Kitobni o'qish: «Западная Европа против Византии. Константинополь под натиском крестоносцев»

Name: Западная Европа против Византии. Константинополь под натиском крестоносцев
Author: Чарльз Брэнд
ISBN: 978-5-9524-5696-9

Чарльз Брэнд

Shrift:

Они [западноевропейцы] думают, что мир недостаточно велик для них и нас.
Евстафий Солунский

CHARLES M. BRAND

BYZANTIUM CONFRONTS THE WEST

1180–1204

Предисловие

Кульминационным моментом в истории Византии является захват Константинополя в ходе Четвертого крестового похода в 1204 г. На первый взгляд, решение полководцев крестового похода оказать помощь ссыльному принцу Алексею, по-видимому, было принято ввиду их финансовых трудностей и неожиданного приезда принца в Италию. С этого момента они, видимо, и начали предпринимать незапланированные шаги к тому, чтобы захватить город для себя.

Однако если их действия рассматривать на фоне предыдущих отношений Византии с Западом, то они могут приобретать иной вид. Все участники крестового похода – французские и фламандские рыцари, маркиз Монферратский, его друг Филипп Швабский, венецианцы и сам папа римский Иннокентий III – прямо или косвенно поддерживали связь с Византией. У них были причины любить или не любить, добиваться расположения или презирать власть в Константинополе. Сознательно или бессознательно поведением этих людей руководили их замыслы и чувства.

Цель этой книги – проанализировать отношения между Западной Европой и Византийской империей с 1180 по 1204 г.; таким образом станут очевидны некоторые мотивы, лежавшие в основе Четвертого крестового похода.

Стремясь понять отношение империи к Западу и ее слабость в противостоянии крестовому походу, мы должны рассмотреть ситуацию внутри нее. В 1180 г. умер Мануил Комнин, оставив бразды правления одиннадцатилетнему сыну и его матери. С этого момента благополучие Византии пошло ко дну. Последние императоры Комнинов и Ангелов унаследовали все проблемы стареющей общественной системы и немногие таланты, необходимые для спасения государства. Проводимая ими политика, их усилия и столкновения с западными державами являются темой этой истории.

Предлагаемый читателю текст изобилует необычными словами: «протосеваст», «протостратор», «кесарь», «мегадука» и им подобными. Такие слова, как «протосеваст», были почетными и ничего не значили; те же слова, которые указывают на истинную ответственность, получили определение в тексте. Можно вкратце отметить один набор периодически повторяющихся терминов: командующий византийской армией на Балканах был «западным доместиком», а войска в Малой Азии возглавлял «восточный доместик»; когда эти два поста занимал один и тот же человек, его называли «великим доместиком».

Еще большую путаницу создает множество похожих имен. Между 1180 и 1204 гг. правили императоры Алексей II, Алексей III, Алексей IV и Алексей V. Более того, несколько человек претендовали на то, чтобы быть усопшим Алексеем II. Император Исаак Ангел правил в Константинополе одновременно с Исааком Комнином на Кипре. Двое важных правительственных чиновников носили имя Иоанн Дука, которых я разделил на Иоанна (Ангела) Дуку и Иоанна Каматира Дуку. Между 1180 и 1204 гг. пятеро людей носили имя Иоанн Каматир: один стал патриархом Константинопольским, другой – архиепископом Болгарским (Охридским), третий – преподавателем ораторского искусства, четвертый – логофетом дрома, а последний – мелким чиновником морской коллегии. Род Комнинов не демонстрировал большого разнообразия имен; бесконечно повторяются имена: Иоанн, Алексей, Исаак, Андроник, Анна, Феодора, Мария и Евдокия. В любом из более мелких ответвлений рода поэтому необходимо определять место человека в генеалогии. Фамилии еще не были постоянными и не наследовались. Попытка выделить отдельных людей выявила необходимость прибегать к описательному определению.

В некоторых случаях я сохранял что-то от изначальных имен даже тогда, когда это приводило к заметному противоречию. Так, читателю попадется французская принцесса Мария Антиохийская и византийская принцесса Мария Комнина. Более того, иностранцы получали новые имена, когда они вступали в брак с представителями императорской семьи: Мария Антиохийская, например, стала императрицей Зеной. Я следовал установленной традиции и писал через дефис такие имена, ставя на первое место иностранную часть имени: Мария-Зена, Ренье-Иоанн. Византийские источники используют новые имена, латинские источники – старые.

Чарльз Брэнд

Глава 1
Государство и народ: унаследованные проблемы

В 1081 г. Византийское государство оказалось на грани краха: вторжение и гражданская война почти покончили с ним. Благодаря героическим усилиям первых трех императоров из рода Комнинов – Алексея I (1081–1118), Иоанна II (1118–1143) и Мануила I (1143–1180) – империя была восстановлена. Балканы и прибрежные регионы Малой Азии были вновь завоеваны, а имперская власть – утверждена заново, хотя теперь она опиралась на поддержку крупных землевладельцев и итальянских купцов. Такую ситуацию вместе со всеми ее проблемами и унаследовали сын Мануила Алексей II и его преемники.

В то время как единоличная власть императора была теоретически неоспорима, на практике ему приходилось уважать позицию аристократии. Представители придворной знати (главным образом его собственные родственники) носили почетные титулы, и иногда на них была возложена огромная ответственность, особенно когда речь заходила о военном командовании. В провинциях аристократы обладали обширными земельными владениями и были освобождены от уплаты налогов. Свободу действий императора также ограничивал чиновничий аппарат, так как органы государственной власти Византии в XII веке имели замысловатую специализацию, и их многочисленные департаменты требовали многочисленных штатов и выполнения немалой регистрационной работы. Ни один чиновник не мог считаться руководителем администрации, но у императора часто был один главный советник. Сотрудничество или обструкционистская позиция аристократов и бюрократов могли определить успех политики правителя.

Деятельностью правительства, чрезвычайно важной для императора, был сбор налогов. Большая часть его доходов шла от налогов на землю, скот и жилье. Имперские чиновники измеряли и оценивали землю по ее продуктивности. Налогами облагались животные кочующих скотоводов (включая валахов), и каждое хозяйство свободного крестьянина должно было платить некоторую сумму государству. Эти обычные налоги дополнялись немалыми экстренными поборами (зачастую это был труд животных), которые получили большое распространение.

Определенные налоги требовалось платить золотыми монетами (иперперами, которых было шесть на унцию золота). Любая сдача, причитавшаяся налогоплательщику, выплачивалась серебром, так что правителю был гарантирован доход в золотом выражении. Тем не менее власти освобождали большое количество земельных магнатов от налогообложения, да и многочисленные богатые монастыри тоже пользовались этой привилегией. В каждой гавани корабли платили стандартный портовый сбор в размере десяти процентов, но венецианцы были освобождены от этого налога, и многие монастыри тоже – для судов ограниченных размеров. Также существовали налоги с продаж, с наследства и много второстепенных податей. И все же потребности власти сильно превосходили обычный доход, поэтому было необходимо принимать чрезвычайные меры. Откуп налогов стал обычным делом, а сборщики налогов были печально известны своими притеснениями и продажностью. Время от времени происходило открытое сопротивление.

Судебная система была частью обычной администрации империи. Существовали различные местные и региональные судьи, но правители провинций часто брали на себя их функции. В Константинополе было несколько главных судов: в Уложении Мануила I перечислены четыре, а в других документах – остальные. Разделение сфер их юрисдикции остается неясным. Сам император мог слушать любое дело, передать его в любой суд или сформировать особый суд по своему желанию. Судей обычно величали judges of the velum (судьи велума; велум – ткань, занавешивающая вход в тронный зал. – Пер.) по названию бывшего суда в Большом дворце. Исполнение функций судьи было не профессией, а лишь обычной ступенью (и даже не очень продвинутой) в карьере чиновника. В конце XII в. суды, по-видимому, больше приводили в исполнение недавно принятые имперские указы и привилегии, нежели более старые своды законов, такие как Базилики. В сельской местности качество правосудия было низким, но столичные суды стремились действовать согласно букве закона.

Армия требовала к себе немало внимания императора. Комнины зависели от крупных землевладельцев и иностранных наемников в части формирования армии. Ядро армии состояло из одетых в доспехи рыцарей, каждому из которых требовались значительные земельные владения для своего содержания. Среди наемников были славяне, венгры, норманны и «франки» (обобщенное название западноевропейцев), а скандинавы и англосаксы входили в варяжскую гвардию. Качество этих вооруженных сил всегда было сомнительным: византийские воины иногда вели себя храбро и дисциплинированно, но их боевой дух редко был высоким, и иногда они отказывались сражаться. Сам император зачастую вставал во главе своего войска, а в его отсутствие командование обычно брал на себя один из его родственников. Это часто помогало предотвратить военные бунты, но не гарантировало победы: так как командующие часто оказывались совершенно некомпетентными, многие армии были разбиты. В плане поддержки с моря Комнины полагались на Венецию до тех пор, пока Мануил не осознал ненадежность этой опоры. Он построил новый флот немалых размеров: в 1169 г. двести византийских военных кораблей появились у Думьята в Египте. Но этот флот был утрачен его преемниками. В 1203 г., когда близился Четвертый крестовый поход, у императора не было кораблей и было совсем немного солдат, чтобы противостоять ему. Почти в одиночку город обороняли варяги.

Несмотря на небольшие размеры империи, число провинций увеличивалось. Большие провинции неоднократно подвергались делению, чтобы их правители были слишком слабы и не могли восстать против императора. В 1198 г. в списке привилегий, дарованных Алексеем III венецианцам, значились более восьмидесяти пунктов и районов, хотя в их число не входило побережье Черного моря. Родственники императора и члены семей крупных землевладельцев часто правили этими районами, сочетая должность анаграфея (налогового оценщика) с должностью правителя. Такие чиновники использовали свою должность для наполнения собственных карманов, к огромному несчастью для своих подданных. Недовольство, враждебность и неповиновение были характерны для жителей провинций, которые видели, что их правители игнорируют реформы, начатые в Константинополе. Местничество этих крупных магнатов приводило к тому, что столица лишалась лояльности провинций.

В XII в. византийская церковь была ветвью власти. Патриарх Константинопольский, назначенный императором, мог быть смещен под любым предлогом; митрополиты (архиепископы) и епископы также находились под контролем государства. Император имел право выражать официальное мнение по положениям вероучения, но лишь с согласия епископального синода. Неоднократно происходили конфликты, и правитель обычно навязывал свою волю. Монастыри, освобожденные от большей части общественных нагрузок, постоянно стремились к большей свободе, но ввиду военной необходимости императоры иногда урезали их привилегии. Некоторые монастыри, носившие название «свободных», не контролировались самой церковью, а находились под прямой юрисдикцией императора. Монахи имели большое влияние на простых людей, а в мирскую иерархию входил ряд выдающихся людей. Митрополит Евстафий Солунский был не только передовым ученым своего времени, но и взял на себя светское руководство своей паствой, когда в 1185 г. норманны захватили город. И хотя церковь была подчинена государству, ее духовная и нравственная сила была жива.

Экономика Византийской империи была более многоотраслевой, чем экономика средневековой Западной Европы. Сельское хозяйство занимало основную часть населения, но выращивание зерна не доминировало в ландшафтах в такой степени, как на Западе. Большая часть территории империи больше подходила для выпаса скота, нежели пахоты, поэтому было широко развито овцеводство. Имелись обширные виноградники и оливковые рощи, а на Пелопоннесе шелковичные черви благоденствовали на листьях тутовника.

1. Золотые ворота

2. Ксилокеркосские ворота

3. Пигийские ворота

4. Ворота Ресиос

5. Ворота Святого Романа

6. Харисийские ворота

7. Влахернские ворота с башней Исаака Ангела и тюрьмой Анемас

8. Ворота Друнгария

9. Еврейские ворота (ворота Перама)

10. Ворота Святого Марка

11. Иканатисские ворота

12. Неорионские ворота

13. Ворота Старого ректора

14. Ворота и башня Святого Евгения

15. Буко ле он

16. Большой дворец

17. Халкские ворота

18. Храм Богоматери Фаросской

19. Площадь Августеон

20. Храм Святой Софии

21. Томаиты

22. Патриарший дворец

23. Церковь Богоматери Одигитрии

24. Дворец Мангана

25. Церковь Святого Георгия в Мангане

26. Дворец Каламана

27. Ипподром

28. Милий (нулевая миля)

29. Церковь Сорока Севастийских мучеников

30. Преторий (приблизительное местонахождение)

31. Форум Константина

32. Форум Таури

33. Форум Бовис

34. Форум Аркадия

35. Друнгарион

36. Церковь Христа Пантократора

37. Церковь Святых Апостолов

38. Церковь Христа Пантепопта

39. Церковь Христа Эвергета

40. Церковь Влахернской иконы Божией Матери

41. Влахернский дворец

42. Монастырь Святых Косьмы и Дамиана

43. Церковь Святого Мокия

44. Церковь Богородицы Перивлепты

45. Дворец династии Ангелов (приблизительное местонахождение)

46. Студийский монастырь

47. Церковь Святого Диомида

48. Мечеть (приблизительное местонахождение)

49. Галатская башня

50. Церковь Святых Сергия и Вакха

Сельское хозяйство в Византии никогда не было натуральным, так как там всегда существовал городской рынок. Помимо больших городов – Константинополя и Фессалоник – было много и небольших городков (Фивы, Коринф, Науплия, Филадельфия, Траллес и другие), жители которых могли покупать продукты, произведенные в сельской местности. Более того, растительное масло, вино и даже зерно шли на экспорт в Западную Европу. Морской урожай дополнял урожай, собранный на суше: в Константинополе или поблизости от него, как поговаривали, насчитывалось тысяча шестьсот рыбацких судов, каждое из которых платило налоги золотой монетой каждые две недели. Прибыль от сельского хозяйства и рыболовства доставалась главным образом крупным землевладельцам, включая монастыри.

Города империи были местом, где активно развивались ремесла. В то время как простые предметы для повседневного использования составляли основную часть ремесленного производства, сохранившиеся источники говорят в основном о предметах роскоши. Шелк и парча регулярно шли на экспорт на Запад; Фивы в Беотии соперничали со столицей в своей продукции. В производстве изделий из металла, ювелирных украшений и резьбе по слоновой кости Византия превосходила всех, кроме арабов. Многие ремесленники были евреями: в 1167 г. Бенджамин из Туделы, путешествовавший по империи, обнаружил значительные колонии евреев-ремесленников в столице и главных городах. Изделия самого высшего качества изготовлялись для императорского двора или использовались в качестве дипломатических подарков, но латинские купцы экспортировали все, что только могли. Банковское дело было развито недостаточно: граждане Византии обычно помещали свои средства в монастыри, чтобы обеспечить их сохранность. И все же существовали торговые банкиры аналогично основателям больших итальянских банковских домов. Приблизительно в 1200 г. одного из них по имени Коломодий едва не обобрали в суде.

Тем не менее торговое процветание Византии было серьезно подорвано в XII в. из-за итальянских купцов, которых византийцы называли «латиняне». Венецианцы получили широкие привилегии от Алексея I; с течением времени пизанцы и генуэзцы стали их конкурентами. В империю приехали в большом количестве итальянские купцы, чтобы в ней поселиться. (Евстафий говорит о шестидесяти тысячах в Константинополе в 1182 г., но эта цифра не вызывает доверия.) Итальянцы процветали благодаря освобождению их от большинства налогов, что давало им возможность продавать товары дешевле, чем их конкуренты-византийцы. Латиняне не ограничивались торговлей: упрочившись в империи, они прибрали к рукам и долю в промышленности. В глазах византийцев они пили из империи кровь.

Несмотря на преобладание латинских морских перевозок, не все византийские суда были вытеснены с моря. Особенно Черное море оставалось их заповедником: Андроник Комнин собрал в Понте флот, чтобы с его помощью напасть на Константинополь; Алексей III обнаружил, что там выгодно нападать на торговые корабли отчасти для того, чтобы уничтожать турецкие корабли, плывущие из Аминсоса (современный Самсун). Что касается Эгейского моря, митрополит Афинский Михаил Хониат однажды указал одному высокопоставленному имперскому чиновнику на абсолютную независимость этого города в части морской торговли. Несколько лет спустя он случайно упомянул корабль из Монемвасии; эта деталь говорит о продолжении существования прибрежной торговли в Эгейском море, несмотря на большое количество в нем пиратов. Наконец, когда участники Четвертого крестового похода начали всерьез атаковать Алексея IV 1 декабря 1203 г., они захватили в гавани много греческих кораблей, нагруженных множеством товаров и продовольствием.

В XII в. византийское общество имело сложную структуру, однако классовые границы оставались слабо очерчены, и их легко можно было переходить. В Константинополе главенствовала придворная аристократия – родственники императора: к этой группе принадлежали такие семьи, как Дука и (до 1185 г.) Ангелы. В провинциях царили семьи крупных землевладельцев (среди прочих семьи Врана, Мелиссеной, Маврозом). Кое-кто из представителей последней семьи путем заключения брака вошел в семьи дворцовой знати, а некоторые придворные владели немалыми землями. Ниже по общественной лестнице стояли представители имперского чиновничества, начиная от мелких клерков и заканчивая государственными министрами, которые также занимали большинство значимых постов в церкви. Их положение давало им огромное влияние. Некоторые чиновничьи семьи (например, Каматерои) породнились с дворцовой аристократией. О городских жителях, особенно за пределами столицы, нам известно слишком мало. Более состоятельными работниками были те, которые объединялись в гильдии. Основу общества составляли большая масса обедневших ремесленников и нищие. Вне городов часть крестьян была еще свободной, но остальные фактически превратились в рабов крупных землевладельцев.

В эту иерархию латиняне вошли как незваные гости, хотя некоторые из них и сумели вписаться в эту структуру. Было много наемников-франков, которые приняли командование частью армии и даже личной охраной императора. Всем была известна симпатия Мануила I к западноевропейским рыцарям; видимо, он предпочитал их непоколебимую храбрость вероломству и трусости своих собственных подданных. При самом дворе латиняне были заметны. Изгнанники благородного происхождения, особенно из королевства Сицилия, находили в Константинополе радушный прием и служили посланниками в западные державы. Мануил последовательно женился на двух латинских принцессах – Берте Зульцбахской и Марии Антиохийской – и для своих сына и дочери выбрал жену и мужа из Западной Европы. Образованные люди, такие как братья из Пизы Уго Этериан и Лео Этериан (Тускус), всю жизнь работали в бюрократическом аппарате Византии. Эти представители населения не соперничали с местными жителями, и поэтому они не были нежеланными гостями.

Положение итальянских купцов было совсем другим. В огромных количествах, сопровождаемые католическими священниками и монахами, они жили в многолюдных кварталах вдоль Золотого Рога, хотя некоторые проживали в домах в других частях города. Между византийцами и латинянами часты были смешанные браки, и были известны случаи тесной дружбы. В час величайшей опасности Никиту Хониата и его семью укрыл в своем доме венецианский купец. Однако многие византийцы с непримиримой враждебностью относились к латинянам, считая их еретиками или того хуже, и возмущались их богатством и тем, что они освобождены от налогов. Византийцы и западноевропейцы презирали друг друга за язык, уровень культуры и обычаи. Император старался заручиться лояльностью латинян, делая их burgesses, или подданными Византийского государства, давшими ему клятву верности. Ситуация была взрывоопасная: лишь власть Мануила Комнина держала ее в узде.

Город Константинополь – сердце империи – был местом грубых контрастов. Представители аристократии и верхушки среднего класса жили в просторных городских домах, сгруппированных поблизости от Большого дворца на восточной окраине города, вокруг нового Влахернского дворца Комнинов на его противоположном конце и вдоль главной улицы – улицы Меса по направлению к Золотым воротам. Самыми выдающимися памятниками города были многочисленные церкви во главе с храмом Святой Софии, многие из которых – при монастырях. Ипподром был по-прежнему центром политической жизни: горожане могли там бунтовать против императора, или император использовал его как место для наказания так называемых врагов государства. Другие общественные здания служили нуждам величайшей столицы мира. В такой обстановке представители высших классов жили в великолепии и роскоши.

Совсем другим был удел бедноты. В стороне от главных магистралей улицы города были узкими и темными, а от деревянных домов работников и нищих постоянно исходила угроза пожара. Ремесленники, задавленные западной конкуренцией, иногда использовали свои гильдии для защиты себя от властей. Обедневшая масса нищих вела скудное существование, будучи постоянно неуверенной в завтрашнем дне и испытывая недовольство. Здесь были распространены пьянство, проституция и преступность. Ко второй половине века ситуация усугубилась настолько, что стихийно появились демагоги, каждый из которых, как говорили, был истинным королем среди жителей своего района. Ненависть к латинянам объединяла и направляла население. Как только исчезла сдерживающая рука Мануила, толпа стала движущей силой в политике.

За пределами городов жизнью управляли крупные землевладельцы. Начиная с IX в. во всех уголках Византийской империи появились семьи, имевшие обширные земельные владения. Между 1071 и 1097 гг. землевладельцы в Анатолии, ранее самые богатые и известные люди, были сметены потоком турков-сельджуков. Комнины отвоевали эти земли, и эти люди отчасти вернули себе свое положение. Когда приблизительно в 1196 г. некий магнат из города Антиохия на реке Меандр праздновал свадьбу своей дочери, празднества были столь расточительными и шумными, что отпугнули турецкое войско, собиравшееся захватить этот город врасплох ночью. В балканских провинциях богатые семьи занимали хорошо упрочившееся положение, несмотря на неспокойные времена первых лет правления Алексея I. Поместья таких кланов, как Врана, располагались вокруг Адрианополя и были огромными. Отдельные семьи держались вместе, помогая своим главам семейств, и действовали только после совместного совещания. Брачные союзы и семейные договоры лежали в основе большинства политических распрей в Византии. Так как Комнины сами были выходцами из землевладельцев, они ценили значимость своего класса. Алексей I ввел новые почетные титулы для тех, кто породнился с императорской семьей, – такая практика активно поощрялась. Военная карьера давно уже была традиционной для представителей землевладельческих кланов; при Комнинах эта традиция продолжилась. В конце века историк Никита Хониат называет представителей знати those of blood (дословно: люди крови). Эта концепция «знатности по рождению» ознаменовала завершившееся изменение.

Магнаты-землевладельцы были обязаны своим положением унаследованной собственности, но в период правления Комнинов они получали много дополнительных земель от властей. Эти дары, доступные и чужеземцам, и местным жителям, назывались pronoiai (прония; буквально: обеспечение) и состояли из земель, обрабатываемых крестьянами и полученных в награду за военную службу. В государстве хронически не хватало солдат, особенно одетых в доспехи всадников, и каждый прониар (владелец пронии) должен был предоставлять одного или более воинов. И хотя такие дары появились в XI в., Комнины были первыми, кто стал широко их использовать. Действительно, национальная часть армии Комнинов была сформирована главным образом из прониаров. Теоретически ирония была временным явлением: этими землями награжденный мог пользоваться лишь до конца своей жизни или даже меньше. Но на практике появилась тенденция передавать их по наследству, хотя и сохранялась разница между семейными землями предков и дареными землями. Крупные землевладельцы, жаждущие все больше земли, энергично стремились получить пронии от государства. Так как существенная часть их земельных владений состояла из проний, они не позволили бы никакой власти изменить этот порядок вещей. Таким образом их земельные богатства сильно увеличились за счет государства; и у них была возможность заполучить множество солдат, чтобы использовать их в восстаниях. Можно отметить, что пронии отличались от западных феодов по нескольким аспектам. Не разрешалось делить пронию на части, а прониар обычно не давал клятву верности императору. Ко второй половине XII в. прония была основным общественным институтом в сельской местности.

Поведение земельных магнатов соответствовало их богатству и независимости. Время от времени они манипулировали механизмом местного управления. К концу века, например, Алексей Капандритис – магнат из Западных Балкан – захватил богатую вдову, возвращавшуюся к своим родителям, и вынудил ее выйти за него замуж. Такие действия были вдвойне незаконны не только по причине примененного насилия, но и потому, что они состояли в запрещенной степени родства. Тем не менее Капандритис заставил архонтов (высших должностных лиц) этого региона, которые были его родственниками, и местного епископа свидетельствовать о том, что никакого принуждения не было. Землевладельцы, которые использовали свое официальное положение с целью увеличить свое богатство, часто охотились за монастырскими землями. Так, Иоанн Карантенос – primikerios (управляющий или пристав) провинции Миласа и Меланудион на юго-западе Малой Азии – взял в аренду часть собственности монахов монастыря Святого Павла на горе Латрос. Затем он отказался вносить арендную плату или возвращать им их собственность; более того, его наследники удерживали ее после его смерти. Даже вмешательство императора не помогло быстро добиться восстановления монахов в правах.

Такое успешно осуществляемое открытое пренебрежение законом предвещало крах централизованной власти в империи.

Успехи таких насильственных действий поощряли землевладельцев идти дальше к полному отделению от империи. После смерти Мануила Комнина к власти приходили слабые и неуверенные правители. Константинополь, разрываемый фракционной борьбой и попытками государственных переворотов против власти императора, не проявлял интереса к благосостоянию провинциалов. В результате, когда богатый магнат решал нанести удар самостоятельно, он мог рассчитывать на поддержку более мелких землевладельцев, сельское население и жителей маленьких городов. Такой местный сепаратизм проявлялся неоднократно. Город-крепость Филадельфия, которая охраняла верхнюю часть долины Меандра, когда-то была центром, верным династии Комнинов. Тем не менее Феодор Манкафа в 1188 г. убедил ее жителей поднять восстание, провозгласил себя императором, чеканил серебряные монеты от своего имени, и казалось, что он собирается основать независимое государство. В других уголках Малой Азии после смерти Алексея II претенденты на его имя получали широкую поддержку. Турецкие султаны Коньи поддерживали такие движения ради своих целей. В Греции Лев Сгур стал независимым от Навплии и постепенно распространил свою власть на Коринф и Фивы. Восстание валахских магнатов Петра и Асеня отличалось от похожих движений только тем, что они могли взывать к стремлению к национальной независимости населения и заманивать людей воспоминаниями о Первом Болгарском царстве. Таким образом им удалось привлечь на свою сторону последователей, а их действия обрели слабое подобие законности. Правительство империи без энтузиазма боролось с этим центробежным давлением.

В то время как землевладельцы становились сильнее, крестьяне вряд ли могли процветать. Свободные земледельцы X в., которые жили в общинах и платили налоги напрямую государству, теперь почти ушли в прошлое. Обычный крестьянин был paroikos – фактически крепостной, который обрабатывал землю, принадлежавшую монастырю или крупному землевладельцу. Когда земля переходила в другие руки, такие крепостные переходили в другие руки вместе с ней. Все налоги, ранее выплачиваемые государственным чиновникам, теперь собирал землевладелец, который мог передать их властям, а мог и не передать. Самые низшие категории paroikoi не были подданными государства и не имели доступа в общественные суды. Они сильно страдали от угнетения со стороны своих землевладельцев. Приблизительно в 1197 г. султан Коньи создал колонию для византийских беженцев неподалеку от Филомелиона и гарантировал ее обитателям освобождение от налогов и благоприятные условия пребывания там. Целые византийские общины добровольно перешли границу, чтобы жить в этом полурае. В 1204 г. латинян-завоевателей радушно встречали во многих местах, но бывших византийских аристократов, бежавших в нищете и наготе из оккупированной столицы, крестьяне делали объектами для насмешек. Официальные попытки провести реформу ни к чему не привели; сельское население было отчуждено от империи.

Культурная жизнь в XII в. у каждого класса была своя. Крестьяне, не имевшие возможности ускользнуть от крепостной зависимости, имели только такую духовную жизнь, которую им могла предоставить церковь на своих богослужениях; низшие классы благоговейно относились к монахам как земным обитателям божественного города, и многие стремились попасть в монастырь в конце своей жизни. С другой стороны, аристократия жила в роскоши. Пиры и развлечения императора установили моду для его высокопоставленных подданных: пиры были обильными и долгими, и на них гостей развлекали шуты и акробаты. Охота была укоренившимся времяпрепровождением представителей высшего класса, а при Мануиле в Византию с Запада пришли рыцарские турниры. За пределами столицы находились приятные сельские места уединения для богатых. Никита Хониат сетовал, что развлечения Константинополя и побережья Мраморного моря пленяли императоров того времени и уводили их с полей сражений. Он считал мягкость и роскошную жизнь аристократии одними из главных причин краха империи. Люди из высшего общества были обычно хорошо образованны; каждый писатель предполагал, что его читатели знакомы с произведениями Гомера и Библией. По праздничным случаям звучали замысловатые речи в античном стиле, полные ученых ссылок. Была сделана попытка использовать в качестве литературного языка аттический греческий, очень далекий от языка народа. Местом, где сходились и дворянин и простолюдин, были суеверия: все ходили к прорицателям, которые могли предсказывать то, что должно случиться. Астрология, которая пользовалась покровительством при дворе императора Мануила, сохранила свою популярность и при его преемниках. Сомнения и неуверенность в выживании отдельного человека и государства побуждали людей делать эти искренние попытки прочесть будущее.

В этой сложной общественной ситуации зародились политические партии. Появление латинян как основной силы внутри империи ускорило образование союзов, основанных на экономических интересах. Работники и купцы Константинополя, по которым жестоко ударяла конкуренция с освобожденными от налогов итальянцами, были настроены против латинян и хотели выдворить их из империи. С другой стороны, крупные землевладельцы нашли доступный рынок на Западе для своей сельскохозяйственной продукции, особенно растительного масла и вина, и зависели от итальянских купцов в плане перевозок и сбыта. Поэтому землевладельцы благоволили к латинянам и защищали их при дворе. Магнаты также желали ослабить императорский контроль для обретения большей независимости на местах; чтобы сохранить свою власть, чиновничество было против такой децентрализации. Таким образом, бюрократический аппарат в столице оказался в антилатинском лагере городских жителей в противовес пролатински настроенной аристократии при дворе и в сельской местности. Эти две фракции выражали скорее два разных мнения, нежели были организованными политическими партиями, но у каждой был широкий план будущего империи. Столкновения этих взглядов формировали политическую историю Византии в конце XII в. Как только исчезла защищающая рука императора Мануила, итальянские купцы как центр бушующих разногласий получили все основания полагать, что для них теперь наступят тяжелые времена. Но они были далеко не беспомощными и, в конечном счете, навязали свою волю разгромленной Византийской империи.

Глава 2
Наследство Мануила Комнина

Когда Мануил Комнин лежал на смертном одре, он «заговорил со своими приближенными о мальчике Алексее, перемежая слова со вздохами, так как предвидел то, что должно произойти после его ухода в мир иной». Старый император вполне мог опасаться за будущее своего сына: юного Алексея II ожидали большие трудности. Множество политических проблем усиливали основные экономические и общественные проблемы. Мануил, правивший тридцать семь лет с 1143 по 1180 г., провел империю через многие опасности; но за последние годы его удача и мастерство руководителя несколько ослабли, и проблемы резко усугубились. В то время когда он, как мог, двигался против течения, он признавал, что перспективы станут мрачными, когда исчезнет его руководящая рука.

В последние годы жизни Мануила его заботила проблема наследника. Его первая жена Берта Зульцбахская (переименованная в Ирину после брака согласно византийской традиции) в 1152 г. родила ему дочь – их единственного ребенка. Девочку – Марию Комнину – обычно называли «порфирородной» («родившейся в пурпуре»). В 1159 г. Берта умерла, и через два года Мануил женился на антиохийской принцессе Марии, которую византийцы называли Зена. Когда на протяжении нескольких лет Мария не смогла родить сына, Мария Порфирородная стала единственным кандидатом в наследницы престола. Вопрос о ее будущем муже стал для дипломатов предметом чрезвычайной важности. Она была помолвлена с молодым венгерским принцем Белой, который, как казалось в течение некоторого времени, был человеком, который, вероятно, займет византийский трон, но брак так и не состоялся. В конце концов, 14 сентября 1169 г. Мария-Зена родила сына Алексея, который был признан наследником ив 1171 г. коронован как соимператор. Мария Порфирородная была отодвинута в сторонку, а Бела уехал, чтобы захватить трон Венгрии. Мануил оставил свою дочь незамужней, хотя одно время она была обручена с королем Сицилии Вильгельмом II. Император наконец обрел сына, но он не мог быть уверен в том, что увидит, как Алексей достигнет зрелых лет; судьба его народа находилась в руках ребенка или, скорее, его окружения.

Мануил умер, оставив своего сына в страшной опасности, грозившей ему из-за границы. На Западе император ввязался в трехстороннюю борьбу с императором Западной Римской (германской) империи Фридрихом Барбароссой и королем Сицилии. Он надеялся получить признание папы римского и западных королей как единственный законный император, объединив таким образом христианский мир под своей властью. Он соперничал с Фридрихом за власть и влияние в Италии и на Балканах, стремясь при этом возвратить себе королевство Сицилию, которое состояло отчасти из территории, недавно отторгнутой от Византии. Для осуществления своих планов он поддерживал раскольнические фракции во владениях своих соперников: финансировал Союз городов Ломбардии, который, в конечном счете, вышел из-под власти Фридриха в Северной Италии; на юге он подстрекал мятежных норманнских баронов против короля Сицилии и даже послал им на помощь свою армию. Но ему не только не удалось достичь своей цели; он добился того, что в конечном итоге Фридрих Барбаросса и Вильгельм II заключили союз. Помимо освобождения Ломбардии, Мануил мало выиграл, зато стал объектом глубокой и долгой ненависти Фридриха и Вильгельма. Оба они были готовы создавать проблемы его стране после его смерти.

И все же эти два короля представляли собой не такую прямую угрозу, как Венецианская республика с ее флотом. Мануил счел, что венецианцы отнеслись к нему с пренебрежением и предали его, и нарочно нанес им огромный ущерб. В 1148 г. при осаде Корфу произошло случайное столкновение между византийскими солдатами и их морскими союзниками-венецианцами, и вслед за этим последние захватили императорскую галеру, одели негра в одежды Мануила и стали изображать придворные церемонии на потеху зрителям. Дело замяли, но разногласия продолжали возникать. К досаде Мануила, венецианцы неоднократно грабили генуэзский и пизанский кварталы в Константинополе, а в это же время правительство дожа выступило против агрессивной политики Византии в Далмации и Южной Италии. Союз между Византией и Венецией становился все более напряженным из-за богатства и высокомерия венецианских купцов в столице. Мануила, обычно нуждавшегося в деньгах, привлекали их богатства.

Все эти мотивы заставили Мануила порвать с Венецией. Он заманил в империю многих венецианцев – как утверждают, двадцать тысяч – обещанием абсолютной торговой монополии. 12 марта 1171 г. в заранее спланированный момент власти на местах дружно арестовали венецианцев и конфисковали их товары. Некоторые бежали из Константинополя, а основная часть колонистов в Альмиросе в Фессалии бежала на двадцати кораблях, но оставшихся пленников было так много, что их пришлось разместить в монастырях. Финансовые потери венецианцев были огромными, а их подсчеты омрачали византийско-венецианские отношения до Четвертого крестового похода. На следующий год Мануил отразил нападение венецианцев с моря, и переговоры об освобождении пленников тянулись безрезультатно. На тот момент Венецианская республика была недовольна, но отмщение могло подождать.

В то время как Мануил создавал для себя проблемы на Западе, настоящая беда поджидала его в Анатолии. Задолго до этих событий, еще в 1161 г., он заключил справедливый мир с султаном Коньи Кылыч-Арсланом (1155–1192); каждый правитель хотел развязать себе руки для осуществления других планов. Султан, который даже нанес официальный визит в Константинополь, использовал эту передышку, чтобы уничтожить своих соперников – эмиров Каппадокии Данишмендидов. Мануил опомнился слишком поздно, когда в сердце Малой Азии уже возникло объединенное турецкое государство. В 1174 г. под влиянием беженцев-Данишмен-дидов он разорвал договор с сельджуками.

После двух лет пограничных инцидентов император начал поход на Конью. Когда большая византийская армия двигалась с верховьев долины Меандра к Филомелиону, Кылыч-Арслан предложил мир, но он был с презрением отвергнут. Около крепости Мириокефалон султан разместил своих людей в засаде на перевале. Мануил выбрал активные действия и 17 сентября 1176 г. ринулся вперед без предварительной подготовки. Его армия была окружена со всех сторон, разделена на две части и уничтожена. В панике Мануил не предпринял никаких попыток спасти своих людей, но ему и небольшой группе его свиты была дарована жизнь по милости султана. Взамен он должен был лишь уничтожить укрепления двух недавно отстроенных городов – Дорилея и Сублайона и выплатить компенсацию. Кылыч-Арслан знал, что ему незачем требовать чего-то еще, так как его успех был ошеломляющим: большая часть вооруженных сил империи погибла в сражении, и Византия уже никогда не смогла бы начать крупномасштабную наступательную войну. Перед турками лежала Малая Азия; оставшиеся крошечные гарнизоны не могли оказать серьезного сопротивления. Все огромные усилия Комнинов вновь обрести Анатолию пошли прахом; власть и репутация Византии лежали в руинах. Мириокефалон знаменует поворотный пункт, такой же значимый, как и сражение при Манцикерте веком раньше.

На обратном пути Мануил снес стены Сублайона, но отказался сделать то же самое в Дорилее. Так он сохранил одну крепость за счет сельской местности: после тщетных требований выполнить условия договора султан отправил войско из двадцати четырех тысяч турок, чтобы разграбить долину Меандра. Так как нападения никто не ждал, то никакая оборона была невозможна, и турки захватили Траллес, Антиохию и много мелких поселений до побережья Эгейского моря. Мануилу пришлось послать войска из Константинополя под командованием Иоанна Ватаца, который продемонстрировал немалое искусство, организовав засаду на обоих концах моста через реку Меандр, и дождался, когда войско агрессора наполовину перешло через него. Ловушка была успешной, и турецкое войско пало вместе со своим полководцем. Часть вражеской армии утонула в реке – факт, увековеченный византийскими ораторами и писателями.

Для закрепления успеха Мануил сам посетил долину Меандра в надежде восстановить византийскую мощь в Хоназе и Лаодикее. Но весть о его прибытии встревожила турок, и они уклонились от встречи с ним. Император послал Андроника Ангела (отца более поздней династии) и Мануила Кантакузина изгнать турок из Харакса, расположенного к северо-востоку от Хоназа. Андроник остановился для мелкого ремонта в Граос-Гала, но при появлении каких-то бродячих турок он бежал вместе со своим войском. Кантакузин собрал достаточно людей, чтобы защищать отступление, но именно епископ Никита Хонский собрал остатки армии и повел их на Харакс, разбив наголову его защитников. Он вернулся, нагруженный трофеями и гоня турецких овец. Мануил пригрозил, что прикажет протащить труса Андроника Ангела по улицам в женском платье, но смягчился, вспомнив, что Андроник его двоюродный брат, а также то, как мало крови было пролито. На тот момент Кылыч-Арслан был вынужден соблюдать границы.

Другая, менее серьезная, угроза исходила с востока, где на границе Византии воцарился Андроник Комнин как барон-разбойник. Андроник был двоюродным братом Мануила – сыном младшего брата Иоанна II, и эта ветвь Комнинов традиционно враждебно относилась к правящей ветви. Мануил неоднократно пытался заручиться поддержкой Андроника, предлагая ему почести и должности, но всегда получал за это скверную плату: заняв пост правителя приграничной зоны, Андроник не смог удержаться от того, чтобы не вступить в сговор с врагами. Он долго просидел в тюрьме в Константинополе и провел много лет в ссылке в России и на мусульманском Востоке. Посетив Палестину в 1167 г., он встретился с Феодорой Комниной, племянницей Мануила и вдовой короля Иерусалима Балдуина III. Как и многие другие женщины, Феодора не смогла устоять против обаяния Андроника, а он нашел в ней свою единственную любовь. Они вместе бежали к Нураддину в Дамаск, побывали в Харране и Багдаде. В конце концов, турецкий эмир Салтух подарил Андронику замок неподалеку от Колонеи на границе Византийского Понта, где он поселился с Феодорой, их двумя незаконнорожденными детьми Алексеем и Ириной и младшим законнорожденным сыном Андроника Иоанном.

Андроник совершал набеги на территорию Византии, но представлял собой скорее политическую, нежели военную угрозу: после смерти Мануила Андроник мог заявить свои притязания на византийский трон. Его привлекательная личность и любовные подвиги сделали его популярным в Константинополе как среди простолюдинов, так и определенной части придворных и чиновников. Устранить эту опасность было одной из целей Мануила.

Разгром у Мириокефалона сделал очевидной трудность положения Мануила. Великие державы Европы и Средиземноморья были настроены против него. В 1177 г. Венецианский мирный договор положил конец войнам Фридриха Барбароссы в Италии; одним из результатов этого мирного договора было примирение Фридриха с городами Ломбардии и папой римским Александром III. Венецианцы и норманны уже были союзниками, и теперь папа римский спонсировал супружеские узы между германской и норманнской династиями. Этот враждебный блок западных государств уже запустил свои щупальца на Восток, так как еще в 1173 г. Фридрих инициировал отношения с султаном Кылыч-Арсланом. Ненависть к своему византийскому сопернику перевешивала веру германского правителя в единство христиан. После Мириокефалона Барбаросса стал укреплять свою дружбу с турками. Когда приблизительно в 1178 г. византийский император упрекнул Фридриха в этом, правитель Гогенштауфен ответил надменно. Провозгласив, что он единственный истинный римский император, и настаивая на том, чтобы Мануил признал его главенство и верховенство папской церковной власти, Фридрих почти хвастался своими связями с сельджуками. Он обвинил Мануила в том, что тот сорит деньгами, чтобы заставить его (Фридриха) вассалов забыть об их вассальных обязательствах, но это не принесет ему большой пользы.

Последнее обвинение было основано на фактах. Мануил действительно планировал добиться расположения некоторых сторонников Фридриха, чтобы занять его решением вопросов в Италии, где феодальные владыки с Севера были недовольны капитуляцией Барбароссы перед городами Ломбардии. Влиятельный род маркизов Монферратских, во владения которых входили Южные Альпы на северо-западе Италии, усмотрел для себя особенно большую обиду. В ходе долгой борьбы маркиз Вильгельм V был верным сторонником Фридриха, но Венецианский мирный договор привел к тому, что ему пришлось противостоять враждебным городам в одиночку. Вильгельм был уже хорошо знаком с Мануилом, потому что он посещал Константинополь во время Второго крестового похода. Более того, сын Вильгельма Конрад поссорился с личным представителем Барбароссы в Италии – имперским канцлером Христианом, архиепископом Майнцским. Таким образом этот род был готов забыть о своей вассальной верности германскому императору, и после Мириокефалона Мануил Комнин начал вести переговоры. Род маркизов Монферратских был влиятельным, и Мануил делал высокую ставку на дружбу с ними: он предложил свою собственную дочь Марию Порфироносную в качестве супруги одному из членов этого рода. Муж, предназначенный ей, – один из сыновей Вильгельма, должен был приехать в Константинополь и занять высокое положение в Восточной империи. Взамен маркизы Монферратские должны были нанести удар в Италии по власти Фридриха. Вильгельм и его семья с готовностью приняли это предложение.

В женихи Вильгельм выбрал своего самого младшего сына Ренье. В конце августа или в начале сентября 1179 г. семнадцатилетний Ренье прибыл в столицу Восточной империи. Последующие месяцы он провел при дворе императора и сопровождал Мануила в военном походе, возможно против турок. В начале января они вернулись, и месяцем позже состоялась свадьба Ренье и Марии Порфироносной. При своем торжественном вхождении в императорскую семью Ренье получил новое имя – Иоанн в честь отца Мануила и титул кесаря, обычно оставляемый зятю правителя. Ренье-Иоанн также получил права на город Фессалоники, что было, возможно, эквивалентно пронии или феоду в Западной Европе. Нельзя продемонстрировать, что он когда-либо проявил власть над этим городом или этим регионом; возможно, доходы, полученные от них, обеспечивали его поддержку. Латинские летописцы, гордившиеся его успехом, называли эту награду «почетной» (что означает феодальное владение исключительных размеров) или даже «королевством» Фессалоники. Позднее маркизы Монферратские помнили о своих притязаниях на этот город; в нем после Четвертого крестового похода правил в качестве короля брат Ренье Бонифаций.

Тем временем Монферратские выполнили свою часть сделки. Теперь император Западной империи и папа римский объединились с целью сократить Центральную Италию, а их представитель Христиан Майнцский подчинил себе Румынию. В 1179 г. города Тосканы были уверены, что они пострадают следующими. Конрад Монферратский, старший из оставшихся в живых сыновей Вильгельма V, с легкостью собрал из их жителей армию с целью дать отпор германскому канцлеру. В конце сентября 1179 г. неподалеку от Камарино Христиан был застигнут врасплох с несколькими своими сторонниками и захвачен в плен, где провел тринадцать месяцев в различных крепостях маркизов Монферратских. После захвата Христиана Конрад передал его своему брату Бонифацию, в то время как сам он поспешил в Константинополь, чтобы получить награду, обещанную Мануилом. Переговоры, затянувшиеся ввиду ухудшившегося здоровья Мануила и других обуревавших его забот, так и не завершились к моменту смерти императора в сентябре 1180 г. Вскоре после нее Конрад возвратился в Италию. Тем временем, когда Бонифаций узнал о смерти Мануила, он немедленно согласился отпустить архиепископа в обмен на обещание выкупа в сумме двенадцати тысяч иперперов. Захват в плен Христиана Майнцского не привел к политическим последствиям, но ознаменовал конец вмешательства Византии в дела Северной Италии. Тем не менее жители Восточной империи не забыли о своих связях с родом Монферратских.

Пока Мануил старался доставить неприятности итальянским владениям Фридриха, он стремился замириться с Венецией в отношении захвата 1171 г. Республика жаждала освободить венецианцев, все еще находившихся в византийских тюрьмах, равно как и вернуться к своим старым рынкам. В то же время Мануил хотел отделить Венецию от ее союзников. При таких условиях возможно было совпадение воли сторон, но конкретные результаты спорны. Византийский историк Никита Хониат голословно заявляет, что Мануил заключил договор с венецианцами, но их летописцы приписывают окончательное соглашение времени правления Андроника. Документы свидетельствуют в пользу последнего, демонстрируя, что в 1179 г. Мануил освободил некоторых пленников, но годом позже Венеция все еще считала себя в состоянии войны с византийцами. Очевидно, имели место предварительные обсуждения, и Мануил сделал жест доброй воли по отношению к городу, но не было заключено соглашение по окончательным условиям и не произошло сколько-нибудь значительного возобновления торговли Венеции с Константинополем. Тем не менее, когда произошла массовая резня латинян, венецианцы не пострадали. Был подготовлен путь к будущему примирению.

Интерес Мануила Комнина к Итальянскому полуострову не ограничивался маркизами Монферратскими и Венецией. После разгрома у Мириокефалона его политика состояла в том, чтобы заново укреплять или создавать связи с менее значительными державами, чтобы противостоять враждебности Германии, Сицилии и Венеции. На тот момент его друзьями стали Генуя и Пиза. Генуэзцы считали византийцев ответственными за крупный ущерб, нанесенный их кварталу в Константинополе в 1162 и 1171 гг., и их посланники требовали большую компенсацию. Возможно, император и не выплатил ее полностью, но он, безусловно, предложил какую-то. У Пизы отношения с империей были лучше, и в 1179 г. ее посол Булгарино ди Анфосо нанес визит сначала Саладину, а затем Мануилу, вероятно, для возобновления торговых соглашений с Пизой. В конце правления Мануила генуэзцы и пизанцы были основными западноевропейскими жителями в Константинополе.

Браки составляли важный элемент дипломатии Византии, и Мануил, доведенный до крайней нужды, не пренебрегал им. В 1170 г. император отправил одну из своих племянниц Евдокию в Италию, чтобы выразить свою дружбу папе римскому Александру III. Евдокию сопровождали высокопоставленные византийские послы, и она привезла с собой большое приданое. В Вероли, что в Южной Италии, она вышла замуж за Оддоне Франджипане, верного сторонника папы, но к 1178 г. она уже стала богатой вдовой. Папа, очевидно по совету Мануила, устроил ее второй брак – с Гуэльфо, сыном Эрмано ди Паганелло – крупного тосканского землевладельца, тесно связанного с городом Пизой. Свадьба была отпразднована там с беспримерной пышностью; тосканская знать текла в город рекой, и празднества длились двадцать дней. Значение такой богатой и высокородной жены нельзя было проигнорировать, и этот брак скрепил связи Мануила с Тосканой и Пизой.

У императора были и другие кандидаты для международного брачного рынка. По европейским меркам Арагон не был значимым государством, однако туда (возможно, в 1179 г.) Мануил отправил посольство с еще одной племянницей по имени Евдокия. Недостаточная предварительная подготовка помешала осуществлению его плана, так как посланники обнаружили, что Альфонсо Арагонский был уже женат. Вероятно, по совету Альфонсо его вассал Вильгельм VIII Монпелье был выбран в альтернативные мужья. В брачном контракте было оговорено, что даже ребенок женского пола, рожденный в этом браке, мог унаследовать Монпелье, а жители города поклялись поддержать эту договоренность. Приблизительно в 1181 или 1182 г. в этом браке родился единственный ребенок – дочь, получившая имя Мария. Вильгельм VHI вскоре разочаровался в своей византийской невесте и развелся с ней, чтобы жениться на своей любовнице, от которой у него было несколько сыновей. Папа римский отказался дать Вильгельму развод, но Евдокия не смогла восстановиться в своих правах и умерла в монастыре. И хотя у ее дочери Марии была тяжелая жизнь, ее брак с Педро Арагонским влил кровь Комнинов в эту династию. Однако для Мануила союз с Вильгельмом Монпелье не принес удачи: Монпелье не был крупной державой, а Вильгельм был слишком глубоко вовлечен в местные дела, чтобы продвигать политику Византии.

Арагон, расположенный на краю Средиземноморья, возможно, привлек к себе кратковременный интерес Мануила, но гораздо большее внимание император уделял восточному региону этого моря. На протяжении всего своего царствования император желал союза и дружбы с государствами – участниками крестовых походов. В какой-то момент была запланирована и предпринята попытка совершить совместное нападение на Египет, и в 1177 г. сразу же после разгрома у Мириокефалона он постарался вернуться к этому проекту. Посольство во главе с Андроником Ангелом, Иоанном Дукой «великим гетериархом», Александром Травиным и Георгием Синаитом в сопровождении представительного византийского флота прибыло ко двору Балдуина IV для ведения переговоров о совместном походе. Однако в то время человеком, обладавшим самым большим влиянием в Святой земле, был богатый временно проживающий в стране Филипп, граф Фландрский. Не желая ввязываться в опасное предприятие, он затягивал обсуждение и неоднократно выдвигал новые требования к византийцам. По словам Вильгельма Тирского, они приняли все условия, открыто признавая свое желание выполнить соглашение полностью. В конце концов, граф Филипп был вынужден пойти на попятный, ссылаясь на численность врага и трудный путь в Египет. После провала переговоров посланники Византии вернулись на родину.

Тем не менее Мануил стремился культивировать хорошее мнение о себе франков испытанным способом выкупа знатных европейцев из сарацинского плена. Таким образом из турецкого плена был спасен граф Генрих Шампанский. Балдуин Ибелин, владыка Рамлы, захваченный в 1179 г. Саладином, был под честное слово отпущен в Константинополь, чтобы найти средства для выкупа себя из плена, как это сделал Рено де Шатильон, освобожденный после долгого тюремного заключения в Алеппо. До самого конца Мануил сохранял хорошую репутацию в Палестине, где Вильгельм Тирский оплакивал его уход в мир иной.

Мануил также стремился использовать прием брачной дипломатии и в Святой земле. Ближайшим княжеством, участвовавшем в крестовых походах, была Антиохия, которая, как создавалось впечатление, при Боэмунде III была довольно сильна. Этот город всегда был целью Комнинов, и византийская невеста могла бы добиться того, чего не смогла добиться сила оружия. Князь Антиохии лишился своей первой жены в 1177 г.; очевидно, вскоре после этого он женился на Феодоре Комнине – племяннице Мануила и, вероятно, дочери Иоанна Комнина протовестиария. Император, возможно, дал ей в приданое Таре, так как в 1183 г. Боэмунд владел этим городом, мирным путем полученным от Византии. Однако Феодору постигла та же судьба, что и ее кузину в Монпелье: после смерти Мануила Боэмунд отверг ее ради проститутки Сибиллы, которая, возможно, получала плату от Саладина. Латинский патриарх Антиохии Эмери пришел на помощь Феодоре, и между князем и патриархом разгорелась настоящая война; но Феодора так и не вернула себе свои права. Тем не менее Мануил надеялся, что Антиохия поддержит его, а после него – и юного Алексея.

Кульминацией программы Мануила по заключению союзов через брачные узы была свадьба его сына. С самого рождения Алексея его отец много думал о подходящей для него невесте. Собственные предпочтения Мануила и дипломатические потребности Византии в равной степени склоняли его обратить взгляд на Запад. Время от времени возможности брака использовались для того, чтобы привлечь Фридриха Барбароссу, но Мануил с большей надеждой смотрел на Францию с ее потенциалом противовеса германцам. У короля Людовика VII было много дочерей, и его привлекал Константинополь. То же самое византийское посольство, которое в 1179 г. привезло Евдокию в Монпелье, привезло назад восьмилетнюю дочь Людовика Агнес. Она отплыла из Генуи в сопровождении флота из девятнадцати кораблей, предоставленных сторонником Мануила Бальдовино Гуэрцио, вместе с четырьмя галерами из Монпелье. Вильгельм VIII сопровождал их по крайней мере до Пизы. Евстафий Солунский в праздничной речи в честь свадьбы рисует нам нереальную картину встречи Агнес в Константинополе: на протяжении многих дней, по его утверждению, городские дети ожидали ее прибытия, и когда наконец показался флот, город сразу опустел, так как его население ринулось встречать ее. После официального приема ее имя поменяли на имя Анна, и в феврале или марте 1180 г. была проведена торжественная церемония ее бракосочетания с Алексеем в Купольном зале Большого дворца. За этим последовали великолепные празднества, включая игры и зрелища на Ипподроме. Такие празднества также, по-видимому, были устроены в честь Марии Порфироносной и Ренье-Иоанна Монферратского, которые поженились незадолго до этого. Вильгельм Тирский как очевидец признается в своей полной неспособности описать столько великолепия в чем-то меньшем, чем отдельный трактат. Мануил принял все меры к тому, чтобы обезопасить свою династию.

Брак Алексея и Агнес-Анны был венцом дипломатии Мануила. Свадебные празднества последний раз продемонстри-

ровали Константинополю величие империи, так как болезнь уже ходила рядом со старым императором. И все же последним месяцам его жизни не суждено было быть мирными. Нападения турок заставили его совершить еще один военный поход, а сам он инициировал религиозную полемику, которая вызвала гнев у влиятельных церковнослужителей: это очевидно из отчета Никиты Хониата – единственного византийского историка, который писал о последних годах жизни Мануила. В других отношениях император якобы предавался праздности, богословским рассуждениям и предрассудкам. Никита утверждает, что Мануил отказался признавать свою приближающуюся смерть даже тогда, когда патриарх Феодосий Ворадиот пришел к его ложу и побуждал его найти регента, который охранял бы юного Алексея и его мать. Мануил предпочел верить астрологам, толпившимся вокруг его постели, которые сказали ему, что он не только поправится, но и будет править еще четырнадцать лет, наслаждаться любовными интрижками и снова опустошать чужеземные города. Они также предсказали ему, что через семь месяцев планеты сойдутся так, что начнутся разрушительные бури, в связи с чем слуги и приживальщики Мануила советовали ему искать защиты от этой беды. И лишь когда серьезность болезни стала очевидной, император признал, что близится его последний час, и умер, не сделав никаких реальных приготовлений для правления своего сына. И Никита Хониат хочет, чтобы мы поверили нарисованному им портрету суеверного, трусливого правителя.

Другой взгляд на умирающего императора представляет нам Евстафий Солунский в памятной речи. Согласно написанному им, Мануил не ослабил свою деятельность, когда болезнь начала прогрессировать, а занимался тем, что отправлял посольства, писал для них указания и совещался с послами, которые приезжали со всех концов. Он обсуждал различные проблемы со своими советниками, для которых он приводил примеры из прошлого, и это были советы, подходящие и для официальной, и закулисной политики. Он заложил основы для правления своего сына, закончив незавершенные дела и сделав распоряжения на будущее. Ради своего духовного спокойствия и спокойствия своего сына он свободно беседовал с богословами и издал новые хартии о привилегиях и утверждениях для церкви. Как писатель Евстафий, безусловно, не был беспристрастным. Среди его читателей были и юный император, и его придворные, и лесть в адрес усопшего была необходима. Но и другие дошедшие до нас данные о последних месяцах жизни Мануила поддерживают больше рассказ Евстафия, нежели Никиты.

Вильгельм Тирский, который находился при дворе Мануила семь месяцев с сентября 1179 по апрель 1180 г., недвусмысленно заявляет, что Мануил устроил браки своих сына и дочери, потому что знал о своей близкой смерти. Таким образом непредвзятый свидетель противоречит утверждению Никиты, будто император отказывался принять неизбежное. Вильгельм написал эту историческую часть приблизительно в 1182–1183 гг. и мог бессознательно вставить современную ему ситуацию в прошлое. Вместе с тем утверждение Вильгельма может быть записью слов самого Мануила.

Активность Мануила во время его болезни демонстрирует та энергия, с которой он дал отпор туркам. В начале 1180 г., возможно, в марте туркмены напали на Клаудиополис – пограничный пункт в Восточной Вифинии. Осажденный гарнизон был уже готов сдаться. Но когда Мануил получил такие вести, он поднялся с постели, надел доспехи и пустился в путь верхом на коне. Его служители, как пишет Евстафий, прониклись благоговейной надеждой, что его рвение может таким образом победить природу. Пустившись в путь, Мануил двигался быстро и ехал при свете факелов, не останавливаясь на ночевку. Он миновал Никомедию и леса Вифинии так быстро, что опередил свое небольшое войско. Когда турки у Клаудиополиса увидели блеск оружия и доспехов приближающейся армии, многие из них бросили осаду, а остальные были отброшены совместными действиями городского гарнизона и войска императора. Мануил триумфально возвратился как победитель врагов-мусульман. Никита Хониат избегает упоминать, что снятие осады с Клаудиополиса произошло во время последней болезни Мануила; в его тексте эти два события разделены множеством страниц. Только у Евстафия мы узнаем об истинных обстоятельствах.

Несмотря на физическую слабость, император продемонстрировал свою не уменьшающуюся умственную силу, начав богословский спор. От любого мусульманина, обращенного в христианство, требовалось отречься от своей веры в бога Мухаммеда как истинного Бога, который и не породил никого, и сам не был рожден. Мануил считал такое экстремальное отвержение оскорбительным для потенциальных новообращенных и еще до марта 1180 г. предложил убрать его из катехизиса и надписи в Святой Софии. Духовенство немедленно отреагировало, и, когда император попытался перехитрить их, издав гражданский указ, общественное мнение сделало его распоряжение недействительным. Разгневанный таким противодействием и своей болезнью, Мануил собрал епископов в Скутари в мае 1180 г. и пригрозил им собрать полный собор, включая папу римского, так как, по его словам, существующая формулировка отлучает от церкви Самого Бога. Евстафий, митрополит Солунский, поддержанный патриархом Феодосием, высказался против предложения императора. Спор продолжался, но после проволочек и увиливаний Мануила обе стороны осознали необходимость прийти к компромиссу. Соглашение, заключенное в мае 1180 г., исключило былое предание анафеме бога Мухаммеда; новообращенные вместо этого должны были проклясть самого Мухаммеда, его учение и его последователей. Император одержал победу в том, что убрал оскорбительные упоминания мусульманского Бога, тем самым облегчив путь для новообращенных, а епископы предотвратили любое обвинение в том, что Аллах – это еще одно имя христианского Бога, как явствует из православного катехизиса.

В то время как Мануил боролся с иерархами, он также прикладывал большие усилия в дипломатии. Наша информация об этой его деятельности исходит в основном от Вильгельма Тирского, который в 1179 г. возвратился с Третьего Латеранского собора, который проходил в Риме, и добрался до Константинополя в конце сентября. Там он вел беседы от имени папы Александра, хотя и неизвестно, какое именно дело у него было к императору. (Находясь в городе, он имел возможность видеть бракосочетания юного Алексея и Марии Порфирородной.) Вильгельм понимал греческий, и Мануил уважал эту его способность и знал, что Вильгельм занимает высокое положение в Иерусалиме. Архиепископ свидетельствует, что правитель осыпал его и его епархию привилегиями. 23 апреля 1180 г. он получил разрешение возвратиться в Палестину вместе с посольством Византии, состоявшим из знатных и известных людей. 12 мая четыре имперские галеры достигли порта Антиохии.

Вильгельм сообщает нам, что император доверил ему некую миссию к князю Боэмунду III и патриарху Эмери. Боэмунд незадолго до этого сочетался браком с Феодорой Комниной и, очевидно, был с ней еще в хороших отношениях. Как полагал Мануил, он мог быть сговорчивым, услышав предложения от Византии. То, что Эмери был тем, кто должен был принимать посольство, следовало из его необычного положения: будучи патриархом с 1139 г. (Боэмунд правил всего лишь с 1163 г.), Эмери был гордым, амбициозным и искусным политиком, а его авторитет и власть в Антиохии равнялись авторитету и власти самого князя. В 1159 г., когда Мануил контролировал Антиохию, Эмери сотрудничал с ним, хотя согласие между ними было нарушено появлением греческого патриарха наряду с латинским. Эта причина разлада, однако, уже давно исчезла, и император свободно обращался к обоим обладателям власти в княжестве. Какой именно была тема переговоров, Вильгельм на раскрывает.

Из Антиохии Вильгельм отправился в Бейрут, где встретился с королем Иерусалима Балдуином IV, с которым он и византийские посланники, очевидно, вели дела. Вильгельм просто пишет, что он вернулся в Тир 6 июля. Однако какая-то важная просьба была передана Балдуину, так как тот отправил в Константинополь посланника – своего дядю Жослена де Куртене, королевского сенешаля. О его миссии ничего не известно, за исключением того, что он поехал по поручению короля, остался в Константинополе и после смерти Мануила и все еще находился там 1 марта 1181 г. в обстановке заговоров, среди которых находился Алексей II.

Посольства, возглавляемые Вильгельмом и Жосленом, – установленные факты, а Мануил, как вскоре будет отмечено, отправил аналогичных посланцев и к султану Коньи. Несмотря на разрыв отношений между императором и Кылыч-Арсланом перед битвой при Мирикефалоне, между ними существовали давние дружеские отношения. Самое последнее нападение турок на Клаудиополис совершили, вероятно, туркмены (бродячие кочевники приграничных регионов), а не люди по указке из Коньи. Если сдержанность подходила его политике, Мануил, возможно, считал Кылыч-Арслана невиновным в их действиях.

Вильгельм Тирский скрывает суть своих дискуссий с Боэмундом, Эмери и Балдуином IV. Ключ к их содержанию лежит в отрывке из записей Евстафия Солунского, который в 1185 г. написал свой отчет о правлении Андроника Комнина, пока память о недавних событиях у всех была еще свежа. Упомянув о некоторых тиранических действиях Андроника против аристократии, он пишет о бегстве знати за границу. Он утверждает, что те, с кем Андроник поступил несправедливо, «уехали в качестве посланников среди многих величайших правителей восточных и западных регионов. Одни обратились к султану, говоря о произошедшем позоре – смерти недолго царствовавшего императора Алексея, которому предводитель агаренов давал клятву как наследнику своего отца Мануила; другие [обращались] к правителям Антиохии – светскому и церковному, а третьи – к королю Иерусалима, жаждая справедливости, так как оба эти правителя питали истинную братскую любовь и обещали помощь после смерти Мануила его сыну Алексею, которому было причинено зло». Историк далее приводит обращения к западным правителям; и ни про одного из них не сказано, что он имел обязательства перед Византией или Алексеем II.

Из этого отрывка явствует, что Кылыч-Арслан, Боэмунд III, Эмери и Балдуин IV давали «клятвы… питали искреннюю братскую любовь и обещали помощь» Алексею II. Беглецы из Византии полагали, что у них есть право апеллировать к турецкому и латинским владыкам и искать у них справедливости в отношении убийцы Алексея II. Такое допущение наводит на мысль, что в последние месяцы своей жизни Мануил просил этих иностранных правителей гарантировать трон его сыну. Поиски гарантий объясняют причину отправки посольства во главе с Вильгельмом Тирским в Антиохию и Бейрут. Действительно, то, что Вильгельм и Евстафий явно ссылаются на двоих правителей княжества Антиохия – Боэмунда и патриарха Эмери, – доказывает реальность такой договоренности: оба они дали слово и были обязаны выслушивать просьбы о помощи. Вдобавок Никита Хониат отчасти подтверждает тот факт, что султан Коньи имел обязательство защищать Алексея, когда он рассказывает, как в 1192 г. один из нескольких лже-Алексеев II отправился в Конью к Кылыч-Арслану за помощью. Молодой человек упрекнул султана за его небрежность и напомнил ему обо всех привилегиях, которыми его «отец» того удостоил. Очевидно, он потребовал от турок помощи, положенной ему согласно условиям старой договоренности. Сначала Кылыч – Арслан принял юношу с большими почестями.

Зная о своей приближающейся смерти, Мануил предпринял последние дипломатические усилия, чтобы защитить своего сына; но что именно он предложил турецкому и крестоносным владыкам в обмен на их гарантии, остается тайной. В семье Кылыч-Арслана были волевые, непокорные сыновья, любимцем из которых был его самый младший сын. Император, возможно, пообещал взаимные гарантии в отношении турецкого престолонаследия, но в равной степени возможно и соглашение о границах или территории. Перед королем Иерусалима стояла такая же проблема, что и перед Мануилом: он не мог прожить долго, а его наследник был ребенком. Палестине также нужна была помощь в борьбе с Саладином, растущая сила которого была очевидна каждому наблюдателю. Ситуация в Антиохии в то время менее ясна, но Боэмунду, возможно, понадобилась бы помощь против соседей-турок и армян. Вероятно, Мануил делал предложения, основанные на нуждах своих союзников. Тот факт, что Жослен де Куртене не успел завершить свою миссию до смерти Мануила, наводит на мысль о том, что соглашение с королем Иерусалима осталось не заключенным. Однако позднее беглецы из Константинополя считали его обязывающим, значит, какие-то обязательства, очевидно, все же существовали.

Еще одну проблему, которая стояла перед Мануилом в последний год его жизни, создавал Андроник Комнин. Этот авантюрист, представлявший собой в меньшей степени военную угрозу, нежели политическую, ранее объявил о своих притязаниях на трон; и император стремился устранить эту угрозу. Так как Андроник проживал в неприступной крепости в Понте, правитель Трапезунда Никифор Палеолог использовал хитрость, чтобы справиться с ним. Всем была хорошо известна сильная привязанность Андроника к своей возлюбленной Феодоре Комнине, и Никифор схватил ее, застав врасплох. Подавленный этим ударом, Андроник отправил посланцев к императору с просьбой простить его за былые прегрешения. Мануил с радостью согласился, и в июле 1180 г. Андроник прибыл в столицу. Там ему на помощь пришли его драматические способности: он обвил свою шею огромной цепью, конец которой достигал его ступней, и скрыл ее под одеждой. Затем в присутствии императора он сбросил одежду и явил его взору свои оковы. Это зрелище тронуло Мануила до слез, и он приказал, чтобы цепь была снята, а Андроник занял свое законное место при дворе. Андроник не соглашался до тех пор, пока один дворянин не освободил его от цепи своими собственными руками. Эту услугу ему оказал Исаак Ангел.

Мануил потребовал, чтобы раскаявшийся Андроник дал клятву верности правящей ветви Комнинов. Он должен был поклясться в том, что, если ему станет известно о каком-либо плане причинить вред императору или его сыну, он уведомит их об этом и приложит все возможные усилия к тому, чтобы предотвратить преступление. Таким образом, точно так же, как Мануил искал гарантий безопасности Алексея II за границей, он потребовал клятву от самого опасного из внутренних соперников. В обмен на свою капитуляцию и обещание хранить верность Андронику была возвращена Феодора, и он получил во владение огромную территорию, так как стал правителем Понта. Доходы с этой территории оказались в распоряжении Андроника, как будто это была большая прония (Ренье-Иоанн Монферратский, вероятно, владел Фессалониками на таких же условиях). Андроник поселился в Унье, где наслаждался тихой жизнью и ожидал развития событий в столице; но для того, чтобы обеспечить его правильное поведение, трое его законнорожденных детей – Мануил, Иоанн и Мария – находились в Константинополе. Старый император сделал все, что мог, чтобы утихомирить Андроника.

Никита Хониат утверждает, что Мануил, отказавшись признать приближавшуюся смерть, не назначил регентов, которые правили бы империей до достижения его сыном совершеннолетия. Михаил Сириец десятилетием позже писал, что Мануил сделал главным опекуном сына и правительницей империи свою жену Марию-Зену и назначил двенадцать людей знатного происхождения ей в помощь. Между этими двумя крайними заявлениями находится отчет Евстафия Солунского о том, что ребенок был оставлен на попечение своей матери, но и другие люди были назначены регентами. Он называет только патриарха Феодосия, чьи святость и высокие нравственные качества завоевали ему всеобщее уважение. Мы можем лишь гадать, кто были другими членами опекунского совета, но, безусловно, в нем преобладали Комнины и люди, связанные с ними. Более поздние события наводят на мысль, что в него входили Алексей Комнин протостратор – незаконнорожденный сын Мануила вместе с его любимым племянником Алексеем Комнином протосевастом. Едва ли могли быть забыты Мария Порфирородная и ее муж – кесарь Ренье-Иоанн; возможно, были и другие.

В последние месяцы своей жизни Мануил, очевидно, энергично трудился. Он предчувствовал свою смерть, наверное, еще в 1178 г., когда начал устраивать браки своих детей, – и уж точно к апрелю 1180 г. Не оставаясь праздным, он предпринимал все возможные меры к тому, чтобы подготовить вступление на престол своего сына; он лично отразил нападение турок в Вифинии и разработал стратегию, которая заставила Андроника сдаться. Он стремился навязать свою волю церкви в вопросе, связанном с новообращенными в христианство мусульманами. Но больше всего он был занят дипломатией с целью обеспечить мирное вступление на престол и продолжительное правление своего сына. Эти факты разрушают нарисованную Никитой Хониатом картину умирающего безвольного человека, находящегося под влиянием астрологов.

О болезни Мануила нам рассказывает в основном Никита Хониат. Его недуг, характер которого не указывается, начался до марта 1180 г., когда бушевал религиозный диспут. Мануил встал с постели, чтобы изгнать напавших турок. Когда его состояние ухудшилось, он перебрался во дворец Скутари в Дамалисе, где был чище воздух и меньше людей. В мае он имел там беседу с патриархом и заключил соглашения, которые положили конец спору. В июле ему, вероятно, стало чуть лучше, так как он смог дать аудиенцию смиренному Андронику. Возможно, именно к этому периоду явного улучшения относится картина, нарисованная Никитой Хониатом, если в ней вообще есть сколько-нибудь правды. Тогда Мануил мог с пренебрежением отнестись к патриарху и тем, кто делал мрачные пророчества. Позднее болезнь вернулась, Мануил признал, что его конец близок, и, если верить Никите Хониату, заговорил со своими придворными о возможной судьбе Алексея II. Он также дал патриарху письменное заявление, в котором он отрекся от прежней веры в астрологию.

24 сентября император пощупал свой пульс и понял, что конец совсем близко, после чего он удивил своих придворных, потребовав монашеское одеяние. В результате лихорадочных поисков был найден черный плащ; мягкие королевские одежды были сняты, и умирающий император был обернут в грубую одежду для царствия небесного. По словам Никиты Хониата, никто не мог глядеть на него без жалости. Как монах он получил имя Матвей. Вскоре он умер и был погребен в монастыре Христа Пантократора (Вседержителя) на берегу Золотого Рога. На его могилу была положена каменная плита, на которой покоилось тело Христа; эту реликвию Мануил повелел привезти из Эфеса и принес ее на своей собственной спине в монастырь Пантократора.

В долгой истории Византии уход Мануила в меньшей степени является поворотным пунктом, чем битва при Мириокефалоне несколькими годами раньше. И все же в кратковременной перспективе политические последствия 1180 г. принимают преувеличенные размеры. В последние годы жизни Мануил постарался подготовить дорогу для своего сына, но оставил ему в наследство нерешенные проблемы. В Константинополе царило высокое напряжение между франками и греками. Морская мощь Венеции, враждебность Барбароссы, явное злопыхательство Сицилии – все эти угрозы исходили с Запада. Турки могли быть быстро отброшены, но их продвижение было похоже на волны прилива, лижущие замки из песка в Анатолии. Славяне и армяне, которых держали в повиновении Комнины, мечтали об освобождении; а в это время во дворце группировки аристократов и чиновников боролись за власть. При жизни Мануил был на коне и сдерживал всех своей властью, дипломатией и авторитетом. Что могли сделать против этих всех сил ребенок, его мать и пожилой священник? Действительно, что мог сделать гений?

Глава 3
Последние Комнины: Алексей II и Андроник I

Смерть Мануила Комнина положила начало обвалу бедствий. В пределах старых границ империи армяне и сербы заявили о своей независимости; уже никогда эти народы не окажутся под властью Византии. Король Венгрии Бела III возвратил себе Далмацию, которую Мануил забыл возвратить, когда разорвал помолвку Белы с Марией Порфирородной. Венеция, многие жители которой томились в тюрьмах Византии, держалась на расстоянии и выжидала, какой оборот примут события. В Антиохии Боэмунд III бросил свою жену Феодору Комнину, так как теперь, когда союз с Византией стал бесполезным, он мог жениться на своей любовнице. Опасным также было и продолжающееся давление турок на византийские границы в Малой Азии.

Новый император Алексей II, над подготовкой правления которого Мануил столь упорно трудился, только-только отметил свой одиннадцатый день рождения. В шестнадцать лет он должен был стать совершеннолетним, но до этого времени вся полнота власти находилась в руках регентов. Что бы ни делал Мануил, чтобы выбрать сбалансированный опекунский совет, все оказалось бесполезным, так как власть его вдовы Марии-Зены Антиохийской (матери Алексея) превосходила власть остальных. Сам ребенок-император не участвовал в управлении государством, а проводил время в занятиях спортом и охотой.

Придворная знать воспользовалась возможностью, которую предоставило им долгое малолетство Алексея. Инстинкты многочисленных Комнинов, их родственников по браку и других знатных семейств столицы, сдерживаемые Мануилом, теперь сосредоточились на государственных должностях и имперских доходах, чтобы пополнить свои собственные. Их дворцы, свиты и утонченные вкусы требовали постоянных прибавок к их богатствам. Мария-Зена была последним человеком, который препятствовал бы жадности аристократов, так как она была еще относительно молодой и потрясающе красивой женщиной. Она не была заинтересована в стабильном правительстве и не желала вести уединенную жизнь, которую ее проницательный муж навязал ей. Вместо этого она искала себе для развлечения любовника, и велика была конкуренция среди подходящих отпрысков аристократических фамилий за ее благосклонность. Она выбрала Алексея Комнина протосеваста – сына старшего брата Мануила Андроника. Благодаря своему влиянию на нее Алексей к февралю 1181 г. сосредоточил всю власть в своих руках. Он управлял империей ради собственного блага, продавал должности за высокую цену и заставил юного императора издать указ о том, что ни один имперский документ недействителен без согласия протосеваста. Повсеместно ходили слухи о том, что он намеревался жениться на императрице-матери и стать отчимом императора, и Мария-Зена предположительно согласилась на этот план. Для других Комнинов и остальной знати Алексей протосеваст был мерзок не из-за своих прелюбодейных отношений с матерью императора, а потому, что его монополия исключала их из дележки прибылей. Даже латиняне считали его жадность и скупость тягостными.

В то время как столица терпела ненасытного Алексея протосеваста, из последующих событий явствует, что крупные землевладельцы в провинциях пользовались его милостями. Однако крестьяне и горожане жестоко страдали. Подробности мы можем почерпнуть лишь в ретроспективных и, бесспорно, предвзятых комментариях митрополита Афинского Михаила Хониата. В обращении к одному из правителей (или преторов, как их официально называли), позднее присланному Андроником, он заявляет, что до вступления Андроника на престол в 1182 г. Эллада от Темпе до Спарты была государственной фабрикой беззакония и несправедливости. Власть претора была скорее разрушительной, нежели благодетельной для народа. Подобно тому как отступающие персы разбрасывали в полях Фессалии яд, так и преторы наполняли Элладу своими пагубными делами. Особенно тяжкими были налоги на наследство: «…Церберы [чиновники] не позволяли страдающим душам спокойно и легко уйти, а тащили их в суд за их пожитками и разрывали их полотняный саван. По какой причине живые не могут оплакать мертвых? У них нет свободного времени, так как их пристрастно расспрашивают про деньги. Если у мертвых есть какие-то чувства, то умирающий скорбит, я думаю, о живых, которые так страдают». Для живых родственников усопшего, пишет он, не оставалось места, чтобы сесть и оплакать его, потому что все его имущество было захвачено, а сами они подвергались пыткам с целью заставить их выдать место, где спрятаны богатства. Смерть одного человека влекла за собой крушение всего хозяйства и семьи. Эти незаконные изъятия стали следствием продажи должностей.

Правительство протосеваста предпринимало усилия к тому, чтобы переманить на свою сторону монахов, потому что они имели возможность формировать общественное мнение. Мануил Комнин даровал монастырям столицы и близлежащих городов освобождение от уплаты налогов, но затем в катастрофический 1176 год (в этот год состоялась битва при Мириокефалоне. – Пер.) отменил это. В июле 1181 г. протосеваст через Алексея II аннулировал эту отмену и гарантировал пострадавшим монастырям их владения и финансовые привилегии. Монастыри во Фракии и Македонии тоже были освобождены от требований сборщиков налогов или «катепанов» (местных государственных чиновников) сдавать муку или мясо и от покупки или реквизиции жира и пеньки. Преторы, сборщики налогов, катепаны и их слуги в этих провинциях, ищущие жир и пеньку, получили приказ пропускать монастырские земли, как будто они не являлись частью владений, а находились за пределами территорий, облагаемых налогом. На нарушителей приказа налагались суровые наказания.

Алексей протосеваст и его советники тем самым пытались расположить к себе крупных землевладельцев и монастыри путем дарования им привилегий и освобождения от налогов. Эта политика, вредная для доходов государства и власти, встречала сопротивление чиновничества в Константинополе, среднего и низших классов города. Чтобы компенсировать их враждебность, регент обратился к многочисленным проживавшим в городе латинянам. Вильгельм Тирский утверждает, что Алексей протосеваст сильно полагался на помощь и пожелания западноевропейцев. Они составляли сухопутные и морские вооруженные силы в столице, нанятые, как утверждает Михаил Хониат, за большие деньги из различных шаек грабителей. По его словам, произошло варварское смешение народов, которое сопровождалось пьяным насилием и тиранией: власть латинян обвилась, как тис, вокруг живой империи. Антилатинская партия, которая вскоре возникла вокруг кесариссы Марии Порфирородной, начала разжигать ненависть масс к западноевропейцам, которые, по их словам, планировали полностью завладеть городом. Эта пропаганда отражена в утверждении Евстафия Солунского: «Ситуация в действительности была такая: императрица и протосеваст, теряя любовь римлян, обратились к латинянам, подкупая их подарками и предлагая им разграбить город, а римлян превратить в своих рабов, с тем чтобы полностью убедить их и снарядить для сражения… Это реальное обвинение было выдвинуто против латинян, которые не могли правдиво сказать, что они невиновны». Латиняне считали этот период с сентября 1180 по апрель 1182 г. золотым веком, лишь слегка омраченным алчностью правившего фаворита. Чтобы компенсировать казне щедрость по отношению к земельным магнатам, протосеваст, возможно, неукоснительно принуждал собирать те пошлины, которые полагалось взимать с западноевропейцев в городе – пизанских и генуэзских купцов; но, несмотря на эти и различные мелкие жалобы, латиняне настолько отождествляли себя с регентством, что называли его «нашей фракцией».

Протосеваст стремился продолжать направленную на Запад внешнюю политику Мануила. Когда в 1181 или начале 1182 г. герцог Австрийский Леопольд проезжал через Константинополь по пути в Святую землю (его мать была византийской принцессой Феодорой Комниной), он был принят с почестями. По отношению к мусульманскому Востоку протосеваст был настроен еще более примиренчески, чем Мануил: в мае – июне 1181 г. византийские посланники встретились с Саладином в Каире и запросили мира, предлагая освободить сто восемьдесят пленников-мусульман. Саладин принял предложение, и осенью был заключен договор. Эта дипломатическая учтивость в отношении к далеким правителям, однако, не могла помочь империи в решении ее самых насущих вопросов.

В феврале 1181 г. высокомерие и монополия власти протосевастом стали причиной заговора среди влиятельных придворных с целью освободить Алексея II от контроля со стороны его матери и ее любовника. Некоторые вельможи были, очевидно, членами первоначального регентского совета, отстраненными от реальной власти, а другие – видными аристократами и чиновниками. В их число входили: Алексей протостратор (незаконнорожденный сын Мануила), Андроник Лапард (муж племянницы Мануила Феодоры), Мануил и Иоанн (сыновья Андроника Комнина) и Иоанн Дука Каматир, эпарх (градоначальник) Константинополя; ядром этой группы были Мария Порфирородная Комнина и ее муж Ренье-Иоанн кесарь. Принцесса когда-то была наследницей трона, но ее насильственное и деспотическое смещение едва ли допускало приход к власти Марии-Зены; ее муж, с другой стороны, был слишком молод, чтобы сделать что-то большее, чем идти по ее стопам. Остальные придворные вельможи видели в ней естественного лидера в борьбе с протосевастом.

21 февраля, когда двор совершал свое ежегодное паломничество к гробнице святой Феодоры в Батис Риакс неподалеку от Константинополя, заговорщики рассчитывали убить Алексея протосеваста и захватить императора. Их планы были разоблачены, и многие руководители заговора предстали перед Феодором Пантехном – министром юстиции и финансов. Алексей протостратор, сыновья Андроника и Иоанн Каматир были заключены в тюрьму в Большом дворце; сам Пантехн получил должность Каматира и стал эпархом. Лапард и другие бежали за границу, а многих казнили.

Судьи, боясь действовать против пользовавшейся популярностью Марии Порфирородной и ее мужа, тянули до вечера с их арестом. Супружеская пара узнала об этом плане и нашла себе убежище в Святой Софии. Патриарх Феодосий, который был противником власти протосеваста, жалел принцессу, как и остальное духовенство. Находясь в безопасности в храме, она начала кампанию с целью свержения правительства путем народного восстания. Она наотрез отвергла обещанную амнистию и потребовала прощения всем заговорщикам и освобождения заключенных. Протосеваст отказался уступить и от имени императора пригрозил ей арестом. В ответ принцесса наняла грузинских и итальянских наемников и укрепила храм и окрестные здания, включая части Патриаршего дворца и прилегающие небольшие церкви. С помощью священнослужителей она раздала деньги городским нищим, чтобы привлечь их на свою сторону.

Вскоре после того, как кесари (так называли Марию и ее мужа вместе) нашли убежище в храме, к ним пришла группа имперских чиновников, чтобы привести в исполнение волю протосеваста. Когда пара отказалась покинуть храм добровольно, за резкими словами полетели стрелы. На Пасху напряженность усилилась: в следующую пятницу 10 апреля 1181 г. император и патриарх должны были обменяться ежегодным «поцелуем мира», но Феодосий Ворадиот испугался участия в этой церемонии и в последний момент отложил ее. Толпа, собравшаяся посмотреть на процессию, пришла в ярость из-за отсутствия патриарха. Враги Феодосия среди духовенства и знати воспользовались ситуацией, чтобы взбудоражить общественное мнение. Одна группировка, действовавшая в интересах императрицы-матери и Алексея протосеваста, даже открыла императору правду о поведении его единокровной сестры, но донос не произвел никакого действия на беспутного юнца. К полудню население города было уже настолько взвинчено, что началась уличная резня, которая привела к многочисленным жертвам.

Бои шли во всем городе. Большинство жителей встали на сторону Марии из жалости к ней и из ненависти к протосевасту и императрице-матери. Священники с иконами, крестами и хоругвями в руках возглавляли толпу, которая несколько дней подряд собиралась на Ипподроме и за пределами Августеона – церемониальной площади между Большим дворцом, Ипподромом и храмом Святой Софии. Оттуда, громко выкрикивая приветствия императору и проклятия двум регентам, люди напали на расположенный рядом дворец – опорный пункт императорской партии. Городские особняки многих приверженцев протосеваста, в том числе Феодора Пантехна, были разграблены. Впервые со времени восшествия на престол Алексея I Комнина в 1081 г. константинопольская толпа заставила почувствовать свою силу; аналогичные вспышки были характерны и для последующего периода до латинского завоевания.

Встревоженный таким вызовом своей власти, протосеваст собрал во дворце войска из европейской и азиатской армий. Они готовились к решительному наступлению на Святую Софию, а в это время принцесса приказала разрушить дома между огромным храмом и Августеоном. Ее войска заняли Милий (триумфальную арку за Августеоном) и маленькую церковь Святого Алексея на софийской стороне огромной площади. Рано утром 9 мая 1181 г. императорские солдаты под командованием Саббатиоса Армянина вышли из дворца, чтобы завладеть церковью Святого Иоанна Богослова в Диппионе, обращенной к Святой Софии и стоящей на другом конце большого открытого пространства Августеона. В середине утра императорские силы вытеснили сторонников кесарей из Милия и церкви Святого Алексея, и в то же самое время другие войска из дворца оккупировали узкие улочки, ведущие к Святой Софии из других городских кварталов. Таким образом они изолировали принцессу от ее сторонников среди населения. Несмотря на неоднократные перемены фортуны, императорские войска добились преимущества, и к концу дня сторонники кесарей удерживали только Святую Софию и подступы к Августеону через здание Thomaites и Макрон (очевидно, это аркада, идущая вдоль второго яруса Thomaites). Солдаты императора даже заняли pronaos (нартекс – притвор, помещение с западной стороны христианской церкви) огромного храма, но не смогли пройти в двери и войти в неф. Тогда кесарь Ренье-Иоанн собрал сто пятьдесят своих сторонников (возможно, это были итальянцы из его собственной свиты) в Макроне и, по словам Никиты Хониата, приказал им выдворить нападавших из церквей. Этот отряд пошел в атаку и изгнал императорских солдат с Августеона, убив одного человека, который явился единственной потерей в тот день, упомянутой Хониатом. И хотя кесарийцев было, очевидно, слишком мало, чтобы удерживать огромную площадь, и они отступили в свои укрепленные здания, солдаты императора боялись снова оккупировать эту площадь. Стычки продолжались до тех пор, пока не наступила ночь.

В то время как казалось очевидным, что сторонники императора в конечном счете победят, их победа могла повлечь за собой бой и резню внутри Святой Софии – осквернение, которое могло лишь нанести вред авторитету уже и без того непопулярной власти. Так как компромисс казался возможным, патриарх повел переговоры с императрицей-матерью. Напомнив ей о последствиях осквернения церкви, он запросил перемирия. Андроник Контостефан, Иоанн (Ангел) Дука и другие представители знати поддержали эту просьбу, и принцессе, ее мужу и их сторонникам была дарована амнистия. Однако другие лидеры заговора остались в тюрьме.

Так закончилась «священная война» (названная так священнослужителями вроде Евстафия Солунского), которая велась в самих стенах огромного храма. Латиняне участвовали в ней с обеих сторон: итальянцы кесаря хорошо сыграли свою роль, а сторонников императора поддержала дворцовая охрана, состоявшая из франков и варягов. Большая колония латинян в Константинополе поддержала протосеваста. Как burgesses (феодальные подданные империи), латиняне должны были оказывать правительству помощь и давать советы, и по этому поводу два независимых латинских хрониста приписывают победу режима помощи западноеврпейцев. (Евстафий считал, что латиняне намеревались использовать эту войну в качестве оправдания разграбления города и порабощения византийцев, но сделать это им помешала ее кратковременность.) Константинопольская чернь, подогреваемая ненавистью к западноевропейцам, поддержала Порфирородную. События вели к кульминации в отношениях двух народов, которые жили бок о бок в этом древнем городе.

Заговорщиков, которые засели в Святой Софии, защищали клятвы, гарантировавшие их безопасность, но ни слова не было сказано в отношении патриарха, которого протосеваст обвинил в поощрении сторонников кесарей. Поэтому Алексей перед высшими церковнослужителями обвинил Феодосия Ворадиота в подстрекательстве к мятежу и использовании храма в качестве крепости. Он быстро добился бы низложения Феодосия, если бы кесарисса не поддержала своего недавнего благодетеля. Протосеваст все же добился отправки патриарха в монастырь на остров Теревинф, расположенный в Мраморном море, а приверженец правящей власти стал управлять храмом в ее интересах. Позднее протосеваст перевел патриарха назад в Константинополь – в монастырь Христа Пантепопта. В конечном итоге, вероятно, осенью 1181 г. под давлением императрицы-матери и других членов семьи Комнинов он разрешил Феодосию вернуться на патриарший трон. Путешествие Феодосия из монастыря Пантепопта в патриарший дворец заняло целый день, настолько шумным был прием, оказанный народом человеку, мужество и святость которого завоевали ему любовь народных масс.

Попытка Марии Порфирородной свергнуть существующий режим изнутри провалилась. Бунта народных масс было недостаточно перед лицом обученных и дисциплинированных наемников, и лишь нападение на город извне могло внушать надежду на успех. Народ это отчетливо понимал: в разгар штурма толпой дворца 10 апреля 1181 г. распространился слух, что армия Андроника Комнина достигла азиатского берега Босфора, и огромная радость и новое воодушевление вновь охватили противников протосеваста.

На самом деле приход этого существующего по слухам войска состоялся почти через год после рассматриваемых событий. Его полководец Андроник Комнин (сын брата Иоанна II Исаака севастократора) был народным любимцем благодаря своим дерзким поступкам и несогласию с политикой Мануила I. Высокий и статный, с раздвоенной бородкой, которую можно увидеть на монетах, отчеканенных с его портретом, на тот момент он был мужчиной слегка за шестьдесят, но сохранил все свои умственные и физические способности и обладал отличным здоровьем. О его характере существуют самые различные мнения, но все они сходятся в том, что им двигало желание добиться власти. Он выбрал путь лжереформатора, не чуравшегося актов насилия. В годы его правления, как утверждают, в столице чередовались периоды жестокости с разнузданными оргиями в его загородном убежище. Его более ранние любовные похождения, известные во многих местах, не насытили его в преклонном возрасте; он даже прибегал к наркотикам, чтобы взбодрить свои угасающие сексуальные возможности. Свои последние дни на свободе он провел в компании своей жены и любимой наложницы, которые просили за него, когда он попал в руки своих преследователей. Одаренный острым умом, он особенно выделял послания Павла, фразами из которых он пересыпал свои письма. Ему нравилось общество образованных людей, как светских, так и церковнослужителей, но, что отличало его от византийцев, совсем не любил богословские споры: однажды он пригрозил бросить императорского секретаря Иоанна Киннама и архиепископа Новых Патр Евфимия Малаки в реку Риндакос, если они не прекратят спорить о том, что означала фраза Христа: «Мой отец более велик, чем я». И все же подобно своим современникам Андроник был чрезвычайно суеверен и горел желанием узнать будущее.

С поста правителя Понта Андроник наблюдал за тем, как разворачиваются события в Константинополе. В число заговорщиков в 1181 г. входили его сыновья Мануил и Иоанн, которые теперь были заложниками в Константинополе, взятыми для гарантии его хорошего поведения. Другие лидеры движения обменивались с ним письмами, а его дочь Мария была среди людей, укрывшихся в Святой Софии. Спустя месяц после заключения перемирия все те, которые получили амнистию, должны были предстать перед властями в знак демонстрации своего правильного поведения. Но оказалось, что Мария бежала к своему отцу в Синоп, где и сообщила о том, что случилось в столице. Она рассказала, как население искало спасения сначала у Бога, а затем надеялось на Андроника, которого люди ставили лишь чуть ниже Бога. Пришли еще письма, подтверждавшие все то, что рассказала Мария, и просившие его поторопиться, чтобы спасти город. Помощь изнутри казалась гарантированной, а деньги и людскую силу можно было заимствовать в Понте. Оправдание было найдено быстро: перед смертью Мануила Андроник дал клятву поддерживать его и его сына Алексея и защищать их от всех угроз. Он начал с того, что написал письма юному Алексею II, патриарху Феодосию и противникам протосеваста, в которых он выражал недовольство передачей власти фавориту Марии-Зены и, используя свои риторические таланты и фразы из посланий апостола Павла, представил себя с самой благоприятной стороны. Он даже утверждал, что Мануил дал ему особое поручение оберегать Алексея II, что было искаженной интерпретацией его клятвы.

По-видимому, Андроник провел большую часть 1181 г., собирая войско и формируя флот из небольших торговых судов; значительную часть его солдат составляли, вероятно, пафлагонские наемники. К осени Андроник был готов выступать, но он продвигался вперед очень медленно, чтобы создать ложное впечатление, будто он ведет большую и неповоротливую для маневров армию. По мере своего продвижения он занимался пропагандой: заявлял, что будет лучшим опекуном для Алексея II, чем Алексей протосеваст, который целыми днями спал, а по ночам кутил; он также подкупил некоторых влиятельных людей. Так Андроник шел вперед, не вступая в сражения, только Никея под управлением Иоанна (Ангела) Дука и далекая Фракисийская фема оказали ему сопротивление. В последнюю входила долина Меандра и прилегающие к ней регионы; ее столицей была Филадельфия, а правителем – Иоанн Комнин Ватац великий доместик.

В конце концов, протосеваст послал армию под командованием Андроника Ангела дать отпор наступающему мятежнику, но его войско потерпело поражение, а полководец был вынужден бежать в Константинополь. Там его допросили насчет присвоенных денег, выделенных для войска, и обвинили в проандрониковских настроениях. Ангелу и его сыновьям, включая будущих императоров Исаака II и Алексея III, пришлось забаррикадироваться в своем особняке, из которого они безуспешно пытались взбунтовать народ. Вскоре их вынудили бежать к самому Андронику, который принял их как земных ангелов (игра слов, связанная с их фамилией). Переход Ангелов на сторону противника весной 1182 г. настолько воодушевил Андроника, что он прошел мимо Никеи и Никомидии к берегам Босфора. Он разбил лагерь на высотах над Халкидоном, а его флот встал на якоря вдоль побережья.

Андроник попытался распределить свое войско таким образом, чтобы произвести максимальное впечатление на обитателей Константинополя: его лагерь вдоль высот был таким протяженным, а бивачные костры столь многочисленными, что произвели значительный эффект. Если верить Евстафию, который писал в явно антиандрониковском духе, те люди, которые проводили инспекцию армии, сочли условия неблагоприятными. Боевые корабли на самом деле были шлюпками, палатки были расставлены на большом расстоянии друг от друга, войско представляло собой пестрое многонациональное сборище, а кони в кавалерии едва годились для верчения мельничных колес. Посетители приходили в лагерь в большом количестве – сначала тайком, а затем и открыто. Несмотря на свое разочарование, они решили довериться личным качествам Андроника и предложили ему переправиться через пролив.

Тем временем Алексей протосеваст не сидел сложа руки. Его войска, не считая дворцовой охраны, были рассеяны после разгрома Андроника Ангела, но у него по-прежнему оставался флот. Часть его он полностью укомплектовал верными ему латинянами, а другую часть – византийцами. Он хотел передать командование флотом латинянину, но великий адмирал (мегадука) Андроник Контостефан настоял на своем праве занимать главную властную должность, соответствующую его положению. Этот флот перегородил Босфор, не давая возможности нападающей армии переправиться на другой берег. В такой тупиковой ситуации протосеваст предложил Андронику провести переговоры. Георгий Ксифилин (один из священников Святой Софии и будущий патриарх) отправился в качестве посланника в Халкидон, где предложил Андронику прощение, большое вознаграждение и высокую должность, если он прекратит свой мятеж. Однако было сказано, что Ксифилин предал свое посольство, не сообщив Андронику все предложения. Мятежник гордо отверг предложенное и в ответ выдвинул свои условия: протосеваст должен уйти со своего поста и дать полный отчет о своем правлении, императрица-мать должна быть отправлена в монастырь и пострижена в монахини, а юный император должен получить свободу править согласно воле своего отца. Безвыходное положение продлилось еще два дня, пока Андроник Контостефан со всеми кораблями с командами, состоявшими из византийцев, не переметнулся к бунтовщику в Халкидоне.

Это событие было последним ударом по надеждам Алексея протосеваста на успешную оборону города. Представители константинопольских простолюдинов теперь свободно перемещались через проливы. И хотя на них сильное впечатление произвели красноречие и личность Андроника, они все еще хотели поторговаться с ним. Протосеваст, видимо, пассивно ожидал решения своей судьбы; вероятно, он надеялся, что его защитит латинская колония. Он не сумел результативно использовать удерживаемых заложников, включая сыновей Андроника – Мануила и Иоанна. Возможно, он боялся, что давление на заложников заставит церковь, защищавшую недавних заговорщиков, заключить союз с простолюдинами, и надеялся на помощь церкви в достижении компромисса. Вместо этого в один прекрасный день в апреле 1182 г. пленники были освобождены, а сам протосеваст схвачен франками из собственной охраны, которых, очевидно, подкупили сторонники Андроника. Ночью арестованного перевезли из дворца в Дом Михаилица – часть Патриаршего дворца, где его охрана не давала ему даже спать до тех пор, пока не вмешался патриарх. Через несколько дней его под градом оскорблений толпы отвезли к морю и в Халкидон, где он был ослеплен с согласия Андроника и видных аристократов. Очевидно, он закончил свои дни в монастыре.

Теперь Андроник должен был выполнить свою часть соглашения с лидерами толпы, в поддержке которых он нуждался. Вековая ненависть населения к западноевропейским торговцам, мешавшим им торговать, должна была получить выход. Пока сам Андроник выжидал в Халкидоне, он послал отряд своих пафлагонских варваров в город, чтобы удостовериться в том, что толпа может безнаказанно напасть на латинские кварталы. В апреле 1182 г. последовала резня латинян, которая стала вехой в растущей враждебности Востока и Запада. Этот удар не был направлен на латинских наемников из дворцовой охраны, которые не только могли защитить себя, но и перешли на сторону Андроника. Население накинулось на купцов, их семьи, а также католических монахов и священнослужителей, которые жили в многолюдных кварталах вдоль Золотого Рога. Главными жертвами стали пизанцы и генуэзцы, так как на тот момент в городе было мало венецианцев (разрыв Мануила с Венецией практически не был преодолен). В напряженной атмосфере дней, последовавших за арестом и заключением протосеваста в тюрьму, некоторые итальянцы получили предупреждение от своих друзей-византийцев о грозящем им нападении и вместе со своими домочадцами погрузились на корабли, стоявшие в гавани; но большинство из них остались в своих домах.

При нападении толпы не было сделано никаких попыток защититься. Группы простолюдинов рыскали по улицам в поисках латинян. Первыми жертвами стали те, кто был беспомощен: женщины и дети, старики и больные, священники и монахи. Их убивали на улицах и в домах, вытаскивали из их убежищ и лишали жизни. Жилища и церкви, заполненные беженцами, сжигали, а в больнице госпитальеров Святого Иоанна больных убивали прямо в кроватях. Церковнослужители были особыми объектами ненависти толпы. Папскому посланнику кардиналу Иоанну отрубили голову, привязали ее к собачьему хвосту и таким образом протащили по городу. Неродившихся младенцев вырезали из утроб матерей. Толпа даже выкапывала мертвецов и глумилась над трупами. Православные священнослужители возглавили поиски спрятавшихся латинян, чтобы отдать их в руки убийц. Некоторых западноевропейцев – якобы четыре тысячи – пощадили, но лишь для того, чтобы продать в рабство туркам. Вот к такому концу привели латинян в Константинополе их гордость и власть.

Но не все латиняне пали жертвами этой кровавой бойни. К тем, кто сел на корабли до ее начала, присоединились многие, которые спаслись бегством, когда толпа начала наступать. Несколько кораблей были сожжены у береговой линии, когда беглецы пытались попасть на них. Многие уцелевшие суда были византийскими боевыми кораблями, которые протосеваст передал латинянам для борьбы с Андроником. Теперь более сорока четырех галер и множество более мелких кораблей направились к Принцевым островам (в Мраморном море неподалеку от города), где выжившие собрались на совет. Полные гнева, они решили отомстить, выбрав самые легкие и доступные для этого цели: монастыри, которыми были усеяны острова и побережье Мраморного и Эгейского морей. Они были не только очень богатыми, но и беззащитными. Более того, в них обитали монахи, смерть которых стала бы отмщением за преступления столичного православного духовенства и смерть латинских монахов и священников. Немедленно начались грабежи и поджоги этих монастырей. Пока осуществлялось это возмездие, к флоту присоединялись все латинские корабли, которые встречались на его пути, чтобы нарастить его численность. Были разграблены многие прибрежные города, и даже Фессалоники подверглись короткому визиту, но не понесли существенного ущерба. За этим последовал уход генуэзских и пизанских купцов из провинциальных городов империи; кто-то из них уехал в Сирию, а другие вернулись в Италию.

И хотя Генуя и Пиза сильно пострадали как по числу убитых горожан, так и по количеству утраченного имущества и товаров, они не стали совершать прямых нападений на империю. Возможно, несчастья, которые постигли венецианскую экспедицию, попытавшуюся нанести ответный удар за нападения Мануила в 1171 г., помешали этим двум городам последовать этим путем. Возможно, Византия, возрожденная Андроником, казалась слишком сильной для них; и союз нового императора с Венецией, который вскоре был заключен, возможно, удержал от любых кровавых действий. Вместо этого власти Генуи и Пизы разрешили своим гражданам получать частную компенсацию с корабельных перевозок и территории Восточной империи. Так появилась напасть – пираты, которые за несколько лет опустошили Эгейские острова и превратили устья рек Ликии в прибежища мародеров. Ущерб, нанесенный генуэзскими и пизанскими корсарами, был таким огромным, что, когда посланцы этих городов впоследствии потребовали большие суммы в качестве компенсации за массовую резню, представитель императора отпарировал, что претензии Византии, связанные с убытками, причиненными пиратами, уравновешивают и отменяют требования итальянцев.

Отчасти из-за нарушения связи между Константинополем и Западной Европой как последствия массовой бойни латинян эхо событий, произошедших в этом городе, было явно приглушено на Западе. Среди итальянских летописцев только пизанец упоминает о них; и лишь немногие авторы по ту сторону Альп затрагивают эту тему. Однако власти двух пострадавших городов об этом не забыли и составили отчеты о своих убытках, чтобы представить их будущему правителю Византии. Все итальянские купцы, вероятно, понимали глубину той ненависти, которую питали к ним византийцы, и степень опасности их положения в Константинополе, так как когда латиняне наконец вернули себе свои позиции в нем, они старались укрепить их, организовав оборону своих кварталов и получив дополнительные гарантии безопасности от властей. Массовая бойня сделала итальянцев острожными и продемонстрировала, что экономического главенства недостаточно без политической власти. В конечном счете, когда становилось очевидно, что византийские императоры ненадежны, их заменяли на правителей-латинян. Так появилась одна из причин Четвертого крестового похода.

Так как теперь не оставалось никакой альтернативы принятию Андроника в качестве законного регента империи, патриарх Феодосий прибыл в Халкидон, чтобы выразить ему свое повиновение. Андроник приветствовал его с уважением как единственного истинного и благочестивого сторонника юного Алексея II. Однако еще умирающий Мануил предупреждал патриарха о характере и намерениях Андроника, и он сразу же получил этому подтверждение. Патриарх сказал: «Я раньше лишь слышал о тебе, а теперь я вижу и отчетливо узнаю (тебя)». Андроник уловил двойной смысл и ответил: «Узри сильного армянина». Когда Андроник похвалил патриарха за его заботу об императоре, Феодосий ответил, что он действительно ранее заботился о мальчике, но с того момента, когда Андроник взял власть, он стал считать Алексея II погибшим. Андроник потребовал объяснить, что это значит, но патриарх побоялся открыто обвинить его в планировании убийства и просто переложил свою ответственность за воспитание мальчика на мятежника.

Пока Андроник находился в Халкидоне, делами в городе заправляли его друзья и доверенные лица. Когда все было подготовлено, он пересек пролив. Император и императрица-мать были отосланы во дворец в Мангане, где Андроник попытался наладить с ними контакт и выразил свое почтение императору, однако к Марии-Зене отнесся с пренебрежением. Затем Андроник разбил свой лагерь в пригороде Филопатионе, прежде чем войти в сам город, где к нему присоединились все представители знати. Однажды ночью возле его палатки был схвачен нищий, которого горожане заподозрили в колдовстве с целью навредить Андронику и стихийно сожгли его, чтобы угодить новому регенту. Наконец, он официально вошел в город и сначала отправился к могиле Мануила в монастыре Иисуса Пантократора. Людям показалось, что там он плакал; но, по слухам, он на самом деле изрыгал оскорбления над могилой своего врага, давая выход своей ненависти ко всей семье Мануила. Андроник проживал по очереди в частных особняках видных аристократов, забрав у них бразды правления и заново знакомясь с богатством и властью их владельцев, ведь он жил вдали от столицы много лет. В конце концов он поселился в House Michaelitzes в Патриаршем дворце, сделав его центром своей деятельности.

На Троицу 16 мая 1182 г. Андроник заново короновал Алексея II в Святой Софии. На церемонии регент встал на колени перед императором и на реликвии – Истинном Кресте поклялся поддерживать и защищать его. Для пущего эффекта он отнес Алексея II из храма во дворец на руках. Император получил разрешение продолжать свои занятия, в том числе охотой, но он был окружен охраной, преданной Андронику; особенно тщательно следили за тем, чтобы к императору не приближались никакие люди, враждебные новой власти.

Сам Андроник контролировал администрацию. Так как он желал расширить партию верных ему людей, он в первую очередь наградил своих сторонников. Пафлагонцы и другие, сослужившие ему хорошую службу, получили почести и подарки, а самые высокие должности перешли к его сыновьям и главным сподвижникам. Большое количество влиятельных людей, включая большинство крупных чиновников, перешли на его сторону. Он подготовил себе путь с помощью пропагандистской кампании, когда шел с войском на столицу: ничего не желал крупный чиновник больше, чем того, чтобы власть (как провозглашал Андроник) снова оказалась в руках центрального правительства, и тогда провинциальные землевладельцы больше не будут поступать по-своему. Евстафий утверждает, что лишь несколько человек сторонились нового регента; даже добрые христиане не увидели ловушки, которые он расставлял.

Подчинение оппозиции новой власти было такой же насущной необходимостью для Андроника, как и рост рядов его приверженцев. Иоанн Комнин Ватац, великий доместик и правитель Филадельфии, уже был готов выступить против Андроника. Он активно побуждал своих сторонников в азиатских городах бороться с фракциями, которые поддерживали там Андроника. Началась гражданская война, победа в которой явно склонялась на сторону Андроника. Вскоре после укрепления своих позиций в Константинополе (вероятно, летом 1182 г.) Андроник послал войско в Филадельфию под командованием Андроника Лапарда. Этот полководец, недавно вернувшийся из ссылки, был участником заговора Марии Порфирородной. Его войско было достаточно велико, чтобы осадить город. Ватац был слишком стар и болен, чтобы энергично командовать своей армией, а его двое сыновей не смогли ничего поделать с Лапардом, поэтому Ватац приказал доставить себя на вершину холма, с которого он руководил сражением, и разгромил войска противника. Однако спустя несколько дней он умер, и жители Филадельфии, которые чувствовали свою изоляцию и, наверное, находились под влиянием проандрониковских элементов, отправили регенту прошение о прощении. Двое сыновей Ватаца были вынуждены бежать сначала к султану Коньи, а затем на Сицилию. Однако на пути к этому острову их корабль прибыл на Крит; там их узнал какой-то солдат-франк, и их бросили в тюрьму, а впоследствии ослепили по приказу Андроника. На тот момент Малая Азия была разгромлена.

Внутренняя оппозиция, а особенно устранение ее возможных будущих лидеров, также занимали мысли Андроника. Принцесса Мария Порфирородная проявила себя как человек, способный организовать заговор против бывшего правителя. У нее были последователи среди жителей Константинополя, которые соперничали со сторонниками Андроника. Вдобавок она была близкой родственницей императора, и у нее было больше прав на корону, чем у регента. Поэтому ее и ее мужа Ренье-Иоанна Монферратского всегда держали во дворце, хоть и обращались с ними уважительно и гуманно. Однако впоследствии они умерли: кесарь вскоре после своей супруги. По слухам, которым не полностью доверяет даже Никита Хониат, евнух Птеригионит давал им медленно действующий, подрывающий силы яд; с этой целью его и подкупил Андроник.

Другую опасность представляла императрица-мать Мария-Зена Антиохийская, которая могла однажды задумать освободить Алексея II от контроля со стороны Андроника. В присутствии знати он обвинил ее в заговоре против государства, настроил против нее население и получил согласие патриарха Феодосия на ее изгнание из дворца. Прежде чем осуществить это решение, Андроник поинтересовался мнением судей велума, которые входили в главный судебный орган империи. Трое судей (Деметрий Торник, Лев Монастериот и Константин Патренос), которые в то время находились в оппозиции к Андронику, спросили его, по распоряжению ли императора Марию-Зену удаляют из дворца, тем самым ставя под сомнение действия регента. Андроник пришел в ярость и вскричал: «Это люди, которые подстрекали протосеваста к жестоким поступкам! Схватить их!» Но прежде чем охрана сумела выполнить приказ, стоящая рядом толпа окружила трех судей и избила их до полусмерти. Марию-Зену немедленно выслали в монастырь Святого Диомеда.

До сих пор Андроника поддерживала большая часть придворной знати, ненавидевшей протосеваста; фактически его успех зависел от того, что на его сторону переметнулись Андроник Ангел и мегадука Андроник Контостефан. Очевидно, удаление из дворца императрицы-матери встревожило этих людей, так как в этот момент сформировался заговор. Его возглавили двое вышеупомянутых людей, их сыновья и логофет дрома (министр иностранных дел) Василий Каматир Дука; но к заговору примкнули и многие другие. Андроник быстро раскрыл заговорщиков и послал солдат схватить виновных магнатов. Среди схваченных оказались Контостефан, четверо его сыновей и Каматир; они были ослеплены. Многих посадили в тюрьму, и некоторые из них были позднее ослеплены, но Андронику Ангелу и шестерым его сыновьям удалось скрыться на корабле, нагруженном пустыми кувшинами, на котором они бежали в Сирию, где отец умер; его сыновья стали непримиримыми врагами Андроника Комнина.

История Марии-Зены на этом не закончилась. Раскрытие заговора заставило многих из тех, которые, возможно, были вовлечены в него на периферии, внезапно стать пылкими сторонниками нового режима. Чтобы показать свое рвение, они требовали крови императрицы-матери. Ее обвинили в том, что она написала своему деверю – королю Венгрии Беле III и предложила ему вторгнуться в Балканские провинции. Андроник издал указ о казнях предателей империи, который подписал Алексей II. Согласно его положениям, регент принял решение лишить Марию-Зену жизни. Для исполнения приговора Андроник выбрал своего сына Мануила и брата своей жены – севаста Георгия, но они отказались, сказав, что не одобряют казнь. Это был лишь первый из нескольких случаев, когда Мануил открыто воспротивился жесткому курсу, взятому его отцом. Разгневанный такой осторожной позицией членов собственной семьи, Андроник передал это поручение своим ставленникам Константину Трипсиху этериарху (начальник личной охраны императора) и евнуху Птеригиониту. Они утопили Марию-Зену, чьи красота и несчастья тронули даже здравомыслящего Никиту Хониата настолько, что он выразил свое сожаление по этому поводу.

После заговора Контостефана – Ангела Андроник приступил к террору в отношении знати: одни были отправлены в ссылку, другие – заключены в тюрьму или ослеплены. Всему этому у Андроника были следующие предлоги: принадлежность к знатному сословию, военный опыт или пренебрежительное отношение к нему с их стороны в прошлом. Их знатность связывала их с императорской семьей, давая им косвенные основания претендовать на трон. Мужчины, имевшие опыт военных действий, могли быть опасными противниками на поле боя, как это продемонстрировал Иоанн Комнин Ватац. Андроник на протяжении многих лет был не в ладах с придворными Мануила, а возраст не смягчил его нрав и не ухудшил память. Теперь погоня за его благосклонностью стала такой неистовой, что возможно стало предательство между друзьями и членами семьи. Доносы и ответные доносы стали обычным делом, и даже шутки и случайные фразы доносили безжалостному регенту. Доносители присоединялись к жертвам своих доносов в тюрьме, слуги предавали хозяев. Однажды Иоанн Кантакузин набросился с кулаками на евнуха по имени Цита, который возложил вину за происходящие в обществе бедствия на некомпетентность Алексея II, и за такое нападение вельможа был ослеплен и брошен в тюрьму.

Бедствий, упомянутых евнухом, было много, особенно на границах империи. Марию-Зену обвиняли в поддержании связи с королем Венгрии Белой III, и именно оттуда империи стала грозить самая непосредственная угроза. После смерти Мануила Бела возвратил себе Северную Далмацию и Зару; теперь, увидев для себя шанс, он оккупировал пограничные города Белград и Браничево в долине Дуная и стал продвигаться по Моравии. Ниш, до недавнего времени процветающий город, был захвачен, и завоеватель двинулся по долине реки Нишавы к Софии, откуда он увез реликвии святого Иоанна Рыльского в венгерский Гран. Летом 1183 г. Беле безуспешно противостояла византийская армия под командованием Алексея Враны и Андроника Лапарда. Венграм активно помогали Стефан Неманя и сербы, которые добились независимости Рашки и Зеты сразу после смерти Мануила. Теперь они стремились расширить свои владения, и Неманя вскоре получил остатки византийской Далмации. Бела, очевидно, ушел из Софии, но сохранил за собой Белград и долину Моравы. Это было начало краха власти Византии на Балканах. Когда в 1189 г. там проходили крестоносцы Барбароссы, большинство городов были в запустении.

Султан Коньи Кылыч-Арслан II не замедлил воспользоваться ситуацией. В то время когда Андроник захватил власть в Константинополе, а Ватац поднял восстание, он усилил натиск на границы империи. Созополис в Писидии был взят, Кютахья – разрушен, и даже Атталия на средиземноморском побережье подверглась нападению. Лишь после разгрома Ватаца султан вроде бы прекратил агрессивные действия; при этом его двор по-прежнему предоставлял убежище тем, кто спасался от Андроника.

Прежде чем надеть императорскую корону – каково и было его намерение, – Андроник счел необходимым привязать к себе тех членов семьи Комнинов, которых он не отправил в ссылку и не казнил. Ему также очень хотелось избавиться от патриарха Феодосия, который пользовался огромной популярностью в народе. Чтобы достичь этих целей разом, он предложил своей незаконнорожденной дочери Ирине от любовницы Феодоры Комнины – дочери брата Мануила Исаака севастократора – заключить брак. Ирина должна была выйти замуж за незаконнорожденного сына Мануила Алексея протостратора, матерью которого была другая Феодора Комнина – дочь одного из братьев Мануила. Однако Ирина и Алексей состояли в запрещенной степени родства. Андроник отправил в синод краткое письмо, которое было зачитано и народу, в котором доказывал (если верить Никите Хониату), что этот брак будет способствовать соединению восточной и западной частей империи и освобождению узников, равно как и продвижению многого другого, полезного народу. Мнения в синоде разделились, но его большинство, подкупленное деньгами и почестями, одобрило этот союз, и церемония бракосочетания состоялась под руководством архиепископа Болгарского. Одержавшие верх члены синода утверждали, что раз оба ребенка незаконнорожденные, то они в глазах закона не имеют отношения к своим отцам, а значит, нет никаких препятствий для заключения брака. Патриарх Феодосий не смог «проглотить» такой довод и отказался одобрить этот брак, несмотря на угрозы; но он добровольно удалился в монастырь на острове Теревинф, где и прожил оставшуюся жизнь. Андроник с радостью воспринял эту молчаливую отставку и избрал нового патриарха Василия Каматира (не путать с его тезкой – ослепленным логофетом дрома), который возглавлял проан-дрониковское духовенство.

Теперь препятствия к тому, чтобы Андроник надел императорский пурпур, были убраны; не хватало только оправданий. Зная, что толпа верит его словам и доверяет лишь ему в спасении империи, он принялся будоражить общественное мнение, которое должно было потребовать его коронации. Сначала он начал громко сетовать на свои невыносимые ношу и страдания, которые он претерпевает, служа народу, и вздыхать по своей былой приятной жизни в Понте, где он наслаждался богатством и сокровищами искусства. Он попросил освободить его от его трудов, утверждая, что иконы Одигитрии достаточно, чтобы защитить город от бед. В то же время он приказал демагогам разжигать в народе суеверный страх того, что если он покинет город, то город погибнет, если он, Андроник, не будет связан с Алексеем II. Многих людей из народа, а также тех аристократов, которые были приверженцами Андроника, взволновала эта угроза; восстания в городах Вифинии – Никее и Бурсе – стали финальным аккордом. Итак, в сентябре 1183 г. Андроник подготовил декларацию о необходимости иметь зрелого правителя, наряду с более младшим, и его доверенные лица стали подстрекать народ кричать: «Долгие лета Алексею и Андронику Комниным, великим римским императорам!» Собравшиеся массы народа сопровождали Андроника из его резиденции в Патриаршем дворце во Влахернский дворец на другом конце города. Обнаружив, что дворец заполнен людьми, которые уже оказывают Андронику императорские почести, Алексей II нехотя согласился, чтобы тот стал его соимператором. На следующий день Андроник был коронован в Святой Софии, и его имя теперь звучало первым в приветственных возгласах на том основании, что имя более старшего по возрасту должно предшествовать имени более младшего. Еще раз дав клятву поддерживать Алексея II, Андроник въехал в Большой дворец через церковь Христа в Халки вопреки традиции.

Следующий шаг – избавиться от Алексея II. Вскоре после своей коронации Андроник собрал своих друзей, которые заявили, что империи нужен только один правитель, и осудили молодого на смерть. Стефан Агиохристофорит, Константин Трипсих и Феодор Дадиврин были назначены исполнителями приговора. Однажды ночью они задушили Алексея II шнуром и принесли его тело Андронику, который будто бы пинал его и оскорблял родителей Алексея. Ему прокололи одно ухо, и к нему была приложена печать Андроника; затем у тела отрезали голову и поместили ее в Калабат. Тело было погребено со стенаниями в море хартулариями Иоанном Каматиром и Феодором Хумном. Андроник попросил патриарха Василия Каматира освободить его от клятв, данных им Мануилу и Алексею II, и от любых других клятв, которые он уже нарушил. В обмен на это отпущение грехов патриарх потребовал, чтобы на придворных церемониях он и синод сидели на низких стульях рядом с троном; эта просьба была удовлетворена, но, как утверждает Никита Хониат, эта привилегия просуществовала лишь несколько дней.

Почти не оплаканный, Алексей II исчез с исторической сцены, так и не сыграв сколько-нибудь значительной роли. Константинопольская чернь, которая раньше проявляла какую-то привязанность к сыну Мануила, предпочла сильного правителя юноше с сомнительными способностями.

Но еще оставалась вдова Алексея Агнес-Анна, дочь короля Франции Людовика VII. По словам Никиты Хониата, она была еще ребенком, которому не исполнилось двенадцати лет; но Андроник (старше ее на полвека) принял решение жениться на ней, так как желал еще теснее связать себя с оставшейся в живых представительницей дома Мануила и обезопасить себя от любого бунта от ее имени. По имеющимся свидетельствам, девочка не хотела принимать убийцу своего мужа, но церемония была проведена. Византийские авторы считали этот противоестественный союз между юностью и старостью одним из главных преступлений Андроника и увековечили его в витиеватых и высокопарных литературных произведениях.

Во время своего регентства при Алексее II Андроник был весьма озабочен своим публичным имиджем, так как хотел выглядеть защитником Алексея. На торжественных церемониях он склонялся перед юношей и даже носил его на плечах. На дверь храма Сорока Севастийских мучеников, которая выходила на рыночную площадь, он повелел прикрепить портрет их обоих; на портрете он был изображен одетым в платье простолюдина: одеяние из темной ткани достигало ему до бедер, а белые сапоги доходили до колен. В руке у него был изогнутый, направленный вниз меч, в изгибе которого была изображена голова юного императора. Так Андроник, видимо, хотел показать, что он будет отбивать удары, нацеленные в шею императора. Он еще раньше выбрал храм Сорока Севастийских мучеников как место своего последнего упокоения; он украсил его и приказал перенести в него останки своей первой жены. На картинах, висевших на стенах пристроек этой церкви, он выставлял напоказ свою силу в сценах успехов на охоте, а на одной даже было изображено, как он режет и готовит мясо. В других местах города по его приказу были поставлены его статуи, а одну из них – бронзовую – он намеревался поставить на вершину Анемодулионской колонны, стоявшей на главной площади города. Он приказал испортить статуи очаровательной Марии-Зены: на них она теперь стала выглядеть старой и увядшей. Так он рассчитывал повлиять на народные массы. Для образованных людей он сравнивал себя с Давидом, но, если тому пришлось выходить лишь за пределы Палестины, чтобы сразиться с амаликитянами, он, Андроник, прошел все земли на Востоке и везде восхвалял Христа и выступал в роли его апостола.

Отчасти благодаря этой пропаганде Андронику удалось поддерживать свою популярность на очень высоком уровне. Такие примеры, как спонтанное нападение толпы на трех судей, иллюстрируют степень его власти. Однако, как только он добился короны, он изменил свое отношение к жителям Константинополя. Часть своего времени он проводил в пригородных дворцах, где развлекался с танцовщицами и наложницами. Когда он находился в городе, он уже перестал быть таким доступным и окружил себя охранниками-варварами, которые плохо или вообще не говорили по-гречески. Он жил в страхе перед своими врагами, а у дверей его спальни спала громкоголосая собака. Он начал смеяться над простотой горожан, которых он так легко провел. Над арками рыночной площади он повелел установить рога огромных убитых им оленей, чтобы и продемонстрировать свою удаль, и (если верить предвзятому свидетельству Никиты Хониата) посмеяться над людьми, намекая на неверность их жен. Летом 1184 г., когда рухнула ограда императорской ложи на Ипподроме и убила шестерых человек, Андроник пришел в ужас от того, что толпа в панике сметет его, и только настоятельные просьбы его друзей помешали ему бежать во дворец.

Коронация Андроника в сентябре 1183 г. была моментом его триумфа. Получив корону, он позволил мятежникам в Вифинии временно жить спокойно, в то время как он отдыхал во Фракии. Он охотился и совершил паломничество к могиле своего отца Исаака севастократора, находившейся в монастыре, основанным им в Бере. Он почтил могилу, поставил возле нее ограду и одарил императорскими украшениями в память о неисполнившихся честолюбивых устремлениях отца к императорской короне. Вернувшись в столицу под Рождество, он провел остаток зимы, наблюдая за турнирами и посещая зрелища. Из-за того, что он воздерживался от дурных поступков, по словам Никиты Хониата, это время многие называли безмятежными днями.

Тем не менее узурпация власти и убийство не могли не повлечь за собой проблем. Армия Андроника под командованием Алексея Враны и Андроника Лайарда воевала на берегах Нишавы и Моравы с вторгшимися венграми. Врана и солдаты, видимо, были верны новому императору, но Лапарда сильно обеспокоила произошедшая смена власти. Будучи в прошлом противником протосеваста и приверженцем Марии Порфирородной, он не был верным сторонником Андроника. Он также был женат на племяннице Мануила Комнина и поэтому имел причину опасаться преследований со стороны Андроника как член императорской семьи. Не находя поддержки своим взглядам в балканской части империи, он принял решение присоединиться к мятежникам в Вифинии. Он оставил армию и сначала отправился посоветоваться со своей семьей в Адрианополь, откуда начали распространяться слухи о его намерении. Андроник настолько боялся военной доблести этого человека, что написал правителям в Азии, что Лапард идет на восток с официальной миссией и все, что он будет делать, согласуется с волей императора. Наряду с этой попыткой дискредитировать Лапарда в глазах руководителей восстания он направил тайные указания своим доверенным лицам. Лапард со своими друзьями поплыл через Мраморное море, но когда он сошел на берег в Атрамиттионе, то был схвачен Кефалом, местным властным лидером, который был там блюстителем интересов Андроника. Лапард был ослеплен и заключен в монастырь Христа Пантепопта в Константинополе, где и закончил свои дни.

Если справиться с Андроником Лапардом оказалось легко, то с мятежниками в Вифинии все было не так просто. Как уже говорилось ранее, их восстание началось в сентябре 1183 г. и послужило Андронику оправданием надеть императорский пурпур. Почву для восстания следует искать в сопротивлении провинциальных магнатов и местных чиновников плану реформ Андроника. В Никее восстание возглавили Феодор Кантакузин и Исаак Ангел; в Бурсе – Феодор Ангел и двое менее известных людей Лев Синесий и Михаил Лахан, которые, возможно, были должностными лицами при прежней власти. Братья Ангелы недавно возвратились из Сирии, куда они бежали с отцом; другой их брат, Константин, незадолго до этого был брошен в тюрьму, возможно, после своего необдуманного возвращения в Константинополь. Зимой 1183/84 г. Андроник оставил бунтовщиков в покое, хотя все же написал «глупцу» Синесию и «бездельнику» Лахану, чтобы они прекратили либо бунтовать, либо жить, «так как причинение нам вреда и ваше существование не угодны Богу и неприемлемы для нас, Его слуги». Той же зимой город Лопадион, находившийся на берегу реки Риндакос, присоединился к восставшим.

Как только вторжение венгров перестало представлять угрозу, Алексей Врана повел свою армию из Европы на помощь Андронику для нападения на Вифинию. Сначала Врана был отправлен в Лопадион; он захватил его, а затем присоединился к Андронику, осаждавшему Никею. Этот город со множеством недовольных солдат и наемников-турок держался стойко; особый гнев у Андроника вызывали его жители, которые со стен города выкрикивали в его адрес грубые оскорбления. Когда с помощью дерзких вылазок жителям города удалось уничтожить осадные машины Андроника, тот прибег к военной хитрости. Из Константинополя была привезена мать Ангелов Евфросинья Кастамонитисса и привязана к верхней части кожуха тарана. Осажденные пришли в ужас, но не в смятение, перебили солдат у тарана точными попаданиями метательных снарядов спасли женщину и сожгли таран. Андроник был обескуражен и разбранил своих людей за неповоротливость.

Однажды Феодор Кантакузин следил за проезжавшим мимо городских стен Андроником и совершил вылазку из восточных ворот, чтобы напасть на него напрямую. Но нападение Кантакузина было столь стремительным, что его конь упал, а сам он вылетел из седла и был мгновенно убит пехотинцами Андроника. Кантакузин был душой обороны города, и его смерть привела жителей в крайнее отчаяние. Исаак Ангел был настроен заключить мир, и архиепископ вывел процессию, состоявшую из женщин, детей и представителей духовенства, молить о пощаде. Андроник пощадил население, но казнил или отправил в ссылку многих знатных людей, а турецких наемников он приказал посадить на колья и поставить их вокруг города. Исаак Ангел был отправлен назад в Константинополь целым и невредимым, получив разрешение мирно жить в своем родовом особняке. Позднее Михаил Хониат похвалил его за то, что он смягчил гнев жестокого Андроника и спас городское население.

Немедленно началась осада Бурсы. По повелению Андроника в город были выпущены стрелы с письмами, в которых горожанам было обещано прощение, если они отдадут ему на расправу своих лидеров. Произошло много сражений, но капитуляция считалась неизбежной, так как защитникам города не удалось уничтожить осадные машины императора. В конце концов отчаявшиеся солдаты оставили стены города, и в него ринулись императорские войска. Так как не было заключено никакого перемирия, Андроник не чувствовал себя обязанным сдерживать свою ярость. Синесий, Лахан и сорок других лидеров восстания были повешены, другие были брошены в ямы умирать, а большая часть населения попала в тюрьму. Феодор Ангел был ослеплен, посажен на осла и отправлен скитаться в чужих краях; лишь милость кочевников-туркоманов спасла его от смерти. Теперь Андроник направился в Лопадион, взятый ранее Враной, где также дал волю мщению: тамошний епископ был ослеплен за то, что не предотвратил восстание. Андроник покинул Вифинию, оставив за собой фруктовые деревья, увешанные страшным урожаем.

Противостояние Андроника придворной знати, проявлявшееся еще при жизни Алексея II, теперь стало главной темой государственной политики. Он всегда находился в конфликте со знатными семьями, которые группировались вокруг Мануила, и он поднялся до вершины власти на волне народного восстания в Константинополе против этого класса. По всей империи он поощрял народ поддерживать свою власть, и его реформы были задуманы для пользы низших классов. У Евстафия сохранился пересказ речи Андроника, обращенной к его сыновьям и их женам; и хотя выражения, вероятно, недостоверные, они все же представляют его политику так, как ее понимали в народе. Сыновья – даже отважный Иоанн – были напуганы тем политическим курсом, который взял Андроник; но император сказал им, что, когда он умрет, лишь они одни будут великими и под их властью будет находиться народ, состоящий из мясников, пекарей, производителей благовоний и им подобных, которыми легко управлять; когда нет титанов, они смогут править пигмеями. Действия Андроника мотивировались ненавистью к аристократам и стремлением укрепить власть его семьи.

Политика императора в сельской местности была направлена на разрушение власти магнатов; общими фразами говорится о том, что он наказал их за жадность и изгнал их с властных постов, а на их место прислал чиновников из столицы. Он был неумолим в своих суждениях против богатых людей, которые угнетали своих соседей. Вскоре после обретения им власти декабрьским указом 1182 г. он отменил «простагму» (приказ – грен.) Мануила, в которой аристократам и стратиотам (воины, набиравшиеся из свободных крестьян, обязанные служить в ополчении фемы. – Пер.) запрещалось продавать свои земли кому-либо, за исключением представителей их собственных классов. (Стратиотов – бывших крестьян теперь можно было сравнить с западными рыцарями среднего достатка, которые были собственниками земель, доходы с которых могли обеспечить им покупку коня и доспехов.) Эта мера была направлена на уменьшение территориальной базы власти магнатов. Однако требовалось немало времени, чтобы такой указ возымел свое действие, и ничего не свидетельствует о каком-либо сокращении владений магнатов за короткое время царствования Андроника.

В Константинополе император казнил, ослеплял или заключал в застенки представителей знати по малейшему поводу. Над теми, кому он позволил жить в принадлежавших им дворцах (таким как Исаак Ангел, его дядя Иоанн [Ангел] Дука и сыновья Иоанна), Андроник установил контроль. Семейные группы, такие как вышеупомянутое семейство Ангелов, были связаны воедино клятвой верности существующей власти, согласно которой, если один из них совершает акт предательства, пострадают все остальные. Так, когда Андроник счел, что Давид Комнин предательски сдал Фессалоники викингам, он бросил в тюрьму мать и брата Давида. Указ об объявлении вне закона от августа – сентября 1185 г., который грозил казнью всем, кто находился в тюрьме, и всем их друзьям и родственникам, возможно, был последней попыткой применения этого принципа. Принудительная дача клятвы была поразительно успешной, так как после бегства Ангелов больше не было заговоров аристократов против Андроника.

Многие видные деятели бежали за границу. Евстафий упоминает членов семей Малеинов, Даласенов и Кладонов среди других знатных людей, которые бежали из страны; некоторые присылали людей из своей свиты в качестве своих представителей. Самым выдающимся беглецом был Алексей Комнин виночерпий – сын старшего брата Алексея протосеваста Иоанна, у которого имелись серьезные наследственные притязания на византийский трон. Аристократы уезжали к султану Коньи, которые давали клятву защищать сына Мануила Комнина, и к князю и патриарху Антиохии и королю Иерусалима, которые тоже давали аналогичные клятвы. На Западе они стремились к папе римскому, королю Франции и германскому императору, герцогу Монферратскому, королю Венгрии и другим монархам, но особенно к королю Сицилии. Будущий император Алексей Ангел нашел себе убежище у Саладина. К ним присоединялись купцы-латиняне, гражданские служащие и наемники, которых Андроник изгнал и совместные усилия которых в конечном счете и способствовали крушению его власти.

Хотя Андроник в целом враждебно относился к представителям семьи Комнинов, однажды он проявил себя даже слишком щедрым. Исаак Дука Комнин был сыном дочери Исаака севастократора – брата Мануила I; его тетей со стороны матери была Феодора Комнина, возлюбленная Андроника. В последние годы жизни Мануила Исаак был отправлен на Сицилию правителем, но после 1180 г. его захватили в плен армяне. На протяжении нескольких лет он томился в заточении, пока, вероятно, в 1184 г. Андроник и тамплиеры не выкупили его из плена. Андроника побудили к этому мольбы его любимой Феодоры, а также просьбы двух своих знатных приверженцев – Константина Макродуки и Андроника Дуки, которые, возможно, состояли в родстве с Исааком Комнином. Возможно, он также хотел прибрать к рукам значимого представителя рода Комнинов и потенциального руководителя восстания или нападения на него самого. Оказавшись на свободе, Исаак Комнин боялся возвращаться в Константинополь и использовал присланные ему средства, чтобы перебраться на Кипр, где он представил поддельные письма с назначением его правителем острова. Как только его приняли на Кипре, он объявил о своей независимости от Константинополя и стал таким же тираном, как и сам Андроник. Он даже взял себе титул василевс и, возможно, назначил патриарха, который и короновал его. Таким образом, территориальный распад империи Комнинов продолжался как на востоке, так и на Балканах.

Тиранические действия Андроника потрясали всех наблюдателей. Никита Хониат сообщает, что с момента его вступления в Константинополь он стремился убить кого-нибудь каждый день или, по крайней мере (Никита перефразирует свое утверждение), придать кому-нибудь зверский, устрашающий вид. Повсюду было столько шпионов и информаторов, что знатные люди не могли спать, боясь даже снов об императоре. Его методы были предвестниками методов современных тоталитарных режимов, так как его агенты могли явиться ночью, чтобы увести с собой своих жертв, вырывая мужей из рук их жен. Даже женщин бросали в тюрьму, пытали, морили голодом и ослепляли, по словам Никиты Хониата.

Так как его авторитет среди населения начал падать, Андроник почувствовал необходимость предложить людям кровавые зрелища. Первый такой спектакль состоялся как непосредственный результат бунта на Кипре. Константин Макродука и Андроник Дука – верные и даже восторженные приверженцы Андроника – настояли на выкупе Исаака Комнина и взяли на себя ответственность за его хорошее поведение. После начала бунта Исаака Андроник пришел в ярость и за неимением более подходящих объектов обратил свой гнев на этих двоих. Сначала он приказал им заставить Исаака возвратиться в Константинополь; когда они не смогли выполнить приказ, император устроил для них публичное наказание. В День Вознесения 30 мая 1185 г. огромное количество людей собралось в Филопатионе (пригород Константинополя), и начался официальный суд. Двое аристократов молили о пощаде. С места встал Стефан Агиохристофорит с обвинением Макродуки в предательстве и швырнул в него камень; толпа закидала обоих камнями, и оба несчастных чуть не расстались с жизнью. Андроник приказал их увезти и посадить на колья на берегу Золотого Рога – Дуку на северной его оконечности напротив еврейского кладбища, а Макродуку – у Босфора на пляже напротив Манганского монастыря. Когда кто-то из друзей императора попросил позволения похоронить тела, он заявил, что не желал их смерти, но закон оказался сильнее его воли.

Вскоре толпе было предложено аналогичное развлечение. Незаконнорожденный сын Мануила Алексей протостратор был женат на дочери Мануила Ирине. Какое-то время он сначала был особенно близок императору, но его родство с императорским домом было настолько тесным, что он не смог устоять перед искушением составить заговор. В этом его поощряли двое братьев по фамилии Севастьян. Алексей стоял слишком высоко, а они слишком низко, чтобы давать друг другу взаимные гарантии. Вскоре после казни Дуки и Макродуки о заговоре стало известно. Братья были повешены на берегу Золотого Рога напротив Перамской паромной переправы, а Алексей ослеплен и заточен в крепость Челу на побережье Черного моря неподалеку от Босфора.

Но самые страшные ужасы Андроник приберег для слуги Алексея по имени Мамал, который поощрял своего хозяина, доставляя ему книги пророчеств о будущих императорах. Для Мамала император приказал сложить огромный костер посреди сфендона – изогнутого конца Ипподрома, который служил театром. Вокруг него он поставил людей с длинными пиками, которые загоняли несчастную жертву в пламя до тех пор, пока тот не упал замертво. Его книги были сожжены вместе с ним. Городские жители, которых хотел развлечь Андроник, были тронуты до слез жестоким зрелищем, и шаткий авторитет императора не укрепился, как он рассчитывал.

Константин Макродука, Андроник Дука и Алексей протостратор были приверженцами власти; и революция не закончила пожирать своих детей. Константин Трипсих был одним из доверенных лиц Андроника при подготовке убийства Марии-Зены и Алексея II, и Никита Хониат утверждает, что в своем рвении быть полезным императору с Трипсихом соперничал только Стефан Агиохристофорит. Трипсих погиб из-за переданной императору завистливым соперником случайно сказанной фразы о том, что Иоанн (выбранный императором любимый сын Андроника) будет всего лишь шутом, когда придет к власти. За эту фразу Трипсих был ослеплен и брошен в тюрьму по приказу Андроника, пережив, по словам Никиты Хониата, пытки, на которые он сам до этого обрекал многих других людей.

В 1185 г. популярность Андроника пошла на убыль, а опасность со стороны варягов приблизилась; и орган, состоявший из руководящих общественных деятелей в Константинополе, под названием сенат периодически мог оказывать сопротивление и изменять волю императора. Георгий Дисипат, чтец в Святой Софии, высказался против Андроника, заявив, что тому доставляет удовольствие лишь насаживать людей на вертел и преподносить их, жаренных на углях, своей жене. Дисипат чуть было не пострадал именно так, как он описал, «будучи поданным уж и не знаю на каком блюде», по словам Никиты Хониата, «но уж точно на огромном», когда вмешался его тесть Лев Монастериот. И хотя толпа чуть не убила Монастеориота за смелость поставить под сомнение выселение Марии-Зены из дворца, он сохранил за собой значимое положение. Теперь ему удалось сформировать мнение сенаторов в отношении Дисипата. Слухи о захвате сицилийцами Дураццо (в настоящее время Дуррес в Албании. – Пер.) уже тревожили общественность, и поэтому Андроник сдержал себя, и Дисипат провел оставшиеся месяцы его правления в тюрьме, молясь о том, чтобы о нем забыли.

В то время как именно преследование Андроником представителей высшего класса и его насильственные действия запечатлелись в умах современников, его конструктивные усилия по реформированию системы управления Комнинов производили впечатление на тех, кто мог их оценить. В частности, Никита Хониат как представитель чиновничества в какой-то период правления Андроника рисует картину идиллического процветания в провинциях, являющуюся контрастом кровавым деяниям императора в столице. Однако он предоставляет очень немного конкретных данных для подкрепления своих утверждений. Прежде чем анализировать размах этих изменений, мы должны изучить его управленческий аппарат, так как его выбор должностных лиц не только обусловливал успех или неуспех его реформ, но и указывает на истинность его притязаний на то, чтобы называться реформатором.

В первую очередь поражает то, что Андроник безо всяких сомнений использовал представителей знати до тех пор, пока они оставались ему верными. Среди самых близких к нему людей были: Константин Макродука, женатый на сестре его любимой Феодоры Комнины, и Андроник Дука – сумасбродный молодой человек, который ценил предоставленную ему свободу своих желаний. Незаконнорожденный сын Мануила Алексей протостатор тоже пользовался доверием Андроника. Все трое принадлежали к высшей знати, близко связанной с троном. Для командования армией полностью годились только аристократы. Среди них, хотя Андроник Лапард и выступил против него после смерти Алексея II, Алексей Врана верно служил новому режиму до конца. Когда Андроник собрал войска для отражения норманнского вторжения в 1185 г., он принял решение разделить командование (вероятно, чтобы ни один полководец не имел возможность восстать против него). Четыре из тогдашних семи назначенных полководцев были представителями знати: его собственный сын Иоанн, Андроник Палеолог, Мануил Камица и Алексей Врана.

Известные правители провинций при Андронике были выходцами почти в той же пропорции из высшего класса. Во время войны с норманнами он отправил из дунайских провинций в Дураццо своего зятя Романа, неутолимая жадность которого лишала жителей желания защищать город от нападавших. Для командования там войсками он послал талантливого офицера Иоанна Врану, а для управления Фессалониками – Давида Комнина – представителя неизвестной ветви императорского рода, который обоснованно боялся императора больше, чем норманнов. Возможно, он скорее предал бы Фессалоники, чем снова попал бы в руки императора. Андроник не подвергал осуждению всю знать, а использовал тех ее представителей, которые подходили для его целей и были готовы служить ему. Имеющиеся свидетельства наводят на мысль о том, что он пострадал от своих решений чуть больше, чем извлек пользы.

Когда Андроник шел из Понта в Константинополь, он призывал к новой централизации управления империей; власть, отнятую у провинциальных магнатов, следовало вернуть императору и его доверенным лицам – профессиональным чиновникам. Поэтому неудивительно, что значительная часть этого класса была среди преданных ему сторонников нового режима. Главной фигурой администрации, по-видимому, был хартуларий Феодор Хумн, на жадность которого позднее жаловались пизанцы и который однажды наложил вето на крупную реформу из соображений экономии. Тем не менее в войне с норманнами он проявил себя как самый храбрый полководец Андроника. Среди важных «унаследованных» от времен правления Мануила людей был императорский секретарь Михаил Агиофеодорит, который пользовался доверием Андроника до самой его смерти. Феодор Маврозом с Пелопоннеса заработал себе репутацию исключительным рвением на императорской службе, а севаст Иоанн Маврозом (вероятно, родственник Теодора) привел армию из Пелопоннеса для снятия осады с Фессалоник. Димитрий Торник, судья при Андронике, принадлежал к известной семье чиновников. Михаил Аплухир – член семьи, служившей Мануилу, был одним из прислужников Андроника, если верить Евстафию Солунскому. Аплухир оставил после себя поэму-диалог, написанную в традициях Иоанна Цеца (византийский филолог, плодовитый комментатор античных авторов. – Пер.). В начале 1186 г. Михаил Хониат написал Феодору или Феодосию Мацуку, бывшему секретарю Мануила, что, работая у Андроника, тот исполнял роль старозаветного пророка, служа Господу и смягчая кровожадного тирана. Роль Льва Монастериота в качестве судьи и председателя сената уже была упомянута. Константин Трипсих гетериарх, который сыграл свою роль в убийствах императрицы-матери и императора, видимо, принадлежал к роду имперских служащих; двое правителей Эллады при Андронике – Никифор Просух и Димитрий Дримис (которым Михаил Хониат адресовал свои речи) – тоже родом из этого же класса. И наконец, сам Никита Хониат какое-то время служил тирану.

«Новых людей», которых Андроник ввел во власть в годы своего правления, было на самом деле гораздо меньше, чем профессиональных чиновников. Человеком, который находился между этими двумя группами управленцев, был коринфянин Исаак Аарон, увезенный на Сицилию во время войны с норманнами в 1147 г.; там он и выучил латынь или итальянский язык. Позднее он служил Мануилу в Византии в качестве переводчика; но в 1172 г., движимый злобой, он выдал свою миссию венецианцам, и, когда об этом стало известно Мануилу, он приказал ослепить Аарона. При Андронике Аарон снова вышел на первый план как советник императора и побуждал его к назначению суровых наказаний.

В результате следующий император Исаак Ангел приказал вырвать Аарону язык. Другим советником Андроника, не имевшим известных связей с профессиональным чиновничеством, был Константин Патрен; его Евстафий называет известным льстецом. И тем не менее он был одним из трех судей, которые воспротивились Андронику, когда тот решил изгнать императрицу-мать. Феодор Дадибрин (очевидно, начальник одного из подразделений охраны во дворце) совершил убийство Алексея II, а также ездил с его поручениями в провинции.

Самым прославившимся выскочкой был Стефан Агиохристофорит («носитель святого Христа»), которого ненавидевшие его люди называли «Антихристофорит» («носитель антихриста»). Он был весьма скромного происхождения; его отец был сборщиком налогов; за попытку жениться на женщине знатного происхождения ему был отрезан нос. Он заработал себе репутацию человека безрассудного и хвастливого, и его старались избегать все добродетельные люди Константинополя. Будучи еще и честолюбивым, он начал околачиваться возле императорского дворца; однажды в присутствии Андроника он выразил свое сожаление о том, что столько замечательных людей получили хорошие должности, а ему, который гораздо замечательнее их, не было дано возможности проявить свои таланты. За такое нарушение этикета его тут же побила охрана, но Андроник решил дать ему шанс. Ему была дана должность в штабе великого доместика, но его обязанности не носили военный характер. Впервые он проявил себя как один из убийц Алексея II, а о его роли на суде над Макродукой и Дукой уже было сказано. Вдобавок он сыграл ведущую роль в воздействии на сенат и население, чтобы они просили Андроника короноваться. Правителю понравились его способности, и, в конце концов, он сделал его логофетом с титулом «севаст».

Bepul matn qismi tugad.