Kitobni o'qish: «Октябрь: История русской революции»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчики: Александр Мовчан, Владислав Федюшин, Тина Белякова

Научный редактор: Александр Резник, канд. ист. наук

Редактор: Павел Кудюкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Юлия Сысоева

Верстка: Андрей Ларионов

Дизайн обложки: Andrea Guinn

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© China Miéville, 2017

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Посвящается Гурру

……..……….………

………………………

Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. ЧТО ДЕЛАТЬ?

Введение

В разгар Первой мировой войны, когда растерзанная Европа истекала кровью, одно из американских издательств выпустило получившую широкую известность книгу Александра Корнилова «Современная российская история». Корнилов, либеральный ученый и общественный деятель, завершил свой труд в 1890 году, но специально для этого издания на английском языке, увидевшего свет в 1917 году, его переводчик, Александр Каун, актуализировал текст. Завершающий абзац книги в переводе Кауна начинается с грозного предостережения: «Не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что существующий порядок вещей обречен на исчезновение».

И этот порядок действительно исчез – как и было предсказано. В этот бурный и не похожий ни на какие другие год Россия была потрясена и сокрушена даже не одним, а сразу двумя восстаниями, двумя хаотичными освободительными переворотами, дважды прошла через преображение. Первый переворот, в феврале, покончил с почти полутысячелетним самодержавным режимом. Второй, в октябре, имел гораздо более продолжительные последствия, противоречивые, крайне трагические и столь же вдохновляющие.

Месяцы с февраля по октябрь 1917 года были наполнены непрерывными столкновениями в борьбе за власть, история ускоряла свое движение. До сих пор не стихают споры, что же произошло тогда и как оценивать случившееся. Любая борьба за свободу уже давно рассматривается через призму Февральской и особенно Октябрьской революций.

Создавая произведение на историческую тему, принято ритуально отрекаться от мнимой «объективности», от отсутствия личной заинтересованности. Никто из авторов либо не стремится, либо не способен быть объективным и незаинтересованным. Я следую этой традиции. И я обязан честно предупредить: не будучи, надеюсь, догматиком и некритически мыслящим человеком, я открыто придерживаюсь своей позиции. В последующем изложении для меня есть злодеи и герои. Не пытаясь выглядеть беспристрастным, я стремлюсь быть честным – и рассчитываю, что мой рассказ окажется полезным для читателей с различными политическими симпатиями.

Существует много работ о русской революции, и многие из них прекрасны. Хотя моя книга основана на документальных материалах (в ней нет ни одного события или произнесенного слова, которые не были бы отражены в источниках), она не претендует на то, чтобы быть всеобъемлющей или строго научной. Скорее это краткое введение в тему для тех, кто интересуется увлекательными историческими сюжетами, кто жаждет оказаться во власти ритмов революции. Это в точном смысле слова повествование об истории, как я хотел бы изложить ее. 1917 год – это эпос, переплетение рискованных приключений, надежд, предательств, невероятных совпадений, войн и интриг. Он соткан из мужества, трусости и глупости, из фарса, безрассудства и человеческих трагедий, из непомерных амбиций и эпохальных перемен, из ослепительного света, стали и теней, из дорог и поездов.

Кажется, в самой «русскости» России есть нечто одурманивающее. Вновь и вновь споры об истории страны (особенно между теми, кто не является русским по национальности, но иногда и между самими русскими) сворачивают к романтизированному эссенциализму, взыванию к несводимой ни к чему и неизъяснимой Русской Душе с непроницаемым «черным ящиком» в ее глубинах. Не просто уникально печальная, но и уникально непостижимая, ускользающая от любых объяснений многострадальная Россия, бедная Русь-матушка. Как пишет Вирджиния Вулф в своем фантастическом романе «Орландо», здесь «закаты медлят… не ошарашивает вас своей внезапностью рассвет, и фраза часто остается незавершенной из-за сомнений говорящего в том, как бы ее лучше закруглить»¹.

Это не дело. В том, что в истории России есть особенности, вряд ли можно усомниться; то, что этими особенностями (хотя далеко не только ими) можно объяснить русскую революцию, тоже верно. Отдавая должное этим особенностям, нельзя терять из виду главного: всемирно-исторических причин и ветвящихся последствий переворота, произошедшего в России.

Поэт Осип Мандельштам в стихотворении, известном под разными названиями, посвященном первой годовщине событий 1917 года, говорит о «сумерках свободы». Слово «сумерки», использованное поэтом, обычно означает предвестие ночи, но может значить и близость рассвета. В этой связи переводчик Борис Дралюк задавался вопросом: что́ Мандельштам предлагает восславить – «угасающий свет свободы или ее первый слабый проблеск»?

Пожалуй, мерцание на горизонте – это не медлящий закат и не ошарашивающий своей внезапностью рассвет, но длящаяся, сущностная неопределенность. Нам всем знакомо такое сумеречное состояние, и мы еще будем погружаться в него. Такой странный и непонятный свет бывает не только в России.

Да, это русская революция, но она имела и имеет отношение не только к России. Она может быть нашей. И коль скоро ее фразы остаются незавершенными, от нас зависит, как лучше их договорить.

Замечание о датах

Для исследователя русской революции в буквальном смысле «порвалась дней связующая нить»². До 1918 года в России использовался юлианский календарь, который отставал на 13 дней от современного григорианского. Поскольку действующие лица этой книги использовали именно юлианский календарь, пользуюсь им и я. В некоторых работах можно прочитать, что Зимний дворец был взят 7–8 ноября 1917 года. Однако те, кто его брал, делали это 25–26 октября по своему календарю, и именно слово «Октябрь» перестало быть просто названием месяца, превратившись в призыв. Поэтому, что бы ни утверждал григорианский календарь, эта книга – об Октябре.

Глава 1
Предыстория событий 1917 года

Человек стоит на продуваемом ветром острове, глядя в небо. Он плотно сложен, силен и чрезвычайно высок, порывы майского ветра треплют на нем добротную одежду. Он не обращает внимания на плеск Невы, на кустарник и зелень прибрежной топи. На плече висит ружье, Человек с восторгом всматривается вдаль. Над ним парит огромный орел.

Петр Великий, всесильный правитель России, долгое время зачарованно наблюдает за орлом.

Наконец он резко поворачивается и вонзает во влажную землю штык. Проводит клинком сквозь грязь и корни, вырезая сначала одну, а затем вторую длинную полосу дерна. Он отрывает их от земли и перетаскивает, пачкаясь в грязи, на то место, над которым парит орел. Там он выкладывает из полос дерна крест и кричит во все горло: «Здесь будет город заложен!» Так в 1703 году на Заячьем острове неподалеку от Финского залива, на земле, отвоеванной у Шведской империи в великой Северной войне, царь повелевает построить большой город, названный в честь его святого покровителя Санкт-Петербургом.

И такого никогда не было. Петр там отсутствовал.

Эта история – стойкий миф о том, что Федор Достоевский назвал «самым отвлеченным и умышленным городом на всем земном шаре». Хотя Петр и не присутствовал на месте основания Санкт-Петербурга в день закладки, городу предстояло быть построенным в соответствии с царской мечтой. Вопреки логике и здравому смыслу – на кишащем комарами берегу невского эстуария, подверженном наводнениям, весь год продуваемом штормовыми ветрами, а зимой сковываемом жестокими морозами.

Сначала царь руководит строительством Петропавловской крепости, которая полностью займет небольшой остров и будет готова отразить ответное нападение шведов, так никогда и не состоявшееся. Затем Петр распоряжается построить у стен крепости в соответствии с новейшими проектами большой порт. Тот станет его «окном в Европу».

Петр – визионер, и весьма жесткого толка. Модернизатор, он презирает ханжеское восхищение «славянской замшелостью» России. Древняя Москва – живописный хаотичный клубок улиц в псевдовизантийском стиле. Петр указывает, что новый город должен быть построен по рациональному проекту, с прямыми прешпектами, с изящными закруглениями грандиозного масштаба, широкими горизонтами, каналами, пересекающими проспекты города, с многочисленными величественными палладианскими дворцами, зданиями в сдержанном барочном стиле – это был решительный отход от традиций и архитектуры куполов-луковок. По этому новому образу и подобию Петр Первый намерен перестроить всю Россию.

Он нанимает иностранных архитекторов, настаивает, чтобы строили из камня, велит внедрить европейские моды в одежде. Он в приказном порядке заселяет свой город, распорядившись о переезде купцов и дворян в зарождавшуюся метрополию. Первые годы по недостроенным улицам Санкт-Петербурга по ночам рыщут волки.

Тяжкий принудительный труд прокладывает улицы, осушает болота, возводит колоннады на бывшей трясине. Десятки тысяч крепостных и каторжников согнаны под конвоем на земли, определенные Петром к застройке. Они закладывают фундаменты зданий в непролазной грязи и умирают в огромных количествах. Под поверхностью города остались лежать 100 тысяч трупов. Санкт-Петербург станет известен как «город, построенный на костях».

В 1712 году в качестве решительного шага против презираемого московского прошлого Петр делает Санкт-Петербург столицей России. В течение следующих двух столетий с небольшим именно здесь будут происходить наиболее важные политические события. Москва, Рига, Екатеринбург и все остальные города и обширные губернии Российской империи также будут играть заметную роль, и их историей нельзя пренебрегать, однако именно Санкт-Петербург станет горнилом обеих революций. История 1917 года с ее долгим прологом – это прежде всего история его улиц.

⁂

Россия, где слились европейские и восточнославянские традиции, долгое время формировалась не так, как Западная Европа. Один из главных героев 1917 года, Лев Троцкий, писал: «В то время как западные варвары поселились на развалинах римской культуры… славяне Востока не нашли никакого наследства на безотрадной равнине». На протяжении веков череда князей и царей торгуют и ведут войны с кочевниками восточных степей, с монголами и с Византией. В XVI веке царь Иван IV, вошедший в историю как Грозный, прорубив кровавый путь через территории на востоке и на севере, становится «царем всея Руси», правителем громадной и разнородной империи. Он связывает Московское государство властью безжалостного самодержавия. Несмотря на жестокие методы правления, здесь периодически вспыхивают бунты и мятежи – как всегда и повсюду. Некоторые (например, Пугачевское казацко-крестьянское восстание в XVIII веке) – вызов власти со стороны низов. Кровопролитные восстания столь же кроваво подавляются.

После того как Иван Грозный отходит к праотцам, начинается династическая свистопляска, которая продолжается до тех пор, пока бояре и православное духовенство не избирают в 1613 году на царство Михаила Романова, положив тем самым начало династии, правившей до 1917 года. В этом столетии статус мужика, русского крестьянина, жестко вписан в систему феодального крепостничества. Крепостные прикрепляются к земле, владелец которой осуществляет почти неограниченную власть над «своими» крестьянами. Крепостного можно было перевести в другое имение, при этом его личное имущество, а также и семья могли оставаться у первоначального владельца.

Это жестокий и весьма живучий институт. Крепостное право сохраняется в России и в XIX веке, когда Европа уже отказалась от него. Историй невероятных притеснений крестьян не счесть. «Модернисты»-западники считают крепостное право позорным тормозом прогресса, а их оппоненты из числа «славянофилов» осуждают этот институт как западное изобретение. С тем, что с крепостничеством следует покончить, согласны и те и другие.

Наконец в 1861 году Александр II, «царь-освободитель», отменяет зависимость крепостных от землевладельцев; крестьяне перестают быть собственностью. Хотя реформаторы в России издавна осуждали жестокое обращение с крепостными, вовсе не добросердечие подвигает их на перемены. На самом деле решающим фактором становится обеспокоенность волной крестьянских волнений и бунтов, и именно они потребовали срочного решения.

Сельское хозяйство и промышленность находятся в застое. Крымская война 1853–1856 годов с Британией и Францией вскрыла порочность старых порядков, поражение унижает страну. Насущная необходимость модернизации и либерализации Российской империи становится очевидной. Именно так рождаются «Великие реформы» Александра II, которые означали радикальные изменения в армии, образовании, судебной системе, ослабление цензуры, передачу части власти органам местного самоуправления. Но ключевой элемент преобразований – отмена крепостного права.

Однако освобождение крестьян весьма неполно. Выходящие из крепостной зависимости крестьяне получают не всю ту землю, где раньше работали, а та, что они получили, обременена абсурдными «выкупными платежами». Надел средней величины слишком мал для пропитания крестьянской семьи (поэтому крестьяне периодически голодают), и его размеры сокращаются по мере роста населения. Крестьяне по-прежнему остаются ущемленными в правах. Теперь они привязаны к деревенской общине, миру, однако нищета вынуждает их к сезонному труду, как легальному, так и нет, на различных строительных работах, в шахтах, в промышленности и в торговле. Так они переплетаются с немногочисленным, но постоянно растущим рабочим классом.

Не только цари мечтают о процветающих царствах. Как и все измученные люди, русские крестьяне представляют себе спокойные утопические страны. Беловодье; Опоньское царство на краю света; подземная земля Чуди; Золотые острова; Река Дарья; Город Игната; Ореховая земля; невидимый град Китеж, не умирающий под покровом озера Светлояр. Иногда очарованные странники пускаются на реальные поиски тех или иных из этих чудных земель, но крестьяне предпочитают достигать мечты иначе: в конце XIX века по всей России прокатывается волна крестьянских выступлений.

Вдохновленное свободомыслящими писателями – Александром Герценом, Михаилом Бакуниным, язвительным Николаем Чернышевским – появляется движение народников, радетелей за народ. Общества народников, такие как «Земля и воля», состоят в основном из людей нового общественного слоя, самоопределившихся, квазимессиански несших культуру и идеи Просвещения, интеллигенции, в которой постоянно увеличивается доля выходцев из простонародья.

«Человек будущего в России – мужик», – утверждает Александр Герцен в начале 1850-х годов. Историческое развитие страны идет медленно, сколько-нибудь значимого либерального движения незаметно, и народники не обращают внимания на города, стремясь к крестьянской революции. В российской крестьянской общине, «мире», они видят зачаток, основу аграрного социализма. Мечтая воплотить в жизнь свои надежды, тысячи молодых радикалов идут «в народ», чтобы учиться у крестьянства, трудиться вместе с ним, повышать сознательность этого недоверчивого класса.

Горькая ирония: когда народников в массовом порядке арестовывают, нередко это происходит по просьбе самих же крестьян.

Один из деятелей народничества, Андрей Желябов, делает следующий вывод: «История движется ужасно тихо, надо ее подталкивать». Некоторые из народников склоняются к более насильственным методам, чтобы ускорить ход истории.

В 1878 году Вера Засулич, радикально настроенная молодая студентка из обедневшей дворянской семьи, серьезно ранит из револьвера петербургского градоначальника Федора Трепова, которого многие российские активисты и интеллигенты ненавидят за то, что он приказал выпороть не проявившего к нему должного почтения заключенного. Суд присяжных наносит неожиданный удар режиму, оправдав Засулич, которая после своего освобождения бежит в Швейцарию.

В следующем году в результате раскола общества «Земля и воля» появляется новая организация – «Народная воля», уже более радикальная. Входящие в нее ячейки верят в необходимость революционного насилия и готовы действовать соответствующим образом. В 1881 году после нескольких неудачных покушений они добиваются желанной цели.

В первое воскресенье марта царь Александр II направляется в Санкт-Петербургский манеж. Из уличной толпы молодой член «Народной воли» Николай Рысаков бросает в царскую карету, защищенную от пуль, завернутую в платок бомбу. Оглушительный взрыв потрясает воздух. Под крики раненых зевак карета дернулась и остановилась. Александр II, пошатываясь, выходит; вокруг царит хаос. Пока он раздумывает, что делать, товарищ Рысакова, Игнатий Гриневицкий, выступает вперед и бросает вторую бомбу, крикнув при этом: «Еще слава ли Богу?..»

Гремит еще один мощный взрыв. «Среди снега, мусора и крови, – вспоминал впоследствии кто-то из царской свиты, – виднелись остатки изорванной одежды, эполет, сабель и кровавые куски человеческого мяса». «Царь-освободитель» смертельно ранен.

Победа радикалов оказалась пирровой. Новый царь, Александр III, более консервативный и не менее авторитарный, чем его отец, развязывает жестокие репрессии. Он разгромил «Народную волю», казнив многих ее членов. Он реорганизует политическую полицию, пресловутую охранку, известную своими жесткими методами. В условиях наступившей реакции происходят организованные властями беспорядки, известные как «еврейские погромы». Евреи в России представляли собой жестоко угнетенное меньшинство. Они серьезно поражены в правах; им разрешается проживать только в пределах Черты оседлости на Украине, в Польше, в западной части Российской империи и в нескольких других районах (хотя допускались и некоторые исключения). Евреи уже давно становились козлами отпущения при возникновении в стране кризисных обстоятельств, да и в другие времена тоже. Теперь те, кто обвинял их во всем подряд, винят их в смерти царя.

Не смирившиеся народники планируют новые террористические акты. В марте 1887 года полиция Санкт-Петербурга раскрывает заговор с подготовкой покушения на жизнь нового царя. Повешены пять зачинщиков из числа студентов, в том числе сын инспектора народных училищ в Поволжье, яркий, преданный революционному делу молодой человек – Александр Ульянов.

В 1901 году, через семь лет после смерти (по естественным причинам) жестокого и властного Александра III и восшествия на трон его сына и верного продолжателя Николая II, несколько народнических организаций объединяются на немарксистской (хотя некоторые из их членов считали себя марксистами) аграрной социалистической платформе, фокусирующей внимание на особенностях развития России и на крестьянском вопросе. Они назвались Партией социалистов-революционеров, или, как их чаще упоминали, эсеров. Партия сохраняет установку на насильственное сопротивление. Вскоре вооруженное крыло эсеров, их Боевая организация, без колебаний осуществляет серию убийств государственных деятелей, что даже сторонники эсеров называют терроризмом.

По злой иронии одного из руководителей эсеров, незаурядного партийного лидера Евно Азефа, который несколько лет руководил деятельностью Боевой организации, через десяток лет разоблачают как тайного агента охранки, что становится сокрушительным ударом по организации. А спустя несколько лет, в переломные моменты революционного 1917 года, другие два лидера эсеров, Екатерина Брешко-Брешковская и главный теоретик партии Виктор Чернов, станут заметными фигурами, озабоченными защитой порядка.

⁂

В последние годы XIX века государство выделяет существенные средства на развитие инфраструктуры и промышленности, в том числе на реализацию масштабной программы строительства железных дорог. Многочисленные строительные бригады прокладывают железнодорожные пути через всю страну, объединяя обширные пространства империи. Строится, в частности, Транссибирская железнодорожная магистраль. «Со времени появления Великой Китайской стены мир еще не видел строительства подобного масштаба», – не скрывает своего восхищения сэр Генри Норман, британский свидетель строек. Николай II считает создание этого транзитного маршрута между Европой и Восточной Азией своим «священным долгом».

Стремительно растет численность городского населения России. Идет приток иностранного капитала в страну. В районе Санкт-Петербурга, Москвы, на Донбассе возникают крупные промышленные зоны. В ситуации, когда тысячи рабочих стремятся выжить, трудясь в бесчеловечных условиях на заводах и фабриках при снисходительном патернализме хозяев, первые робкие шаги делает рабочее движение. В 1883 году молодой Георгий Плеханов, позднее основной теоретик социализма в России, вместе с легендарной Верой Засулич основывает в Женеве первую российскую марксистскую организацию, «Освобождение труда».

Вслед за этим появляется все больше кружков, в которых читают революционную литературу, агитационных ячеек, сообществ единомышленников, протестующих против безжалостного мира капитала, его эксплуататорской сущности, против подчинения всего прибыли. Будущее, к которому стремятся марксисты (коммунизм), их противникам представляется таким же абсурдом, как, к примеру, созданная воображением крестьян сказочная страна Беловодье. Это не всегда четко определяется, но они знают, что в будущем не будет места частной собственности и связанному с ней насилию, эксплуатации и отчуждению, современные технологии сократят время и интенсивность человеческого труда, будут созданы все условия для расцвета человечества. По утверждению Карла Маркса, «при коммунизме… начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы». Вот чего хотят марксисты.

Марксисты представляют собой компанию эмигрантов, ученых и рабочих, стоящих вне закона, связанных семейными, дружескими и интеллектуальными, политическими узами и постоянно полемизирующих. Среди них сплетаются клубки противоречий, каждый знает каждого.

В 1895 году в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве, Екатеринославе, Иваново-Вознесенске создаются «Союзы борьбы за освобождение рабочего класса». В столице России основателями этой организации становятся молодые марксисты Юлий Цедербаум и его друг Владимир Ульянов, брат Александра Ульянова, студента-народника, казненного восемь лет назад. В то время принято брать политические псевдонимы, поэтому Цедербаум, младший из двух, с тощей фигурой, жидкой бородкой и в пенсне, называет себя Мартовым. Владимир Ульянов, бойкий, преждевременно лысеющий молодой человек с запоминающимся прищуром, становится известен как Ленин.

Мартову, русскому еврею, родившемуся в Константинополе, в это время двадцать два года. По выражению одного из оппонентов по левому лагерю, это «довольно очаровательный представитель богемы… со склонностями завсегдатая кафе, безразличный к комфорту, постоянно спорящий и слегка эксцентричный». Слабый и постоянно кашляющий, весьма подвижный, разговорчивый, но безнадежный как оратор, впрочем, и как организатор был не лучше, но способный произвести сильное впечатление, Мартов в первые времена пробуждения рабочего движения представляет собой образчик рассеянного, погруженного в свои мысли интеллектуала. Но это замечательный ум. И хотя его действия пока не простираются дальше межфракционных сражений, типичных для формирующихся политических движений, даже противники признают его честность и искренность. Многие его уважают. И даже любят.

Что же касается Ленина – все, кто его видит впервые, буквально заворожены им. Кажется, никто из встречавшихся с ним не мог удержаться, чтобы о нем не написать: из подобных книг можно составить целую библиотеку. Его с легкостью мифологизируют, боготворят, демонизируют. Для своих врагов он хладнокровный монстр, массовый убийца, для восторженных поклонников – богоподобный гений, для товарищей и друзей – застенчивый, смешливый любитель детей и кошек. Склонный к выстраиванию четких фраз и использованию несколько неуклюжих метафор, он скорее автор доступных текстов, чем искрометный художник слова. Однако его работы и выступления околдовывают, даже затягивают своей поразительной плотностью и целеустремленностью. На протяжении всей жизни Ленина противники и соратники будут резко критиковать его за суровость действий, непоколебимость и беспощадность. При этом все будут единогласны в том, что он обладает выдающейся силой воли. Ленинская страсть и самопожертвование выделяются даже на фоне тех, кто живет политикой и умирает за нее.

Его отличает прежде всего обостренное чувство политического момента, способность увидеть перелом ситуации и тенденцию развития. Луначарский, его соратник, отмечал, что «Ленин имеет в себе черты гениального оппортунизма, то есть такого оппортунизма, который считается с особым моментом, и умеет использовать его в целях общей всегда революционной линии».

Не то чтобы Ленин никогда не ошибается. Он, однако, обладает развитым чувством того, когда и где следует подтолкнуть события, как именно и с какой силой это сделать.

В 1898 году, на следующий год после ссылки Ленина в Сибирь за революционную деятельность, марксисты объединяются в Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП). В течение нескольких лет, несмотря на нахождение в ссылке, Мартов и Ленин остаются близкими товарищами и друзьями. Совершенно разные по характерам (что предполагало неизбежные ссоры), они тем не менее дополняют друг друга и проявляют взаимную симпатию. Это пара марксистских вундеркиндов.

От Карла Маркса, как бы ни отличались подходы по другим вопросам, идеологи РСДРП усваивают видение истории как череды последовательных стадий, необходимо следующих одна за другой. Такие «стадиальные» концепции могут существенно варьировать в деталях и степени жесткости – Карл Маркс сам выступал против превращения своего «исторического очерка» о возникновении капитализма в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому обречены идти все народы; он заявил, что это было бы для него «слишком почетно и стыдно одновременно». Тем не менее среди большинства марксистов в конце XIX века не вызывает споров, что социализм, начальный после капитализма этап на пути к коммунизму, может возникнуть только из буржуазного порядка со свойственными ему политическими свободами и рабочим классом, которому предстоит взять власть в свои руки. Отсюда следовало, что самодержавная Россия, где преобладает крестьянское население, а рабочий класс весьма незначителен (и в основном состоит из крестьян только что от сохи), с помещичьим землевладением и всевластным царем, еще не созрела для социализма. Как говорит Плеханов, в российском крестьянском тесте еще недостаточно пролетарских дрожжей, чтобы приготовить пирог социализма.

Память о крепостном праве еще жива. Буквально в нескольких километрах от городов крестьяне продолжают жить почти в средневековом убожестве. Зимой они держат животных в избах, и те претендуют на место у печи. Стоит запах пота, табака и копоти. Какие бы ни происходили улучшения в стране, многие крестьяне по-прежнему ходят босиком по грязным улицам, и уборными им служат выгребные ямы. Все дела, относящиеся к пользованию землей, решаются на беспорядочных общинных сходах исключительно путем перекрикивания друг друга. Нарушителей общепринятых обычаев заглушают криками и шумом, зачастую их прилюдно позорят, а иногда и забивают до смерти.

Но есть и кое-что похуже.

Согласно восторженным декламациям Карла Маркса и Фридриха Энгельса в «Манифесте Коммунистической партии», именно «буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль. Она… разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы» и, сосредоточив пролетариат на крупных предприятиях, создала тем самым «своих собственных могильщиков». Однако в России буржуазия не является ни безжалостной, ни революционной. Она не разрывала никаких пут. В программном документе РСДРП записано: «Чем дальше на восток Европы, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия и тем большие культурные, политические задачи выпадают на долю пролетариата».

Автор этих слов, Петр Струве, вскоре повернет вправо. В России так называемые легальные марксисты часто через марксистскую идеологию окольным путем идут в либералы; их внимание плавно перемещается с нужд рабочего класса к необходимости «модернизации» капитализма (чего трусливая российская буржуазия никак не могла осуществить). Еще одной левой «ересью» является экономизм, согласно которому рабочие должны сосредоточиться на профсоюзной деятельности, предоставив право заниматься политической борьбой либералам. Ортодоксальные марксисты осуждают упомянутые еретические расхождения с их идеологией, расценивая те как направленные на подрыв социалистической борьбы. Тем не менее «легальные» марксисты и сторонники экономизма, невзирая на очевидную неэффективность их концепций, сосредоточиваются на рассмотрении текущих ключевых вопросов. И сталкиваются с головоломной для левых проблемой: как вообще может существовать социалистическое движение в незрелой стране со слабым и маргинальным капитализмом, многочисленным «отсталым» крестьянством и монархией, которая не собирается милостиво допустить буржуазную революцию?

⁂

Конец XIX века становится свидетелем империалистических интриг, союзов и контрсоюзов в нарастающей жажде экспансии. Внутри страны колониальные стремления проявляются в безусловной поддержке языка и культуры правящих российских элит, в ущерб меньшинствам. Ряды националистов и левых пополняются выходцами из коренных народов и наций: литовцами, поляками, финнами, грузинами, армянами, евреями. Социалистическое движение в Российской империи всегда было полиэтническим, вбирая непропорционально большую долю представителей различных национальных меньшинств.

Начиная с 1894 года лоскутным одеялом империи правит Николай Романов. В юности Николай II стоически переносил издевательства своего отца. Вступив на престол, он отличался учтивостью, был предан своему долгу – но больше о нем было нечего сказать. «Его лицо, – неохотно сообщает один чиновник, – невыразительно». Для него характерно не наличие черт, а скорее их отсутствие: отсутствие выражения на лице, воображения, интеллекта, проницательности, напористости, решительности, душевных порывов. К этому описанию можно добавить то, что он производил впечатление «не от мира сего», брошенного на произвол судьбы и плывущего, куда несет история. Он был образованной пустышкой, заполненной предрассудками своего окружения (среди которых стоит отметить и погромный антисемитизм, направленный, в частности, против жидов-революционеров). Испытывая отвращение к каким-либо переменам, он беззаветно предан идее самодержавия. При произнесении слова «интеллигенция» его лицо искажается, словно он вынужден произнести слово «сифилис».

Его супруга, Александра Федоровна, внучка английской королевы Виктории, крайне непопулярна в российском обществе. Отчасти это объясняется шовинизмом (она немка, а между двумя странами в тот период нарастает напряженность), но эта ситуация сложилась в том числе из-за ее безрассудных интриг и явного презрения к народу. Французский посол в России Морис Палеолог кратко описывает ее настроения следующим образом: «Душевное беспокойство, постоянная грусть, неясная тоска, смены возбуждения и уныния, навязчивая мысль о невидимом и потустороннем, суеверное легковерие».

У четы Романовых четыре дочери и сын Алексей, больной гемофилией. Они дружная, любящая семья. Принимая во внимание упорное нежелание царя и царицы смотреть дальше своего носа, они обречены.

⁂

С 1890 по 1914 год масштабы рабочего движения в России существенно выросли, само движение окрепло. В борьбе с ним власти прибегают к неуклюжим методам. В городах растущее народное недовольство пытаются сдержать путем создания легальных «полицейских профсоюзов», рабочих обществ, организованных и покровительствуемых самими властями. Чтобы обеспечить идее хоть какую-то привлекательность, общества эти должны были действительно решать насущные проблемы рабочих, а их организаторы должны были, по выражению историка-марксиста Михаила Покровского, являться «хоть каким-то подобием революционных агитаторов». Требования, которые предъявляют эти общества власти, являются лишь слабым эхом рабочих призывов, но и в слабых отголосках можно разобрать идеи, последствия применения которых нельзя предвидеть.

В 1902 году забастовка, организованная подобным профсоюзом в Одессе, охватывает весь город. На следующий год аналогичные массовые акции протеста расходятся по всему югу России, и отнюдь не все они контролируются марионеточными структурами, созданными властями. Забастовки распространяются с бакинских нефтяных месторождений по всему Кавказу. Искры восстания разгораются в Киеве, в той же Одессе, повсюду. К этому времени забастовщики выдвигают не только экономические, но и политические требования.

На фоне ускорения событий в 1903 году сильные мира российских марксистов в количестве 51 человека переносят принципиально важное собрание из кишащего блохами брюссельского склада в Лондон. Там, в задних комнатах кафе и рыболовных клубов, в течение трех недель напряженных споров проходит II съезд РСДРП.

Именно на двадцать втором заседании этого съезда между его делегатами разверзается пропасть, происходит раскол, знаменательный не только по своей глубине, но и по кажущейся тривиальности причины. На рассмотрение участников съезда вынесен вопрос, кто может считаться членом партии: «всякий, принимающий ее программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций», или «принимающий личное участие в одной из партийных организаций». Мартов выступает за принятие первой формулировки. Ленин настаивает на второй.

Уже некоторое время назад отношения между ними стали прохладнее. На этот раз после энергичных дебатов побеждает Мартов: его формулировка получает 28 голосов, против поданы 23. Однако разногласия между участниками съезда возникают и по другим вопросам, а к тому времени, когда стал рассматриваться вопрос об органах партийного руководства, съезд покинули представители Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России) и марксисты-«экономисты». Мартов потерял восемь своих сторонников. В результате сторонники Ленина получают большинство на выборах в ЦК партии. С этого момента раскола российских марксистов на две основные фракции последователей Ленина стали называть большевиками, а их оппонентов, последователей Мартова, – меньшевиками.

Причины раскола гораздо глубже, чем разногласия по поводу условий членства в партии. Уже во время съезда Ленин называет своих сторонников «твердыми», а противников – «мягкими», и различие между партийными фракциями марксистов впредь сохранится в целом именно по указанному принципу: большевиков будут считать «твердыми», бескомпромиссными левыми, а меньшевиков – более умеренными, «мягкими» (хотя это не исключало широкого спектра взглядов у каждой из сторон и неизбежной эволюции этих взглядов). В основе же спора о партийном членстве – в духе мудреной моды того времени, порой непонятной даже Ленину, – лежит различный подход к политической сознательности, методам ведения агитации, определению рабочего класса, в конечном счете к истории и российскому капитализму. Спустя 14 лет эти разногласия обозначатся предельно четко, когда вопрос центральной роли рабочего класса выйдет на первый план.

В то время реакция со стороны Мартова последовала быстро: решения съезда в Лондоне фактически отменены, а Ленин в конце 1903 года выходит из редакции партийного издания «Искра». Однако многие активисты РСДРП, зная о расколе в партии, считают его абсурдом. При этом некоторые просто игнорируют его. «Не знаю уж, – пишет один рабочий Ленину, – неужели этот вопрос так важен?» По мере развития событий меньшевики с большевиками то укрепляют свое полуединство, то отходят от него. Большинство членов партии вплоть до 1917 года считают себя просто социал-демократами. И даже в семнадцатом году Ленину потребуется время, чтобы убедить себя: пути назад уже нет.

Россия устремляет взгляд на Восток, проталкиваясь в Азию, закрепляясь в Туркестане и на Памире, претендуя также на Корею. Продолжая при сотрудничестве с Китаем строить Транссибирскую железную дорогу, страна повышает риск конфликта с Японией, которая имеет схожие экспансионистские планы. «Чтобы удержать революцию, – говорит министр внутренних дел России В. К. Плеве, – нам нужна маленькая победоносная война». Что могло стать лучшей мишенью шовинистов, чем «низшая раса» – такая, например, как японцы, которых сам царь Николай II называет «обезьянами»?

В 1904 году начинается Русско-японская война.

Императорский режим, обманывая сам себя, настроен на легкую победу. Однако его армия слабо обучена, плохо вооружена, страдает от некомпетентности командования – и, как результат, в августе 1904 года разгромлена при Ляояне, в январе 1905-го – в Порт-Артуре, в феврале 1905-го – при Мукдене, а в мае 1905-го – в Цусимском сражении. К осени 1904 года даже боязливая либеральная оппозиция подает голос. После поражения при Ляояне журнал «Освобождение», который шесть месяцев назад восклицал «Да здравствует армия!», осуждает экспансионизм как причину войны. Через местные органы самоуправления, земства, либералы организуют банкетную кампанию – щедрые ужины, которые завершаются смелыми тостами за реформы. Это было пассивно-агрессивным проявлением политической активности. На следующий год антирежимная оппозиция становится активной настолько, что Николай II вынужден пойти на уступки. Однако волна протеста нарастает независимо от деятельности либералов и захватывает как крестьянство, так и беспокойный рабочий класс.

Одно из созданных в русле «полицейского социализма» обществ, «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», возглавляет бывший священник при тюремной церкви пересыльной тюрьмы Георгий Гапон, весьма неординарная личность. По выражению Надежды Крупской, большевички, жены Ленина, этот человек с суровыми чертами лица «по натуре был не революционером, а хитрым священником… готовым на любые компромиссы». И в то же время отец Гапон был настоятелем сиротского приюта, пропагандировал толстовские идеи о необходимости заботы о бедных. Его теологические теории и проекты – религиозно-этические, пронизанные мистикой и реформистскими настроениями одновременно – сумбурны, но искренни.

В конце 1904 года были уволены четверо рабочих крупного Путиловского металлургического и машиностроительного завода, на котором работают более 12 тысяч человек. На собраниях в поддержку уволенных, организованных их товарищами по работе, ошеломленный отец Гапон обнаруживает листовки, призывающие к свержению царя. Он рвет их, поскольку подобные призывы не входили в его планы. Наряду с этим петицию рабочих, призывающую к восстановлению уволенных, он дополняет требованиями повысить заработную плату, улучшить условия труда, ввести восьмичасовой рабочий день. Более левые, чем он, радикалы добавляют в петицию также требования, выходящие за рамки экономических: это были требования свободы собраний и печати, отделения церкви от государства, прекращения Русско-японской войны, созыва Учредительного собрания.

3 января 1905 года объявлена всеобщая общегородская забастовка. Очень скоро прекращают работу от 100 до 150 тысяч человек.

Воскресенье, 9 января. В морозной предрассветной мгле собираются демонстранты. Многочисленная группа рабочих направляется из Выборгского района к роскошной резиденции монарха – находящемуся в самом центре города Зимнему дворцу, чьи окна выходят на место слияния Невы и Малой Невы, собор Петропавловской крепости и Ростральные колонны на стрелке Васильевского острова.

Реки скованы льдом. Демонстранты спускаются на лед с северного берега Невы. Десятки тысяч рабочих вместе с семьями, дрожащими от холода в своих обносках, начинают шествие, неся иконы и кресты и распевая псалмы. Во главе идет отец Гапон в церковном облачении с петицией к царю. «Государь!» – обращаются к царю авторы петиции, умоляя своего «отца» Николая II (и перемешивая лесть с радикальными требованиями) дать им «правду и защиту» от «капиталистов», «грабителей русского народа».

Власти могли бы без труда умиротворить такую оппозицию, однако они предпочитают прибегнуть к неоправданно жестоким мерам. Тысячи солдат выстроены в полной готовности.

Когда демонстранты приближаются, их атакуют казаки с шашками наголо. Многие в замешательстве разбегаются. Перед оставшимися стоят царские войска. Демонстранты не хотят расходиться. Тогда солдаты поднимают на изготовку ружья и открывают огонь. Одновременно налетают казаки, начинают избивать людей нагайками. От крови начинает таять лед. Обезумевшие люди кричат, мечутся и падают.

Когда кровавая бойня завершается, на снегу остаются лежать 1500 погибших. Это было Кровавое воскресенье.

Влияние этих событий на общественное мнение и на историю огромно. Поднимается гигантская волна изменений в народных настроениях. В тот день картина мира Гапона полностью изменилась. По словам Надежды Крупской, «обвеянный дыханием революции» Георгий Гапон кричал в толпе выживших демонстрантов: «У нас больше нет царя!»

⁂

Этот день ускоряет приход революции. Новости о Кровавом воскресенье стремительно распространяются по железной дороге, летят по российским просторам в поездах, везде вызывая ярость и гнев.

По всей Российской империи разражаются стачки. Они охватывают и новые профессиональные группы: служащих, работников гостиниц, извозчиков. Последуют новые стычки с властями и новые смерти: около 500 человек погибают в Польше в Лодзи, около 90 – в Варшаве. В июне вспыхивает восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический»; причиной становится возмущение матросов тем, что их кормили испорченным мясом. В ноябре военные бунты происходят также в Кронштадте и Севастополе.

Царский режим неистовствует. Он пытается сочетать уступки с репрессиями. Революция не только вызывает жестокие репрессии со стороны властей, но и пробуждает традиционный садизм крайне правых сил, при негласной поддержке государства.

За два года до того, в 1903 году, бессарабский город Кишинев пострадал от первого в XX веке еврейского погрома. В течение 36 часов банды мародеров при попустительстве полиции и с благословения православных епископов вели кровавую бойню. Евреев, и взрослых, и детей, подвергали пыткам, насиловали, калечили, убивали. Одному ребенку отрезали язык. Убийцы вспарывали своим жертвам животы и запихивали туда перья. Погиб 41 человек, почти 500 были ранены. Как заметил один из журналистов, большинство граждан, не являющихся евреями, не выразили в этой связи «ни сожаления, ни раскаяния».

Признавая страдания кишиневских евреев, многие при этом утверждали, что те сопротивлялись недостаточно активно. Этот «позор покорности» привел к критическому анализу поведения еврейства еврейскими радикалами. Теперь, в апреле 1905 года, когда украинские евреи Житомира узнают о подготовке очередного погрома, они готовы дать достойный ответ: «Мы покажем, что Житомир – не Кишинев». И когда евреи действительно оказывают убийцам ожесточенное сопротивление (тем самым удается сократить материальный ущерб и количество смертей), это вдохновляет еврейскую организацию Бунд выступить с заявлением: «Времена Кишинева безвозвратно канули в прошлое».

Но Бунд, к большому сожалению, ужасающе ошибся.

Еврейский погром в Житомире был организован черносотенцами. «Черные сотни» – обобщающее название различных протофашистских, крайне правых объединений, возникших в ходе событий 1905 года как реакция на революцию. Они используют некоторые популистские лозунги, агитирующие за перераспределение земли, защиту монархии и самодержавного царя (Николай II – почетный член некоторых черносотенных объединений). Наряду с этим их отличительная черта – звериная ненависть к национальным меньшинствам, «нерусским», и особенно к евреям. Они набирают банды уличных головорезов и приобретают множество высокопоставленных сторонников, среди которых можно, к примеру, упомянуть депутатов Государственной думы Александра Дубровина и Владимира Пуришкевича. Дубровин возглавляет массовую черносотенную организацию «Союз русского народа», сторонник экстремистских насильственных методов и расистской идеологии, бросил врачебную практику ради борьбы с «мерзостью либерализма». Владимир Митрофанович Пуришкевич – заместитель председателя «Союза русского народа». Будучи яркой личностью, отличается бесстрашием и эксцентричностью на грани психического расстройства. Еврейский писатель Шолом-Алейхем характеризовал его как «жестокого злодея» и «самодовольного индюка». Владимир Пуришкевич искренне верит в самодержавие, дарованное России свыше. Некоторые черносотенцы, например члены секты, известной как иоанниты (последователи Иоанна Кронштадтского), приправляют свою расовую ненависть исступленной религиозностью, направляя православный энтузиазм против «христоубийц» и ставя безумные идеи о кровожадных евреях, иконы, эсхатологию и мистицизм на службу своим безнравственным целям.

В октябре черносотенцы совершают массовое убийство в космополитичной Одессе, погибают более 400 евреев. В Томске погромщики блокируют все входы и выходы в доме, где проходит собрание, поджигают его и, ликуя, живьем сжигают десятки жертв, подливая в огонь бензин. Свидетелем этого злодейства стал подросток Наум Габо, которому удалось спастись. Много лет спустя, будучи уже взрослым и став к тому времени ведущим скульптором своего поколения, он напишет: «Не знаю, могу ли я передать словами весь тот ужас, который охватил меня и овладел моей душой».

Этот разгул черносотенцев продлится еще многие годы.

Пока реакционные силы продолжают творить свои кровавые дела, царь колеблется, пытаясь найти компромисс. В августе 1905 года Николай II объявляет о создании Государственной думы как «законосовещательного» органа. Но сложная система выборов в Государственную думу отдает предпочтение крупным собственникам, народные массы этим недовольны. Портсмутский договор завершает Русско-японскую войну на достаточно мягких для России (с учетом обстоятельств) условиях. Тем не менее авторитет государства за рубежом и в самой стране, среди всех классов и сословий, упал.

Революционные выступления вызываются порой странными поводами. В октябре 1905 года возникший в Москве конфликт, касающийся пунктуации, открывает заключительный акт этого насыщенного революционными событиями года.

Московские наборщики получают оплату за каждую букву. Теперь же рабочие издательского дома Сытина требуют платить и за знаки препинания. Малопонятное со стороны, это типографское восстание вызывает волну симпатии, проявившейся в организации забастовок поддержки, в которых принимают участие пекари и железнодорожники, служащие некоторых финансовых учреждений. Танцоры Имперского балета отказываются выступать. Закрываются заводы и магазины, стоят трамваи, юристы прекращают вести дела, присяжные заседатели – выслушивать. Поезда на железных дорогах замерли, железнодорожные нервы страны замерзли. В Маньчжурии застряли крупные (до миллиона человек) войсковые силы. Забастовщики требуют пенсионного обеспечения, достойной оплаты труда, проведения свободных выборов, амнистии политзаключенных и создания представительного органа – Учредительного собрания.

13 октября по инициативе меньшевиков в Санкт-Петербургском технологическом институте собираются около 40 представителей рабочих, эсеров, меньшевиков и большевиков. Рабочие голосуют за их избрание при норме представительства один депутат от 500 человек. Они называют это собрание русским словом «Совет»³, которому суждена долгая жизнь не только в России.

В течение трех месяцев (пока массовые аресты не положили этому конец) Петербургский совет распространяет свое влияние в народных массах, существенно укрепляя позиции за счет привлечения в свои ряды множества активистов, заявляет права на широкие полномочия. Он устанавливает сроки забастовок, контролирует телеграфную связь, рассматривает общественные петиции, выступает с публичными призывами. Один из его руководителей – молодой революционер Лев Бронштейн, вошедший в историю как Лев Троцкий.

Льва Троцкого трудно любить, но невозможно не восхищаться им. Он одновременно харизматичен и резок, ярок и убедителен, коварен и неуживчив. Он может быть неотразимым, а может становиться холодным и даже жестоким. Лев Давидович Бронштейн был пятым ребенком (из восьми) в обеспеченной еврейской семье, которая не отличалась строгой религиозностью и проживала на одном из хуторов Херсонской губернии. Революционер с семнадцати лет, после короткого увлечения народничеством приходит к марксизму и попадает в тюрьму. Фамилию «Троцкий» он позаимствовал в 1902 году от одного из надзирателей одесской тюрьмы. Льва Троцкого называли «ленинской дубинкой», однако на бурном II съезде РСДРП летом 1903 года он занимает сторону меньшевиков, с которыми, впрочем, вскоре порывает. В течение следующих «внефракционных» лет он неоднократно ведет с Лениным раздраженную полемику по разным вопросам.

Почти все марксисты в то время считают, что Россия еще не готова к социализму. Они согласны в том, что русская революция может (и должна) быть по своему характеру исключительно демократической и буржуазной, но (и это крайне важно) она может стать катализатором для социалистической революции в более развитых странах Европы. Меньшевики большей частью придерживаются концепции об активной руководящей роли российской буржуазии в либеральной революции. Таким образом, вплоть до подавления революции 1905 года они выступают против участия в любом правительстве, которое могло родиться в результате революции. Большевики же, наоборот, утверждают, что с учетом трусливого характера либералов рабочий класс должен сам руководить революцией и в тесном союзе с крестьянством (а не с либералами) взять власть в свои руки, обеспечив, по выражению Ленина, «революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства».

В свою очередь, Лев Троцкий, который уже прославился как выдающийся и дерзкий теоретик революционного движения, вскоре выработает предельно четкую позицию по различным аспектам этих вопросов, сформулирует идеи, которые определят его спорное наследие. Сейчас же он активно вовлечен в деятельность Петербургского совета, являясь участником и свидетелем работы этого нового, особого, находящегося в постоянной боевой готовности органа управления.

В деревнях революция 1905 года сначала проявляется главным образом в противозаконной и бессистемной деятельности, такой как рубка государственного или помещичьего леса, а также в забастовках сельскохозяйственных рабочих. Однако уже в конце июля под Москвой проходит совещание крестьянских делегатов и революционных элементов, которое объявляет себя Учредительным собранием Всероссийского крестьянского союза. Они требуют отмены частной собственности на землю и передачи ее в «общественную собственность».

17 октября царь, все еще не оправившийся от последних социально-политических потрясений, с большой неохотой издает «Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка» (Октябрьский манифест), назначая опытного и расчетливого консерватора графа Сергея Витте председателем Совета министров. Идя на уступки русскому либерализму, Николай II предоставляет законодательные полномочия Государственной думе и ограниченное избирательное право городским рабочим мужского пола. В том же месяце проходит учредительный съезд Конституционно-демократической партии, партии кадетов.

Будучи либеральной партией, кадеты выступают за гражданские права, всеобщее избирательное право для мужского населения, определенную степень автономии для национальных меньшинств, умеренную земельную реформу и реформу в сфере труда. Своими корнями партия уходит в одну из версий радикального (или радикальствующего) либерализма, хотя эта тенденция быстро улетучивается по мере отступления революции. К концу 1906 года их двусмысленный республиканизм трансформируется в поддержку конституционной монархии. Сто тысяч членов этой партии являются, как правило, представителями среднего класса. Председатель партии Павел Николаевич Милюков – выдающийся историк.

Еще одна новая партия, по численности примерно в пять раз меньше кадетов, – «Октябристы» («Союз 17 октября»), выступает в поддержку Октябрьского манифеста. В нее входят консервативные либералы, в основном из числа землевладельцев, осторожных предпринимателей и представителей финансовых кругов. Они поддерживают некоторые умеренные реформы, но настроены против всеобщего избирательного права как угрозы монархии и своему положению.

Революционные настроения нарастают: в начале ноября проходит второй, более радикальный съезд Всероссийского крестьянского союза. В губерниях центра России (Тамбовской, Курской, Воронежской), на Волге (в Самаре, Симбирске и Саратове), под Киевом, на Черниговщине и в Подолье крестьянские толпы нападают на помещичьи усадьбы, часто сжигают их, грабят поместья. Революционные идеи, как электричество, распространяются вдоль железных дорог. Советы создаются в Москве, Саратове, Самаре, Костроме, Одессе, Баку, Красноярске. В декабре 1905 года Новороссийский совет смещает губернатора и какое-то время управляет городом.

Начавшаяся в Москве 7 декабря всеобщая забастовка перерастает в городское восстание, поддержанное эсерами и большевиками (последними двигало скорее чувство солидарности, нежели вера в вероятность его успеха). Несколько дней московские окраины находятся в руках восставших. Рабочие перегораживают улицы баррикадами, в городе развертываются партизанские действия.

Известия о том, что из Санкт-Петербурга переброшены верные режиму гвардейцы Семеновского полка, придают сил казакам, драгунам и правительственным войскам, действовавшим в городе. В районе Пресни артиллерия обстреливает фабричные дружины, сформированные из рабочих текстильных мануфактур. Убиты около 250 восставших. С ними погибает и революция.

Январь 1906 года, по выражению Виктора Сержа, это «месяц расстрельных команд». Страну накрывает волна организованных властями еврейских погромов. Собранные Американским еврейским комитетом ошеломляющие доказательства свидетельствуют о том, что эти акты насилия унесли около 4 тысяч жизней.

Однако революционное сопротивление, включая убийства представителей власти, продолжается. В феврале 1906 года на железнодорожной станции города Борисоглебска 22-летняя Мария Спиридонова, член партии эсеров, стреляет в местного начальника охранного отделения, отличившегося жестокостью при подавлении крестьянских выступлений. Ее приговаривают к смерти, смертную казнь заменяют каторжными работами в Сибири. На каждой остановке по пути на каторгу Мария Спиридонова обращается к толпам сочувствующих ей. Даже либеральная пресса, которая не особенно жаловала партию эсеров, публикует письма Марии Спиридоновой, в которых та рассказывает, как схватившие ее после покушения жестоко с ней обращались. Ее мученичество делаeт ее знаменитой.

Карательные акции властей, которые были призваны восстановить позиции царского режима, распространяются по всей стране, и решимость радикалов идет на убыль. К моменту, когда революция наконец полностью подавлена, погибли 15 тысяч человек, в основном из числа революционеров, 79 тысяч человек брошены в тюрьмы или же отправлены в ссылку. Петр Столыпин, бывший губернатор Саратовской губернии, став министром внутренних дел, зарабатывает позорную славу тем, что для подавления революционных выступлений часто прибегает к виселице. Петля после этого становится известной как «столыпинский галстук».

Один из лозунгов рабочего класса гласит: «Лучше упасть грудой костей, чем жить как рабы».

Жестокое подавление революции 1905 года и последовавшие за этим репрессии хоронят наивные надежды на добрую волю режима, остатки веры в царя, а для радикалов – надежду на сотрудничество с «цензовыми элементами», то есть имущими классами и либеральной интеллигенцией. Для большинства этой части населения России Октябрьский манифест оказывается достаточным для того, чтобы оправдать свою капитуляцию, а рабочие осознают, что теперь они одиноки в своей борьбе.

Для самых «сознательных» представителей рабочего класса (небольшой, но постоянно растущей группы рабочих-интеллектуалов, самоучек и общественных активистов) понимание этого факта является предметом классовой гордости. Они испытывают острое стремление к знаниям и культуре, отличаются дисциплинированностью и сознательностью, откровенной непримиримостью к буржуазии. Отныне от «низов» можно услышать всё крепнущие призывы не только к улучшению их экономического положения, но и к уважению их достоинства. Эта новая система приоритетов проявляется, в частности, в одной из солдатских песен того времени:

 
Братцы солдатушки,
Бравы ребятушки,
По сему случаю
Не хотите ль чаю?
– Чаю мы желаем,
Только вместе с чаем,
Добрым обычаем,
Дайте командиров
Нам не мордобойцев⁴.
 

Солдаты и рабочие требуют уважительного обращения к себе, на «вы», а не на «ты», которое власти обычно используют при общении с ними.

В этой непростой и изменчивой политической культуре гордость и стыд угнетенных классов были неразделимы. С одной стороны, рабочий Путиловского завода может в ярости распекать своего сына, когда тот «позволил» избить себя офицерам за добрые слова в адрес большевиков. «Рабочий не должен терпеть удара от буржуя, – кричит он. – Ударил – получай обратно». С другой стороны, один из рабочих активистов, Шаповалов, признается, что испытывал отвращение к своим собственным попыткам пригнуться, чтобы не встретиться взглядом со своим хозяином. «Во мне словно жило два человека. Один, который в борьбе за лучшее будущее рабочих не побоялся побывать в Петропавловской крепости и в сибирской ссылке, и другой, который не освободился еще вполне от чувства зависимости и даже боязни».

Борясь с подобными «рабскими чувствами», Шаповалов лелеет яростную гордость: «Я еще сильнее ненавидел капитализм и моего хозяина».

В марте 1906 года открывается первое заседание столь неохотно обещанной царем Государственной думы. К этому времени, однако, царское правительство чувствует себя достаточно сильным, чтобы подрезать пока еще неокрепшие крылья парламента. Кадеты, социал-демократы (под этим именем были известны марксисты) и народники социалисты-революционеры вместе имеют большинство в парламенте: их программы аграрной реформы – анафема режиму. В результате 21 июля 1906 года Государственную думу распускают.

Нападения радикальных элементов на государственных чиновников продолжаются, но теперь они получают ответ. Крестьян судят военно-полевыми судами, которые могут выносить смертные приговоры. Царь заменяет на посту премьер-министра способного графа Витте безжалостным Столыпиным, именем которого были названы «галстуки». Тот не колеблется применять казни. В июне 1907 года Столыпин решительно распускает Вторую Государственную думу досрочно, арестовывает депутатов социал-демократической фракции, ограничивает избирательное право в пользу землевладельцев и дворянства, а также сокращает представительство в Думе национальных меньшинств. Именно по этой новой системе в 1907 году будет избираться Третья Государственная дума, а в 1912 году – Четвертая.

Для модернизации сельского хозяйства царский режим решает разрушить «мир», крестьянскую общину, и создать слой мелких земельных собственников. Столыпин предоставляет крестьянам право приобретать собственные земельные участки. Прогресс в этом направлении идет достаточно медленно; тем не менее к 1914 году (то есть спустя три года после убийства самого Столыпина) около 40 % крестьян выйдут из «мира». Однако лишь немногие из них смогут стать мелкими землевладельцами. Самые бедные вынуждены продать свои крошечные наделы и стать сельскохозяйственными рабочими или же уехать в город. Столыпин жестоко подавляет крестьянские выступления, что заставляет эсеров переориентироваться на работу в городах.

Однако и там почва для революционной деятельности не слишком плодородна. В 1907–1908 годах репрессии приобретают новый облик. Стачечное движение идет на убыль. Вынужденные эмигрировать революционеры влачат за границей жалкое существование и чувствуют себя побежденными. К 1910 году численность РСДРП сокращается со ста до нескольких тысяч человек. Ленин, проживая сначала в Женеве, а затем в Париже, пытается сохранить остатки оптимизма, стремясь интерпретировать любые незначительные события (то экономический спад, то появление радикальных публикаций) как «переломный момент». Но даже он поддается унынию. «Наша вторая эмиграция, – вспоминала Надежда Крупская, – была куда тяжелее первой».

В ряды большевиков внедрена масса агентов-провокаторов. Количество преданных делу революционеров резко падает. Они бедствуют. Эмигрировавшие борцы вынуждены искать любую работу, чтобы выжить. Надежда Крупская будет вспоминать: «Один товарищ заделался лакировщиком». «Заделался» – звучит горько. Среди диаспоры левых становятся нередкими настроения отчаяния, психические заболевания, самоубийства. В Париже в 1910 году большевик Пригара, оголодавший, сошедший с ума ветеран Московского восстания, сражавшийся на баррикадах, посещает Ленина и Крупскую. Его глаза словно остекленевшие, голос звенит. Он начинает «возбужденно, не останавливаясь, говорить что-то несуразное – о колесницах, полных снопов, и прекрасных девушках, стоявших на колесницах». Как будто ему привиделась крестьянская счастливая Аркадия, как будто он почти коснулся Ореховой земли, Реки Дарьи, Опонии. Вскоре Пригара уходит к своему граду Китежу. Товарищи не смогли спасти его: он привязывает камни к ногам и шее и топится в Сене.

Российская империя вступает в XX век гигантской, неповоротливой, полной противоречий державой. Она простирается от Арктики до Черного моря, от Польши до Тихого океана. Ее население насчитывает 126 миллионов славян, тюрков, киргизов, татар, туркменов и бесчисленное множество других национальностей, загнанных в империю самыми разнообразными способами. В городах действуют современные промышленные предприятия, оборудованные за счет импорта из Европы, при этом четыре пятых населения составляют крестьяне, привязанные к земле, живущие почти в феодальном унижении. Странная модернистская красота работ таких творцов-визионеров, как Велимир Хлебников (самопровозглашенный «Король времени»), Наталья Гончарова, Владимир Маяковский, Ольга Розанова, едва освещает край, где большая часть не владеет грамотой. В стране живет множество иудеев, мусульман, анимистов, буддистов и свободомыслящих, а в сердце империи Православная церковь несет в народ печальный и витиеватый морализм, против которого восстают и различные секты, и национальные и религиозные меньшинства, и те, чья сексуальная идентичность отличается от большинства, и радикалы.

В работах «1905 год» и «Итоги и перспективы», написанных вскоре после потерпевшей поражение революции, а затем на протяжении всей своей последующей жизни Лев Троцкий разрабатывает особую концепцию российской истории, которая представляет «сближение различных этапов пути, сочетание отдельных стадий, амальгаму архаичных форм с наиболее современными». По его утверждению, капитализм является международной системой, а история, эта взаимосвязь культур и государств, никогда не прибирает за собой.

Троцкий приходит к следующему заключению: «Отсталая страна ассимилирует материальные и идейные завоевания передовых стран. Но это не значит, что она рабски следует за ними, воспроизводя все этапы их прошлого… Вынужденная тянуться за передовыми странами, отсталая страна… усваивает готовое раньше положенных сроков, перепрыгивая через ряд промежуточных этапов… [хотя при этом она] нередко снижает заимствуемые ею извне готовые достижения путем приспособления их к своей более примитивной культуре… Из универсального закона неравномерности вытекает другой закон, который… можно назвать законом комбинированного развития».

Теория «неравномерного и комбинированного развития» предполагает возможность скачка, пропуска различных исторических этапов; то есть допускалось, что самодержавный режим может быть низложен без промежуточной стадии в виде власти буржуазии. Переосмысливая термин, позаимствованный у Карла Маркса и Фридриха Энгельса, Лев Троцкий призывает к «перманентной революции». Он не единственный из левых, кто использует этот термин, – в частности, он опирается на работы весьма неортодоксального марксиста, уроженца Белоруссии Александра Гельфанда (Парвуса), а также других марксистских теоретиков, разрабатывавших аналогичные концепции, – однако становится самым известным; кроме того, он развивает эту теорию в особо важных аспектах.

По утверждению Троцкого, в такой отсталой стране, как Россия, где буржуазия слаба, она не способна совершить буржуазную революцию, которая даст рабочему классу возможность далее самостоятельно двигаться вперед. Но разве может рабочий класс отказаться от своих требований? Его победа будет определяться собственными интересами, он разрушит капиталистическую собственность и выйдет за пределы «буржуазных» достижений. Лев Троцкий в то время не единственный марксист, считавший, что, если рабочий класс находится у руля «перманентной революции», она должна выйти за рамки капитализма. Однако он не усматривает в этом потенциальной катастрофы, как многие другие, и относится к такой перспективе с большим энтузиазмом. Для Троцкого, как и для большинства русских марксистов, международный аспект имеет ключевое значение. «Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата, – пишет он сразу же после событий 1905 года, – рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное господство в длительную социалистическую диктатуру».

В мрачные дни после поражения революции 1905 года некоторые меньшевики начинают признавать необходимость участия партии «против своей воли» в работе правительства и не оптимистично оценивают партийные перспективы в том случае, если не возникнет никаких новых исторических факторов. Они продолжают считать, что рабочий класс должен объединиться с либеральной буржуазией, за которой все еще признают ключевую роль, и выискивают подходящих буржуазных радикалов, которые (по выражению одного из лидеров меньшевиков Александра Мартынова) даже если и будут «субъективно» против революции, но «объективно, сами не желая того», послужат делу революции. Занимая более левые позиции, большевики вместо этого выступают за «демократическую диктатуру рабочих и крестьян». Обе стороны расценивают «прогрессивную» буржуазно-демократическую революцию как весьма желательную, но почти недостижимую долгосрочную цель. Таким образом, большинство воспринимает «перманентную революцию» Троцкого как скандальное чудачество.

В мае 1912 года рабочие принадлежавших англичанам крупных приисков Ленского золотопромышленного товарищества в Иркутской губернии, которые находились фактически на положении крепостных и жили в грязных, переполненных бараках, начинают забастовку. Они требуют увеличения зарплаты, увольнения ненавидимых ими служащих администрации приисков и (вновь проявилась связь экономических и политических требований) восьмичасового рабочего дня. На пути шествия забастовщиков развернуты войска. Руководство золотопромышленного товарищества требует принять меры. Войска открывают огонь. Погибают около 270 рабочих Ленских золотых приисков. Эти события становятся известны как Ленский расстрел.

В Москве и Санкт-Петербурге в знак поддержки рабочих Ленских золотых приисков и осуждения расправы над мирным шествием проходят крупные стачки. Вновь набирает силу стачечное движение. В 1914 году в столице начинается всеобщая стачка, масштабы которой ставят под вопрос возможность мобилизации накануне (как все понимали) приближавшейся войны, неизбежной в связи с острыми конфликтами между великими державами.

Некоторые из деятелей режима осознают, что царская власть не в состоянии вести войну или пережить ее неминуемые последствия. В феврале 1914 года в своей знаменитой «Записке» консервативный государственный деятель, бывший министр внутренних дел России Петр Дурново предостерегает царя, что при неблагоприятном для России течении войны в стране начнется революция. Однако его мнение проигнорировано. В российской элите соперничают друг с другом прогерманская и антигерманская фракции, однако обращенные на восток интересы России, ее союз с Францией и экономические связи с ней обусловливают выступление России против Германии. Не слишком охотно – после обмена срочными вежливыми телеграммами «Ники» с «Вилли» (императором России Николаем II и императором Германии Вильгельмом II), в которых они оба пытаются предостеречь друг друга от военных шагов, – вскоре после начала (15 июля 1914 года) военных действий в Европе Николай II ввергает Россию в войну.

Поднимается обычная в подобных ситуациях волна патриотизма и верноподданнических чувств, происходит сплочение легковерных, отчаявшихся и политически несостоятельных. «Все, – сообщала поэтесса Зинаида Гиппиус, – посходили с ума». Демонстранты громят немецкие магазины. В Санкт-Петербурге толпа взбирается на крышу немецкого посольства и сбрасывает вниз две огромные скульптуры лошадей. Они, крутясь, обрушиваются на землю и превращаются в изувеченные осколки. Русские, имевшие несчастье получить при рождении немецкие имена, бросаются менять их. В августе 1914 года название столицы «Петербург» изменяют на более славянское «Петроград»; в семиотическом протесте против подобного идиотизма местные большевики сохраняют название «Петербургский комитет».

К северо-востоку от центра города, в Таврическом дворце с большим куполом 26 июля 1914 года депутаты Государственной думы голосуют за выделение военных кредитов, за государственные займы для финансирования предстоящей резни. Либералы вновь возлагают на склеротический режим надежды, что тот обеспечит модернизацию страны, в проведении которой они видят смысл своего существования. «Мы не ставим условий, – жеманно улыбается лидер кадетов Павел Милюков, – мы ничего не требуем».

В строю, поддерживающем войну, не только правые. Народнически-крестьянская фракция «трудовиков» (умеренной левой организации «Трудовая группа», связанной с эсерами) предписывает крестьянам и рабочим, по выражению глашатая этой фракции, яркого адвоката Александра Керенского, «защитить нашу страну, а затем освободить ее». Знаменитый анархист князь Петр Кропоткин лично поддерживает ведение боевых действий. Эсеры разделяются по этому вопросу: хотя многие партийные активисты, в их числе Виктор Чернов, выступают против бойни, значительная часть партийной интеллигенции (в том числе легендарная Екатерина Брешко-Брешковская, «Бабушка революции») поддерживает военные усилия России. Марксисты тоже не остались в стороне. Абсурд, но почтенный Георгий Плеханов говорит Анжелике Балабановой, одному из лидеров итальянских социалистов: «Если бы я не был стар и болен, то пошел бы в армию. Мне доставило бы огромное удовольствие поднять на штык ваших немецких товарищей».

По всей Европе марксистские партии, входившие в международное объединение социалистических рабочих партий, известное как Второй (или Социалистический) интернационал, отказываются от своих прежних обещаний и присоединяются к военной активности своих правительств. Эти шаги шокируют и разочаровывают немногочисленных деятелей, сохранивших верность интернационализму. Узнав о голосовании сильной Социал-демократической партии Германии в поддержку правительства, Ленин какое-то время отчаянно надеется, что эти сведения – неправда. Великая польско-немецкая революционерка Роза Люксембург в этой связи даже думает о самоубийстве.

В Государственной думе только большевики и меньшевики выступают против войны. За эту демонстрацию своих принципов многие из них будут сосланы в Сибирь. Когда Георгий Плеханов приезжает в Лозанну и высказывается в поддержку России, вступающей в «справедливую оборонительную войну», ему противостоит бледный от ярости Ленин, который откажется назвать его товарищем и пожать ему руку. Ленин безжалостно обрушивается на прежнего соратника, обличая его.

Россия проводит мобилизацию быстрее, чем ожидала Германия. В августе 1914 года она вторгается в Восточную Пруссию, оказывая содействие Франции в ее первых сражениях. Однако русская армия, хотя и прошла некоторое реформирование после 1904 года, все еще находится в тяжелом состоянии. Российское высшее командование совершенно не готово к ведению современной войны. В эпоху скорострельных пулеметов его приверженность способам ведения войны XIX века ведет к громадным потерям. Помимо проблем с материально-техническим обеспечением войск, некомпетентности командования, сохранившейся практики телесных наказаний и высоких людских потерь из-за ожесточенного характера боевых действий, военные усилия России ослабляют и массовая сдача солдат в плен, их неповиновение и дезертирство.

Весной 1915 года начинается немецкое наступление. Россия теряет значительную часть своей территории, почти миллион человек оказываются в плену, более 1 400 000 – убито. Масштабы катастрофы поражают. В конечном счете война будет стоить России от двух до трех миллионов жизней, а возможно, и больше.

В сентябре 1915 года в крошечной швейцарской деревне Циммервальд проходит международная конференция антивоенных социалистов. В ней участвуют всего 38 делегатов, в том числе большевики, интернационалистски настроенные меньшевики и эсеры.

Даже во время этой конференции правые меньшевики и эсеры в Париже сотрудничают в провоенном еженедельнике «Призыв». «Революцию нельзя сварить, – пишет на страницах первого номера журнала правый эсер Илья Фондаминский, – она может быть только общенародной, общенациональной. Народ живет теперь войной». Интеллектуалы из числа правых эсеров отходят от народнического видения революции в сторону аграрного социализма, к чему-то среднему между либерализмом и коллективизмом, и склоняются к шовинистической версии буржуазной революции, которую предсказывают их коллеги из числа правых меньшевиков.

Единые в противостоянии социал-патриотизму своих бывших (а в некоторых случаях и действующих) товарищей, делегаты конференции в Циммервальде разделяются по вопросу, насколько резко следует порвать с ними. Восемь делегатов, включая Ленина и его коллегу, ближайшего помощника, энергичного холерика Григория Зиновьева, хотят порвать с потерпевшим крах Вторым интернационалом. Однако большинство, включая меньшевиков, отвергают это предложение.

Большинство делегатов не поддерживают призыв Ленина к революционной мобилизации пролетариата против войны, расценивая его как попытку расколоть Интернационал (чем он и был). Более того, некоторые присутствовавшие придерживаются мнения, что, учитывая текущую популярность патриотизма, Ленин ставит под угрозу любого, кто выступает с соответствующими призывами. В конечном счете на конференции достигнут компромисс: делегаты принимают манифест в антивоенном духе. Во имя единства Ленин и его сторонники подписывают данный документ, хотя и без энтузиазма и какого-либо удовлетворения.

В короткой работе «Империализм как высшая стадия капитализма», которая была написана в 1916 году, Ленин представляет современную эпоху как эпоху монополистического капитализма, связанного с государством, и эпоху капитала, паразитирующего на колониях. Расценивая войну как инструмент системы, он выступает против любой умеренности в антивоенных настроениях. Ленин против морализаторского пацифизма, не говоря уже об «оборончестве», согласно которому экспансионизм осуждался, а вот «оборона» своей страны считалась оправданной. Вместо этого он, как широко известно, поддерживает «революционное пораженчество», под которым понималась социалистическая пропаганда поражения своей собственной страны в империалистической войне.

Даже радикально настроенному Троцкому такая формулировка чужда. По его словам, он не может «согласиться с мнением о том… что поражение России являлось бы “меньшим злом”». Он считает это «попустительством» патриотизму, поддержкой «врага».

Одна из причин, по которым призыв Ленина вызывает такой испуг, заключается в том, что зачастую было не совсем ясно, о чем шла речь: о поражении своего государства от другой державы или же всех империалистических держав от рабочих. Хотя второй вариант – международное восстание – пользуется у Ленина явным предпочтением в качестве конечной цели, порой он намекает, что и первый вариант также вполне приемлем. В этой двусмысленности есть элемент театральности. Доводя до сознания аудитории идею о «пораженчестве», Ленин намеревается укрепить мнение, что большевики мощнее, чем любые другие политические течения, категорически и без каких-либо оговорок выступают против войны.

Военная мобилизация истощает трудовые ресурсы сельского хозяйства и промышленности России. Не хватает боеприпасов, снаряжения, продовольствия. Растет инфляция, давящая на рабочих и городской средний класс. Настроение общества начинает меняться. Уже летом 1915 года в Костроме, Иваново-Вознесенске, Москве проходят забастовки и вспыхивают беспорядки в связи с нехваткой продовольствия. Либеральная оппозиция образует в Государственной думе и Государственном совете так называемый Прогрессивный блок, потребовав прав для национальных меньшинств, амнистии политических заключенных, предоставления определенных прав профсоюзам и так далее. Прогрессивный блок разъярен некомпетентностью правящей элиты и категорически против силовых методов снизу.

Стачечное движение переживает приливы и отливы, отражая социальное напряжение и степень отчаяния в обществе. В хаосе потока беженцев из захваченных немецкими войсками городов, из-за гибели и пленения солдат тысячи беспризорников – брошенных, потерянных или осиротевших детей – наводняют города, объединяются в банды, заменившие им семью, селятся в трущобах, занимаются воровством, попрошайничеством, проституцией, всем, чем только можно. В последующие годы их число существенно возрастет.

Бушует подполье со спекуляцией, декадентством, пьянством, богемными излишествами. Это лихорадочные симптомы катастрофы. Москва увлекается новым типом танго, мутирующим в темную сторону, в котором видятся пантомимы убийства и ухарские представления кровавой бойни. Один профессиональный танцевальный дуэт представляет зрителям «Танго смерти», выступая в традиционных вечерних нарядах, при этом лицо и голова танцора загримированы под череп.

За десять лет до начала войны, когда царь и царица искали, чем бы помочь своему безнадежно больному сыну, они познакомились с необщительным, малообразованным, эгоистичным сибирским оборванцем, самозваным «святым» – обладавшим обаянием, знанием народных средств и удачей, – который, казалось, мог облегчить страдания молодого Алексея. Так Распутин, «безумный старец», который не был ни безумным, ни старцем, оказался при дворе, где и остался.

Распутин – человек грубый, но харизматичный. Возможно, «хлыст» – член одной из многих запрещенных в России сект, он излучает ту силу, что намекает на свойственные этой секте методы. Он представляет себя рупором старой, простой, монархической России и одновременно провидцем, пророком, целителем. Царь терпит его, царица же боготворит.

Ходят слухи об оргиях Распутина. Пьяница и бахвал, вне зависимости от того, насколько правдивы многочисленные истории о его сексуальных победах, он пользуется удивительным успехом среди знати, обращаясь со своими богатыми покровителями (особенно женщинами) предельно непристойно. Он наслаждается своей властью, и во время войны эта власть растет. При поддержке царицы Распутин оказывает влияние на правительственную протекцию разным лицам, руководствуясь своими прихотями.

При дворе даже среди тех, кто прежде терпимо относился к этому мужику-выскочке, растет раздражение. Лоточники получают прибыль от продажи порнографических карикатур на экстравагантного бородатого псевдостарца (якобы «святого»), занимавшегося с царицей сомнительными делами. Царь отказывается слушать критику «нашего друга» (так называла Распутина царица). Александра Федоровна передает советы Распутина мужу, поощряя того принимать военные решения на основе «видений» «старца». Она дает Николаю II расческу Распутина, чтобы тот, причесываясь перед встречей с министрами, мог впитывать в себя мудрость Распутина и руководствоваться ею – и царь подчиняется. Она посылает супругу крошки от кусков хлеба Распутина – и тот их ест.

Николай II исчерпывает терпение современно мыслящих общественно-политических деятелей, отвернувшись от робкой либеральной программы реформ. Теперь, в августе 1915 года, он настаивает на том, чтобы стать Верховным главнокомандующим. Хотя реальные решения принимаются начальником штаба Верховного главнокомандующего, способным генералом Михаилом Алексеевым, отсутствие царя в столице означает средоточие значительной власти в руках ненавидимой российским обществом царицы – а значит, Распутина.

При участии Николая II царица запускает то, что ультраправый депутат Владимир Пуришкевич назвал «министерской чехардой». Ее суть заключается в назначении на видные государственные должности то авантюристов, то некомпетентных лиц, то вообще полных ничтожеств. В российском обществе стремительно растет влияние либералов и трезвомыслящих правых.

По мере роста ненависти к Распутину уважение к Николаю II в высшем обществе резко падает.

Именно в этом контексте лидер кадетов Павел Николаевич Милюков произносит в Таврическом дворце на заседании Государственной думы историческую обличительную речь. В нарушение всех правил этикета и благоразумия он обвиняет (открыто назвав по именам) царицу и Бориса Штюрмера, последнего назначенца царицы на пост премьер-министра, в целом ряде правительственных провалов. В ходе своего выступления Павел Милюков рефреном повторяет вопрос: «Что это, глупость или измена?»

Его слова находят отзвук по всей России. Он не сказал ничего нового, но он сказал это.

К этому времени никто уже не сомневается, что «существующему порядку вещей предстоит исчезнуть». В январе 1917 года генерал Александр Крымов, выехав с фронта, встречается в доме колоритного консервативного политика Михаила Родзянко, лидера партии «Союз 17 октября», преданного монархиста и наряду с этим непримиримого врага Распутина, с депутатами Государственной думы, чтобы обсудить их недовольство. Армия, говорит он им, примет и даже будет приветствовать смену режима, смещение нынешнего царя.

Николай II получает одно предостережение за другим о необходимости изменить политический курс, чтобы выжить. В частности, британский посол в нарушение протокола настаивает на встрече с царем и предупреждает его, что тот находится накануне «революции и катастрофы».

В бесстрастных глазах царя ничего не дрогнуло.

⁂

К декабрю 1916 года, за месяц до начала года революционных потрясений, аристократические круги плетут различные заговоры во имя национального обновления; 16 декабря очередной из них реализовывается. Заручившись поддержкой высокопоставленных представителей двора, а также ярого черносотенца и монархиста Пуришкевича, князь Феликс Юсупов уговаривает Распутина посетить его дворец на Мойке, якобы для встречи с его женой. Пока на граммофоне неоднократно проигрывается песня «Янки-дудл», Распутин отдыхает в своих одеяниях в полутемном арочном подвале, угощаясь пирожными с цианистым калием и отравленной мадерой, которые ему предложил хозяин.

Яд, однако, не оказывает какого-либо заметного действия. Заговорщики шепотом лихорадочно совещаются. Феликс Юсупов в панике. Он возвращается в подвал к своему гостю и, пытаясь создать благоприятную для убийства ситуацию, приглашает Распутина осмотреть старинный итальянский крест, исполненный из горного хрусталя и серебра, который находился на комоде. Когда Распутин, перекрестившись, благоговейно наклоняется, чтобы рассмотреть реликвию, Юсупов достает пистолет и стреляет в него.

Кинематографично затянувшаяся сцена убийства продолжается. Распутин пошатывается и тянет руку, чтобы схватить испуганного убийцу. Юсупов с трудом вырывается и выскакивает позвать на помощь своего сообщника Владимира Пуришкевича. Когда они возвращаются, обнаруживают, что Распутин исчез. Ничего не соображая от паники, они выбегают на улицу и видят, что Распутин бредет в петербургской ночи по толстому слою снега и, задыхаясь, повторяет имя Юсупова.

– Я все расскажу императрице! – хрипит Распутин, шатаясь из стороны в сторону.

Пуришкевич выхватывает у Феликса Юсупова оружие и еще несколько раз стреляет. Фигура перед ними покачнулась и падает. Пуришкевич пробирается через сугробы к лежащему ничком и дергающемуся на снегу человеку и пинает его по голове. Юсупов присоединяется к нему, в исступлении нанося удары тростью. Снег смягчает их. Юсупов выкрикивает свое собственное имя, эхом повторив последние звуки умиравшей жертвы.

С колотившимися сердцами они обматывают тело Распутина цепями, в темноте везут его к Малой Неве, подтаскивают к краю моста и сбрасывают в черную воду полыньи.

Однако убийцы теряют на мосту его ботинок, который находит полиция. Когда три дня спустя власти достают из воды обезображенное тело Распутина, появляются слухи о том, что нижняя сторона льдины рядом с полыньей была исцарапана, поскольку Распутин с неистовой силой пытался выбраться из реки.

Люди стекаются к месту гибели так называемого безумного старца, набирают в бутыли воду, словно это какой-то эликсир.

Царица предается праведному горю. Правые в восторге, надеясь на то, что Александра окажется в психиатрической лечебнице, а Николай II после этого чудесным образом обретет решимость, которой у него никогда не было. Однако Распутин, хотя его фигура и была крайне колоритна, явился всего лишь симптомом болезни. Его убийство не дворцовый переворот. Это вообще ни в малейшей мере не переворот.

Существовавшему в России режиму положит конец не ужасная смерть участника дворцового спектакля, слишком дикая даже для больного воображения, не смертельная обида русских либералов и не возмущение монархистов неадекватным монархом.

А вот что.

Глава 2
Февраль: слезы радости

Шел третий год войны. Ранним морозным утром невероятно холодной зимы еще стояла непроглядная мгла. Но в Петрограде, как и повсюду в бесчисленных городах России, в этот предрассветный час люди уже выходили на улицы и выстраивались в очереди за хлебом. Они стояли на холоде, стараясь удержать хоть немного тепла, в надежде, вовсе не гарантированной, добыть хлеба. Уже были введены хлебные пайки, но из-за перебоев с топливом пекарни не могли испечь достаточно хлеба, даже имея необходимые для этого продукты. Голодные люди часами ждали, стоя в длинных очередях. Они переминались с ноги на ногу, менялись местами, негромко переговаривались. И очереди становились стихийными митингами, на которых подспудно вызревало народное недовольство. Нередко ожидание хлеба оказывалось напрасным, и взбешенные напрасным ожиданием толпы голодных людей начинали рыскать по округе в поисках хоть какой-нибудь пищи, швырять камни в витрины магазинов, колотить в двери домов.

Разговоры о политике звучали не только по-русски, но и на идише, польском, латышском, финском, на немецком (да, даже на нем) и на многих других языках – в Петрограде проживали люди различных национальностей. Центр города был для состоятельных жителей, а на окраинах селились рабочие. За годы войны их стало уже около 400 тысяч человек, с необычно высоким для России процентом получивших кое-какое образование. Петроград был также городом солдат, из которых 160 тысяч состояли в запасных полках. Дисциплина в их рядах была и так слабой, а в той обстановке она становилась хуже день ото дня.

В январе царское правительство приказало командующему военным округом генералу Сергею Хабалову подавлять любые беспорядки в Петрограде. Для этого в его распоряжении было 12 тысяч человек из числа военных, полиции и казаков. Генерал Хабалов приказал на случай уличных столкновений установить пулеметы в стратегически важных местах города. Агенты охранки активизировали слежку, в том числе и за деморализованными представителями левых сил, многие руководители которых в то время находились в ссылке и эмиграции.

9 января, в двенадцатую годовщину Кровавого воскресенья, несмотря на репрессии, 150 тысяч петроградских рабочих вышли на демонстрацию. Для многих из них это была первая стачка со времен революции, в память о начале которой они и вышли на улицы. По сообщениям полиции, выставленные в оцепление солдаты радостными выкриками поддерживали демонстрантов с красными знаменами – это был первый знак будущего перехода солдат на сторону протестующих, на который пока немногие обратили внимание. С этого дня петроградский пролетариат вновь и вновь выходил на демонстрации и устраивал забастовки.

Каждый момент политических столкновений рождает свой миф, каждый является по-своему пафосным и гротескным. Но не будет преувеличением сказать, что культура рабочих, выросшая после 1905 года, еще сильнее окрепла. Возникавшие там и сям стихийные забастовки порождались гневом против экономического угнетения и неприятием войны. А для активистского меньшинства – еще и рабочей честью.

Самые громкие акции протеста проходили, конечно, в столице, но не ограничивались ею. В настроенной менее радикально, чем Петроград, Москве – где пролетарии были организованы хуже и больше влияния имел либеральный средний класс – прекратили работу более 30 тысяч рабочих. Забастовки продолжались весь февраль, поэтому активисты рабочего движения находились под постоянной угрозой ареста. 26 января в Петрограде были арестованы за «революционную деятельность» 11 представителей учрежденного промышленниками официального органа – Центрального военно-промышленного комитета, призванного восполнить отсутствие со стороны правительства какой-либо координации деятельности промышленности.

Активизировались находившиеся в изгнании в Швейцарии Ленин и Крупская. В своем обращении к молодежи в Народном доме Цюриха Ленин категорически утверждал, что революция в России может стать детонатором, «прологом грядущей европейской революции»; что, несмотря на «гробовую тишину», в которой пребывала в то время Европа, она была «чревата революцией». «Мы, старики, – добавил он меланхолично, – может быть, не доживем до решающих битв грядущей [европейской, социалистической] революции».

К 14 февраля бастовали более 100 тысяч работников 60 фабрик Петрограда. В Таврическом дворце началась очередная сессия Четвертой Государственной думы. Выступавшие сразу же обрушились с критикой на царское правительство по поводу продовольственных затруднений. Проявляя открытое неповиновение полиции, сотни радикально настроенных студентов прошли демонстрацией по фешенебельному, полному модных магазинов Невскому проспекту, через самый центр города. Студеный воздух звенел от революционных песен, которые громко пели молодые демонстранты.

Через четыре дня рабочие Путиловского металлургического и машиностроительного завода начали забастовку на рабочих местах с требованием повысить их ничтожную заработную плату на 50 %. Спустя трое суток забастовщики были уволены. Но эта мера наказания не смогла устрашить их товарищей, и вскоре забастовал уже весь огромный Путиловский завод.

22 февраля царь уехал из столицы в Могилев, в унылый провинциальный город в 670 километрах к югу от Петрограда. Там размещалась Ставка Верховного главнокомандующего. Именно в этот день руководство Путиловского завода решило продемонстрировать свою силу, на заводе был объявлен локаут. Закрыв перед рабочими ворота своего предприятия, его владельцы тем самым отправили на улицы 30 тысяч воинственно настроенных рабочих. Это произошло накануне недавно введенного левыми Международного женского дня.

23 февраля по всей империи проходили акции, посвященные этому дню, звучали требования предоставить женщинам равные права, превозносился их вклад в дела общества. Радикально настроенные ораторы выступали с речами на фабриках Петрограда, говорили о положении женщин, о несправедливости войны, о невыносимой дороговизне. Но даже выступавшие не предполагали, что произойдет дальше.

После окончания митингов на фабриках женщины стали массово покидать свои рабочие места, выходили на улицы, громко требуя хлеба. Демонстрантки прошли маршем по самым воинственно настроенным районам города – Выборгской стороне, Литейному и Рождественскому проспектам, выкрикивая призывы присоединяться собравшимся во дворах жилых домов, заполняя людской волной широкие улицы. А народ все прибывал и прибывал. На фабрики и заводы были отправлены представители, призывавшие мужчин присоединиться к демонстрациям. Шпик охранки сообщал:

«Рабочие Выборгского района около часу дня, выходя толпами на улицы с криками “Дайте хлеба!”, стали одновременно производить в разных местах беспорядки, снимая с мест работавших товарищей и останавливая движение трамваев, причем демонстранты отнимали у вагоновожатых ключи от электрических двигателей и били стекла в некоторых вагонах. Забастовщики, энергично разгоняемые нарядами полиции, рассеиваемые в одном месте, вскоре собирались в других».

В общем, по отзывам встревоженных полицейских, протестующие были «исключительно упрямы».

«Дорогие товарищи-женщины, долго ли мы будем еще все терпеть молча да иногда срывать накипевшую злобу на мелких торговцах? – говорилось в листовке, выпущенной одной немногочисленной революционной группой, Межрайонным комитетом, межрайонцами. – Ведь не они виноваты в народных бедствиях, они и сами разоряются. Виновато правительство, оно начало войну и не может ее кончить».

Внезапно, безо всяких предварительных планов, почти 90 тысяч человек вышли с яростными протестами на улицы Петрограда. И теперь их требования были не только о хлебе, но и о прекращении войны. А также о свержении ненавистной монархии.

Ночь не принесла успокоения. На следующий день поднялась новая волна протестов. Почти половина рабочих города вышла на улицы. Они шли колоннами под красными знаменами, скандируя новый лозунг: «К Невскому!»

Топография столицы Петра была тщательно спланирована ее архитекторами. Юг Васильевского острова, левый берег Невы, вплоть до ее протоки, Фонтанки, занимали роскошные здания. Это квартал Мариинского театра, впечатляющие Казанский и Исаакиевский соборы, дворцы знати и обширные кварталы, где селились представители среднего класса, различных видов деятельности и профессий, и, конечно, сам Невский проспект. Вокруг находились районы недавних переселенцев. К ним относились дальняя часть Васильевского острова, Выборгская сторона и Охта на правом берегу Невы, на левом – Александро-Невский, Московский районы и Нарвская застава. Здесь селились рабочие, многие из которых недавно приехали из черноземных губерний России. Они жили в покосившихся кирпичных бараках, в убогих деревянных лачугах между шумными фабриками.

Такая сегрегация означала, что городской бедноте приходилось вторгаться в центр города, чтобы заставить услышать свои протесты. Так они поступили в 1905 году. Так они сделали и теперь.

Петроградская полиция развела мосты. Но небесная канцелярия проявила солидарность с беднотой, организовав суровую морозную зиму. Вдоль улиц стояли высокие сугробы, а Нева была скована льдом. Демонстранты тысячами переходили на другой берег по льду.

В телеграмме своему правительству британский посол Джордж Бьюкенен не придал этим беспорядкам большого значения, он пренебрежительно написал, что не случилось «ничего серьезного». Почти никто в то время еще не понимал, что происходит и к чему это приведет.

Взобравшись по берегу реки, демонстранты оказались в другой, более благополучной и состоятельной части города и начали пробираться мимо величественных зданий к центру. Полиция настороженно наблюдала за ними. Обстановка накалялась.

Сначала нерешительно – то один, то другой, потом все уверенней, уже целыми толпами, демонстранты начали швырять палки, камни и осколки льда, по которому они только что перешли Неву, в ненавистных полицейских, в просторечии – «фараонов».

К рядовым солдатам демонстранты, наоборот, относились миролюбиво. Они собирались огромными толпами у казарм и госпиталей. Там они вступали в разговоры с любопытствующими и дружески настроенными солдатами.

Бо́льшая часть солдат Петрограда была призывниками, проходящими подготовку новобранцами или скучающими, ожесточенными, недисциплинированными, деморализованными призванными из запаса. В их рядах были также раненые или больные, вывезенные с фронта.

А. Ф. Ильин-Женевский уже был убежденным большевиком, когда на поле боя получил отравление газами, а в результате контузии временно потерял память. Находясь на больничной койке под опекой медсестер, он наблюдал за политическим пробуждением раненых, за «стремительно революционизирующейся армией». «Оказавшись, после всех кровавых ужасов войны, в тихой и мирной обстановке, люди невольно начинали задумываться над вопросом, во имя чего же были принесены жертвы и кровь». И он заметил, что подобные размышления переходили в «зависть и злобу». Нет ничего удивительного в том широко известном факте, что раненые с особенной ненавистью относятся ко всему, связанному с военной жизнью.

А что же 12-тысячное «надежное» войско, на которое возлагали свои надежды правители города?

А как насчет безжалостных казаков? Никогда не знавшие крепостничества казаки, говорившие на русском или украинском языках, селились обособленными общинами на Дону. Эти общины изначально придерживались демократического самоуправления, хоть и грубовато-военизированного толка. К XIX веку сложился традиционный миф о казаках как о независимой, уважаемой и полной чувства собственного достоинства социальной группе, имеющей собственные обычаи и традиции, как об отдельном народе внутри русской нации, о коннице, которая временами вела оседлый образ жизни. Они были живыми символами России и традиционными исполнителями царских репрессий – 12 лет назад на снегу было много крови, пролитой их нагайками и шашками.

Но казаки никогда не были монолитным сообществом. У них также имелись классовые различия. И многие из них устали и от войны, и от того, как их на этой войне использовали.

На Невском проспекте толпа демонстрантов уперлась в отряд конных казаков с блестевшими на солнце шашками. Наступил момент пугающей неопределенности. Казалось, этот миг долго тянулся в звенящей ледяной тишине. Внезапно казаки развернулись и ускакали, оставив демонстрантов в радостном недоумении.

Другие демонстранты на Знаменской площади приветственно окликнули еще один отряд казаков, и на этот раз всадники улыбнулись в ответ демонстрантам вместо того, чтобы разгонять толпу. Когда в толпе раздались аплодисменты в адрес казаков, как возмущенно докладывала полиция, казаки раскланивались, сидя в седле.

В Таврическом дворце уже несколько часов продолжались антиправительственные выступления депутатов Государственной думы. Они требовали, чтобы царь учредил министерство, которое было бы ответственно перед Госдумой. Александр Керенский, хорошо известный представитель левых сил, трудовик, во многом заработавший известность благодаря многочисленным статьям, посвященным Ленскому расстрелу, с такой беспощадностью клеймил правительство, что царица была глубоко возмущена, узнав об этом, и в ярости писала мужу: Керенского нужно повесить.

Наступил вечер, сильно похолодало. На улицах бурлили революционные песни. Увидев, как рабочие с фабрики «Промет» шагали колонной под предводительством женщины, казачий офицер высмеял их за это: мол, идут за какой-то бабой, за ведьмой. Агриппина Круглова, большевичка, о которой шла речь, выкрикнула в ответ, что она свободная работница, жена и сестра солдат на фронте. Получив такую отповедь, целившиеся в нее казаки опустили свои ружья.

Две с половиной тысячи рабочих с Выборгской стороны, проходивших колонной по узкому Сампсониевскому проспекту, в страхе остановились перед казацким заслоном. Командиры казаков с угрожающими лицами взялись за поводья, пришпорили коней и с шашками наголо громко приказывали своим отрядам следовать за ними. На этот раз казаки подчинились, вызвав в толпе еще больший ужас.

Однако рядовые казаки выполнили приказ с абсолютной точностью. Как всадники на тренировке по верховой езде, они медленно и элегантно двигались строем друг за другом, их кони ступали по слякоти аккуратно, высоко поднимая ноги. Проехав через всю толпу, никого не задев и не разогнав, казаки подмигнули ошеломленным рабочим.

Существует такой вид производственного сопротивления, как «итальянская забастовка» или «работа по правилам»: медленное выполнение работы из-за преувеличенно точного следования инструкциям. Все распоряжения исполняются буквально, и тем самым подрывается их истинный смысл. В тот холодный вечер казаки не воспротивились приказу, но провели «итальянскую» кавалерийскую атаку.

Командиры были в ярости. Они отдали казакам приказ перекрыть улицу. И вновь отряд дисциплинированно подчинился. С виртуозным искусством они выстроили коней живым заслоном. Их кони стояли поперек улицы, в морозном воздухе от их дыхания струился легкий пар. И вновь в самой дисциплинированности отряда был протест. Им было приказано стоять смирно, именно так они и делали. Они стояли недвижимо, когда самые смелые демонстранты отважились подойти поближе. Казаки продолжали стоять не шелохнувшись, когда демонстранты подошли вплотную и с удивлением поняли, что недвижи́мость коней и всадников – это безмолвный сигнал проходить, не боясь. И тогда рабочие стали проходить сквозь кордон, подныривая под животы неподвижных лошадей.

Это был изумительный и редкий пример того, как обученные реакционным правительством войска с большим изяществом применили полученные навыки против этого же правительства.

На следующий день, 25 февраля, бастовали уже 240 тысяч человек. Они требовали хлеба, прекращения войны и отречения царя. Остановились трамваи, не вышли ежедневные газеты. Не открылись магазины и лавочки. Среди их владельцев было много тех, кто сочувствовал протестующим и устал от некомпетентности властей. Теперь в толпе среди рабочих можно было увидеть более состоятельных, хорошо одетых людей.

Напряжение нарастало с обеих сторон. Коренастый конь массивного и уродливого бронзового памятника Александру III со склоненной головой теперь выглядел так, будто стеснялся, что несет такого тирана. В этот день неподалеку от этого монумента конная полиция открыла огонь по приближающейся толпе. Но на этот раз, ошеломив демонстрантов не менее, чем их противников, наблюдавшие за всем происходящим казаки тоже начали стрелять, только не в рабочих, а в полицию.

На Знаменской площади полицейские безжалостно обрушились на демонстрантов с нагайками. Те сначала просто уворачивались от свистевших над головами плетей. Потом дрогнули и побежали туда, где в напряженном ожидании стоял отряд казаков, пока не принявший ничью сторону. Протестующие стали молить казаков о помощи.

Произошла небольшая заминка. Затем казаки двинулись.

На мгновение обе стороны замерли в нерешительности. Вдруг над головами стоящих пронесся вздох облегчения, взметнулся фонтан крови, и толпа, радостно крича, стала с воодушевлением качать на руках казака. Оказывается, он зарубил офицера полиции.

В тот день погибло еще несколько человек. У Гостиного двора войска открыли по демонстрантам огонь и убили троих, десять человек было ранено. Толпы протестующих начали громить полицейские участки по всему городу. Они забрасывали их камнями, вламывались внутрь и вооружались всем, что удавалось найти. Многие полицейские, опасаясь за жизнь, переодевались в гражданскую одежду.

В коридорах власти наконец появилось ощущение (пока еще неясное), что происходит что-то серьезное.

Первым позывом властей, как всегда, было подавить протесты. Когда над городом сгустились сумерки и закружила вьюга, генерал Хабалов получил от царя телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией». Как будто в другое время он счел бы их допустимыми. В тот день, когда войска по приказу властей стреляли в демонстрантов, правящая верхушка была в панике, в гневе, полная мстительности, она прибегла к неоправданной жестокости. Именно так она и намеревалась поступать впредь, если толпы не будут расходиться. И саму войну, «Вторую Отечественную», власти стали использовать как еще одно средство устрашения. Как объявил генерал Хабалов, все, кто в течение трех дней не вернется на свои рабочие места, будут отправлены на фронт, станут пушечным мясом.

Наряды полиции в ту ночь провели несколько облав. Около сотни подозреваемых в организации беспорядков были арестованы, в том числе пять членов Петербургского комитета большевиков. Однако не революционеры были инициаторами протестов. Даже сейчас они лишь изо всех сил старались поспевать за народными массами. И аресты революционеров, конечно, не помогли остановить эту лавину.

«В городе спокойно», – телеграфировал генерал Хабалов в воскресенье, 26 февраля. Но лишь только солнце озарило широкую ленту Невы, сверкающую льдом между набережными, рабочие снова перешли по льду на другую сторону реки. На сей раз, однако, на улицах было полно полицейских.

И далеко не всегда в тот день призывы демонстрантов не стрелять были услышаны.

Это был кровавый день. В морозном воздухе гулко звучали стрекот пулеметов и ружейные залпы, их перекрывали людские крики и топот множества ног. Спасаясь от уличных столкновений с полицией и войсками, люди бросались врассыпную и метались между соборами и дворцами. Солдаты в то воскресенье снова и снова выполняли приказы своих командиров и стреляли по толпе, но при этом то и дело происходили «неполадки» с оружием, промедления, намеренные промахи. О каждом случае такой скрытой солидарности сразу же становилось известно благодаря слухам, которые распространялись с невероятной скоростью.

Не всё в тот день складывалось в пользу властей. С утра рабочие стали стекаться к казармам Павловского полка. Они отчаянно просили солдат о помощи, кричали им, что учебная команда их полка стреляла в демонстрантов. Солдаты не вышли к ним (во всяком случае, вышли не сразу). Привычка уважать приказы и подчиняться им заставляла их колебаться. Но в полку все же начался долгий митинг. Солдаты громко спорили, перекрикивая грохот перестрелки и уличных стычек. Взволнованные и напуганные происходящим в городе, выступавшие обсуждали, как им следует поступать. В 6 часов вечера четвертая рота Павловского полка направилась наконец на Невский проспект. Павловцы собирались пристыдить своих однополчан, стрелявших в толпу. Навстречу им выехал отряд конной полиции. У павловцев вскипела в жилах кровь, им стало стыдно за свою прежнюю нерешительность.

Они не отступили, а стали отстреливаться. Один человек был убит. Когда павловцы возвращались в свои казармы, зачинщики были арестованы. Их отвели через Неву в знаменитую Петропавловскую крепость с длинными низкими стенами и торчащим, как острый шип, шпилем.

В то воскресенье погибло 40 человек. Их гибель подорвала моральный дух протестующих. Даже на Выборгской стороне, в воинственно настроенном северном районе Петрограда, местные большевики подумывали о прекращении забастовки. Самодержавное правительство, в свою очередь, прекратило вяло протекавшие переговоры с главой Государственной думы Михаилом Родзянко и объявило о роспуске Думы, к которой испытывало презрение.

Родзянко телеграфировал царю: «Положение серьезное». Его предупреждение полетело по проводам вдоль линий железной дороги, через всю страну в Могилев. «В столице анархия. Правительство парализовано. ‹…› Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Николай II ничего не ответил.

На следующее утро Михаил Родзянко предпринял еще одну попытку. «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

В штабе верховного командования граф Владимир Фредерикс, министр Императорского двора Российской империи при Николае II, вежливо ждал, пока его хозяин прочитает телеграмму, которая, извиваясь, выползала из аппарата. «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, – сказал наконец царь, – на который я ему не буду даже отвечать».

Убийства, происходившие в столице в течение предыдущего дня, тяжким грузом легли на совесть некоторых солдат, получивших приказы стрелять по толпе. Учебная команда Волынского полка, как и Павловского, стреляла в демонстрантов, а затем всю ночь в казарме солдаты обсуждали произошедшее и горько корили себя за то, что послушались приказа. Солдаты обратились к своему командиру, штабс-капитану Лашкевичу, и открыто взбунтовались. Заявили, что впредь не будут стрелять.

Лашкевич в ответ зачитал царский приказ о восстановлении порядка. Когда-то это, может быть, заставило бы их подчиниться. Сейчас же это только разожгло их. Началась потасовка, раздались крики, возник переполох. Кто-то из солдат направил на офицера винтовку. Есть даже предположение, что сам Лашкевич в панике схватился за свое оружие, но случайно направил его на себя. Как бы там ни было, внезапно раздался выстрел. Капитан упал замертво на глазах у изумленных солдат.

Сомнения солдат умерли вместе со смертью командира.

Волынцы склонили к участию в мятеже солдат Литовского и Преображенского полков, чьи казармы находились поблизости. Офицеры Московского полка изо всех сил пытались удержать командование своей частью, но силы были слишком неравны. Солдаты направились на Выборгскую сторону. Теперь они хотели брататься с рабочими.

Под свинцово-серым небом Петрограда на улицах города стали собираться разъяренные толпы народа.

Ошеломленный генерал Хабалов попытался мобилизовать шесть рот, сохранивших верность властям. Кроме того, оставались верны властям и некоторые отдельные офицеры и солдаты, а также стихийно собравшиеся воинские группы. Они даже пытались оказывать вооруженное сопротивление набиравшему обороты восстанию. Но в массе своей войска отказывались подавлять беспорядки, неважно, по убеждению или из трусости, из-за крайней усталости или вследствие непонимания цели такого приказа. Солдаты, не собиравшиеся присоединяться к рабочим, которых вели оказавшиеся во главе по воле случая и благодаря своим способностям лидеры, просто исчезли, разбрелись кто куда. По свидетельству очевидцев, «растаяли» даже те подразделения, которые до последнего времени, казалось, сохраняли верность правительству.

Толпы рабочих и солдат врывались в правительственные здания, опустошали арсеналы полиции. С захваченным оружием они преследовали полицейских, убивая их повсюду. Они жгли полицейские участки, превращая в пепел все полицейские архивы, стреляли в любого «фараона», которого встречали, в том числе и в полицейских снайперов, которые прятались на крышах и лишь временами выглядывали, чтобы прицелиться. Восставшие обыскивали церкви в поисках тайных складов оружия, солдаты и рабочие вместе обшаривали храмы в напряженном и почтительном молчании. Они брали приступом тюрьмы, открывали настежь ворота и освобождали сбитых с толку заключенных. Они подожгли здание Окружного суда и стояли, любуясь на разгоревшееся пламя, будто отмечался какой-то новый зимний праздник. Не встречая никакого противодействия, ниспровергатели увлеченно и беспорядочно крушили все, что напоминало о прежней власти.

Слухи о происходящем разошлись далеко за пределы Петрограда. Прежде всего в Москве власти попытались, но не смогли заглушить распространение новостей о нарастающих беспорядках. Сведения о событиях просочилась во второй город страны. Московские рабочие стали покидать рабочие места, некоторые просто уходили домой, другие шли в центр города в поисках новостей и каких-либо указаний.

Во второй половине дня 27 февраля царь, как обычно, невозмутимо продолжил в Ставке обсуждение намеченных военных действий. Его спокойствие разделяли и другие. Военный министр Михаил Беляев телеграфировал царю, сообщая ему с cюрреалистичной беспечностью, что в некоторых военных частях Петрограда случились небольшие беспорядки, с этим сейчас разбираются и вскоре все успокоится.

Меж тем на улицах восставшего города в толпах революционные социалисты стояли бок о бок с рассерженными либералами и людьми разнообразных взглядов между этими позициями, и они вовсе не были спокойны. Их объединяла уверенность в том, что перемены, революция необходимы и неотвратимы. Они находились уже в новом городе, в момент извержения, рождения нового порядка, в «Красный понедельник». Старый закон умирал, новый порядок еще не был предопределен.

Под темнеющим небом, под звуки бьющихся стекол, в зыбком свете пожаров бесцельно сновали мужчины и женщины, группами и поодиночке. Были среди них и рабочие, и только что освобожденные преступники, и радикальные агитаторы, и солдаты, и шайки хулиганов, и шпионы, и пьяницы. Вооруженные тем, что смогли раздобыть. Вот кто-то, одетый в шинель, размахивает офицерской шашкой и незаряженным револьвером. Вот молоденький парнишка с кухонным ножом в руках. Вот студент, опоясанный пулеметными лентами, держит винтовки в обеих руках. Вот человек несет наперевес ломик, как пику.

Многотысячная толпа заполонила Шпалерную улицу, направляясь к распростертым каменным крыльям Таврического дворца, месту заседания Государственной думы. Какой бы слабой, разобщенной и недальновидной ни была Госдума, в создавшейся ситуации для громадного большинства она оставалась единственным легитимным органом власти. К сожалению, сама Госдума даже сейчас не хотела взбунтоваться против воли государя, даже против его указа о ее роспуске.

В соответствии с указом думцы закрыли свое официальное заседание, проявив трусливую верноподданность – или верноподданническую трусость. Они покорно покинули зал заседаний, беспрекословно выполняя распоряжение царя. Затем они перешли по высоким коридорам дворца в другой зал, собравшись, технически, как частное совещание членов Государственной думы. Стремясь разрешить ситуацию, они приняли решение остаться в Петрограде и попытаться установить контроль над городом. Участники совещания решили избрать Временный комитет из числа представителей всех фракций Госдумы, за исключением крайне правых.

Еще до избрания Комитета очередную попытку нарушить упрямую царскую безмятежность сделал Родзянко, на этот раз вместе с братом Николая II, великим князем Михаилом Александровичем. Родзянко выразил твердую уверенность, что лишь переход к конституционной монархии сможет утихомирить страну, а великий князь, в принципе, был не против принять бразды правления в таком государстве.

Они вновь попытались донести до царя, что ситуация становится апокалиптически серьезной. Никого наверняка не удивило, когда Николай с холодной вежливостью ответил, что он и сам в состоянии разобраться с делами в своей стране.

Есть нечто геркулесово в способности царя отрицать реальность в то время, как его столица пылает восстанием, полиция разбежалась, войска взбунтовались, а правительственные чиновники и даже собственный брат умоляют его сделать хоть что-нибудь. Вскоре после обращения Михаила Родзянко и великого князя Михаила Александровича настал черед премьер-министра, который в смятении умолял царя освободить его от должности. Николай II сухо проинформировал князя Голицына, что изменений в кабинете министров производить не собирается, и вновь потребовал принять «энергичные меры» для подавления беспорядков.

С достоинством и уверенностью в своей правоте царь продолжал держаться за кормило власти, устремив взгляд вдаль, но ведомый им корабль-государство уже затягивало течением в смертельный водоворот.

⁂

Временный комитет Думы, состоявший из 12 человек, но вскоре увеличенный на еще одного члена, полностью именовавшийся нелепым названием «Комитет членов Государственной думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями», начал свою работу с пяти часов вечера. Его политика строилась преимущественно на основе позиций кадетов и представителей Прогрессивного блока. Временный комитет поставил перед собой срочную, но несколько туманно сформулированную задачу восстановить в Петрограде порядок и установить отношения с общественными организациями и учреждениями. Комитет, однако, понимал, что обладает весьма скромными возможностями и ограниченным влиянием на массы во время всеобщего восстания. Для увеличения своей значимости в глазах восставших Временный комитет привлек в свои ряды двух левых депутатов, более радикальных, чем Прогрессивный блок. Это были лидер меньшевиков Н. С. Чхеидзе и тот самый Керенский, нервный, вспыльчивый трудовик-адвокат, что вызвал ярость царицы.

В 7 часов вечера депутат от партии кадетов Мартин Ичас созвал 150 депутатов на совещание для создания комиссий и решения прежде всего вопроса о военной силе. Очень скоро к Таврическому дворцу подошел через мятежный город Первый запасной пехотный полк в полном составе, в количестве 12 тысяч солдат и 200 офицеров. Там они присягнули на верность Государственной думе, точнее, ее Временному комитету. Под влиянием вдохновенного озарения, на которые он в те дни еще был способен, Александр Керенский отдал нескольким воинским частям приказы взять под контроль стратегически важные объекты: охранку, жандармерию, главные железнодорожные станции.

Пока все это происходило, «на улице» стала формироваться другая власть. Некоторые из повстанцев вспоминали те органы самоуправления, которые возникли в 1905 году, – Советы. Активисты и уличные агитаторы в листовках и неистовыми выкриками из толпы уже начали призывать к тому, чтобы вновь учреждать подобные органы.

В то самое время, когда Государственная дума создавала Временный комитет, в другом зале обширного Таврического дворца собралась совсем иная группа заседающих.

Среди тех, кто недавно оказался освобожден из тюрьмы восставшими толпами, были меньшевики из Центрального военно-промышленного комитета Кузьма Гвоздев и Борис Богданов. Сразу же после освобождения они пробрались сквозь царивший в Петрограде хаос и вместе со своими коллегами из партийной фракции устроили во дворце совместное заседание с думскими депутатами от меньшевиков и трудовиков, в том числе и с Александром Керенским, с представителями профсоюзного и кооперативного движений.

В тот день, пробегая по широкому Литейному мосту над скованной льдом Невой на южную сторону, Кузьма Гвоздев увидел, что навстречу ему бежит другой человек. Посреди моста, между украшающими его русалками, он лицом к лицу столкнулся с Владимиром Залежским, одним из лидеров большевиков, который также только что был освобожден из заключения и стремительно двигался в противоположном от центра города направлении на Выборгскую сторону. Меньшевик шел прямо к коридорам власти, большевик – в рабочие районы. Так, во всяком случае, рассказывают, а была ли на самом деле та встреча на мосту или нет, неизвестно.

Импровизированное собрание в Таврическом дворце, созванное Кузьмой Гвоздевым, Борисом Богдановым и их коллегами, объявило себя Временным исполнительным комитетом Совета рабочих депутатов. Они сразу же отправили на заводы и в военные части города распоряжение провести в тот же вечер выборы депутатов в Советы. На торопливых, стихийных митингах (поскольку, конечно, не было времени более тщательно провести предвыборную подготовку) на заводах и фабриках были выбраны представители, которые присоединились к работе. За считаные часы среди одетых во фраки обычных представителей русского дворянства и интеллигенции, составлявших Государственную думу, появились менее типичные посетители. Коридоры Таврического дворца, стоявшего среди ухоженных садовых аллей, начали заполнять потрепанные, изможденные солдаты и рабочие.

В тот вечер заседание интеллигентов-социалистов и поспешно делегированных рабочих и солдат происходило в зале № 12 в левом крыле дворца. Среди присутствовавших были Георгий Хрусталев-Носарь, бывший председатель Совета 1905 года, Юрий Стеклов, занимавший позицию, близкую к левым меньшевикам, Генрих Эрлих, лидер еврейской партии Бунд, а также решительный местный лидер большевиков токарь Александр Шляпников. Рабочие и солдаты в волнении переговаривались друг с другом. Их выбирали в соответствии с импровизированными правилами в то время, когда большинство рабочих были поглощены участием в восстании и не имели ни времени, ни желания участвовать в выборе делегатов. Когда Александр Шляпников, улучив момент, позвонил активистам-большевикам, призывая их присоединиться к нему, они не обратили на него никакого внимания. Они тоже были полностью сосредоточены на работе в массах, на улицах, а не на том, что происходило в этих стенах. Кроме всего прочего, они с большой подозрительностью относились к этому только что созданному органу власти, детищу социалистов более правого толка.

В 9 часов вечера адвокат-социалист Николай Соколов призвал упорядочить заседание. В зале тогда, предположительно, находилось примерно 250 человек, из них только около 50 человек, как прикинул Соколов опытным взглядом, имели право голоса, остальные были просто наблюдателями. Такое мнение Соколова основывалось как на его личном знакомстве с присутствующими, так и на знании официальных процедур.

Заседание неоднократно прерывалось, когда в зал, громко хлопая дверьми, врывались все новые и новые люди, возбужденно передавая под рев и аплодисменты заседавших сообщения солдат, что та или другая рота перешла на сторону восставших. Вместе с представителями от рабочих в зале находились и представители рядовых солдат.

Так по предложению своего предварительного Временного исполнительного комитета родился Совет рабочих и солдатских депутатов.

За стенами дворца, на улицах, освобожденных от ненавистной царской полиции, рабочие продолжали захватывать правительственные склады оружия, чтобы оборонять заводы и устанавливать свой порядок. Они собирались в вооруженные группы, в основном из молодежи – озлобленной, радикально настроенной, по большей части политически малограмотной. Своей первой задачей в эту ночь Совет видел координацию их действий при помощи рабочей милиции, организованной для установления и поддержания порядка. Кроме того, она учредила продовольственную комиссию, чтобы наладить снабжение продовольствием. Вскоре было дано указание возобновить выпуск некоторых газет. В отличие от Государственной думы и ее Временного комитета Совет, принимая такие решения и отдавая указания, знал, что хотя бы частично они дойдут до рабочих и солдат на улицах, с какими бы препятствиями ни встречалось движение информации в ту полную хаоса ночь.

Совету был необходим Президиум. Собрание перешло к голосованию за меньшевика Чхеидзе в качестве председателя, а также заместителей председателя Матвея Скобелева и Керенского. Как и Чхеидзе, Керенский был знаковой фигурой среди социалистов. Еще несколькими часами ранее ему предложили стать членом Временного комитета Государственной думы. В отличие от Чхеидзе, Керенский после выборов в Совет выступил с непривычно формальной речью и покинул заседание.

В отсутствие Керенского Совет учредил Исполнительный комитет как связующее звено между Президиумом и полным составом Совета. Впоследствии именно этот комитет будет осуществлять руководство Советом, формировать его политику и принимать основные решения. Самые главные противоречия и разногласия в стране с этого момента будут решаться именно на этом уровне.

Члены Президиума Чхеидзе, Скобелев и Керенский автоматически были включены в Исполнительный комитет. Кроме них в Исполком вошли четыре члена Секретариата. Восемь остальных членов Исполкома были избраны. Меньшевики были в нем преобладающей партией, их было в общей сложности шестеро. В тот вечер на короткое время две трети из 15 мест в Исполкоме были заняты если и не радикальными левыми, то сторонниками интернационалистского, антивоенного крыла социалистических партий, большевиками и другими сообществами и организациями. Однако, увязнув в спорах и сомнениях о том, каким должен быть Совет, какую позицию они должны занять по отношению к нему, а также какую позицию должен занять Совет по отношению к политической власти и новому правительству, они не смогли извлечь никаких преимуществ из этого недолгого пребывания в большинстве.

Буквально на следующий день они это большинство утратят в результате ошибочного маневра большевика Шляпникова. Он остался недоволен, что на руководящих должностях в Исполнительном комитете оказалось мало большевиков, и предложил добавить туда по представителю от каждой социалистической партии. Его предложение было принято, но вместе с его товарищами-большевиками и Константином Юреневым от межрайонцев в комитет попали и народные социалисты, трудовики, эсеры, бундовцы и меньшевики. Таким образом в комитете стало гораздо больше правых или умеренных социалистов.

Пока же, оставив Совет, продолжавший препираться и торговаться, Керенский во всю прыть помчался назад через весь огромный дворец в противоположное, правое крыло. Он стремился туда, где проходило заседание другого нового комитета, членом которого он тоже был, – Временного комитета Государственной думы.

Поздно ночью преследуемый восставшими генерал Хабалов, у которого из войск осталось не больше 2 тысяч человек, пробравшись по ставшему небезопасным Петрограду, просил для них и для себя убежища в Зимнем дворце и его окрестностях. Однако брат царя прогнал их без всяких церемоний, заставив переместиться в расположенное напротив здание Адмиралтейства. Там они и заночевали.

У тех, кто находился в Ставке в Могилеве, тоже стало наконец появляться смутное подозрение, что дела идут не совсем так, как следует. Николай II приказал генералу Иванову вернуться в столицу с ударным отрядом георгиевских кавалеров для восстановления порядка. Тем не менее ни царь, ни один из его советников так и не приняли никаких мер по передислокации войск с ближайшего к Петрограду фронта. Сам генерал Иванов готовился к своему новому поручению с неуместной мечтательностью и тоской по дому, отправив адъютанта покупать подарки для друзей в Петрограде.

Восстание распространялось волнами по всей стране.

Ближе всего находился Кронштадт, имевший ключевое значение. Кронштадт защищал Петроград с моря и был городом-крепостью, в котором проживало 50 тысяч человек. Это были команды военных кораблей, солдаты и матросы-новобранцы, некоторое количество торговцев и рабочих. Крепость находилась в кольце неприступных батарей и фортов на крошечном острове Котлин в Финском заливе. Офицеры Кронштадта славились своей жестокостью, граничащей с садизмом. Всего лишь семь лет назад несколько сотен матросов были казнены после подавленного мятежа, и память об этом была еще свежа.

Теперь матросы узнали о восстании. Им виден был дым пожаров и слышна стрельба в Петрограде. Они немедленно приняли решение присоединиться.

Поздно вечером 27 февраля в огромном Мариинском дворце, расположенном на Исаакиевской площади к югу от собора, прошло последнее заседание кабинета министров царской России. К тому моменту город окончательно перешел в руки восставших. Министры признали этот свершившийся факт, подписав прошение царю об отставке, чем и окончили свое бесславное правление. Но это уже была лишь бессмысленная формальность.

Александр Керенский, яркий оратор, имевший большое влияние среди представителей левых сил, энергичный и честолюбивый человек, которому в то время было чуть больше тридцати пяти, стал незаменимым членом Временного комитета Государственной думы. Он играл ведущую роль в установлении некоторого порядка среди солдат, объявив, что в здании Государственной думы создан революционный штаб. Он лихорадочно разъезжал по воинским частям Петрограда и выступал перед взбудораженными солдатами, убеждая, что Госдума с ними.

Жребий был брошен. Столкнувшийся с анархией и устрашенный ее возможными последствиями, Временный комитет, несмотря на то что многие его члены испытывали и нерешительность, и преданность царю, понимал, что приходится принимать власть. Комитет опубликовал заявление, что «он берет в свои руки восстановление государственного и общественного порядка и создание правительства, соответствующего чаяниям народа».

Родзянко был одним из тех членов Временного комитета, который в этот решающий момент испытывал весьма противоречивые чувства. Однако остроумный и язвительный Василий Шульгин, консервативно настроенный член комитета, четко и кратко, без сантиментов, обрисовал ситуацию: «Если мы не подберем власть, – сказал он, – то подберут другие, те, которые выбрали уже каких-то мерзавцев на заводах».

Он, конечно, намекал на заседавший по соседству комитет, тоже занятый задачей организации власти, – Совет рабочих и солдатских депутатов. Началось время сосуществования этих двух конфликтующих между собой, пересекающихся друг с другом политик, философий и социальных сил.

Залы и коридоры Таврического дворца (в обычные времена место нетронутого бюрократизма, нарушаемого разве что неловко оброненной на пол докладной запиской) превратились в военный лагерь. В главном Круглом зале лежал труп солдата. Сотни его живых товарищей расположились на постой в коридорах дворца, сидели на корточках у самодельных печей, пили чай, курили и терли уставшие глаза, чтобы решительно посмотреть в лицо контрреволюции, которой все боялись. Коридоры дворца провоняли потом, грязью и порохом. Кабинеты превратились в замусоренные склады провизии и оружия. Один конференц-зал был завален реквизированными мешками с ячменем. Сверху на эти мешки была брошена истекавшая кровью туша свиньи.

Отличавшийся брезгливостью Родзянко, как вспоминал его коллега, депутат Станкевич, протискивался мимо кучки взлохмаченных солдат, «сохраняя величественное достоинство, но с застывшим на бледном лице выражением глубокого страдания и отчаяния». Он старательно огибал расставленный вдоль стен хлам и наваленный на скрещении коридоров мусор. В своих мемуарах Шульгин откровенно высказал все, что он думал. Народные массы, которые свергли царскую власть и теперь имели наглость делить с ним это роскошное рабочее место, были для него «тупыми, грубыми, бесовскими».

«Пулеметов! – мечтал он. – Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе».

Такими настроениями были пронизаны впредь отношения между думским комитетом Василия Шульгина и Советом, который был избран этими неотесанными обитателями коридоров и им подобными. Сложилось так называемое двоевластие, хоть это название скорее вводит в заблуждение.

Почти так же быстро, как и депутаты Государственной думы, Совет создал свою Военную комиссию, которая отдавала приказы стихийно собиравшимся в отряды солдатам Петрограда, чтобы подготовить их к предстоящим столкновениям с верными царю подразделениями. Но 28 февраля, в 2 часа ночи, Михаил Родзянко и октябрист, член Военной комиссии думского комитета полковник Борис Энгельгардт направились по коридорам дворца к месту заседания Совета, дабы объявить, что его Военная комиссия обязана подчиняться думской.

Многие в Совете были возмущены подобными притязаниями. Их также серьезно обеспокоило требование передать власть представителям буржуазии. Именно во время этого напряженного противостояния там вновь появился Керенский.

Он был, безусловно, своим человеком в обоих лагерях, он был в своей стихии. Керенский вошел туда, напряженный, но уверенный в себе. Он мгновенно завладел вниманием всех присутствующих. В своей пылкой речи, обращенной к членам Совета, он убеждал их согласиться на участие в этой коалиции, заверяя, что гарантирует, что представители восставшего народа будут осуществлять надзор за деятельностью Государственной думы.

И его доводы упали на благодатную почву. Дело в том, что большинство членов только что сформированной Военной комиссии Совета понимали и чувствовали, что история пока еще не принадлежит им. Именно поэтому они допускали и воспринимали как должное наличие некоторых необходимых ограничений, своеобразного «тормозного механизма» для своей роли, своей власти. Это было пока лишь зачатком, началом их странной политики самоограничения.

В ранние часы 28 февраля Исполнительный комитет Совета разослал листовки следующего содержания:

«Временный комитет Государственной думы при помощи Военной комиссии организует армию и назначает начальников ее частей. Не желая мешать борьбе со старой властью, Исполнительный комитет Петроградского совета не рекомендует солдатам отказываться от признания этой организации и подчинения распоряжениям ее и назначенных ею начальников».

«Не желая мешать борьбе со старой властью» – в этом проявилась нерешительность тех сторонников социализма, которые считали альянс с буржуазией стратегически необходимым; при всей непредсказуемости развития событий они все же должны были пройти определенные стадии. Эти социалисты были уверены, что сначала к власти должна прийти буржуазия, и поэтому препятствовали слишком энергичной мобилизации своих сторонников в не готовой к социализму стране.

Мастерски завуалировав свое историческое беспокойство путаным «не рекомендует солдатам отказываться от признания этой организации», Военная комиссия Совета была, таким образом, поглощена думской комиссией. Получив поддержку представителей народных масс, именно думская комиссия отдавала приказы восставшим солдатам вернуться в свои гарнизоны и вновь подчиниться своим офицерам.

В предрассветной темноте, окутанные папиросным дымом, измученные члены Временного комитета Госдумы продолжали решать неотложные вопросы государственного управления. Оказавшись втянутыми по воле истории в тайное противодействие царскому режиму и лично монарху, они поневоле стали революционным правительством. Комитет в срочном порядке издал распоряжения о назначении комиссаров на вакантные должности руководителей различных министерств.

Временному комитету стало известно о приказах царя генералу Иванову. Комитет должен был не дать этим войскам дойти до столицы. Также нельзя было допустить, чтобы Николай II вернулся в Царское Село в окрестностях Петербурга, где жила семья государя и куда монарх уже направлялся, желая воссоединиться с женой и детьми.

В 3:20 Военная комиссия стала спешно брать под свой контроль все вокзалы Петрограда и все линии железной дороги, по которым шел поток людей и грузов, оружия, топлива и продовольствия, информации, слухов и политической агитации. Железная дорога была кровеносной системой новой власти.

⁂

Наступило 28 февраля. День, как сказал Лев Троцкий, «восторгов, объятий, радостных слез». Солнце взошло уже над другим Петроградом.

Стрельба еще не совсем стихла. То там, то здесь еще раздавались отрывистые звуки выстрелов. Именно в этот последний день, в день поражения защитников старого режима, произошли самые безобразные акты насилия.

Последние форпосты прежней власти оставались в здании Главного штаба, в Адмиралтействе, в огромном и великолепном Зимнем дворце, охраняемом сборищем пустоглазых статуй на крыше. В гостинице «Астория» укрылись высокопоставленные военные со своими семьями под охраной сохранивших верность солдат. Когда на улицах стали собираться ликующие толпы, среди них прошел слух, что в гостинице находятся снайперы. Замешательство. Быстрый переход от радости к ярости. В толпе закричали, что кто-то стрелял из окон. Было ли это правдой? Вскоре это было уже не важно, ничего уже нельзя было поделать – революционные солдаты начали палить по окнам и стенам отеля. В это время их товарищи ворвались в позолоченный вестибюль отеля и открыли там огонь, а верные прежнему режиму солдаты стали отстреливаться в ответ.

Перестрелка шла долго, это было впечатляющее и ужасное зрелище: шквал выстрелов, пули рикошетили от стен, взметая куски штукатурки и щепки, осколки позолоты; остро пахло порохом, на расшитых золотом мундирах проступала кровь. Когда дым наконец рассеялся, оказалось, что в перестрелке убито несколько десятков офицеров.

Военная комиссия взяла под свой контроль Центральную телефонную станцию, Главпочтамт и Центральный телеграф. Член Государственной думы Александр Бубликов во главе отряда из 50 солдат направился в Министерство путей сообщения и арестовал всех, кто там находился, включая бывшего министра Эдуарда Кригер-Войновского, и держал под арестом до тех пор, пока они не присягнули на верность Временному комитету Государственной думы. После этого Бубликов отправил телеграфом на все железнодорожные станции России сообщение о том, что произошла революция. Весть об этом разлетелась по проводам электрическими сигналами телеграфного шифра. В своем послании он призвал всех железнодорожников переходить на сторону революции с «удвоенной энергией».

На самом деле Временный комитет не располагал той властью, о которой рассказывал в своей телеграмме Бубликов. Его послание было насквозь театральным и произвело мощное воздействие на аудиторию. Весть о революции распространяла и саму революцию, пусть и с запозданием на несколько дней долетев до самых дальних уголков обширной территории страны.

Даже самые маленькие группы и собрания активно строили планы. Латыши, финны, поляки и другие народности как в диаспорах, так и на своих национальных территориях обсуждали будущие политические формы. В Москве, втором после Петрограда политическом и культурном центре страны, влияние проявилось особенно быстро и радикально. Революция, начавшись там позже, чем в столице, казалось, стремительно наверстывала упущенное. Объявленная накануне всеобщая забастовка, так практически и не начавшаяся в первый день, теперь потрясла город. Рабочие захватывали в полицейских участках оружие и арестовывали полицейских. Толпы восставших брали приступом тюрьмы и освобождали заключенных.

«Было бы не совсем верно называть это массовым гипнозом, – писал в своих мемуарах Эдуард Дунэ, который в 1917 году был московским юношей, связанным с радикально настроенными революционерами. – Настроение толпы передавалось от одного к другому как электрический импульс, как неожиданный смех, спонтанное проявление радости или гнева». Он был уверен, что большинство москвичей «тем утром еще молились за здравие императорской семьи, а теперь они кричали: “Долой царя!” – и не скрывали своего радостного презрения к нему».

На Яузском мосту полиция стойко удерживала огромную массу демонстрантов. Рабочий-металлист по фамилии Астахов прокричал полицейским, чтобы они отступили. Но офицер полиции, вспылив, в ответ выстрелил в рабочего и убил его. Так появился один из первых героев-мучеников Февральской революции в Москве, которых в целом оказалось поразительно мало.

Разъяренная толпа прорвала полицейский кордон, швырнув в Яузу офицера, который стрелял в рабочего, и продолжала двигаться к центру города. Москвичи собрались там, чтобы отпраздновать установление нового режима. «Старый режим в Москве поистине пал сам собою, – писал предприниматель Павел Бурышкин, кадет, – и никто его не защищал и не пытался этого и делать».

Но и в освобождении была классовая дифференциация. В магазине Хокера в тот вечер раскупили весь красный ситец на ленты. «У состоятельных, хорошо одетых людей ленты и банты были размером со столовую салфетку, – писал Эдуард Дунэ, – и другие люди говорили им: “Почему вы так скупы? Поделитесь с нами. Теперь у нас равенство и братство”».

В Петрограде Временный комитет Государственной думы приказал арестовать бывших министров и других высокопоставленных чиновников. Этот «приказ» был, по сути, своеобразным обращением к революционным массам. Им часто и не нужно было устраивать охоту на представителей прежней власти, которые боялись нового режима, но все же считали, что будут в большей безопасности под арестом у вновь назначенных руководителей, чем в руках грубой уличной толпы, творящей самосуд. Царские министры, такие как ненавистный Александр Протопопов, бывший министр внутренних дел, направились к Таврическому дворцу, торопясь сдаться под арест. Офицеры полиции выстроились в очередь под стенами дворца, умоляя заключить их под стражу.

В то время как Временный комитет Думы еще в первые часы 28 февраля брал на себя временные властные полномочия, когда ситуация в Петрограде была еще шаткой, все новые и новые заводы и воинские части проводили собрания и голосовали за своих представителей в Петроградский совет, орган управления, который стал к тому времени формулировать свои планы и требования.

Новые делегаты в подавляющем большинстве были от групп умеренных социалистов, менее 10 % голосов досталось большевикам, самому революционному, максималистскому крылу эсеров и небольшой активистской группе – межрайонцам.

Крайне левые межрайонцы были недавно сформировавшейся радикальной группой. Ее образовали Константин Юренев, большевики Елена Адамович и А. М. Новоселов, меньшевик Николай Егоров и другие революционеры, испытывавшие глубокое разочарование в связи с углублявшимся расколом среди русских марксистов. Они смогли наладить взаимопонимание и принять в свои ряды представителей пролетариата и интеллигенции, в том числе Юрия Ларина, Моисея Урицкого, Давида Рязанова, Анатолия Луначарского и даже самого Льва Троцкого.

Анатолий Луначарский был неортодоксальным, эрудированным человеком, блестящим критиком, писателем и оратором. Это был очень деликатный человек, его любили за тонкость чувств и яркость интеллекта, он долгое время был противником теории «стадий» и механистической ортодоксии, критикуя за нее Плеханова и меньшевиков. Вместо этого он отстаивал этический, эстетический марксизм, проповедовал даже «богостроительство», атеистическую религию безбожия, обожествление самого человечества. За это и другие прегрешения против марксистской теории Анатолия Луначарского ранее критиковал Ленин. Но к 1917 году Анатолий Луначарский и его товарищи были практически внешней фракцией большевиков.

Партийное единство для межрайонцев вскоре перестало иметь первостепенную важность по сравнению с ключевым вопросом о войне. У них не было места «оборончеству». Константин Юренев с гордостью вспоминал, что межрайонцы включали ярких и независимых мыслителей, а их листовки «были первыми из вышедших 27 февраля». Уже 27 февраля агитаторы-межрайонцы призывали рабочих голосовать за делегатов в Совет, по поводу которого они испытывали большее воодушевление, чем большевики в тот момент.

Механизмы выбора делегатов были составлены наспех, поэтому делегаты от солдат в скором времени оказались перепредставлены и получили перевес над рабочими. Для тех из них, кто все еще испытывал головокружение от свободы, Совет был родной организацией: несмотря на вмешательство Керенского, многие солдаты не доверяли Временному комитету Государственной думы, поскольку тот выступал в поддержку офицеров, против которых они подняли мятеж.

В самом Временном комитете, вынужденно принявшем властные функции, не было единства относительно того, к чему следовало стремиться. Среди его членов были и те, кто еще надеялся на установление конституционной монархии, и те, кому история дала недвусмысленно понять, что такая возможность стала нереальной, какой бы желанной она ни казалась когда-то, равно как и те, кто не только понимал, что республика необходима, но и желал ее установления всей душой.

А вот в Кронштадте 27 февраля не было днем восторга и радостных слез. В небольшом, расположенном на острове городке днем революции стало 28 февраля.

Солдаты Третьего пехотного полка Кронштадтской крепости покинули свои казармы на Павловской улице под звуки «Марсельезы», которую играл полковой оркестр. За ними последовали их товарищи-новобранцы из торпедно-минного отряда. По пути они застрелили офицера. Затем к ним присоединились матросы Первого Балтийского флотского экипажа, затем гарнизон крепости, по пути присоединялись новые матросы. Мятеж подняли экипажи учебных кораблей в Военной гавани. «Принимать меры к усмирению с тем составом, который имеется в гарнизоне, не нахожу возможным, – кратко доложил своему начальству командующий гарнизоном вице-адмирал Курош, – так как не могу ручаться ни за одну часть».

Демонстрация шла по улицам и по главной Якорной площади. Держа винтовки с примкнутыми штыками в руках, они рассредоточились по всему обширному гарнизону и казармам, повторяя путь, который проделали ранее казненные кронштадтские мятежники. Нескольких уважаемых офицеров солдаты взяли под свою защиту, остальных притащили на площадь, бросили в канаву и там, в грязи, застрелили. Всего было казнено около 50 офицеров. Многим удалось бежать, другие были брошены в Кронштадтскую тюрьму.

Матросы не знали, что они отстают на один день от Большой земли и присоединяются к уже свершившейся революции. Они ожидали, что вслед за их выступлением на них обрушится удар верных царю войск. Их жестокость была, конечно же, проявлением мести. Но вместе с тем она была вызвана острой потребностью и насущной необходимостью успеть сделать что-то, прежде чем начнется ужасное сражение войны, классовой войны. Восстановить дисциплину теперь уже не смог бы ни один офицер.

«Это не мятеж, гражданин адмирал, – выкрикнул в этот день один из матросов, – а революция!»

В сентябре 1916 года генерал-губернатор Кронштадта адмирал Вирен сообщал своему начальству, что «достаточно одного толчка из Петрограда, и Кронштадт… выступит против меня, офицеров, правительства и кого хотите. Крепость – форменный пороховой погреб, в котором догорает фитиль». Не прошло и полгода, как в глухой ночной час на рубеже между февралем и мартом адмирала Вирена вытащили из дома в одной рубашке.

Он выпрямился и проревел знакомый приказ: «Смирно!» На этот раз матросы и солдаты лишь рассмеялись.

Они погнали его, дрожащего в одном нижнем белье под морским ветром, на Якорную площадь. Там ему велели посмотреть на грандиозный памятник адмиралу Макарову, на постаменте которого выбит его девиз: «Помни войну». Адмирал Вирен отказался повиноваться. Тогда кронштадтские матросы закололи его штыками – тот погиб, глядя им прямо в глаза.

Царь провел последний день февраля, колеся по рельсам по замерзшей России. Он путешествовал в роскоши, его поезд был дворцом на колесах. Вагоны с позолоченными интерьерами в стиле барокко, вагон-кухня, изысканная спальня, роскошный кабинет карельской березы с обивкой из коричневой кожи, вишнево-красный ковер ехали и ехали, чуть покачиваясь, среди застывших от мороза окрестностей до самой темноты. Ночью поезд прибыл на станцию Малая Вишера, чуть больше 150 километров от Петербурга. Но телеграмма Бубликова сделала свое дело: станции по линии железной дороги были заняты революционными войсками.

Железнодорожные власти получили распоряжения Временного комитета перевести поезд на другой путь, попытаться направить его, если получится, в Петроград, где царя ожидали те, кто его сверг. По железной дороге ему можно было вернуться назад. Николай II и его свита, настороженные той путаной информацией об обстановке, которую они получили на станции, поспешно изменили свои планы. Торопливо постукивая на стрелках, царский поезд быстро выехал со станции и направился не в Царское Село, а в штаб Северного фронта в старинном русском городе Пскове. Николай надеялся, что оттуда ему удастся найти путь в какое-то более подходящее место и, возможно, даже обрести поддержку со стороны каких-нибудь верных ему воинских частей.