению, то, лежа уже на костре, он вдруг ожил, а оживши, рассказал, что он видел. Он говорил, что его душа, чуть только вышла из тела, отправилась вместе со многими другими, и все они пришли к какому-то божественному месту, где в земле были две расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти по дороге направо, вверх по небу, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым – идти по дороге налево, вниз, причем и эти имели – позади – обозначение всех своих проступков.

Он не знает, где и каким образом душа его вернулась в тело. Внезапно очнувшись на рассвете, он увидел себя на костре³⁵.

Греческий историк и моралист Плутарх (46–120) оставил нам две малоизвестные записи видений, которые можно считать предшественниками средневековых видений, поскольку у них множество общих сюжетов. В одной из этих записей Тимарх отправляется в пещеру Трофония, чтобы получить прорицание оракула:

[Тимарх] опустился в пещеру Трофония, совершив все установленные в этом святилище обряды. Две ночи и один день он провел под землей. Многие считали его уже погибшим, и близкие оплакивали его, но вот он утром вернулся очень радостный. Поклонившись богу и едва пробившись сквозь окружившую его толпу любопытствующих, он рассказал нам много такого, что вызывает удивление не только у зрителя, но и у слушателя. Опустившись в подземелье, он оказался, так рассказывал он, сначала в полном мраке. Произнеся молитву, он долго лежал без ясного сознания, бодрствует ли он или сон видит: ему показалось, что на его голову обрушился шумный удар, черепные швы разошлись и дали выход душе. Когда она, вознесясь, радостно смешивалась с прозрачным и чистым воздухом, ему сначала казалось, что она отдыхает после долгого напряженного стеснения, увеличиваясь в размере, подобно наполняющемуся ветром парусу; затем послышался ему невнятный шум чего-то пролетающего над головой, а вслед за тем и приятный голос. Оглянувшись вокруг, он нигде не увидел земли, а только острова, сияющие мягким светом и переливающиеся разными красками наподобие закаливаемой стали. Число их казалось бесконечным, а величина – огромной, но не одинаковой, очертания же у всех были округлые. Слышалось, как на их круговое движение эфир отзывается мелодическим звучанием: благозвучие этого голоса, возникающего изо всех отдельных звучаний, соответствовало плавности порождающего их движения. Посредине же между ними простиралось море или озеро, которое светилось красками, переливавшимися сквозь прозрачное сияние. Некоторые из островов перемещались по поверхности, имея самостоятельное движение, но большинство из них плыли, увлекаемые общим круговым течением воды. Глубина же моря была кое-где значительная, особенно в южном направлении, а кое-где виднелись мели и броды. Во многих местах вода выходила из берегов и отступала обратно, но большого прилива нигде не было. Цвет воды местами был чистый морской, местами же замутненный, напоминавший болото. Кружась вместе с течением, острова не возвращались на прежнее место, а шли параллельно, несколько отклоняясь, так что при каждом обороте описывали спираль. Море, заключенное между островов, составляло немного меньше восьмой части целого – так казалось Тимарху; и было у него два устья, из которых било пламя навстречу водным токам, так что синева на большом пространстве бурлила и пенилась. Все это ему было радостно созерцать. Обратив же взгляд вниз, он увидел огромное круглое зияние, как бы полость разрезанного шара, устрашающе глубокое и полное мрака, но не спокойного, а волнуемого и готового выплеснуться. Оттуда слышались стенания и вой тысяч живых существ, плач детей, перемежающиеся жалобы мужчин и женщин, разнообразные невнятно доносившиеся из глубины шумы, и все это его поразило немалым страхом.

По прошествии некоторого времени кто-то невидимый обратился к нему со словами: «О Тимарх, о чем ты хочешь спросить?»

Он ответил: «Обо всем, разве не все удивительно?»

«Но от земных дел, – возразил тот же голос, – мы далеки, это область других богов; а удел Персефоны, к которому мы причастны, один из тех четырех, которые обтекает Стикс, тебе, если хочешь, позволено рассмотреть».

Когда же он спросил, что это – Стикс, то получил ответ: «Это путь в область Аида, он в своем обходе касается и света и отграничивает последнюю часть целого от остального. Есть четыре начала всего: первое – жизни, второе – движения, третье – рождения, последнее – гибели. Связывает же первое со вторым Монада соответственно невидимому, второе с третьим – Разум соответственно солнцу, третье с четвертым – Природа соответственно с луной. На каждом соединении восседает как его хранительница дочь Ананки Мойра: на первом – Атропа, на втором – Клото и на обращенном к луне – Лахеса, от которой зависит жизненный путь всякого рождения. Все прочие острова несут богов, луна же, несущая земных демонов, избегает Стикса, несколько возвышаясь над ним, но настигается при каждой сто семьдесят седьмой мере. И когда приближается Стикс, души в страхе подъемлют стенание, ибо многие из них похищает Аид, стоит им только поскользнуться. Прочие же подплывают снизу к луне, которая уносит их вверх, если им выпал срок окончания рождений; но тем, которые не очистились от скверны, она не дает приблизиться, устрашая их сверкающими молниями и грозным рычанием, так что они, горько жалуясь на свою участь, несутся снова вниз для другого рождения, как ты и видишь».

Три Парки / Судьбы, сокрытые в звездах. Картина Э. Веддера. 1887 г.

The Art Institute of Chicago

«Но я вижу только множество звезд, – сказал Тимарх, – которые колеблются вокруг зияющей пропасти, и одни в ней тонут, другие оттуда выскакивают».

«Не понимаешь ты, – вещал голос, – что видишь самих демонов. Вот как это обстоит. Всякая душа причастна к разуму, и нет ни одной неразумной и бессмысленной, но та часть ее, которая смешается с плотью и страстями, изменяясь под воздействием наслаждений и страданий, утрачивает разумное. Но смешение с плотью не у всех душ одинаково: одни полностью погружаются в тело и, придя в смятение до самой глубины, всю жизнь терзаемы страстями; иные же, частично смешавшись, самую чистую часть оставляют вне смешения; она не дает себя увлечь, а как бы плавает сверху, только касаясь головы человека, и руководит жизнью души, поскольку та ей повинуется, не подчиняясь страстям. И вот часть, погруженная в тело и содержащаяся в нем, носит название души, а часть, сохраненную от порчи, люди называют умом и считают, что он находится у них внутри, как будто бы то, что отражено в зеркале, действительно там существовало; но те, что понимают правильнее, говорят о демоне, находящемся вне человека». «Узнай, Тимарх, – слышалось ему далее, – что звезды, которые кажутся угасающими, – это души, полностью погружающиеся в тело, а те, которые вновь загораются, показываясь снизу и как бы сбрасывая какое-то загрязнение мрака и тумана, – это души, выплывающие из тел после смерти; а те, которые витают выше, – это демоны умудренных людей. Попытайся же рассмотреть связь, соединяющую каждого с его душой».

Услыхав это, он внимательно вгляделся в колеблющиеся, одни слабее, другие сильнее, звезды, напоминавшие в своем движении те пробки, которые, плавая на поверхности моря, показывают расположение рыболовных сетей; иные же уподоблялись веретенам с неправильно намотанной пряжей, которые не могут сохранить прямолинейное направление, а отклоняются от оси вращения туда и сюда. Голос же объяснил: «Звезды, имеющие прямое и упорядоченное движение, принадлежат душам, хорошо воспринявшим воспитание и образование, у которых и неразумная часть свободна от чрезмерной грубости и дикости; а те, которые смятенно отклоняются то вверх, то вниз, словно стараясь освободиться от связывающих их пут, борются со строптивым и не поддающимся воспитанию нравом и то одолевают его и направляют в здоровую сторону, то склоняются под бременем страстей и впадают в порочность, но снова восстают и продолжают борьбу. Ибо связь с разумом подобно узде, направляющей неразумную часть, вызывает в ней раскаяние в совершенных проступках и стыд за противонравственные и неумеренные наслаждения: обузданная присутствующим в ней самой властвующим началом, душа испытывает боль, пока она не станет послушной и не будет без боли и ударов воспринимать каждый знак подобно прирученному зверю. Такие души лишь медленно и с трудом обращаются к должному состоянию. А от тех душ, которые от самого рождения охотно покорствуют своему демону, происходит род боговдохновенных и прорицателей. Ты, конечно, слыхал о Гермодоре из Клазомен, душа которого совсем покидала тело и посещала как ночью, так и днем много различных мест, а затем возвращалась, многое повидав и многого наслушавшись, пока жена не выдала его тайну и враги, захватив бездушное тело Гермодора, не сожгли его вместе с домом. Но это неверно: душа его не выступала из тела, а, ослабляя свою связь с демоном, предоставляла ему свободный выход и странствование, так что он мог ей поведать обо всем виденном и слышанном. Уничтожившие же тело покоившегося Гермодора несут наказание в Тартаре еще и поныне. Все это, – продолжал голос, – ты узнаешь точнее, о юноша, через три месяца. Теперь же удались».

Когда голос умолк, Тимарх захотел обернуться, чтобы увидеть, кто был говоривший, но тут он снова почувствовал сильную боль, как будто его голову крепко сдавили, и он на краткое время потерял сознание того, что с ним происходит, а затем, очнувшись, увидел себя лежащим в пещере Трофония недалеко от входа – там же, где он ранее лег³⁶.

Второе описанное Плутархом видение – это видение Феспесия, который «по указу богов» получил возможность покинуть свое тело «с весомой частью души», в то время как другая ее часть «оставалась на месте, как якорь». Три дня он исследовал астральную обитель, куда приходили и откуда уходили души умерших. Он оказался в точке между Землей и Луной, «преодолев в мгновение ока пространство, выглядевшее невероятно обширным; но столь плавно и без малейшего отклонения, что казалось, будто его, как на крыльях, несут лучи света», а затем внезапно был оставлен силой, удерживавшей его на высоте. Падая, остановился он на краю огромной глубокой пропасти (χάσμα μέγα καὶ κάτω διῆκον), Леты, которая здесь представляла собой нечто вроде расселины, идущей вверх к твердому своду неба, вниз же низвергающейся до самой Земли.

Феспесий из Сол… вел в своей юности очень распутную жизнь. Быстро промотав все свое достояние, он поневоле сделался на время мошенником и старался, жалея о прошлых днях, вернуть себе богатство. ‹…› Не чуждаясь никакого срама, лишь бы от этого было наслаждение или выгода, он быстро приобрел и немалое состояние, и еще большую славу негодяя. Ничто так не способствовало этой дурной славе, как оракул, полученный им от Амфилоха. Говорят, он послал спросить бога, будет ли ему дальше еще лучше жить, и на это последовал ответ, что лучше ему будет только после смерти.

Это, можно сказать, вскоре с ним и произошло. Он упал с высоты, стукнулся затылком и хоть не получил ранения, но впал от ушиба в глубокий обморок и очнулся только на третий день, когда его уже хотели было хоронить. Придя в себя, он вскорости набрался сил, и в его поведении произошла перемена, казавшаяся невероятной. Киликийцы говорят, что не знали человека порядочнее в делах, благочестивее к богам, грознее для врагов и надежнее для друзей. Знавшие его желали узнать из его собственных уст причину этих перемен, не веря, что такое душевное преображение можно было приписать случаю. И это было верно, судя по тому, что он рассказывал Протогену и другим столь же близким друзьям.

Как только его дух отделился от тела, он сперва почувствовал то, что чувствует пловец, сорвавшись с корабля в пучину. Потом он словно вынырнул немного, и ему показалось, что дыхание его восстановилось; он огляделся, и душа его будто раскрылась, как сплошной глаз. Прежде всего увидел он множество звезд необыкновенной величины, которые были безмерно удалены одна от другой, и от них исходил замечательный блеск удивительного цвета и силы, так что его душа в этом сиянии, как корабль в спокойном море, могла плыть легко, плавно и быстро в любую сторону.

Что он там увидел, он рассказывал мало, а сказал только, что поднимающиеся снизу души умиравших образовывали в воздухе, который перед ними расступался, огненные шары; и когда они лопались, то из них выходили фигурки человеческого вида, но совсем маленькие. Двигались они по-разному: одни устремлялись с чудесной легкостью и взлетали прямо вверх, а другие вращались как веретена, порываясь то вверх, то вниз, беспорядочно и путано, пока не замирали медленно и с трудом.

Большинство их было ему незнакомо, но двух или трех он признал и приблизился к ним, чтобы заговорить, но те его не слышали и были как бы не в себе: бесчувственные и бездумные, они избегали его взгляда и прикосновения. Сначала они носились вокруг поодиночке, потом встречались с другими такими же душами, хватались за них, бесцельно неслись неведомо куда, подымая бессмысленный крик, смешанный с жалобами и возгласами ужаса. А другие, плававшие высоко в чистом воздухе со спокойным видом, то и дело благожелательно приближались друг к другу, а от метущихся душ ускользали, сжимаясь, чтобы выразить недовольство, и расширялись, расплываясь от удовольствия. Он заметил между ними, как сообщил он нам, душу одного своего родственника, хотя и не распознал ее отчетливо, потому что был еще ребенком, когда тот умер. Но та душа приблизилась к нему и сказала: «Здравствуй, Феспесий!» Удивленный, он ей ответил, что он не Феспесий, а Арридей. Она же сказала: «Прежде ты был Арридей, но потом будешь Феспесий, потому что ты не умер: по воле богов разумная часть твоего духа прибыла сюда, а другая осталась в теле, как якорь. И вот тебе знак этого теперь и впредь: души умерших не имеют тени и не закрывают глаз». Выслушав это, Феспесий смог лучше собраться с мыслями и заметил, оглядевшись, что за ним следовало ввысь смутное очертание тени, тогда как другие души были прозрачны кругом и светились насквозь. Светились они, однако, не все одинаково. Одни – как полная луна в ее самом ярком сиянии, испускали ровный блеск, нежный, непрерывный и постепенный, другие казались пересечены сверкающей чешуей и светлыми полосами, третьи были пестрые и странные, как гадюки с черными пятнами, а в некоторых зияли заметные щели.

Этот родственник Феспесия (мы будем называть души их человеческими именами) подробно объяснил ему некоторые вещи. Адрастея, сказал он ему, дочь Ананки и Зевса, поставлена здесь в высоте над всеми мстительницей за все преступления. Никто из преступников, ни один, ни большой, ни малый, ни сопротивляясь, ни прячась, не избежит наказания. При ней есть три помощницы: для разных казней, для стражи и расправы. Первой, проворной, по имени Пойна, попадают в руки все те, кто еще не расстался с телом и наказывается телесно. Карает она мягко и оставляет безнаказанным многое, что требует искупления. Пороки, искоренение которых требует большего труда, божество посмертно передает Дике. Наконец, вовсе неизлечимые и отвергнутые Дикою оказываются во власти третьей и самой страшной Адрастеиной прислужницы – Эринии, и она преследует их, как бы и куда бы они от нее не старались ускользнуть и скрыться, а после жестоких мучений она их сбрасывает в пропасть неописуемую и неоглядную.

«Среди наказаний, налагаемых Пойной при жизни, – продолжала душа, – имеются и такие, как у варваров. Например, как в Персии, у наказуемых срывают и бичуют плащи и тиары, а сами они рыдают и молят о пощаде. Есть и другие наказания, имущественные и телесные, не причиняющие боли и не затрагивающие глубины порока, а совершаемые обычно лишь для видимости и впечатления. Но если здесь оказывается кто-либо не очищенным наказанием при жизни, то Дике хватает его душу и выставляет нагую напоказ, чтобы ей некуда было укрыться, спрятаться и утаить свои пороки. Здесь на нее смотрят все и отовсюду. Прежде всего Дике показывает его родителям и предкам – если они добродетельны, то чтобы они отреклись от недостойного, если же они тоже были порочны, то чтобы они смотрели на страдания и мучения друг друга. Это наказание длится долго, покуда, наконец, все их страсти не будут искуплены страданием и болью, которые настолько сильнее и больше телесных, насколько действительность превосходит сновидения».

«Рубцы и синяки от этих пыток у одних сохраняются дольше, у других – меньше. Присмотрись, – продолжала душа, – как пестро и по-разному окрашены души. Черная и грязная окраска присуща скупости и подлости, кровавая и огненная – свирепости и кровожадности; где видна синева, там с трудом преодолена похоть, а злобная зависть порождает лиловатую ржавчину, похожую на сепию каракатиц. В жизни порок коверкает душу страстями, а душа коверкает тело, и оно меняет свой цвет; здесь же этот цвет держится лишь до конца наказания и очищения, а потом исчезает, и душа становится снова бесцветна и блестяща. Но покуда эти краски не сошли, страсти порою возвращаются со спазмами и дрожью, у одних слабо и ненадолго, у других же с большим напряжением. Некоторых тогда удается повторными наказаниями вернуть к должному состоянию и расположению, некоторых же силы неведения и сластолюбия загоняют отсюда в звериные тела: ибо иные из них по слабости разума и неумению размышлять рвутся к детородным действиям, а другие, не имея органов сладострастия, все же ждут утоления желаний через тело, при том, что это оказывается лишь слабая тень и призрак наслаждения, которое неосуществимо».

Семь смертных грехов и дьявол. Гравюра неизв. худ, кон. XV в.

Albertina, Vienna

После этих объяснений душа стремительно перенесла Феспесия через пространство, казавшееся неизмеримым, и полет их, как бы на крыльях световых лучей, был легок и незатруднен. Так он достиг наконец большой, воронкою уходящей вниз пропасти, и здесь почувствовал, что сила, его державшая, покинула его. Он видел, что с другими душами было то же самое: они, как птицы, сбившись в стаю, летали вокруг пропасти, не решаясь перелетать через нее. Было видно, что пропасть внутри, подобно вакхическим пещерам, изукрашена ветвями, травами и пестрыми цветами, и воздух оттуда веял тонкий и легкий, дышавший дивно сладкими ароматами и опьянявший, как вино опьяняет пьющих; и души, упоенные этим благоуханием, преисполнялись радости и ласкались друг к другу. Всюду вокруг царили вакхические ликования, смех, пение и забавы. Душа рассказала, что через эту пропасть Дионис вознесся к богам, а потом вознес туда и Семелу. Место это именовалось Лета. Поэтому душа не позволила Феспесию оставаться здесь, а силою увлекла его прочь, объяснив ему, что наслаждение как бы размягчает и расплавляет разум, а лишенная разума телесность, сырая и мясистая, возбуждает в душе воспоминание о теле, а оно порождает страстное желание произрождения (genesis), само наименование которого происходит от «тяготения (neusis) к земле (epi gēn)» увлажнением отяжеленной души.

Пролетев еще столько же, он увидел издали словно большой кратер и вливающиеся в него струи: одну – белее морской пены и снега; другую – пурпурную, как радуга; остальные – каждая своего цвета, лучащиеся вдаль. Когда же он подошел ближе, то кратер потускнел, краски растаяли, изо всех цветов продолжал сиять только белый. Ему предстали три демона, рядом сидевшие с трех сторон и мерно помешивавшие в кратере. «До этого места, – сказал душеводитель Феспесия, – доходил Орфей, когда он искал душу своей жены³⁷, но он не мог запомнить виденное и разнес среди людей ложный слух, будто Аполлон делит свое дельфийское прорицалище с Ночью, хотя у них нет ничего общего. На самом же деле Ночь имеет общее прорицалище с Селеною, но и оно находится здесь. Но седалища на земле она не имеет, и предвещания не оглашаются в едином месте, а носятся повсюду меж людей как сны и грезы. И в них здесь смешивается, как ты видишь, простая правда с обманом и хитростью и разносится повсюду».

«Аполлонова же оракула, – сказал он, – тебе не дано увидеть, ибо земная часть души не может взлететь так высоко: груз тела тянет ее к земле». И он повел Феспесия, чтобы показать ему хотя бы свет, льющийся от треножника, по словам его, сквозь лоно Фемиды на Парнас. Но Феспесий при всем великом желании не мог ничего рассмотреть из-за слишком яркого блеска. Он слышал только на ходу высокий женский голос, говоривший стихами, в которых, между прочими предсказаниями, как ему послышалось, было названо время его смерти. Демон сказал, что это голос Сивиллы, которая кружится по небу на лунном лике и поет о грядущем. Феспесий хотел услышать побольше, но был отброшен как вихрем несущейся луной и успел лишь услышать [немногое]…

После того они обратили свой взгляд на наказания. Зрелище это сразу оказалось мучительно до слез. Феспесий неожиданно увидел друзей своих, родственников и свойственников в жестоких страданиях, позорно и мучительно казнимых, со стонами жалующихся ему на свои бедствия. Потом он увидел собственного отца, в рубцах и ранах, протягивающего к нему руки из пропасти. Его палачи не давали ему молчать, понуждая признаваться в том, что он когда-то коварно извел отравою друзей своих, у которых было много золота. Преступление это при жизни оставалось скрыто, а здесь было изобличено; наказание свое он частично уже отбыл, но теперь его влекли на новое. Феспесий от страха и смятения даже не посмел просить о пощаде для отца; он повернулся и хотел убежать, но тут вместо своего ласкового и доброго провожатого сразу же увидел несколько других, страшного вида, и они погнали его вперед, словно иного выхода отсюда не было. Теперь он заметил, что заведомые злодеи, наказанные еще при жизни, не были здесь терзаемы столь рьяно – разве лишь за то, что оставалось в них неразумного и страстного; и напротив, те, кто прожил жизнь, скрыв порок под славой добродетели, здесь должны были в руках окружающих их других душ с болезненным напряжением выворачивать наружу внутренности, изгибаясь и выкручиваясь самым неестественным образом, подобно морским сколопендрам, которые, проглотив крючок, выворачиваются наизнанку. А другим сдирали кожу и растягивали их, чтобы видно было, как проела и запятнала их порча оттого, что порок угнездился в самой разумной и главной части их существа. Он видел и такие души, которые, как ехидны, сплетались по двое, по трое и помногу сразу: озлобленные и угнетенные всем, что они творили и терпели в жизни, они пожирали друг дружку. Там имелись озера, одно возле другого: было озеро, полное кипящего золота, было другое – из ледяного свинца и третье – из твердого железа. Над ними стояли демоны и словно кузнечными клещами то погружали, то поднимали души тех, кого ненасытная алчность привела к преступлениям. Когда в расплавленном золоте они от жара раскалялись добела, их швыряли в свинцовое озеро; тут они застывали и твердели, как градины, и тогда попадали в железное озеро: здесь их, отверделых и почернелых, дробили и мололи, пока они не теряли своего вида, а затем снова топили в золоте, и мучения их при этих перепадах, по словам Феспесия, были ужасны.

«Но горше всего, – рассказывал он, – страдали те, которые совсем было избыли свою казнь, а теперь казнились вновь. Это были души, преступления которых должны были искупить их дети и потомки. Каждый из тех потомков, являясь сюда и видя их, набрасывался на них злобно и с криком, показывая им следы своих мук, коря их и преследуя по пятам. Виновные старались ускользнуть и скрыться, но не могли: палачи опять налетали на них и гнали их, воющих в предчувствии новой казни, а души потомков вцеплялись в иных, как рой пчел или летучих мышей, пища от бешенства и злобы за все, что они из-за тех перенесли».

Наконец, он увидел и души, предназначенные ко второму рождению – их вминали и вламывали в звериные тела, и приставленные к этому демоны молотами и крючьями выделывали им новые члены, поправляли другие, отгибали третьи, обтесывали и вовсе удаляли иные, с тем, чтобы приладить их к новому образу жизни. Среди них видна была душа Нерона, теперь, после тысячи других мучений, прокалываемая раскаленными иглами. Для нее был уже изготовлен облик Пиндаровой ехидны, чтобы она в нем жила, прогрызшись на свет из утробы матери, когда вдруг вспыхнул ослепительный свет и из него прозвучал голос, повелевающий обратить эту душу в существо более мирное – из тех, что поют на болотах и озерах. Ибо он уже достаточно наказан за свои преступления и заслужил от богов благоволения хотя бы за то, что освободил лучший и благочестивейший из подданных ему народов – эллинский.

Всему этому Феспесий был только зрителем; но когда он уже поворачивал вспять, ему пришлось испугаться и за себя. Некая женщина, необычайного роста и красоты, схватила его и сказала: «Ступай сюда! Вот тебе, чтобы ничего этого ты не забыл!» И она хотела прикоснуться к нему раскаленным прутом, какой употребляют живописцы, но другая ее удержала от этого. Сам же он, словно увлекаемый внезапным и резким порывом, как ветер в трубку вошел в свое тело и открыл глаза, почти что у самой могилы³⁸.

Здесь мы видим большинство описательных элементов, которые являются определяющими чертами средневековых видений. Они же стали почвой и для видений, изложенных в произведениях Вергилия и Овидия.

Греческий философ V века Прокл Диадох записал видение Клеонима, рассказавшего, как душа его отделилась от тела и поднялась на высоту, позволившую ему увидеть мир внизу:

Клеоним, афинянин… сильно опечалившись по поводу смерти одного из своих соратников и предавшись отчаянию, казалось, умер и был возложен согласно обычаю; но его мать, обнимая его, снимая с него одежды, целуя его, почувствовала слабое дыхание и, чрезвычайно обрадованная, отложила погребение. Вскоре Клеоним вернулся к жизни и рассказал обо всем, что видел и слышал, пока душа его была отделена от тела. Он сказал, что душа его, словно освободившись от оков, воспарила из тела, и, вознесшись над землей, он увидел места очень разные как по форме, так и по цвету, а также потоки неизвестных людям рек. Наконец он достиг некой области, посвященной Весте, которая находилась под управлением сил даймонов, воплощенных в неподдающихся описанию женских образах³⁹.

В шестой книге «Энеиды» (стр. 233 и далее) Вергилий рассказывает о посещении Энеем, ведомым Кумской сивиллой, царства теней. Энею приходится также пересечь реку Ахерон, но не по мосту, а в лодке Харона. Затем он видит Поля скорби и приходит к развилке. Правая дорога ведет в Элизий, а левой дорогой «злые идут на казнь, в нечестивый спускаются Тартар»⁴⁰. Он видит огненный поток Флегетон и железную башню, из которой доносятся стоны, скрежет железа и лязг цепей.

Карта ада. Иллюстрация к книге VI поэмы Вергилия «Энеида».

Le Magasin Pittoresque, Paris, 1850 / BnF

Эта история пользовалась большой популярностью и была переведена на французский примерно в 1160 году, а на средневерхненемецкий – примерно в 1170 году Генрихом фон Фельдеке. Две эти работы способствовали распространению античных представлений об аде. В этих описаниях загробного мира очень точно отражены ключевые элементы, характерные для литературы откровений. Текст Вергилия повлиял также на образ ада (Inferno), созданный Данте Алигьери (1265–1321), который в свою очередь вдохновил Боттичелли на создание этой иллюстрации.

Карта ада. Иллюстрация С. Боттичелли к «Аду» Данте, ок. 1480–1490 гг.

The Vatican Apostolic Library

Также, вероятно, всем знакомы иллюстрации Гюстава Доре, изображающие ад Вергилия и врата в него.

Врата ада. Иллюстрация Г. Доре к песне VIII «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Река Стикс. Иллюстрация Г. Доре к песне VIII «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Латинская поэма «Архитрений» («Великий плакальщик»)⁴¹, которую Иоанн Ховильский посвятил в 1184 году Уолтеру Кутанскому, была написана как подражание античным авторам. В ней рассказывается о путешествии молодого человека в ад, где он встречает фигуры, хорошо известные авторам Античности: фурий Мегеру и Тисифону, причем для имени Тисифона он использует этимологию Фульгенция: «мстительница за убийство». Согласно Иоанну Ховильскому, падение Люцифера разделило мир, однако Тартар «изливается» и на землю. Как справедливо отмечает Катрин Клаус, ад «стал гиперболой нравственных страданий в мире и знаком мирового беспорядка»⁴². Однако герой посещает и райский остров Тило, напоминающий Эдемский сад⁴³.

Пылающие души лукавых советчиков. Иллюстрация Г. Доре к песне XXVI «Ада» Данте, ок. 1861 г.

Dante Alighieri; Cary, Henry Francis; Doré, Gustave (illustrations). Dante’s Inferno. New York: Cassell, Petter, Galpin & Co, 1866

Глава 2. Загробный мир в мифологиях и религиях

Греки верили, что подземным царством мертвых правят Аид («невидимый») и Персефона, а помогают им в этом демоны и духи. В самой глубокой части этого места, Тартаре, находящемся ниже царства теней, претерпевают муки самые страшные преступники. Согласно «Теогонии» Гесиода (стр. 775 и далее), Тартар окружает бронзовая река. Но помимо нее в царстве мертвых есть еще несколько рек: Стикс, Ахерон (через почти недвижные воды которого переправляет души Харон), Коцит – река плача, Пирифлегетон⁴⁴ – огненная река и Лета – река забвения, из которой пьют мертвые, чтобы забыть свою земную жизнь. Эти представления повлияли и на раннехристианских авторов. Так, Пруденций (ум. ок. 405) в своем поэтическом произведении «Психомахия» («Битва душ») упоминает Тартар, Аверн и Флегетон.

К счастью, не только ад ожидает человека после смерти. В «Трудах и днях» Гесиод говорит о награде для героев, которые попадают на острова блаженных (μακάρων νῆσοι) – в райскую обитель праведников:

 
Прочих к границам земли перенес громовержец Кронион,
Дав пропитание им и жилища отдельно от смертных.
Там, вдалеке от бессмертных, под властью живут они Крона.
Сердцем ни дум, ни заботы не зная, они безмятежно
Близ океанских пучин острова населяют блаженных⁴⁵.
 

Географ Птолемей (ок. 90–168) описывает эти острова как недоступные, а Диодор Сицилийский (писавший в I в. до н. э.) утверждает, что их невозможно найти.

В 380 году до нашей эры Платон в диалоге «Федр» отмечает:

Аид и Персефона. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

Остальные же по окончании своей первой жизни подвергаются суду, а после приговора суда одни отбывают наказание, сошедши в подземные темницы, другие же, кого Дике облегчила от груза и подняла в некую область неба, ведут жизнь соответственно той, какую они прожили в человеческом образе⁴⁶.

Как мы видим, уже тогда существовало представление о суде. В своем опровержении сочинения Цельса (трактат «Против Цельса» (Contra Celsum), кн. XXV) Ориген пишет:

У стен Иерусалима кары будут наложены на тех, кто проходит процесс очищения, кто впустил в свою душу семена нечестия, образно именуемого «свинцом». Потому неправедность в Книге пророка Захарии изображена сидящей на «мере свинца»⁴⁷ (см. Зах. 5: 7–8).

Эта идея о суде и наказаниях, соответствующих грехам, прослеживается на протяжении веков, особенно в тех мифологиях, где ад предстает в разных обличьях. Для вавилонян это Аралу, «земля, где люди ничего не видят» (mat la namari), что по смыслу совпадает с греческим понятием ᾍδης (Аид). Эту землю называли также «землей, откуда никто не возвращается» (mat la tayarti). Правили ею Нергал и его жена Аллат. Один из древнейших примеров спуска в ад – история богини Иштар, чей путь преграждали семь врат, через которые она смогла пройти, лишь постепенно снимая с себя одежды⁴⁸. Это место, лишенное света, его обитатели сидят во тьме, питаясь только пылью и грязью.

Изображение островов блаженных. Иллюстрация из рукописи на французском языке. Национальная библиотека Франции, XV в.

Bibliothèque nationale de France (BnF)

У иудеев есть понятие Шеол, обозначающее подземное царство, где мертвые пребывают в состоянии летаргии, в нем нет различия между праведными и нечестивыми, нет ни награды, ни наказания. Шеол подобен греческому Аиду и вавилонскому Аралу. В этом царстве мертвые не могут даже восхвалять Бога, ибо он является Богом только для живых (см. псалмы 6; 30: 10; 88: 6 [Вульгата]). Еврейский ученый Мозес Гастер перевел текст Gedulath Mosheh («Откровение Моисея»), где рассказывается о том, как библейский Моисей покинул свое тело, превратившееся в огонь, и совершил путешествие по семи небесам⁴⁹,⁵⁰. Он увидел ад и людей, которых там «мучили ангелы разрушения». Одни были подвешены за веки, другие – за уши, руки, язык, половые органы или ноги, и все они были покрыты черными червями.

Согласно другому иудейскому откровению, у ада трое врат. Первые врата ведут в море, вторые – в дикие земли, а третьи – в населенные области мира. Согласно видению Иезекииля (1: 10), у этого проклятого места семь имен: Adamah – «дно», Erez – «земля», Nehsiyyah – «забвение», Dumah – «молчание», Sheol⁵¹ и Tit ha-Yaven – «глиняная жижа»⁵². Эти названия соответствуют семи разделам Вавилонского Талмуда: Шеол, Аваддон (разрушение или бездна), Беер Шахат⁵³, Тит ха-Явен, Шаар⁵⁴, Мавет (тень смерти) и Гехином (геенна). В видениях, упоминаемых Гастером, их названия отличаются, и мы видим Хацар-Мавет, что на иврите означает «место обитания смерти», Беер Тахтию и Беер Шаон. Там есть девять видов огня, а также реки смолы и кипящей серы⁵⁵.

В исламе в загробном мире () есть обитель проклятых, имеющая несколько названий и уровней⁵⁶, находящаяся под надзором девятнадцати архангелов. Среди ее названий: Джахим (пылающий огонь), Сакар (преисподняя) и Джаханнам (геенна). Другие имена указывают на ее глубину (Хутама, Хавия). Главная особенность этого ада в том, что он представляет собой Огонь (Нар), который в семьдесят раз жарче земного. Ад имеет семь врат, охраняемых ангелами; души, обреченные мучиться здесь, страдают от огня и жажды. Избранные же после Страшного суда попадают в рай; некоторые источники упоминают о существовании четырех небес, другие – восьми. Это место обитания блаженных, именуемое Садами пристанища, Садом вечности, Эдемским садом, Садом благодати, Обителью мира и т. д., представляет собой настоящий дворец, где избранные облачены в шелка, носят золотые и серебряные браслеты и спят на золотых кроватях, усыпанных драгоценными камнями⁵⁷.

В персидском зороастризме душа Арда Вираза, погруженного при помощи особого зелья в семидневный экстатический транс, в сопровождении благочестивого Сроша и божества Адура пересекла мост Чинват и попала в загробный мир. Там он увидел рай, чистилище (Хамистаган) и места вечных мук⁵⁸. По другим версиям язаты ведут его в предназначенный для праведников Дом песни (Garōdemāna).

В месопотамском мандеизме, для которого характерен гностический дуализм, мир света (nhura) противопоставляется миру мрака (hshuka). Миром света правит неизвестный бог, имеющий разные имена: Жизнь (hiia, или Великая жизнь, Hiiyē rbē), Господь Величия (mare rbuta) и Могучий Мана (mana = вместилище, дух). Он окружен бесчисленными световыми существами, именуемыми утра (богатства), которые обитают во множестве миров света (almē)⁵⁹. Главная книга мандеев, Гинза (Сокровище)⁶⁰, представляет собой сборник наставлений по мифологии и космологии. В нем содержатся гимны и описание восхождения души к царству света. Направляемая двумя утрами душа поднимается мимо стражей Солнца, Луны, огня, семи планет, Ruhā (ветра)⁶¹ и некоторых рек. Место наказания, куда падает грешник, именуется «пылающим огнем», «мраком» и «морем конца»⁶².

Древние северогерманские народы считали, что мир тройственен и состоит из «срединного огороженного пространства» (Мидгард, Miðgarðr), мира богов (Асгард, Ásgarðr) и мира великанов (Йотунхейм, Jötunheimr, или Рисаланд, Risaland) – мифического места, не имеющего точного местоположения или описания. Это царство великанов – потусторонний мир, который иногда помещают на востоке или северо-востоке, за океаном. Есть также Хельхейм – царство богини Хель (чье имя означает «скрытая»), именуемое также Нифльхель, «Темный Хель», и Нифльхейм, «Темный мир». Чтобы попасть туда, нужно перейти мост и пройти через кованые ворота. Там оказывались те, кто не погиб в бою. Один даровал богине Хель власть над умершими девяти миров, ей поручено было размещать у себя всех почивших от болезни и старости.

Любопытно, что даже после апокалипсиса Рагнарёка (Ragnarökr) (позже благодаря Рихарду Вагнеру он стал широко известен как «Сумерки богов» (Götterdämmerung)) останутся «сумрачная равнина, темные поля и берег трупов». В этом аду есть несколько чертогов, два из которых, выходящие на север, особенно ужасны. В один, сотканный из змеиных спин и предназначенный для клятвопреступников и убийц, через дымоход вливается яд. В другом чертоге тела мертвых пожирает змей Нидхегг (Nidhöggr). Есть и другое царство мертвых, принадлежащее богине Ран и предназначенное для утопленников.

В финской мифологии богиней смерти и разложения была Калма, а богиней болезни и смерти – Кипу-Тютта (Kipu-Tyttö). Земля мертвых называлась Туонела⁶³, и правили ею Туони и Туонетар – царь и царица мертвых (в другом варианте она называлась Манала и правила ею царица Маналатар). В большинстве источников Туонела – это подземное царство, находящееся либо под озером⁶⁴, либо по ту сторону черной реки, через которую переправляет в своей лодке дева Туонен Тютти или Туонен Пиика. Туонела – это мрачное безжизненное место, где мертвые пребывают в вечной дремоте. Находится оно где-то на севере, и иногда его путают с Похьолой, название которой происходит от слова pohja – север.

Мифология саамов не очень широко известна, однако она показывает загробный мир в интересном свете благодаря тому, что в основе ее лежит шаманизм. Загробный мир у саамов именуется Ябми-айму (Jabmiidaibmu), это название составлено из слов «иной мир» (aibmu) и «смерть» (jabmi). В Средние века, под влиянием католических миссионеров, загробный мир саамов стал состоять из ада Ротаймо (Rotaimo), чистилища Ябми-айму и небесного мира Радиенаймо (Radienaimo). Владыка ада, Рота (Rota), принимает всех, кто не почитал местных богов. Праведники получают новое тело, попадают в Радиен и живут там некоторое время. Однако душа может оказаться в царстве мертвых еще до смерти человека. В таком случае шаман «должен разыскать душу и вернуть ее больному, чтобы тот мог вновь обрести здоровье и жизнь»⁶⁵.

Для древних кельтов загробный мир представлял собой прекрасную страну, носившую множество имен: Тир на Ног (Tír na n-Óg, Страна молодости), Тир нам Бео (Tír na mBéo, Страна вечно живых), Тир на Сорха (Сверкающая земля) и другие. Эта страна – не царство мертвых, о чем красноречиво говорят его названия. При этом историк Прокопий Кесарийский (ок. 500–565) сообщает нам, что души умерших переносились на остров Бриттия. В Ирландии считалось, что души переправляют на небольшой остров Тех Дуинн, расположенный неподалеку от острова Дурси. Самый известный из таких островов – Авалон (Яблоневый сад), куда был доставлен король Артур. А Брана мак Фебала таинственная женщина позвала к себе на другой райский остров, располагающийся «в океане, к западу от нас» (isind oceon frinn aníar).

Загробный мир может находиться под могильным холмом (в валлийской «Книге Талиесина» сказано: «Аннун ниже мира» (Annwfyn is eluyd)), под озером (например, Лох нан Эн, Loch nan Én), в море, на острове посреди озера или у морского побережья.

Представления об изолированности иного мира присутствуют и в легендах об Александре Македонском, где фигурируют острова баженных⁶⁶. Еще раз отметим, что древние помещали его за Землей тьмы – на севере. Более того, и в мифологиях, и в видениях расположение «на севере» встречается постоянно, иногда к нему добавляются также восток и северо-восток. Эту веру древних подтверждает ориентация языческих захоронений. Иногда встречаются косвенные упоминания об этом: например, в истории вернувшегося с того света Гарнье, который говорит: «Увы мне, ибо я пришел из дальних стран через множество опасностей, я страдал от бурь, снега и холода. Сколько костров я разжег и сколько непогоды претерпел, пока добрался сюда»⁶⁷.

Глава 3. От христианских представлений о загробном мире до литературы откровений

Представления христиан о загробном мире опирались в основном на Библию и апокрифические тексты. Основополагающими текстами литературы откровений являются «Сошествие Христа в ад» (Descensus ad inferos); «Видение Ездры», датируемое II веком; «Апокалипсис Павла», созданный предположительно в III веке, и «Евангелие от Никодима», написанное на греческом языке около 361 года. Это евангелие имело большое влияние и использовалось в проповедях, в нравоучительных сборниках, exempla, и в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского.

Согласно Евангелию от Матфея (12: 40), «Сын Человеческий будет три дня и три ночи в сердце земли». Апокрифические тексты интерпретировали это как катабасис («сошествие в ад») между смертью и воскресением. В тексте II века «Вопросы Варфоломея» Иисус Христос говорит: «Ибо когда Я исчез с креста, тогда Я сошел во ад, чтобы вывести [оттуда] Адама и всех иже с ним»⁶⁸. Созданные в IV–V веках «Деяния Филиппа» четко очерчивают будущий формат литературы откровений: молодой человек рассказывает о своем сошествии в ад, где он был свидетелем наказаний, постигших грешников⁶⁹.

В «Видении Ездры» герой спускается в ад, преодолевая 6700 ступеней в сопровождении семи присматривающих за ним ангелов. Там он видит, как наказывают тех, кто виновен в прелюбодеянии, кровосмешении, корыстолюбии и других грехах. Он переходит по мосту через огненную реку, кишащую змеями и скорпионами, а затем поднимается на небеса и вступает в спор с Богом⁷⁰.

«Апокалипсис Павла» пользовался большим успехом и был переведен на восемь языков. Он стал главным источником вдохновения для литературы видений VIII–XIII веков, в частности для видений святого Фурсы, Тнугдала и Альберика. В нем говорится о вознесении апостола на третьи небеса, где он видит рай, город Христа и реку, в которой находится множество мужчин и женщин, и одним из них вода по колено, другим – по пояс, по губы или по самое темя. Затем он видит еще одну реку, огненную, ямы глубиной в триста локтей и людей, стоящих на вершине огненного обелиска и раздираемых на части зверями. Ужасное зловоние исходит от ям. На севере апостол видит мужчин и женщин, ввергнутых в холод. В конце концов Павел попадает в рай⁷¹. Следы влияния этого текста можно обнаружить и в трудах Альдхельма VIII века, и (пятью веками позже) в немецкой поэме под названием Sanctus Paulus⁷².

Сошествие в ад с изображением адской пасти. Гравюра М. Бургерса, XVII–XVIII вв.

Library of Congress

«Евангелие от Никодима» повествует о сошествии Христа в ад, о том, как он подчинил ад своей власти, и о его встречах с Адамом, Илией и Енохом. В XII веке Андре де Кутанс перевел этот текст на французский⁷³.

Апологетик и моралист Тертуллиан (ок. 197–222) считал ад тюрьмой, что соответствует платоновскому образу темницы и телесных уз души: «Глубочайшая и потаенная впадина, запрятанная в самой земле, замкнутая внутри нее и находящаяся ниже самых глубоких бездн» (in fossa terrae et in alto vastitas et in ipsis visceribus eius abstrusa profunditas (Ad nationes 7: 4)). Здесь душа будет ожидать суда, врата же этой темницы откроются лишь во время второго пришествия Христа. У Тертуллиана геенна заменяет Флегетон и представляет собой «вместилище тайного огня для подземного наказания» (ignis arcani subterraneus ad poenam thesaurus (Apologeticum 47: 12)). Адский огонь по своей божественной натуре несгораем, это «он извергает пламя из земли через кратеры» (Apologeticum 48: 14).

В «Житии Антония Великого» (Βίος καì πολιτέια τοῦ ὁσίου πατρòς ἡμῶν Ἀντονίου)⁷⁴, агиографической легенде, записанной около 360 года епископом Александрийским Афанасием и переведенной на латынь в 373 году Евагрием Антиохийским, появляется образ дьявола, вдохновивший многих последующих авторов. Из пасти его выходили языки пламени и валил дым, волосы его пылали. Он мог предстать в образе старика или даже Христа.

Аврелий Пруденций Клемент (348–405/410), более известный как Пруденций, описывал участь грешников после смерти. В своем труде Hamartigenia («Происхождение грехов») он пишет:

Отец, по Своему предвидению, разжег костры в тусклом Тартаре (liventia Tartara), почерневшем от расплавленного свинца, и на дне мрачного Аверна в зыбких водах преисподней устроил ямы, наполненные смолой, а в омуте Флегетона предопределил, чтобы полчища червей грызущих (inolescere vermes) обрекли грешников на вечные мучения за их преступления (Ἁμαρτιγένεια, стр. 824–830).

Далее Пруденций дает описание того, что ожидает праведников в раю (стр. 856–859). Ад у него – это бездна с ландшафтом озер и пещер, напоминающим вулканическую местность. Души там погружены в ямы⁷⁵, а в ночь на годовщину сошествия Христа бушующее пламя на время утихает⁷⁶. Стоит отметить, что в Средние века труды Пруденция много изучали и комментировали. Его влияние ощущается, например, в «Приключениях Телемаха» и «Диалогах мертвых» Франсуа Фенелона (1651–1715).

Отделение души от тела

Необходимо отделять рассказы очевидцев о случаях комы или каталепсии от рассказов самих людей, считавшихся умершими, поскольку их душа покинула тело, то есть произошла так называемая декорпорация⁷⁷.

В первом случае при осмотре тела присутствующие могут либо подтвердить, что смерть не наступала, а то, что пережил человек, происходило в состоянии транса, либо констатировать, что все клинические проявления свидетельствовали о наступлении смерти.

Второй вариант порождает множество историй. Григорий Турский, франкский историк VI века, записал свидетельство Сальвия, который был уже признан мертвым, но вернулся к жизни и возопил:

«О Господи милосердный, зачем ты сделал так, что я вернулся в это мрачное место земного обиталища? Для меня было бы лучше твое милосердие на небесах, чем жалкая жизнь в этом мире…» И продолжил: «Четыре дня тому назад, когда келья сотряслась и вы увидели меня бездыханным, меня подхватили два ангела и подняли высоко в небеса, так что мне казалось, что не только эта жалкая земля, но и солнце и луна, облака и звезды у меня под ногами. Затем меня ввели через ворота ярче этого света в такое жилище, в котором пол блестел, как золото и серебро; свет там был невыразимый, простор неописуемый. Жилище было наполнено таким множеством людей обоего пола, что совершенно нельзя было объять взглядом толпу ни в ширину, ни в длину. И когда нам проложили путь среди сомкнутых рядов ангелы, которые шли впереди, мы дошли до того места, которое мы уже созерцали издали. Над ним нависало сверху облако светлее всякого света, там не было видно ни солнца, ни луны, ни звезд, но облако сияло собственным блеском гораздо больше, чем все эти светила, и из него исходил глас, “как шум вод многих”. Там даже меня, грешника, смиренно приветствовали мужи, одетые в священнические и мирские одежды. Как мне рассказали мои спутники, это были мученики и исповедники, которых мы здесь, на земле, глубоко почитаем. И вот когда я встал там, где мне приказали, меня окутал такой сладкий аромат и я так насытился этой сладостью, что до сих пор не хочу ни есть, ни пить. И услышал я глас, говорящий: “Да возвратится сей в мир, ибо он надобен нашим церквам”. И я слышал глас; видеть же того, кто говорил, я отнюдь не мог…»

Все присутствовавшие были поражены его рассказом, а святой угодник начал вновь говорить со слезами: «Горе мне, посмевшему открыть такую тайну…»⁷⁸

Преподобный Беда Достопочтенный (673–735), англосаксонский историк, в своем труде «Церковная история народа англов», книга V, глава 12⁷⁹ (Historia ecclesiastica gentis Anglorum), записал видение Дрихтхельма⁸⁰. Однажды вскоре после полуночи, пораженный быстро прогрессировавшей болезнью, Дрихтхельм умер, но на рассвете вернулся к жизни. Он сел, и все собравшиеся вокруг него плакальщики, кроме его жены, разбежались. После того он ушел в монастырь Мелроуз, принял постриг и провел остаток дней своих в покаянии. Тогда же он рассказал о своем видении: проводник, облаченный в свет, провел его в загробный мир.

Этот текст получил очень широкое распространение. Отлох Санкт-Эммерамский (ок. 1010–1067) включил его в свою «Книгу видений» (Liber visionum)⁸¹. Он встречается и в сборнике гомилий (проповедей) Эльфрика, аббата Эйншема (ок. 950–1010); в работе автора «Стихов о смерти» (Les Vers de la Mort), монаха-цистерцианца Гелинанда из Фруамона (ок. 1160–1230); в труде Стефана Бурбонского (ок. 1180–1261) и в «Золотой легенде». Беда упоминает также два других видения, которые, как и видение Дрихтхельма, нашли отражение в трудах Отлоха Санкт-Эммерамского⁸².

В 678 или 679 году Баронт, монах монастыря Святого Петра в Лонгорете (Сен-Пьер-де-Лонгоре, известный позже как Сен-Сиран, департамент Эндр, Франция), после заутрени заболел и оказался «на пороге смерти» (ad extremum funere ductus)⁸³. Он призвал диакона Эодана, который обнаружил, что Баронт не может говорить, а затем и вовсе перестал двигаться. Община погрузилась в траур и до вечерни читала псалмы. На рассвете Баронт проснулся, зевнул, открыл глаза и рассказал, где он был и что увидел там.

В письме, адресованном Эдбурге, настоятельнице монастыря Минстер-он-Танет в графстве Кент, святой Бонифаций (ум. 754) пересказал видение монаха из Уэнлока, который, будучи тяжело больным, впал в экстатический транс. Рассказ начинается с описания злых духов, которые сражались с ангелами за душу, причем каждый демон олицетворял собой какой-то грех. Затем монах увидел ад с его огненными ямами и несчастными душами в виде вопящих и стенающих черных птиц. Перейдя по деревянному мосту, перекинутому через реку огня, он достиг небесного града Иерусалима⁸⁴. Отлох Санкт-Эммерамский повторил это видение почти дословно⁸⁵.

В VII веке галисийский отшельник Валерий из Бьерсо (ок. 630–695) рассказал о случившемся с Бонеллом, который «умер в результате тяжелой болезни, поразившей его телесной немощью, а затем, несколько часов спустя, вернулся в свое тело, которое вновь стало здоровым», и поведал о своем видении⁸⁶. Ангел света показал ему рай, а затем ад, из которого доносились ужасные крики и стоны. Бонелл прожил еще какое-то время, прежде чем окончательно отошел в мир иной. Валерий рассказывает и о другом опыте, пережитом монахом Максимусом Вестготом, которого во время болезни унес ангел света, и он увидел райские кущи и бездну ада, прежде чем вновь вернуться в тело по приказу своего проводника⁸⁷.

В XI веке Гинкмар (806–882), архиепископ Реймский и советник Карла Лысого, рассказал историю Бернольда, слабое здоровье которого привело его на порог смерти. Четыре дня он не мог ни есть, ни пить, ни говорить, а после призвал священника и рассказал ему о своем видении, где он, сопровождаемый проводником, увидел муки, которым подвергались прелаты и знатные люди. Один из них сказал: «Ты покинешь сей мир, чтобы вернуться в свое тело», а также сообщил ему, что, проведя четырнадцать лет в теле, он вернется в то место вновь⁸⁸.

В видении императора Карла III (Visio Karoli Tertii Imperatoris), известного также как Карл Толстый, записанном примерно в 900 году, используется фольклорный мотив: клубок ниток. Анонимный автор сообщает нам:

Перед Карлом появилось великолепное существо, державшее в руках клубок ниток, излучающий яркое сияние⁸⁹. Ангел начал разматывать клубок и сказал Карлу привязать один конец нити к большому пальцу, чтобы за эту нить провести его по лабиринту адских мук. И спустились они в долины огненные, где демоны попытались вырвать нить из рук Карла, когда же им это не удалось, то демоны кинулись на него и пытались ввергнуть его в колодец огненный, но ангел набросил нить на плечи Карла и притянул его к себе. Они поднялись на огненные горы, с которых стекали реки горящие. На их берегах стояли печи, полные змей. И вошли они в долину, с одной стороны мрачную, с другой лучезарную, где Карл увидел две бочки: одна была наполнена водою теплой, а другая – кипящей. В бочке с кипятком увидел он своего отца, Людовика II Немецкого. Благодаря заступничеству святого Ремигия Людовик каждый второй день получал облегчение и проводил его в бочке с теплой водой. Выслушав предсказания своего дяди Лотаря о своем будущем, он снял нить с пальца, и его дух вернулся обратно в тело.

Петр Дамиани (ок. 1007–1072), кардинал и епископ Остии, рассказывает историю слабого здоровьем юноши, который вскоре оказался на смертном одре (ad extremum pervenit). Он выглядел как мертвец (quasi defunctus), однако в его недвижном теле (cadaver exanime) еще была жизнь, а в груди еще трепетало сердце (motus in ejus pectore palpitaret); тогда-то и случилось ему видение, в конце которого святой Петр вернул его дух обратно в тело (reddensque spiritum corpori)⁹⁰.

29 сентября 1125 года тринадцатилетний послушник по имени Орм заболел и пролежал восемь недель не в состоянии ни есть, ни пить. Его тело было безжизненным (exanime), холодным и окоченевшим (corpus frigidum et inflexibile), как у мертвеца (simillimum mortuo). Все думали, что жизненный дух (vitalis spiritus) покинул его. Он оставался недвижным тринадцать дней и ночей, а затем вдруг пошевелился, сел, словно пробудившись ото сна, и рассказал о том, что с ним произошло: архангел Михаил отвел его к вратам рая, а затем ада и показал ему сам рай, огражденный стеной⁹¹. Орм прожил с 16 декабря до 1 июня в великих страданиях, а после скончался, причем последние тридцать шесть дней он не говорил и не ел.

Тондал выглядит мертвым. Иллюстрация С. Мармирона, XV в.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 30, fol. 11 (87. N.141.11.11)

В 1148 году рыцарь Тнугдал⁹² упал замертво на землю. «Наступили все признаки смерти, поскольку душа покинула его… Он лежал ничком, как мертвый, от десятого часа среды до того же времени в субботу. О погребении не помышляли, поскольку с левой стороны груди его сохранялось немного тепла. В вышеупомянутый час душа вернулась в тело, и оно продолжало оставаться в том же состоянии, разве что появилось очень слабое дыхание. Через час Тнугдал вновь задышал как обычно⁹³. Он почувствовал, что возвратился в свое тело» (se sensit induere corpus suum).

Альберик из Сеттефрати (1101–1146) тяжело заболел в возрасте девяти лет и в течение девяти дней и девяти ночей оставался неподвижным и совершенно бесчувственным, словно мертвый. Он увидел, как голубь сунул клюв ему в рот и что-то вытащил, а затем птица унесла его самого. В своем путешествии в сопровождении двух ангелов он увидел чистилище, ад и рай. Как и у упомянутого выше Баронта, у Альберика был сильный жар, и он оказался «на пороге смерти» (ad extremum funere ductus)⁹⁴.

В 1190 году Годескальк, житель деревни Хорхен близ Ноймюнстера (Шлезвиг-Гольштейн), болел семь дней. «На восьмой день он покинул этот свет, а через пять дней вновь вернулся в свое тело. Заметив, что губы его слегка шевелятся, хоть и лежал он неподвижным и холодным, как мертвец, присутствующие не решились похоронить его, полагая, что душа его все еще находится в теле и лишь застыла от тяжкой болезни». После того Годескальк поведал историю своего путешествия в загробный мир. Священник, записавший этот рассказ со слов Годескалька, добавил к нему свои примечания:

Когда душа этого человека вернулась в тело, он оставался в течение пяти недель таким слабым, что не владел ни чувствами, ни разумом и больше не принимал ни пищи, ни питья. Вкусив прелести мира горнего и чувствуя, будто тонет в блаженстве увиденного им, он страшно проклинал свое заточение в оболочке бренной плоти. Он мечтал избавиться от оков своего тела и всеми силами желал насладиться великолепием той свободы, что была явлена ему.

Но он отравлен был, вдохнув пары, поднимающиеся от дороги, ведущей в ад. Поэтому из его носа и ушей сочился гной, и долго пришлось ему терпеть эти выделения, вызванные адской заразой. Кроме того, его мучила острая боль в боку, которую он объяснял так: когда он приблизился к печи, ее пламя обожгло ему бок. И здесь, как и в другом случае, остались неясны причины того, почему он мог ощущать на теле своем то, что испытала его душа⁹⁵.

В этом последнем примечании выражается неуверенность священника относительно того, совершил ли Годескальк путешествие в физическом теле, in corpore, или в виде духа, in spiritu. Нужно рассматривать это не как случай декорпорации, отделения от тела, а как нечто вроде состояния диссоциации (dedoublement), только так можно объяснить наличие у Годескалька этих стигмат. Отметим, что с точки зрения психоанализа видения, возникающие в состоянии ослабленного здоровья, отражают психологическое состояние пациента, и тот факт, что Годескальк был болен, укладывается в рамки такой интерпретации. Остается, однако же, объяснить появление на его теле стигматов после пробуждения, и к этому вопросу мы вернемся позже.

Видение Филиберта (Visio Philiberti), записанное в латинской поэме XI или XII века и переведенное на средневерхненемецкий Генрихом фон Нойштадтом⁹⁶, внесло существенную новизну в жанр видений, включив в повествование спор между душой и телом⁹⁷. Сюжет прост: во сне отшельник видит мертвое тело; душа, отделившаяся от него, проклинает его и обвиняет в своей погибели; спор заканчивается, когда появляются черти и утаскивают душу в ад. Этот сюжет нашел широкий отклик, о нем упоминали в своих работах и архиепископ Тура Хильдеберт Лаварденский (1056–1133), и философ и теолог Петр Абеляр (ум. 1142).

Ансельм Схоластик предлагает нам такую историю XII века:

Однажды на Пасху монах из Реймса увидел, как Иисус сошел с креста и позвал монаха следовать за ним, если верит он в Воскресение. Монах послушался и погрузился в бездны ада. Очень ярко описан страх, охвативший чертей при появлении Иисуса: они бросились в разные стороны, рыча, как львицы, у которых отняли детенышей. Ангелы же ликовали и приветствовали освобожденные из ада души. Христос велел монаху вернуться в его обитель и дал ему в проводники черного демона, что довольно необычно. На обратном пути черти окружили монаха, они скрежетали зубами и пытались схватить его раскаленными клещами в отместку за освобождение душ. Когда они вернулись в монастырь, демон спросил его, зачем Иисус сошел в ад за грешными душами. «По просьбе епископов, аббатов, монахов и монахинь, которые в течение года служат заупокойные мессы и раздают милостыню, – ответил монах. И далее: – Остались лишь воры, прелюбодеи, отцеубийцы, клятвопреступники и нераскаявшиеся грешники. Разве нельзя им, покаявшись, освободиться от адского наказания?» – «Это невозможно, – ответил демон, после чего дал ему пагубный совет: – Не вставай слишком рано, когда колокол звонит к заутрене; отдохни еще, а к службе ты успеешь». Но монах в ужасе отверг этот наказ, и демон исчез⁹⁸.

Можно привести еще один пример. В 1467 году в Перудже заболела и «умерла» Изабетта ди Луиджи. Она лежала с застывшими глазами (gli occhi inbambolati), недвижно и без чувств (senca senso et senca movimiento)⁹⁹.

Во всех упомянутых мной случаях говорится о том, что душа или дух покидают тело в результате болезни – это происходит в двадцати пяти случаях из тридцати – и отправляются в путешествие по загробному миру, где провидцу открываются ад и чистилище, а затем он может мельком и издали увидеть рай. Когда Тнугдал рассказывает о произошедшем с ним, он начинает свой рассказ словами: «Когда моя душа покинула тело и оно было мертво» (cum anima mea corpus exueret et illud mortuum esse cognoscere), то же было и с Никколо де Гвидони, который «внезапно упал замертво» (cadde in terra de morte subitana) и наблюдал видение в 1300 году¹⁰⁰. Здесь мы имеем дело со средневековой формой околосмертных и внетелесных переживаний. Позже мы еще вернемся к этой теме.

Общей чертой всех этих видений является христианский контекст, накладывающий глубокий отпечаток на повествование, где провидец встречает демонов, святых, ангелов или Богородицу. Стоит отметить, что все визионеры XII и XIII веков были священнослужителями, а с VII по XI век были записаны видения лишь троих мирян. В общей сложности среди провидцев были пятнадцать мирян (восемь крестьян и семь дворян) и девятнадцать монахов. Напрашивается вывод, что церковь, осознав потенциал таких историй, стала использовать их, подчеркивая присущую им педагогику страха. В «Церковной истории народа англов» Беда Достопочтенный написал о видении Дрихтхельма так: «Ибо, чтобы пробудить живых от смерти духовной (ad excitatione viventium de morte animae), человек умерший вернулся к телесной жизни и рассказал о многих замечательных вещах, которые он видел»¹⁰¹. В XIII веке анонимный автор посвятил «Видение сошествия святого Павла во ад» английскому тамплиеру Генри д’Арси. Произведение основано на более ранних текстах, а в его прологе (в ответ на вопрос о том, кто дал душам в аду передышку по дням воскресным) говорится следующее:

Муки ада. Иллюстрация мастера Оксфордских Часословов, сер. XV в.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XI 10 (83.MN.129), fol. 217

Это были апостол Павел и архангел Михаил, ибо Бог хотел, чтобы святой Павел увидел, какие наказания несут те, кто ввергнут [туда], и он показал ему все муки ада¹⁰².

В «Золотой легенде» Иакова Ворагинского ангел побуждает святого Фурсу взглянуть на мир, и тот видит «долину, полную теней, и в воздухе четыре огня на некотором расстоянии друг от друга». Ангел объясняет ему, что это костры лживости, алчности, раздора и нечестия¹⁰³. Педагогический посыл ясен: костры испытывают каждого человека в зависимости от праведности его деяний.

В этих текстах подробно описываются муки, ожидающие грешников после смерти. Кроме того, эти истории изображались на церковных фресках наравне со сценами Страшного суда (например, в соборе Святой Сесилии в Альби). Нетрудно понять, какое влияние они имели, поскольку фрески эти использовались для просвещения неграмотных крестьян.

Путешествия во сне

 
Создано двое ворот для вступления снам бестелесным
В мир наш: одни роговые, другие из кости слоновой;
Сны, проходящие к нам воротами из кости слоновой,
Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен;
Те же, которые в мир роговыми воротами входят,
Верны; сбываются все приносимые ими виденья.
 

Гомер «Одиссея», XIX, 562–567 (пер. В. Жуковского)

Хотя случаи видений во сне намного более редки, чем случаи видений во время болезни, они также достойны нашего внимания. Чтобы лучше в них разобраться, стоит вспомнить несколько основных понятий¹⁰⁴.

У древних греков Гипнос (Сон) и Танатос (Смерть) были братьями-близнецами, то есть переходное состояние было тесно связано с самой смертью и даже предшествовало ей. Многие авторы древности отмечали, что умереть во сне – это лучший вариант смерти, и есть даже молитвы о нем¹⁰⁵. В одной из них, например, говорится: «Помни, что сон – это портрет смерти»¹⁰⁶. Эта тема находит отражение и в легендах и сказках: например, история о Брюнхильде, которую Один погрузил в глубокий сон на горе Хиндарфьялл¹⁰⁷, или сказка о Спящей красавице.

Во многих языках эта связь между сном и смертью сохранилась и на уровне словаря. Так, слово «кладбище» в разных языках (англ. сemetery, фр. сimetière, исп. cimenterio) происходит от греческого koimētērion (κοιμητήριον)¹⁰⁸, что значит «спальня», а оно основано на греческом глаголе κεῖμαι – «лежать (спящим)». Немцы считали сон гостем, что нашло отражение в немецком слове Sandmann (посланник), от которого произошли английский sandman (песочный человек) и французский marchand de sable (торговец песком)¹⁰⁹. Эти термины возникли из-за ошибочного отождествления немецкого корня sand– (от глагола senden – «посылать», «отправлять») с английским sand и французским sable (песок).

Существует несколько греческих терминов для обозначения того, что овладевает человеком во время сна: enupnion (ἐνύπνιον), «сновидение», соответствующее латинскому visio, а также oneiros (ὄνειρος). Со времен святого Августина (354–430)¹¹⁰ церковь делила видения на три типа: интеллектуальное видение, представляющее собой коммуникацию без зримого образа; воображаемое видение – божественное изображение, воспринимаемое без участия органов зрения; физическое видение, увиденное глазами. Позже к этому списку добавили блаженное видение и, наконец, мистическое видение, обращенное исключительно к духу. В тех случаях, которые мы рассматриваем здесь, видение – это уже не восприятие реальности, а сверхъестественное знание, которое может считаться иллюзией или галлюцинацией; оно предполагает акт веры.

С точки зрения христианства сны опасны. Душа не покидает тело, но получает некие образы посредством того, что именовалось visio spiritualis (когда это касалось конкретных вещей) или visio intellectualis (когда речь шла об абстрактных идеях). В соответствии с Екклесиастом (5: 6)¹¹¹ сон подозрителен, ибо он, по выражению Жака Ле Гоффа, «исключает посредничество церкви»¹¹².

Общая канва рассказов о видениях во сне имеет в основе мысль, прекрасно сформулированную Лактанцием: «Бог, когда ради отдыха даровал ему сон, оставил Себе возможность через сон открывать человеку грядущее»¹¹³. Таким образом, видения во сне имеют педагогическую функцию, а будущее, о котором он говорит, это, по сути, будущее, наступающее после смерти.

Блаженный Августин внимательно изучил вопрос видений и пришел к следующему мнению:

Бывают видения, подобные снам, и у бодрствующих людей, которые имеют проблемы с психикой, то есть у одержимых или умалишенных, ибо они также говорят сами с собой, как если бы говорили с людьми истинно присутствующими, и говорят с отсутствующими, как будто те присутствуют, ибо они видят их, как живых, так и мертвых. Но как живущие не сознают, что их видят и разговаривают с ними, ибо истинно сами они не присутствуют и не говорят, но в силу расстроенных чувств посещают этих людей подобные воображаемые видения; так и покинувшие этот мир кажутся людям, имеющим такое состояние, присутствующими, хотя их нет здесь, и сами они совершенно не осознают того, что кто-то видит их образ.

Так же происходит в тех случаях, когда людей, находящихся в состоянии более глубокого отключения чувств, чем во сне, посещают подобные видения, ибо им также являются образы живых и мертвых, но когда они приходят в чувство, то считается, будто истинно были с ними те мертвые, которых они, по их словам, видели. И те, кто слышит об этом, не обращают внимания на то обстоятельство, что подобным же образом [те люди] видели образы людей живущих, но отсутствующих и не осознающих [что их видели].

Далее он рассказывает подробно о том, что случилось с неким Курмой:

Некий муж по имени Курма, из города Туллий, что близ Гиппона, бедный член курии, едва ли пригодный исполнять обязанности дуумвира этого города, простой крестьянин, заболел и лежал в бессознательном состоянии, почти мертвый, в течение нескольких дней. Лишь едва уловимое дыхание в его ноздрях, которое ощущалось только при приложении руки, еще выдавало, что он жив, и только потому его не похоронили как мертвого. Он не двигал ни единым членом, не принимал пищи, не воспринимал и не ощущал ничего ни глазами, ни другими органами чувств. Однако же он видел многое, как во сне, и когда наконец спустя много дней пробудился, то рассказал, что видел. И первым делом, едва открыв глаза, он сказал: «Пусть кто-нибудь пойдет в дом Курмы, кузнеца, и узнает, что там происходит». И когда кто-то пошел туда, оказалось, что кузнец умер в тот самый миг, когда другой Курма пришел в чувство и, можно сказать, воскрес из мертвых. Затем, поскольку окружающие внимательно слушали его, он рассказал, что тому, другому, велели явиться туда, откуда самого его отпустили; и что слышал он в том месте, откуда вернулся, что не Курму из Курии, а Курму-кузнеца было велено доставить в то место мертвых. Так вот, в тех его подобных снам видениях среди усопших, с которыми обращались по заслугам их, он узнал и некоторых, которых знал при жизни. В то, что это были те самые люди, я, возможно, и поверил бы, если бы в этом подобии сна не увидел он также и тех, кто жив и поныне, а именно некоторых клириков из своего прихода, пресвитер которого повелел ему принять крещение у меня в Гиппоне, что, по его словам, и было сделано. Итак, он видел пресвитера, клириков и меня самого, то есть тех, кто еще жив, в том видении, где он увидел позже и умерших людей. Почему же не предположить, что и этих последних он видел таким же образом, как видел нас? То есть и те и другие отсутствовали и не осознавали происходящего, а значит, это были не сами люди, но подобия их, как и с местами, увиденными им. Так видел он и участок земли, где находился тот пресвитер с клириками, и Гиппон, где, как ему привиделось, он был крещен мной, но доподлинно в тех местах его не было, хоть и казалось ему иначе. Ибо он не знал, что происходило там в то время, и что он, без сомнения, знал бы, если бы воистину был там. Потому увиденное им не было самими вещами как таковыми, но лишь отражениями, образами этих вещей. В конце концов, после многого увиденного, поведал он, что ввели его также в рай, и там сказали ему, отпуская его, чтобы вернулся он к семье своей: «Иди и прими крещение, если желаешь ты быть в этом месте блаженных»¹¹⁴.

Этот текст примечателен тем, что описывает диссоциативное состояние, билокацию, и при этом в нем пытаются скрыть все неудобные для рассказчика моменты, присущие этому явлению. При анализе фактов выясняется, что существовал только один Курма. Позже папа Григорий I Великий (ок. 540–604) позаимствовал историю о Курме, имя которого он изменил на Стефана. Этот человек был введен в ад, откуда судия отправил его обратно, поскольку это был не тот Стефан. Григорий опустил ту часть, где упоминается второй Курма («Диалоги», кн. IV, гл. 37, 5–6).

Этот сюжет об ожившем мертвеце, напоминающий шаманские путешествия, появляется и в «Чудесах первомученика Стефана» (V в.), где говорится о человеке по имени Датив:

Полураздавленный при обрушении собственного дома, он был сочтен мертвым, но жена его умолила Стефана, и тот воскресил Датива. Придя в сознание, он рассказал о том, что видел в загробном мире. Его окружила толпа мертвецов, одних он знал, других – нет, а после приблизился юноша в белых одеждах, велел им отступить, и они тут же исчезли (statim illas mortuorum turbas non comparuisse). Затем этот юноша вернул его к жизни¹¹⁵.

В «Видении Сальвия» (святого Сальвия Альбийского, ум. 584), о котором рассказал в VI веке Григорий Турский, разница между сном и смертью почти не заметна. Однажды, охваченный сильной лихорадкой, он лежал задыхаясь в своей постели, как вдруг его келья начала сотрясаться и озарилась великим светом. Воздев руки к небесам, он возблагодарил их и испустил дух. Уже шли приготовления к его погребению, как вдруг «он пошевелился, словно пробудившись от глубокого сна, открыл глаза, поднял руки и заговорил»; он сожалел, что принужден был вернуться в этот мир, и поведал о своем видении всем присутствующим¹¹⁶.

Около 656 года анонимный автор написал «Житие святого Фурсы» (Vita Sancti Fursei)¹¹⁷, ирландского монаха и основателя монастыря Кнобхересбург в Восточной Англии, а затем монастыря в Ланьи под Парижем, где ему явлено было видение. Заболев и погрузившись во тьму, он испустил последний вздох и увидел, как его подхватили два ангела, впереди которых двигался третий, вооруженный щитом и мечом, чтобы защищать провидца от демонов. Затем дух его воссоединился с телом, ибо не могли они забрать его с собой, пока не выполнит он дела. Фурса причастился, а на следующий день стопы его вновь похолодели, и на своем ложе (in lectum quasi somno gravatus obdormivit) погрузился он в глубокий сон. Очевидно, ангелы ожидали его причастия. В ходе своего путешествия по загробному миру он встретил двух епископов, которые дали ему наставления и советы. Во время возвращения на землю демоны обожгли Фурсе щеку и плечо. Когда душа его вернулась в тело, он увидел, что грудь его открыта (vidit pectore illius corpus aperiri). Эта деталь не упоминается в рассказе о Фурсе, изложенном в «Золотой легенде» (гл. 140). Но там говорится: «Дьявол поразил Фурсу так сильно, что после его возвращения к жизни следы от этих ударов остались навсегда» (tunc dyabolus tam graviter eum percussit, ut postmodum vitae restitutus semper percussionis vestigium retineret). И автор отмечает: «Удивительным образом то, что претерпела душа, проявилось и на плоти».

Хейто (ум. 836), епископ Базеля, а после аббат монастыря Райхенау, рассказал о видении, которое пережил монах Веттин во время болезни. Он спал «будучи столь же усталым душой, сколь и телом» (post tantam lassitudinem tam animae quam corporis in somno resoluto) и видел злых духов, несших орудия пыток, а затем ангела. Пробудившись, он рассказал о том, что видел, и вскоре умер¹¹⁸. В 824 году каролингский поэт Валафрид Страбон (808/809–849) переложил это видение в стихотворную форму. Фольквин Лоббский (ум. 990)¹¹⁹, настоятель Лоббского аббатства в графстве Хайнаут в Валлонии, а затем монах-бенедиктинец Арнольд из монастыря Святого Эммерама¹²⁰ способствовали еще большему распространению описания этого видения.

В рукописи XI века, хранящейся в Национальной библиотеке Рима¹²¹, записана история под названием «Видение монаха, который впал в транс и стал свидетелем смерти грешника и праведника». Вот рассказ о двух его видениях:

«…когда наступил час его смерти, то душа его не решалась выйти из тела: такой страх на нее напал. Видит она грозных демонов, которые держат перед ней какой-то шар (globum) и угрожают ей, говоря: “Что мы медлим схватить эту душу? Еще, пожалуй, придет архангел Михаил с ангелами и станут они оспаривать ее у нас, и отнимут у нас ту, которая столько лет была связана нашими оковами?” Но один из демонов успокоил их опасения, говоря, что он в точности знает все дела покойного, так как денно и нощно пребывал с ним. Тогда душа стала горько стонать: “Горе мне, горе, что я приобщилась этому темному и сквернейшему телу!” В дальнейшей речи замечается смешение: то автор обращается к душе, упрекая ее в пристрастии к деньгам и присвоении чужой собственности, то сама душа упрекает тело в жадности, страсти к нарядам и противополагает телесные удовольствия духовным страданиям. “Ныне же, – так заканчивает душа свою речь, – ты стало пищею червей и гнилью праха и так пробудешь некоторое время, меня же ты обрекло в преисподнюю”. И вот тело начинает постепенно видоизменяться; молвили те, что были на страже у усопшего: “Проткните ему глаза за то, что они с жадностью и вожделением смотрели на все; отрежьте ему уши, проткните сердце, не знавшее ни милосердия, ни любви, оторвите руки и ноги, столь поспешные на все худое!” Исполнив это, демоны вырвали душу из тела с великой болью и понесли ее на своих мрачных крыльях.

По пути душа видит яркий свет и осведомляется, откуда он. Демоны отвечают ей: “Разве ты уже не узнаёшь более своей родины, откуда ты вышла в свои страдания?” ‹…› Но вот ее приволокли в преисподнюю, где демон, имеющий вид дракона, схватив душу своею пастью, изрыгнул в жарчайший огонь, где она должна пребывать до наступления Суда.

Монах очнулся после этого страшного видения, но вскоре затем опять впал в забытье и увидел себя на этот раз в каком-то монастыре, где застал бедного отшельника на ложе смерти. Он был покрыт грубыми рубищами, и никого не было при его кончине; но монах слышит голоса ангелов, слетевших с неба, чтобы принять душу. Последняя вылетает из уст умирающего и, обращаясь к телу, говорит ему, что ныне наступил час их разлуки, так как Господь призвал ее к себе обратно. “Ты терпеливо дожидалось этого часа, терпело голод и жажду, выносило холод, но в то время, как ты страдало, я была в утехе и теперь благодарю за это…” ‹…› …но спустился с неба архангел Михаил, взял душу усопшего и вознес на крыльях своих, услаждая ее пением»¹²².

Святой Михаил и дьявол борются за душу мужчины. Иллюстрация неизв. худ., XV в.

The Walters Art Museum

Однажды в 1196 году Туркилль, крестьянин из округа Стистед Лондонской епархии, погрузился в глубокий сон. Его разбудил (a sompno excitavit) святой Юлиан и позвал следовать за ним. Туркилль хотел одеться, но гость сказал, что в этом нет необходимости, поскольку тело его останется в постели и лишь душа будет его сопровождать (sola enim anima tua mecum abibit). Далее Юлиан сказал: «Чтобы никто не подумал, что ты умер, я оставлю в тебе дыхание жизни» (vitalem in te flatum dimittam). Удивленная тем, что муж ее спит дольше обычного, жена Туркилля стала трясти его голову, руки и ноги, но все было тщетно. Она сообщила об этом местным жителям и приходскому священнику, и тот велел открыть Туркиллю рот. Клином раздвинули ему челюсти и влили туда святую воду. Туркилль вскочил, выпрыгнул голым из постели и подбежал к окну, чтобы открыть его. Увидев собравшихся в его спальне людей, он вернулся в постель, прикрыл свою наготу и посетовал на то, что его разбудили, ибо он должен был получить подтверждение своего видения (testimonium visionis sue). И наконец, рассказал он о том, что видел, закончив тем, что «был возвращен в свое тело, сам не ведая как» (ad corpus proprium nesciens quo ordinis reductus)¹²³.

Несмотря на то что «Видение Туркилля» следует канонам жанра, оно явно отличается от других рассказов о видениях своими обстоятельствами: глубокий сон, в который погрузился Туркилль, наводит на мысли о каталепсии. Следует отметить, что подобные явления случаются, когда субъект пребывает в состоянии угнетенного сознания или падает в обморок, находится в коме или засыпает. Летаргия – обязательное условие для переживания видения.

В исландской поэме Sólarljóð («Песнь о солнце»), написанной около 1200 года, рассказывается об отце, который после своей смерти возвращается, чтобы навестить сына и дать ему наставления. Он описывает ад и наказания, уготованные ворам, убийцам и прочим грешникам, а также рассказывает о радушном приеме в раю для тех, кто вел праведную жизнь.

39

 
Sól ek sá
sanna dagstjörnu
drúpa dynheimum í;
en Heljar grind
heyrða ek á annan veg
þjóta þungliga.
 
 
Солнце я видел —
звезду дневную,
в море скрывалось оно.
Тяжкий скрежет
услышал я в ужасе:
скрипели смерти врата.
 

40

 
Sól ek sá
setta dreyrstöfum,
mjök var ek þá ór heimi hallr;
máttug hon leizk
á marga vegu
frá því er fyrri var.
 
 
Солнце я видел
в рунах кровавых,
не знал я большей беды,
некогда мощный,
много дорог
от меня уводили жизнь.
 

41

 
Sól ek sá,
svá þótti mér,
sem ek sæja göfgan guð;
henni ek laut
hinzta sinni
aldaheimi í.
 
 
Солнце я видел;
и чудилось мне —
то великий Бог.
Последний раз
пред ним я склонился
медленно в мире живых.
 

42

 
Sól ek sá,
svá hon geislaði,
at ek þóttumk vætki vita;
en Gylfar straumar
grenjuðu á annan veg,
blandnir mjök við blóð.
 
 
Солнце я видел
в сиянии ярком,
все мысли к нему обратив.
Пенился кровью
поток Гьельв
в грозном грохоте волн.
 

43

 
Sól ek sá
á sjónum skjálfandi,
hræzlufullr ok hnipinn;
þvíat hjarta mitt
var heldr mjök
runnit sundr í sega.
 
 
Солнце я видел
дрожащим зраком,
полный забот и болезни.
Рвалось на части
в смертной печали
сердце в моей груди.
 

44

 
Sól ek sá
sjaldan hryggvari,
mjök var ek þá ór heimi hallr;
tunga mín
var til trés metin,
ok kólnat alt fyr utan.
 
 
Солнце я видел,
с миром прощаясь,
не знал я большей беды.
Как дерево стал
язык непослушный,
и остывшее тело – как лед.
 

45

 
Sól ek sá
síðan aldregi
eptir þann dapra dag,
þvíat fjallavötn luktusk
fyr mér saman,
en ek hvarf kallaðr frá kvölum.
 
 
Солнце я видел
в последний раз
в тот мрачный день.
Горные воды
накрыли меня,
кончились муки мои.
 

46

 
Vánarstjarna flaug, —
þá var ek foeddr, —
brot frá brjósti mér;
hátt at hon fló,
hvergi settisk,
svá at hon mætti hvíld hafa.
‹…›
 
 
Ясной звездой
отлетела надежда,
грудь мою разорвав.
Поднималась она
все выше и выше,
стремилась без отдыха прочь.
‹…›
 

51

 
Á norna stóli
sat ek niu dagu,
þaðan var ek á hest hafinn;
‹…›
 
 
У престола норн
я сидел девять дней,
был поднят затем на повозку.
‹…›
 

52

 
Utan ok innan
þóttumk ek alla fara
sigrheima sjau;
uppi ok niðri
leitaða ek oeðra vegar,
hvar mér væri greiðastar götur.
 
 
Чудилось мне,
что на этой повозке
проехал я семь миров.
Всюду искал я
дорогу торную,
более ровных путей.
 

53

 
Frá því er at segja,
hvat ek fyrst of sá,
þá er ek var í kvölheima kominn:
sviðnir fuglar,
er sálir váru,
flugu svá margir sem mý.
 
 
Слушай же,
что я увидел первым,
в царство мучений придя.
Обожженными птицами
грешников души
кружились над адским огнем¹²⁴.
 

В этом тексте сочетаются языческие и христианские элементы, что типично для исландской литературы того времени. Скрежещущие врата смерти – это врата загробного мира, которые именовались в мифологии Хельгринд. Протекающий в преисподней поток Гьельв, вероятно, отсылка к Гьелль («шумная») – реке, которая в скандинавской космологии находилась ближе всего к подземному миру¹²⁵. Норны – богини судьбы; по-видимому, мертвец отправляется в загробный мир верхом либо на повозке, и его путь туда занимает девять дней¹²⁶. Что касается душ, предстающих в образе птиц, этот мотив был заимствован из латинской литературы откровений.

Также примерно в 1450 году одиннадцатилетний мальчик по имени Блазиус пять дней пролежал без признаков жизни, а затем пришел в себя, «будто кто-то пробудил его от крепкого сна» (tamquam a somno excitatus)¹²⁷.

Норвежская «Поэма грез» (Draumkvædet), дата создания которой точно не установлена, повествует о путешествии Олава Остесона (Olav Åsteson)¹²⁸ по загробному миру во сне. Поэма состоит из пятидесяти двух стихов, в 1890 году она была воссоздана Мольтке Му на основе сохранившихся древних записей.

Иллюстрация Г. Мюнте для «Норвежских народных песен» из «Поэмы грез», 1933 г.

National Library of Norway

В ночь на Рождество Олав Остесон возносится к облакам, а затем видит ад на дне морском и на мгновение заглядывает в рай. Ему доводится пройти через земли терний и пересечь мост через Гьелль (Гьялларбру); он бредет по болоту, доходит до перекрестка, поворачивает направо и видит рай. Олав добирается до Брокксвалина, места, где вершится суд над душами и святой Михаил взвешивает их. Затем Олав видит различные муки, на которые обречены грешники:

40

 
I came to several men
They walked upon the burning ground:
God have mercy on these poor souls
Who have moved the boundary markers in the woods!
 
 
Я видел людей,
Что шли по земле горящей:
Помилуй, Господь, эти бедные души,
Что двигали межевые вехи в лесах!..
 

41

 
I came to several children
Who stood upon a blazing fire
God have pity on these sinful souls
Who cursed their father and mother…
 
 
Я видел детей,
Что стояли в пламени адском,
Помилуй, Господь, грешные души,
Что поносили отца и мать…
 

42

 
I came to a toad and a serpent
Who bit each other with their teeth:
They were a sinful brother and sister
Who had cursed each other.
‹…›
 
 
Я видел змею и жабу,
Грызущих друг друга:
То были грешные брат и сестра,
Друг друга проклявшие.
‹…›
 

45

 
It is hot in hell,
Hotter than anyone can imagine…¹²⁹
 
 
Жарко в аду,
Жарче, чем можно представить…
 

«Поэма грез» завершается описанием благ, получаемых праведниками (стр. 46–51)¹³⁰. Исследователи установили, что автор этой баллады, вероятно, был знаком с «Диалогами» Григория Великого, видениями из «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, а также с видением Тнугдала, которое было переведено на исландский язык (Duggals leizla)¹³¹.

Подтверждение диссоциативного, или раздвоенного, состояния (dédoublement)

Если бы существовала всего одна запись произошедшего с Годескальком, можно было бы усомниться в достоверности этого рассказа. Однако его видение зафиксировали два разных клирика, и в варианте А¹³² подробно описаны его больные ноги и спина (гл. 58 и 60), головные боли (гл. 59), слабость и потеря аппетита (гл. 61). Интересный момент: тот клирик отметил сходство между опытом Годескалька и Эра из Памфилии¹³³.

Беда Достопочтенный рассказывает о видении, посланном во сне Лаврентию. Святой Петр явился ему и долго бичевал его за то, что задумал тот оставить вверенную ему паству. На следующий день Лаврентий показывал раны от бича на коже своей¹³⁴.

В «Золотой легенде» (гл. 142)¹³⁵, названной Андре Буро энциклопедией христианства и составленной между 1261 и 1267 годами, Иаков Ворагинский рассказывает о видении святого Иеронима¹³⁶: «В середине Четыредесятницы его охватил внезапный лихорадочный жар: все тело стало холодеть и только в груди едва трепетало тепло жизни»¹³⁷. Пока готовились похороны, Иероним «был восхищен к престолу Судии» (Бога), который обвинил его в том, что он цицеронианец, и приказал бичевать его. Когда он вернулся к жизни, плечи его были покрыты синяками и кровоподтеками от ударов, полученных на суде¹³⁸.

В том же сборнике Иаков Ворагинский пишет о Фурсе следующее (гл. 140¹³⁹): «Тогда диавол ударил Фурсея так сильно, что, вернувшись к жизни, тот навсегда сохранил отметину» (tunc dyabolus tam graviter eum percussit, ut postmodum vitae restitutus semper percussionis vestigium retineret)¹⁴⁰. Однако в записанном «Видении Фурсы» он вернулся с ожогами на плече и на челюсти, ибо дьявол схватил его и держал над пламенем. Интересно и то, что составитель сборника видений также поднял проблему телесной природы души (Mirumque in modum quod anima sola sustinuit in carne demonstrabatur). При этом, когда Баронт покидал свое тело, ему дано было другое – воздушное.

Если путешествовали только души Годескалька, Фурсы и Иеронима, то на их телах не должно было остаться никаких следов: надлежит понимать, что это их двойник (астральное тело) был перенесен в мир иной. Как справедливо заметил Мишель Наше, «таким образом, двойник может перемещаться и действовать в некой вселенной, которую можно описать как мысленную виртуальную реальность»¹⁴¹. Это представление не является прерогативой исключительно христианской литературы, множество его следов можно найти и в литературе развлекательной¹⁴². Однако церковные деятели фиксировали в своих записях травмы, полученные во время путешествий в состоянии транса, и на то была веская причина. В понимании христиан душа бесплотна и не может нести никаких следов физического воздействия. Экстатический транс – явление исключительно духовное, именно это они хотят нам внушить, ведь свидетели видят перед собой тело в летаргическом состоянии.

На самом деле путешествия визионеров не так уж сильно отличаются от путешествий шаманов, отправляющихся в мир иной за душой своего пациента. Можно отметить, что визионерам, в отличие от шаманов, не приходится использовать техники вхождения в транс (посредством психотропных веществ, танцев или бубна), чтобы попасть в иной мир, и они, в отличие от шаманов, не используют состояние транса в своих профессиональных целях. Однако есть и общая деталь: и на тех и на других оставляют следы испытания, через которые они проходят в том мире¹⁴³.