Kitobni o'qish: «Как ужиться со своим прошлым, чтобы двигаться вперед»

© Allary Éditions, 2023

© Перевод на русский язык, оформление, издание на русском языке. ООО «Попурри», 2025

Введение

Жаровня, где томится курица с эстрагоном к воскресному обеду… витающий в воздухе аромат блюда переносит нас в детство, к нашей бабушке, которая так хорошо умела его готовить.

В перфекционизме, порой чрезмерном, который мы демонстрируем в работе, прослеживается бывший подросток, который боялся упреков отца или строгого учителя.

В том, как мы любим людей и верим в них, что бы ни случилось, проявляется идеализм нашей матери и ее любовь к нам, увиденная глазами ребенка.

На ценностях, которым мы верны и которые для нас важнее всего на свете, лежит печать нашей социальной среды, образования, встреч с самыми главными в жизни людьми.

Даже просто созерцая настоящее, мы находимся не только в текущем моменте. Пейзаж, который трогает нашу душу и каким-то магическим образом примиряет нас с окружающим миром, свет летнего вечера, который каждый раз доставляет нам такое удовольствие, вино, которое с первого глотка увлекает нас в дальние дали… мы уже давно научились любить их, ощущать эту необыкновенную красоту и силу.

Все, что мы собой представляем, все наши сильные и слабые стороны, симпатии и антипатии, мечты и амбиции, а также страхи, тревоги, радости, печали, реакции, мировоззрение и, конечно, привычки – все это родом из нашего прошлого. Оно проявляет себя во всем. Мы думаем, что оно осталось позади, а оно неотступно следует за нами.

Прошлое, которое не проходит, сильнее всего дает о себе знать в минуты сожаления, раскаяния, в воспоминаниях о неудачах, о тех моментах, которые жгут нас раскаленным железом и всплывают в памяти всякий раз, когда нас охватывают сомнения. В несколько более сдержанной форме оно проглядывает в картинах былого, где нам довелось пережить радостные события, наши первые эмоции, наиболее яркие открытия и успехи.

Каким бы ни было наше прошлое, оно всегда возвращается. Иногда, благодаря какому-то мимолетному ощущению, оно врывается в нынешний день совершенно неожиданно: на работе, на улице, дома. Стоит только немного задержаться на нем – и оно вынырнет из смутных воспоминаний, неся с собой массу других забытых событий, погружающих нас то в сладкую ностальгию, то в горькую меланхолию. Иногда они налетают, словно жестокий мощный шторм, ослепляют вспышкой старой боли, которая приводит нас в смятение в самый неподходящий момент. Болезненное воспоминание, травма, которую мы предпочли бы забыть, вновь и вновь возвращаются к нам, и создается впечатление, что мы обречены вечно проигрывать в памяти эту сцену. Нам хотелось бы освободиться от печального прошлого и вернуть воспоминания о счастливых днях, но обычно не удается ни то ни другое. Чем больше мы хотим забыть о своих горестях, тем чаще нас преследуют воспоминания, которые причинили нам боль. Чем активнее мы пытаемся возродить былые радости, тем сильнее становится ностальгия. Прошлое необратимо, но оно не перестает преследовать наше настоящее. Как лица наших умерших близких, являющихся нам во сне.

Было бы ошибкой полагать, будто вчерашний день принадлежит исключительно прошлому… на самом деле оно не проходит. Прошлого в нас гораздо больше, чем настоящего. Каждое прожитое мгновение устремляется в прошлое, наполняя его, словно парус попутным ветром. Мы движемся сквозь настоящее и чем дальше, тем больше обогащаемся опытом. Поэтому очень важно научиться уживаться со своим прошлым и держать его на нужной дистанции от себя. Это нужно, чтобы лучше узнать и понять себя, оценить то, что нами унаследовано, но не впадать при этом в бесконечное переосмысление и пережевывание того, что было когда-то, как это случается с теми, кто не уживается с прошлым, а живет в нем, будучи вечным пленником своих неврозов и обид.

Если нам не светят огни вчерашнего дня, мы ничего не увидим в завтрашнем, и наш парус, становясь все больше и мощнее, унесет нас неизвестно куда. В этом случае мы неспособны управлять своей жизнью и становимся ее слепыми пассажирами.

Чтобы понять, как прошлое влияет на настоящее, мы должны разобраться в том, как работает наша память. Именно там хранится наше прошлое – не позади, а внутри нас. Долгое время мы заблуждались по поводу памяти, представляя ее просто как склад воспоминаний, но сегодня, благодаря прогрессу нейробиологии, нам известно, что это нечто гораздо большее. Наша память сложна и подвижна. Мозг отличается огромной пластичностью, способностью постоянно перестраиваться, непрерывно создавать новые нейронные связи. Свежая концепция памяти, сформированная нынешними когнитивными науками, разрушает старое представление о наших воспоминаниях. Они абсолютно не похожи на данные, записанные на жестком диске. Они живут своей жизнью: к ним регулярно обращаются, их подкрепляют, усиливают, иногда воссоздают и даже выдумывают.

Наша память напоминает неизведанный континент. Там нас ждут захватывающие открытия: наше прошлое – это не просто судьба, которую нужно принять, а материал, который можно переработать. Воспоминания представляют собой не столько объективные данные, сколько изобретательные реконструкции прошлого. Революция в нейробиологии открывает для нас новый простор: у нас есть возможность вернуться к нашим прошлым несчастьям, чтобы снизить их токсичность, точно так же, как есть способ призвать утраченное счастье в настоящее, чтобы снова насладиться им. Вмешательство в собственное прошлое – это теперь не научная фантастика, а наука, и она предлагает такую возможность каждому. Эта многообещающая революция уже привела к появлению новых методов психотерапии, известных как реконсолидация памяти. Лучше понимая, как работает память, мы можем воздействовать на свое прошлое и, как следствие, на настоящее и на свою способность двигаться вперед. Фрейд и Лакан призывали нас приветствовать прошлое, которое мы не можем изменить. Новые психотерапевты, основываясь на достижениях нейробиологии, предлагают нам вместо этого изменить наше прошлое, чтобы приветствовать будущее.

Совершая это необычное путешествие в глубины мозга, мы заново откроем некоторые древние мудрости и оценим их поразительную актуальность. Мы прислушаемся к мнению более современных философов, от Ницше до Ханны Арендт и Бергсона, которые понимали существенную роль памяти (и забывания) в развитии нашей личности, в успехе наших действий, в нашем счастье. Мы будем опираться на них, учиться у них тому, как нам ужиться со своим прошлым. Наряду с ними мы призовем писателей и художников, воспоминания Пруста и воображение Эрве Ле Теллье, сказочные постановки Дэвида Кроненберга и Дэвида Линча, рассказы Хорхе Семпруна или Симоны Вейль об опыте лагерей либо Джоан Дидион о трауре по мужу, пронзительные мелодии Барбары и даже разносторонний талант Златана Ибрагимовича. Потому что эти художники слов, изображений или мяча заставляют нас осознать то, чему учит нейробиология: если наше прошлое влияет на то, какие мы есть, то мы не должны безвольно позволять ему лепить из нас то, что получится. У нас нет причин разрешать нашему прошлому сдерживать нас.

Нам просто нужно правильно определить дистанцию, придать нужное направление парусу и, поймав ветер, дать возможность прошлому раздувать его, чтобы не терять скорость.

Глава 1
Гениальная интуиция Бергсона

Должно было пройти немало времени, прежде чем память стала самостоятельной философской темой. Даже сегодня наше представление о ней зачастую остается искаженным. Говоря об этой сфере сознания, мы обычно используем компьютерные метафоры. В результате можно услышать о «недостатке пропускной способности», о «переполненной памяти», словно речь идет о жестком диске, который можно заменить с целью «увеличения емкости». Мы нередко определяем память как статичную, ограниченную в объеме, накопительную. Такое предвзятое представление обедняет понятие памяти и феномен реминисценции. В этом вопросе философская традиция издавна руководствовалась здравым смыслом и рассматривала память лишь как пространство для сохранения прошлого. В частности, Рене Декарт признавал отсутствие у него интереса к этой способности, которую он считал «слабой по своей природе» по сравнению с разумом или совестью.

Если не брать во внимание мнения немногих ранних философов, признававших огромное значение памяти (в частности, Августина Блаженного, восхвалявшего ее силу в «Исповеди»), то лишь в самом конце XIX века философ Бергсон поставил память во главу мышления. Суть его совершенно непостижимой для своего времени интуиции, которая подтверждена современной наукой, сводится к тому, что память не статична, а динамична, что наши воспоминания живы, подвержены приливам и отливам, заполняют наше сознание и вновь уходят. Но самое главное, что память является составной частью нашего сознания и, следовательно, нашей идентичности.

Нам сегодня трудно вообразить себе феноменальный успех Бергсона и его философии памяти, тот шок, который вызвали эти новые представления, исходившие от самого влиятельного философа своего времени, профессора Коллеж де Франс, будущего представителя в Лиге Наций и нобелевского лауреата в области литературы.

Толпы людей стекались на бульвар Сен-Жермен, чтобы послушать выступления Бергсона в Коллеж де Франс. Каждая из его лекций была событием не только просветительским, но и светским. Те, кому не посчастливилось попасть внутрь, стояли в надежде увидеть выходящего автора «Творческой эволюции» или услышать из окна звук его усиленного голоса. Для удовлетворения потребностей восторженной аудитории рассматривалась даже возможность переноса курса лекций из Коллеж де Франс в большой амфитеатр Сорбонны или в Парижскую оперу. Бергсон собирал толпы и за границей. В 1911 году он провел в Лондоне большую конференцию, которая транслировалась на улицу через установленные по этому случаю громкоговорители. Его приезд в Нью-Йорк в 1913 году вызвал первую в истории города чудовищную автомобильную пробку на Бродвее. Для своего времени Бергсон был кем-то вроде рок-звезды, и все благодаря развитию современной философии памяти и воспоминаний, которая воспринималась как призыв к действию и свободе.

Занимаясь поисками первичной и неоспоримой истины, Декарт задавал вопрос: как мы можем быть уверены в своем существовании? Ответом стало его знаменитое выражение «Я мыслю, следовательно, я существую» («Cogito ergo sum»). Доказательство нашего существования, по его мнению, кроется в сознании. Это утверждение, по словам Г. В. Ф. Гегеля, сделало Декарта «героем современной философии». Бергсон совершил революцию. Блестящая интуиция позволила ему взять cogito Декарта и заменить его памятью: мы знаем, что существуем, потому что помним. Основой знания становится наша способность запоминать свои действия и свой жизненный опыт и объединять эти сведения в рамках единой личности с ее индивидуальной историей. Я помню, следовательно, я существую! «Мы состоим из своих воспоминаний», – утверждал Бергсон. В 1919 году он писал в «Духовной энергии»: «Нет никакой другой непосредственной данности или более очевидной реальности, чем сознание, а человеческий дух – это само сознание. Однако сознание означает прежде всего память. <…> Я считаю, что вся наша внутренняя жизнь есть нечто вроде одного предложения, начатого с первого пробуждения сознания, предложения, усеянного запятыми, но нигде не прерываемого точками».

Однако наши знания и наша идентичность, а следовательно, и память, на которой они основаны, не являются чем-то закостенелым. По Бергсону, наше прошлое «сохраняется неопределенно долго» в нашей памяти, но не в зафиксированном виде – оно развивается вместе с нами, моделируется в настоящем в соответствии с нашим жизненным опытом и тем, как мы инвестируем его в свое будущее. Столетие спустя нейробиология подтвердила интуицию Бергсона: объективной памяти не существует, каждое воспоминание представляет собой динамическую реконструкцию. Активная сила нашей памяти – это принцип жизни, благодаря которому мы существуем.

В своей книге «Материя и память» Бергсон показывает, что мы, прежде чем действовать, постоянно отыскиваем воспоминания, полезные для наших действий. Из огромного океана воспоминаний в наше сознание спонтанно поступают только те, которые нам требуются. Ни один философ до Бергсона не понимал в такой степени того, что сейчас является научным фактом: память служит не столько для сохранения прошлого, сколько для проецирования себя в будущее. Точнее говоря, она сохраняет прошлое, чтобы делать прогнозы. Мы видим, что страдающие болезнью Альцгеймера пациенты, которым трудно вспомнить прошлое, лишены также возможности смотреть в будущее. Память и мысли о завтрашнем дне идут рука об руку; эта идея, почти противоречащая логике, лежит в основе визионерского мышления Бергсона.

Однако действие мобилизует лишь малую часть имеющихся у нас резервов памяти. Она состоит из обширного набора воспоминаний, которые Бергсон определяет как живые и находящиеся в постоянном движении. Итак, чтобы узнать, кто мы, откуда пришли и куда идем, нам следует погрузиться в это бурление событий прошлого и вновь соприкоснуться с ними, чтобы понять собственную сложность и субъективность, разобраться в истории, которая нас формирует и которая непрерывно пишется, но усеяна лишь запятыми и нигде не прерывается точками.

В «Духовной энергии» Бергсон писал: «Предположим, что в данный момент я теряю интерес к настоящей ситуации, к сиюминутному действию. Другими словами, допустим, что я засыпаю. И в этот момент мои неподвижные доселе воспоминания, которые чувствуют: я только что устранил препятствия с их пути и приоткрыл дверь, удерживавшую их в подвале сознания, начинают шевелиться. Они встают, движутся, исполняют в ночи бессознательного могучий и безумный танец. И все вместе стремятся к только что открывшейся двери».

В этом отрывке Бергсон описывает состояние сна, в котором мы перестаем действовать, а значит, делать выбор и наши воспоминания высвобождаются. Они начинают «танцевать», образуя пластичный, изменчивый и активный материал наших снов. Почти во всех работах Бергсона прослеживается тенденция демонстрировать эту жизненность наших воспоминаний как через сновидения, так и во всех остальных проявлениях сознания. Он преподает нам основополагающий урок в понимании человеческого разума и формирования личности: наши воспоминания, наше прошлое орошают всю нашу сознательную деятельность. Прошлое постоянно всплывает в нашем восприятии, интуиции, решениях – во всем, что позволяет нам проявлять себя как свободную личность. Таким образом, мы воспринимаем мир через фильтр наших воспоминаний: они накладываются на принимаемую нами реальность по аналогии, сходству, противоположности; мы объединяем, сравниваем, дифференцируем, чтобы понять, а затем интегрировать. То, что мы видим, осязаем, слышим, всегда о чем-то «напоминает» нам, все новое непременно отмечено печатью опыта. Точно так же наша интуиция пронизана длительным обучением, опытом, прожитым и записанным глубоко внутри нас, своевременно всплывающим на поверхность, чтобы направлять наши действия. Здесь нет никакого чуда, мистики или небесного наития – мы имеем дело с опытом. Мы пропитаны прошлым, которое говорит с нами и направляет нас. В начале апреля я открываю окно, чувствую запах прохладного предрассветного воздуха, и мне хочется набросить легкую куртку и выпить кофе на террасе. Это особенный запах прихода весны, который говорит о том, что скоро вернутся прекрасные дни. Еще слишком рано, чтобы можно было сделать вывод, что день будет хорошим, но мне рассказал об этом уникальный аромат. Я узнал его, и он пробуждает во мне желание насладиться восходом солнца. То же самое касается каждого нашего решения, свободного только тогда, когда оно принимается с учетом долгой истории, жизненного пути, который привел нас к данному моменту. Мы всегда делаем выбор исходя из набора условностей, принципов и ценностей, которые стали нашими в процессе формирования личности. Мы свободны лишь в той мере, в какой осознаем свое прошлое, сделавшее нас такими, какие мы есть, а также свою историю, которая формирует наше будущее. Философия Бергсона предлагает нам овладеть этой живой материей воспоминаний и взять ее с собой в грядущее.

Каждый день мы становимся свидетелями того, что наши воспоминания живы и динамичны. Это находит свое выражение в памяти об умершем близком человеке (почему она проснулась именно в этот момент?), в сожалении о происшедшем, в раскаянии, которое причиняет боль, в воспоминании о былом счастье, которое случайно пробуждается от мимолетного запаха, отблеска света на домашней утвари, песни по радио. Казалось, мы забыли этот радостный момент, но сейчас дрожь удовольствия пробегает по позвоночнику, как будто воспоминание, оставаясь нетронутым все годы, ждало именно этого момента, чтобы коснуться нашего сознания и заставить нас улыбнуться. И это воскрешение былого и, казалось бы, утраченного счастья все еще настолько живо в нашей памяти, что эмоции охватывают нас с поразительной силой, окутывая горько-сладкой ностальгией. В тени этого яркого, интенсивного воспоминания настоящее представляется бледным и пресным. Такова сила ностальгии, которую Генсбур воспевает в «Песне Превера»¹: «С другими я, конечно, забываюсь, но их песни скучны, и мало-помалу я становлюсь к ним равнодушным. С этим ничего не поделаешь, ведь каждый раз „Опавшие листья“ напоминают о тебе». Песня Превера «Опавшие листья» будит в певце воспоминания об умершей любви, которая «никогда не перестает умирать», но не уходит из памяти, и ее сияние делает пресной новую любовь. Настоящее не может процветать под сенью навязчивых воспоминаний, стойкой ностальгии. Генсбуру понадобится все забыть, чтобы полюбить снова, когда умрет его «умершая любовь». Разумеется, полное забвение невозможно. Влюбленному придется научиться жить с этим, позволить себе раствориться в прошлом, в закрытой главе истории, которая продолжается. Когда ностальгия угаснет и уступит место настоящему, все может повториться.

Чуть дальше в глубинах сознания живут едва ощутимые воспоминания – присутствующие, но неуловимые. Они здесь, на кончике языка, на поверхности кожи, мы их чувствуем, ощущаем, почти можем потрогать, но они все же ускользают, убегают, исчезают. Они вернутся к нам в самый неожиданный момент и удивят нас, в очередной раз продемонстрировав, какие сюрпризы и загадки таит в себе память.

Да, наше прошлое, без сомнения, живо, оно присутствует в нашем настоящем. Оно заставляет нас смириться с его существованием, так как не только отказывается уйти в небытие, но и творит с нами все, что ему вздумается. Возникает тогда, когда хочет оно, а не тогда, когда этого хотим мы. Не предупреждает, прежде чем позвонить в дверь настоящего. Наша память имеет свой ритм, внутреннюю логику. Она реагирует на триггеры, стимулы, которые по большей части остаются для нас незамеченными. Иногда нам хочется освободиться от тяготящего нас прошлого, стереть из памяти моменты, вызывающие смущение, избавиться от мучающих нас сожалений. И наоборот, нам хотелось бы вечно переживать мгновения нашей славы, продлить те минуты блаженства, когда нас возносили до небес. Но наши воспоминания сопротивляются этому. Вот так мы и живем в борьбе со своим неуправляемым прошлым, с памятью – этой «своенравной собакой»². Как же ужиться с собственной историей, которая никогда не устает нас тревожить?

Однако мы должны найти способ продолжать жить со своим прошлым и с легким сердцем нести этот багаж, потому что каждая прошедшая секунда сокращает наше будущее и увеличивает опыт. «Да, я верю, что наша прошлая жизнь никуда не исчезает, что она присутствует в нас, сохраненная в мельчайших деталях, что мы ничего не забываем и все, что мы воспринимали, думали, желали с момента первого пробуждения нашего сознания, сохраняется неопределенно долго», – пишет Бергсон в «Духовной энергии». Какая поразительная, увлекательная и немного тревожная интуитивная догадка, касающаяся всей нашей неизгладимой истории…

Мы можем понять толпы людей, собиравшихся послушать Бергсона – человека скромной наружности, но сильного мыслью. Ведь признание смирения перед лицом живучести нашей памяти не заставляет философа ощущать свое бессилие. Напротив, Бергсон приглашает нас по-новому осознать нашу свободу, находясь среди бурных волн воспоминаний. Это обязывает нас открыто и творчески подходить к прошлому, которое является нашей неотъемлемой частью. Если личность вбирает в себя всю свою персональную историю, то свобода действий становится прерогативой тех, кто берет свое прошлое и несет его с собой, чтобы двигаться к будущему. Мы способны совместить в себе и наше прошлое, и нашу свободу, и Бергсон предлагает не что иное, как метод достижения этой цели.

Глава 2
Все лики прошлого

Память – это не какой-то цельный и неразделимый феномен, она многолика, о ней следует говорить во множественном числе. Это отмечал и Бергсон: мы запоминаем по-разному, наше обучение может идти разными путями. Он различал два вида памяти: «настоящую память» и «память-привычку». Первая формируется и обогащается в ходе жизненного опыта без усилий с нашей стороны. Это воспоминание о первом свидании или болезненном расставании. В то же время вторая – это плод усилия, воли с нашей стороны. Урок, который мы хотим усвоить, запечатлеть в себе. Нейробиология подтверждает интуицию Бергсона, но идет несколько дальше: современные научные данные говорят о том, что существует не два, а пять видов памяти, три из которых являются основными, а два – вспомогательными. К основным относятся следующие: эпизодическая (или автобиографическая) память, которая соответствует «настоящей памяти» Бергсона; семантическая память, представляющая собой память о словах и понятиях; процедурная память, которая связана с нашими рефлексами и привычками и близка к «памяти-привычке» Бергсона. К ним добавляются два вида кратковременной памяти: рабочая и сенсорная. Существование трех основных видов памяти подразумевает не только три разных способа запоминания. Это прежде всего означает, что наше прошлое воздействует на нас, просвещает или вводит в заблуждение, увлекает или мешает (по крайней мере, тремя различными способами). Чтобы понять, как ужиться со своим прошлым, необходимо ознакомиться с последними открытиями в области нейробиологии, касающимися функционирования нашей памяти (точнее, наших разных форм памяти).

Эпизодическая память – воспоминания о жизненных событиях

Наша эпизодическая память представляет собой собрание воспоминаний о собственном опыте. Хранящиеся в ней эпизоды готовы разбудить наше сознание, чтобы согреть душу или болезненно ужалить в самое сердце, наделить нас крыльями или вызвать тоску, а может быть, просто помочь проследить жизненный путь. Эпизодическая память – это наша история. Именно эта способность запоминать свою жизнь в повествовательной форме, пожалуй, больше всего отличает нас от других животных. Самосознание разумных животных, которыми мы являемся, основано на этих прошлых эпизодах нашей истории и эмоциях, которые мы с ними связываем. Конечно, прочие животные тоже обладают способностью запоминать, но далеко не с таким богатством деталей, которое предлагает нам эпизодическая память. Они неспособны совершить мысленное путешествие во времени, чтобы заново пережить какое-то событие из своей жизни. Пытаясь определить уникальные свойства человека, мы каждый раз сталкиваемся с исключениями из правил: исследователи Клейтон, Далли и Эмери¹ доказали, что некоторые птицы, например сойки, способны запоминать, где они спрятали свою пищу, что они спрятали и даже когда они это сделали. Следовательно, эпизодическая память частично присутствует в животном мире. Но эта способность встречается крайне редко. Она отсутствует, к примеру, у человекообразных обезьян. И эти факты эпизодической памяти остаются частичными и ограниченными, поэтому мы говорим скорее о животных с квазиэпизодической памятью. В качестве примера приводят память слонов, но и их способность к запоминанию впечатляет гораздо меньше, чем наша.

На самом деле наша эпизодическая память обладает поразительной особенностью: она, похоже, бесконечна. Сегодня мы знаем (в частности, благодаря работам Ларри Сквайра и Эрика Канделя², лауреатов Нобелевской премии по физиологии и медицине), что прежняя концепция памяти как ограниченного пространства для хранения данных не соответствует действительности. Наша эпизодическая память не знает границ. Память как динамическое целое, состоящее из всех эпизодов прошлого, всегда способна вместить новые воспоминания.

Таким образом, каждый несет в себе огромный океан событий из своего прошлого, в котором сознательные воспоминания составляют лишь вершину айсберга эпизодической памяти. Мы забываем гораздо меньше, чем нам кажется, просто «забытые» эпизоды на самом деле похоронены несколько глубже. Если нам иногда и удается насильно подавить воспоминания о травмирующих событиях, то в определенных обстоятельствах они могут неожиданно вернуться. Таким образом, интуиция Бергсона находит свое подтверждение: мы не «забываем» какой-то фрагмент памяти и не теряем его навсегда. Он остается в нас, продолжая по-своему воздействовать на мозг, на наш образ мышления, на восприятие мира. «Забытое» воспоминание – это совсем не то, что слово, стертое со страницы, или потерянные данные, которые невозможно восстановить на жестком диске компьютера. Забыть – не значит утратить навсегда: воспоминание в любой момент может всплыть во время прогулки, напоминающей о лете нашей юности, или благодаря вкусу печенья, смоченного в чае. Мы считаем, будто забываем что-то, потому, что другие воспоминания, более полезные, занимают центральное место в нашем сознании, или потому, что мы подавляем неприятный эпизод из своего опыта. Но все эти «забытые» воспоминания так или иначе сохраняются на заднем плане, по мнению Бергсона.

Их живучесть имеет две основные причины, которые очень часто связаны друг с другом: с одной стороны, они необходимы для выживания, с другой стороны, сильный эмоциональный заряд воспоминания может приносить пользу в обычных жизненных ситуациях. В связи с этим мы легче запоминаем негативные эмоции. Они часто связаны со страхом и, следовательно, с инстинктом выживания, поэтому их запоминание – это рефлекс, унаследованный в ходе тысячелетней эволюции нашего вида. Сухой треск в зарослях, заставляющий насторожиться, рефлекс бегства при виде хищника, инстинктивное распознавание крика страха, сразу же вызывающего тревогу… мы научились мгновенно реагировать на признаки потенциальной угрозы. Примитивные негативные эмоции служат предостерегающим сигналом для мозга, который усвоил необходимость записи соответствующей информации в целях самосохранения. Сам процесс фиксации опыта несет в себе память о длительном периоде эволюции. Поэтому даже сегодня эта фундаментальная функция нашей памяти служит причиной того, что болезненные и травмирующие воспоминания закрепляются в сознании прочнее, чем другие.

Вопреки первоначальному представлению, сложившемуся у мужчин, которые преобладали среди психологов вплоть до первой половины ХХ века, память – это не просто часть данных, записанная в нашем мозге. Это не локальный след запечатленных событий, а способ воздействия вызванных ими переживаний на наш мозг.

В увлекательной книге Ларри Сквайра и Эрика Канделя³ мы находим историю этого представления о нашей памяти и, в частности, отчет об экспериментах, доказавших, что память не может быть локализована в определенной области мозга. Например, долгое время считалось, что хранилище памяти находится в височных долях или в гиппокампе. Однако эксперимент, проведенный выдающимся канадским психологом Брендой Милнер, показал, что пациент, известный в истории психологии под инициалами Х. М., продолжал помнить свое прошлое даже после операции, в ходе которой были удалены бóльшая часть височных долей мозга и гиппокамп. Разумеется, после такого хирургического вмешательства у пациента прекратилось формирование новых воспоминаний, но он по-прежнему в деталях помнил свое прошлое, особенно детство⁴. Было доказано, что память не локализуется в височных долях и гиппокампе, даже если последний играет первостепенную роль в формировании воспоминаний. Вывод Сквайра и Канделя сводится к тому, что в мозге нет определенного центра, где хранятся наши воспоминания. В этом процессе одновременно участвуют несколько структур мозга, которые обмениваются информацией, подобно тому как несколько лучей пересекаются, чтобы пролить свет на прошлое событие. Каждый луч несет информацию, касающуюся определенного аспекта памяти, в частности сопутствовавшего запаха, зрительного образа, отношения к событию, связанных с ним эмоций, времени года, когда все произошло, и т. д. Переплетение, образованное этими пересекающимися и перекрещивающимися лучами, формирует память и, говоря научным языком, «кодирует» ее в мозге. Каким бы изменениям ни подвергались впоследствии области мозга, участвовавшие в «кодировании», воспоминание сохраняется. Таким образом, последние открытия в области нейробиологии подтверждают то, что Бергсон смело предположил сто лет назад, руководствуясь своими спиритуалистическими воззрениями: мы на самом деле не знаем, где находятся воспоминания⁵.

Наша память динамична, а мозг пребывает в постоянном движении и развитии. Только представьте себе около 85 миллиардов нейронов и миллиарды синапсов, обеспечивающих связь между ними. Память напоминает необъятную сеть. Когда мы переживаем какой-то эпизод, наш мозг реагирует на него путем формирования нейронных связей, которые, подобно волнам, прокатываются по серому веществу, соединяя различные области мозга.

Эта сеть, формирующаяся в мозге, модифицирует его, образуя базовую структуру памяти. Таким образом, наш мозг трансформируется под воздействием пережитого опыта, а воспоминания в некотором смысле составляют карту становления нашей личности. Это потрясающее открытие привело тридцать лет назад к другому фундаментальному открытию, суть которого в том, что наш мозг обладает пластичностью, способностью непрерывно развиваться, образуя сети, лишенные жесткой структуры и находящиеся в постоянной реконфигурации. Подобно Вселенной, которая никогда не бывает идентична сама себе и постоянно меняет свою форму по мере того, как рождаются и умирают целые галактики, взрываются звезды, а туманности образуют новые звездные скопления, наш мозг также непрерывно меняется, и мы всегда можем заново трансформировать его. Мы способны изменить сформировавшиеся структуры. Никакой негативный или даже психотравмирующий опыт не является неизменной судьбой.

Вспоминая какое-то событие, мы заново активируем сети, возрождаем прошлые нейронные пути, но не точно в том же виде, какой они имели в момент формирования, поскольку наш мозг все это время непрерывно трансформировался. Мы как бы заново конфигурируем память с учетом всего, что нам довелось пережить с тех пор, а также в соответствии с текущим контекстом и нашим нынешним эмоциональным состоянием. Именно поэтому мы утверждаем, что наша память жива и что воспоминания никогда не повторяются в точности такими же, как раньше.

Нейронная сеть, образующая структуру памяти, подобна лесной тропе: она вроде бы одна и та же, но каждый раз разная. На ней вырастает трава, ее размывает дождь, на нее падают ветки с деревьев, проходящие люди углубляют и расширяют ее. Воспоминание – это всегда повторение уже известного и одновременное открытие чего-то нового.

К любому воспоминанию можно вернуться и реконструировать его, но в этом процессе неизбежно примет участие и наше воображение. Невозможно провести точную границу между памятью и воображением. Американский нейробиолог Элизабет Лофтус в 1970-х годах установила, что у нас существуют ложные воспоминания. Мы можем быть убеждены, что все произошло именно так, как нам помнится, но это плод нашего воображения, а не только памяти. Взять хотя бы эпизод из семейной истории, который уже много раз был рассказан за общим столом и всегда вызывает улыбку. Он является частью общего опыта и помогает укреплять связи между братьями и сестрами, родителями и другими родственниками. И мы уверены, что присутствовали при этом эпизоде, пока однажды кто-то из родителей со смехом не скажет: «Да тебя же там не было!» Мы так часто слышали эту историю и настолько хорошо представляем ее себе, что воспоминание стало более ярким, чем реальность. Открытие Элизабет Лофтус ложных воспоминаний имело такой резонанс в Соединенных Штатах, что даже повлияло на судебную систему. Теперь уже невозможно осудить кого-либо только на основании показаний очевидца, так как существует риск, что они окажутся ложными воспоминаниями, результатом его воображения или манипуляций, жертвой которых он мог стать⁶.

Но если наша эпизодическая память не абсолютно надежна, то это еще не значит, что доверять своим воспоминаниям вообще нельзя. Хотя они не всегда точны, их тем не менее можно рассматривать как подсказки, которые необходимо накапливать, подвергать перекрестному сопоставлению и интерпретировать. Смысл, придаваемый нами этим следам памяти, зависит от идей и ценностей, которые мы с ними связываем. В этом заключается роль семантической памяти.

Семантическая память – память о словах и понятиях

Мы знаем, что такое желтый цвет, а также то, что есть фрукт с толстой желтой кожурой, сочной и кислой мякотью, который называется лимоном и принадлежит к семейству цитрусовых. В этом проявляется семантическая память. Всем известно, что Вторая мировая война закончилась в 1945 году. Нам знакомы обстоятельства и события, которые привели к войне в Алжире. Мы ассоциируем свою потребность выпить со словом «жажда», а ее утоление – со словом «удовлетворение». И это тоже семантическая память. К ней также относится способность распознавать понятия «неожиданность», «ненависть», «очевидность», «разочарование», «свобода», «зависимость» или такие неопределенные вещи, как «мелочи жизни».

Семантическая память хранит слова, которыми мы называем предметы, понятия, концепции, истины. В ней содержатся наши знания о мире. Подобно эпизодической памяти, она отражает не пережитые события, а те выводы, которые мы из них сделали. Она является вместилищем всех очевидных и неявных знаний, идей и суждений, которыми мы располагаем.

Часто бывает, что мы не совсем правильно оцениваем свои представления о мужчинах и женщинах, о любви, власти, смысле жизни и даже о себе самих. Тем не менее эти представления, живущие в нашем сознании, влияют на наши отношения с другими людьми и окружающим миром, на генерируемые нами эмоции и реакции. Таким образом, наша семантическая память имеет глубокое внутреннее измерение. Мы можем, например, даже не подозревать, что считаем себя недостойными любви. Просто эта мысль таится в глубинах семантической памяти как результат неудачного опыта, когда наша первая юношеская любовь оказалась обманута или когда мы в детстве не ощущали материнской любви. Наше поведение и реакции строятся на том, что мы думаем о себе. Мы воспринимаем как должное тот факт, что лишены надлежащего внимания или уважения, ведь глубоко внутри нас живет мысль о том, что нас не за что любить. Такая заниженная самооценка вызывает тревогу или уныние, хотя и не удается понять их причину. Но это суждение о себе, сформировавшееся на основе прошлого опыта, может не иметь никакого отношения к действительности. Ведь тот факт, что нас обманули или пренебрегли нами, вовсе не означает, что мы заслуживаем любви и внимания меньше, чем кто-либо другой. И все же эта мысль крепко сидит в голове и влияет на нас. Мы верим в нее, даже не подозревая об этом. Убеждения, прочно укоренившиеся в семантической памяти, могут привести к тому, что человек запретит себе вступать в новые отношения и искать свое счастье. Поэтому нам следует исправлять эти ошибочные выводы и самоуничижающие обобщения, выведенные из пережитых эпизодов, которые психотерапевты считают «эмоциональными истинами». Речь идет не о том, чтобы отрицать прошлое, а о том, чтобы осознать, что мы сделали из него неправильные умозаключения. В наших силах вспомнить горькую неудачу, но при этом не думать о том, что «мы ничего не стоим». Можно связать этот эпизод с мыслью о том, что «мы способны на смелость» или что «этот неудачный опыт был богат уроками». Человек может сохранить память о том, что его постигла неудача, не делая вывод о том, что он неудачник⁷. Это становится возможным, потому что семантическая память отличается от эпизодической.

Философы, историки, психоаналитики и писатели не стали дожидаться, пока нейробиологи поймут, что можно переосмыслить или по-новому интерпретировать прошлое и жить более светлой, радостной и счастливой жизнью. Но благодаря прогрессу в области изучения мозга мы получаем научное подтверждение угаданной ими возможности изменения прошлого. Теперь нам известно, что и семантическая память, и эпизодическая хотя и расположены в одной и той же медиальной височной доле (гиппокамп и миндалевидное тело), но четко отделены друг от друга. Мы говорим здесь не о месте хранения самих воспоминаний, у которых, как мы видели, нет определенного местоположения в мозге, а о функциях, позволяющих извлечь их из памяти. Таким образом, эти два вида памяти не только отличаются своим расположением в данных областях мозга, но и по-разному работают. Наша семантическая память происходит из эпизодической памяти, но автономна и подчиняется своим правилам. Если воспоминания из эпизодической памяти стереть не получится, то, к счастью, вполне возможно удалить или заменить убеждения в нашей семантической памяти. У нас есть способность трансформировать ложные убеждения («эмоциональные истины»), связанные с воспоминаниями. Освободившись от этих ошибочных и психотравмирующих обобщений, мы вновь обретем способность двигаться вперед. Но для этого необходимо будет подвергнуть сомнению прошлое, понять, что это прошлое не похоже на стоящие на полке вещи или на данные на жестком диске. Воспоминания – это живая сущность, которая ждет, что ее реконструируют, как историю, которую можно рассказать по-другому, или как материал, которому можно придать новую форму.

Современные знания в области нейробиологии подтверждают, что можно помнить пережитый эпизод, присутствующий в эпизодической памяти, но при этом воздействовать на семантическую память, чтобы переосмыслить значение, придаваемое этому эпизоду, и иначе истолковать его, опираясь на новые убеждения. Это различие в функционировании эпизодической памяти и семантической памяти является ключевым элементом. Оно позволяет нам избежать травмирующего воздействия болезненных воспоминаний, пока мы работаем над ними, чтобы поменять свое отношение к ним.

В автобиографической повести «Возвращение в Реймс»⁸ социолог Дидье Эрибон добавляет этому феномену еще один аспект: интерпретации, закрепленные в нашей имплицитной семантической памяти, принадлежат не только нам самим. Они проходят также через фильтр семейного и социологического наследия. Социальное окружение не только влияет на наши убеждения, но и во многом определяет их. Семантическая память несет в себе определенные представления о мире и обществе, она содержит правила жизни, ценности и убеждения, которые исходят как из нашего личного опыта, так и из наследия социального класса, к которому мы принадлежим. В частности, Дидье Эрибон описывает в своей книге то презрение, которое его родители, особенно отец как представитель рабочего класса, испытывали к нему в детстве из-за его тяги к учебе и книгам. Склонность к литературе и общественным наукам, стремление подняться за счет знаний свидетельствовали, по их мнению, о том, что он «зазнался» и предает свою семью и идеалы рабочих. Но отец Эрибона, делая вид, что презирает интересы сына или, по крайней мере, ни в грош не ставит его интеллектуальные запросы, лишь подтверждает таким образом, что его прошлое – это не только его личная история, но и история рабочего класса в целом, которая закреплена в его семантической памяти и в скрытой, и в явной форме (в виде как унаследованных убеждений, так и приобретенных знаний о рабочем классе). В той среде, откуда он происходил, мужчины на протяжении многих поколений не интересовались книгами. Они бросали школу в тринадцать лет, чтобы пойти работать и помогать родителям, внося свой вклад в семейный доход. Дидье Эрибон тоже наследует эту социальную память вопреки самому себе. Он признается, что на протяжении всей своей жизни ощущал «социальный стыд» и неясное осознание того, что предал свою семью, став литератором, ученым и писателем. Поэтому влияние социальной истории, о котором он упоминает в «Возвращении в Реймс», очень заметно в нем, даже если он не согласен с ним. Оно присутствует в основе его семантической памяти и влияет на его восприятие самого себя и на представление о социальных различиях. Дидье Эрибон не согласен с мыслью о том, что сын рабочего, любящий школу, литературу и социологию, «зазнался». Эта мысль принадлежит не ему, но она внушалась ему на протяжении всех лет становления и находит в нем мощный отклик. Таким образом, в глубине своей семантической памяти он видит себя представителем всех предыдущих поколений рабочих, для которых социальное продвижение было вообще немыслимым. Те, кто остался позади, усвоили эту концепцию социального и экономического доминирования и, в свою очередь, обесценивают стремления людей, которые хотят преуспеть в учебе и знаниях. Социальное мировоззрение передается от отца к сыну.

Мы не обязаны соглашаться со своим наследием и становиться его проводниками. Нам может потребоваться время, чтобы понять (хотя бывает, что понимание так и не приходит): мы несем в себе, помимо нашего индивидуального прошлого, прошлое наших предков и социальной среды. Но опыт тех, кто предшествовал нам, может быть запечатлен только в эпизодической памяти. Содержащиеся в ней воспоминания на самом деле не являются объективными данными, они окрашены эмоциональным опытом и социокультурным контекстом своего времени. Суждения, уроки, интерпретации, почерпнутые из опыта наших родителей, их биографий, отчасти определяются социальным контекстом и составляют сердцевину семантической памяти, которая носит во многом скрытый характер и передается из поколения в поколение. Наше прошлое начинается не с момента рождения, а задолго до этого – в жизни, верованиях, страданиях и радостях наших предков. Иногда мы их наследуем, сами того не подозревая. Если мы не сможем это понять, объяснить себе содержание своей семантической памяти, то рискуем стать чужими самим себе и испытывать бессилие перед преследующими нас бедами. Сам того не осознавая, Дидье Эрибон чувствовал себя предателем интересов семьи из-за того, что любил книги и учебу. В процессе написания книг ему приходилось не раз возвращаться к своим эпизодическим воспоминаниям, и он понял, почему воспринимал свои поступки как предательство. Именно тогда у него появилась возможность постепенно избавиться от этого убеждения, разработав для него новую интерпретацию: добиться успеха в учебе и подняться в глазах общества – это значит не опозорить своих близких, а воздать им должное, поблагодарить за все усилия, которые они приложили. Только после этого Дидье Эрибон смог заменить общие представления и идеи, унаследованные от своего социального класса, новыми интерпретациями и тем самым модифицировать свою семантическую память. Для этого не обязательно быть писателем. Как вы увидите, каждый из нас способен в определенной степени переписать свою историю.

Процедурная память – мастерство лютниста

О третьем виде памяти – процедурной, или памяти навыков, – упоминал уже Декарт, восхваляя мастерство лютниста. Это память наших привычек и рефлексов – то, что позволяет нам водить машину, кататься на велосипеде, играть на пианино или, если говорить о более примитивном уровне, пользоваться столовыми приборами во время еды и чистить зубы, даже не осознавая всех своих действий и способностей. Благодаря этой памяти мы даже не догадываемся о наличии у себя таких знаний и умений.

Все начинается с обучения: мы перенимаем движения или «процедуры» и повторяем их вплоть до усвоения. Со временем они становятся все более точными, определенными, мы учимся их контролировать. У нас лучше получается позиционировать себя в пространстве и времени, наши действия становятся естественными, требуют все меньше и меньше внимания при выполнении, тем самым высвобождая наши ресурсы для других дел. Ребенок, обучающийся езде на велосипеде, сначала концентрируется на том, чтобы правильно держать руль, нажимать пальцами на рукоятки тормозов, причем в первую очередь заднего, а не переднего, давить ногами на педали и сохранять равновесие… Со временем (при частом повторении, разумеется) эти действия укоренятся в нем, он будет выполнять их не задумываясь, как бы инстинктивно, а свое внимание сможет сосредоточить на чем-то другом, например на оценке обстановки на дороге и степени риска, на красоте пейзажа, на мыслях, которые посещают его в ходе поездки… Ему больше не нужно прилагать никаких сознательных усилий, чтобы управлять велосипедом, – его тело делает это само. «Тело способно запоминать движения и воспроизводить их при необходимости», – писал Мен де Биран в 1804 году. Это утверждение французского философа, одного из предшественников современной психологии, представляет собой первое определение процедурной памяти (которую он в то время назвал «механической»).

Столетием раньше, рассказывая о лютнисте, Декарт писал, что память проявлялась в нем так, как если бы она «отложилась в его пальцах», как если бы его руки «сами знали все». Подобно ребенку, который без труда ездит на велосипеде, музыканту тоже больше не нужно обращать внимание на свои движения. Годы работы избавляют его от необходимости быть внимательным к каждому компоненту техники исполнения. Он может полностью посвятить себя интерпретации музыки.

Все навыки, усвоенные, возможно, десятилетия назад, а то и с самого начала жизни, помогают нам в настоящем. Мы даже спустя много лет можем совершить велопрогулку по сельской местности, сесть за пианино после долгого перерыва и понемногу заново открыть для себя сложную пьесу Шопена, выйти на теннисный корт и выполнить подачу, как в старые добрые времена, даже не задумываясь о последовательности действий… все это тоже умение жить прошлым.

Процедурная память расположена не в гиппокампе⁹ или миндалевидном теле, как эпизодическая и семантическая память, а в других областях мозга, главным образом в мозжечке, а также в базальных ганглиях и моторной коре – области мозга, отвечающей за моторику¹⁰.

Поэтому в том, что касается памяти, мы можем доверять своему телу и полагаться на его умения, усвоенные в прошлом. Процедурная память может идти окольными путями, минуя сознательный и произвольный акты запоминания. Она является, пожалуй, нашим самым верным союзником из всех существующих; время не имеет над ней власти. Больные, страдающие болезнью Альцгеймера, могут забыть место свадьбы или имя дочери, но еще долгое время после начала болезни способны водить машину, жарить яйца или завязывать шнурки.

Наши отношения с прошлым иногда могут быть трудными, иметь окраску сожалений, разочарований, даже травм. Порой они бывают бурными, потому что некоторые неприятные воспоминания могут внезапно нахлынуть без нашего ведома. Случается, они производят гнетущее, удушающее впечатление, но мы не должны забывать, что наше прошлое никуда не исчезает и каждый день незаметно помогает нам. Оно присутствует в каждом из наших самых обыденных действий: в ходьбе или езде на велосипеде, в спуске или подъеме по лестнице.

Я испытал это на себе, когда, живя в деревне, писал именно эту главу. Мне нужно было открыть седло старого мотоцикла, чтобы добраться до крышки бензобака, которая находилась, насколько я помнил, под ним. Пока я ходил вокруг мотоцикла, у меня в голове возникло смутное воспоминание о металлической пластинке на конце длинной пружины. Эта память жила где-то глубоко во мне, но сопротивлялась, и я никак не мог вспомнить, где же все-таки эта защелка. Но достаточно мне было сесть на мотоцикл, чтобы рука спустя долгие годы с тех пор, как я последний раз ездил на нем, самопроизвольно направилась к задней правой части седла, проникла в небольшое невидимое углубление и ухватилась за тонкий металлический выступ. Моя рука, как и рука лютниста у Декарта, лучше меня знала, где надо искать: в ней «запечатлелась» моя память.

Точно так же, находясь возле подъезда, мы иногда обнаруживаем, что забыли код домофона, и находим его, просто положив пальцы на клавиатуру и доверившись им. Иногда кажется, что память у нашего тела куда лучше, чем у нас самих.

Эта процедурная память не подчиняется сознанию, но не относится к той области, которую Фрейд называл вытесненным бессознательным. Она состоит из автоматических действий, которые мы больше не осознаём. Мы настолько к ним привыкли, что они кажутся нам естественными. Привычка, являющаяся результатом длительных тренировок, становится как бы «второй натурой»¹¹. Благодаря этим привычкам прошлое воздействует на нас с большой силой, но в то же время очень бережно.

Эпизодическая память, семантическая и процедурная составляют фундамент наших воспоминаний. Именно их мы обычно имеем в виду, когда говорим о памяти вообще. Когда мы вспоминаем, например, какой-то урок истории в школе, эти три компонента вызываются из памяти одновременно. Мы помним, что этот урок проходил весенним утром, что тема оказалась захватывающей и что наш учитель истории впервые показался нам интересным и даже симпатичным. Все это часть эпизодической памяти. Урок был посвящен холодной войне, и звучавшие на нем выражения или понятия вроде «залив Свиней» или «баланс устрашения» врезались в память. Если брать в более общем плане, то можно сказать, что все знания, связанные с этой тематикой, являются частью семантической памяти. И когда тридцать лет спустя мы помогаем сыну-подростку составлять план сочинения о холодной войне, становится понятно, что мы не забыли, как это делается, потому что столько раз занимались этим в свое время, что порядок действий запечатлелся неизгладимым образом в процедурной памяти.

Эти три компонента составляют в совокупности долговременную память. Они позволяют понять, каким образом можно переработать прошлое. К ним добавляются еще два вида кратковременной памяти – рабочая и сенсорная.

Виды кратковременной памяти – рабочая и сенсорная память

Рабочая память отличается от долговременной памяти, в частности, тем, что сохраняет информацию только в течение короткого периода времени – максимум одной минуты. Мы используем эту память, например, чтобы запомнить номер телефона, оставленный в голосовой почте. Рабочая память отличается от других воспоминаний также своей «емкостью запоминания», которая довольно мала: она охватывает в среднем семь единиц информации¹². Кроме того, у нее другой принцип работы: за тридцать секунд или минуту мы «стираем» из нее всю остальную информацию и запоминаем только то, что нам нужно в данный момент, например номер телефона. С одной стороны, мы уже видели, что наша долговременная память, будучи живой, не может сравниться с памятью компьютера. С другой стороны, рабочая память ведет себя практически так же, как оперативное запоминающее устройство (ОЗУ) компьютера, которое позволяет нам временно хранить данные, необходимые для выполнения программ. Как только компьютер перестает их использовать, они сразу же исчезают из ОЗУ.

Важность рабочей памяти подтверждается развитием префронтальной коры головного мозга, где она и базируется. За счет этого у нас высокий и прямой лоб, отличающий нас от наших родственников-приматов, у которых лоб более узкий и скошенный. Способность временно сохранять выбранную информацию для решения проблемы отличает нас и от других млекопитающих, так же как и наша способность проследить свою историю в рассказе, что является характеристикой долговременной памяти. Таким образом, наличие долговременной и кратковременной памяти, по-видимому, делает нас людьми. Рабочая память выполняет функции своего рода зоны сортировки, через которую проходит вся информация, и отбирает из нее то, что останется в долговременной памяти.

Но еще интереснее то, что воспоминания, присутствующие в нашей долговременной памяти, могут вернуться в кратковременную память, чтобы подвергнуться «переработке», а затем в обновленном виде вновь поступить в долговременную память. Именно так поступает Дидье Эрибон в своем «Возвращении в Реймс»: он извлекает воспоминания из своей эпизодической памяти и переносит в рабочую память, чтобы придать им новое значение в своей семантической памяти. То же самое происходит, когда, работая с психологом или доверяясь другу, мы анализируем свою прошлую неудачу. Мы удаляем воспоминание об этом эпизоде из своей эпизодической памяти, помещаем его в рабочую память и в новом контексте, созданном в результате общения с психологом или другом, перерабатываем это воспоминание, придавая ему иное значение. Раньше мы думали, что оплошали по собственной вине, но теперь приходим к выводу, что неудача была вызвана сильным сопротивлением обстоятельств и дала нам ценный опыт. Этот эпизод, трансформированный в рабочей памяти, вновь вернется в долговременную память, в данном случае в семантическую, где получает новое значение. Таким образом, термин «рабочая память» обретает полный смысл: наша память не просто сохраняет прошлое – она перерабатывает его.

Сенсорная память по способу функционирования схожа с рабочей памятью, но время ее действия еще короче – уже не минуты, а максимум секунды. За доли секунды она сохраняет все ощущения, поступившие из окружающей среды (визуальные образы, звуки, запахи, вкусы и т. д.). Она точно, но в очень кратком виде сохраняет информацию, предоставляемую органами чувств. Через ее фильтр проходит только то, что кажется полезным для настоящего или будущего либо несет в себе сильный эмоциональный заряд. Выбранная сенсорная информация затем переходит в рабочую память, которая при необходимости может перенаправить ее в долговременную. Таким образом, сенсорная память работает практически в автоматическом режиме и является продуктом деятельности наших органов чувств. Проходящая через нее информация движется только в одном направлении и не подвергается переработке. Она не дает возможности мысленно вернуться в прошлое и поэтому представляет для нас гораздо меньший интерес.

Таким образом, наука о деятельности мозга демонстрирует нам, что, живя в настоящем, мы поддерживаем постоянные и сложные отношения со своим прошлым в пяти режимах, соответствующих пяти видам памяти, которые мы только что рассмотрели. Это наша личная история, богатая бесконечным количеством эпизодов, которые ждут, чтобы их вспомнили и, возможно, реконструировали (эпизодическая память); наше отношение к этому самому прошлому через призму порождаемых им подсознательных убеждений, которые способны помешать нашему счастью или способствовать ему, придавая соответствующий смысл эпизодической памяти (семантическая память); набор умений и навыков, которых мы уже и не осознаем, но на которые полагаемся в каждый момент жизни (процедурная память); наше совсем недавнее прошлое, содержащее полезную кратковременную информацию (рабочая память); прошлое, отделенное от нас долями секунды, необходимыми для того, чтобы определить, насколько оно важно для нашего будущего (сенсорная память). Эти пять видов памяти работают в постоянной взаимосвязи.

Все эти слои прошлого составляют суть нашего настоящего. Эта мысль согласуется с мнением историка Фернана Броделя о том, как должно восприниматься историческое событие в настоящем времени. Основу каждого события, пишет он в великолепном предисловии к своей книге о Средиземноморье¹³, составляют разные пласты прошлого, различные воспоминания. Поэтому, чтобы понять историческое событие, необходимо принимать во внимание очень длительные периоды времени (влияние географии и природной среды), периоды средней длительности (историю социальных движений, миграций людей и идей), а также короткие периоды самих событий (волнения людей, их страсти, гнев и амбиции). Далекое прошлое напоминает мощные, «фундаментальные» волны, на которых возникает «поверхностное волнение». Чтобы понять настоящее, мы должны принять во внимание как глубинные причины, так и поверхностные события, «фундаментальные» волны и пену. Нам следует интегрировать различные уровни прошлого.

Этот принцип применим и к отдельным людям. В нас больше истории, чем мы думаем. Мы тоже живем в настоящем, состоящем из разных слоев прошлого – множества нитей, из которых сплетена ткань настоящего.

Глава 3
Прошлое как дверь, ведущая в настоящее

Хотя прошлое живет в нас и никогда не перестает оказывать на нас влияние, нам тем не менее порой кажется, что мы переживаем мгновения «чистого настоящего» и полностью находимся в текущем моменте. В такие минуты мы чувствуем себя свободными от своего прошлого, как если бы оно было напрочь забыто. Когда мы созерцаем пейзаж, когда входим в море и плывем, переполненные своими ощущениями, когда пробуем вкусное блюдо, короче говоря, когда воспринимаем мир своими органами чувств, разве мы не просто присутствуем здесь и сейчас? Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это совсем не так. Даже в такие моменты наша память и прошлый опыт играют ключевую роль.

Мечтательный, задумчивый мужчина созерцает знакомый пейзаж с зелеными холмами и тихим озером посередине. Типичная панорама родной Шаранты. Будучи подростком, он любил приходить сюда и любоваться этими видами. Тогда этот пейзаж приносил ему радость, но именно этот спокойный и безмятежный мир он стремился покинуть. За горизонтом, на который был устремлен его мечтательный взор, он видел свои амбиции и море возможностей. Он собирался поехать в Париж, получить должность официанта в большом ресторане, подняться по карьерной лестнице, стать шеф-поваром, а там, глядишь, и владельцем собственного ресторана. Почему бы и нет? Он мечтал, что добьется успеха, совершит великие дела, станет кем-то значимым. Золотой свет, разлитый по долинам его детства, был для него лишь обещанием безмятежного будущего. Шли годы, принося с собой свою долю неудач и разочарований. Он действительно отправился в Париж, но дела пошли не так, как планировалось, возможности выдавались нечасто и нередко заканчивались разочарованиями. Тот путь, который он для себя проложил, завел его в тупик. Он познал радости любви, но вместе с ними также предательство и сердечные раны. И вот он вернулся, одинокий и разочарованный. Он пришел к исходной точке и увидел все тот же холмистый зеленый пейзаж и озеро, сверкающее в золотом свете. Но теперь его созерцание оставляет в душе грусть и горечь. Это все та же красота, но с оттенком невыполненных обещаний. В этой панораме ему теперь открывается суровость непримиримого мира, скрытая за видимостью безмятежности. То, что он пережил и понял о жизни, все его прошлое, полное неудач и разочарований, новое видение жизни проходят через его настоящее. Прошлое сказывается даже на восприятии ландшафта. Поэтому он сейчас находится не просто «здесь и сейчас». Он вызывает из памяти свою историю и становится отражением своих юношеских мечтаний, которые в итоге оказались обманутыми. Предаваясь созерцанию пейзажа, наслаждаясь произведением искусства, глядя на красивое лицо, мы не находимся исключительно в настоящем моменте. Мы присутствуем здесь и сейчас, но со всем своим прошлым. Даже тогда, когда этот человек еще подростком размышлял над своим будущим, в нем отражалось все его детство, надежды и ожидания, нетерпение и идеализм. И восприятие пейзажа уже тогда несло на себе отпечаток его внутреннего состояния.

«Не существует восприятия, не несущего на себе отпечатка воспоминаний», – пишет Бергсон в своей книге «Материя и память». Вид на озеро все тот же, но изменились воспоминания этого человека, а вместе с ними и восприятие пейзажа.

Воспитание чувств

Под влиянием восприятия из памяти всплывают воспоминания, потому что оно почти всегда несет на себе отпечаток прошлых впечатлений и вызываемых ими чувств. Однако эту мысль допустимо трактовать и иначе: восприятие может быть не связано с конкретным эпизодом из нашего прошлого, но оно всегда представляет собой процесс обучения. Мы постигаем настоящее во всем его богатстве лишь в той мере, в какой научились когда-то воспринимать, отдаваться созерцанию пейзажа, оценивать произведение искусства и его особую эстетику, улавливать положительные и отрицательные нюансы в блюдах или винах. Короче говоря, потому что в прошлом мы выработали в себе привычку, чувствительность или просто вкус.

Мне особенно нравятся бургундские вина. И сегодня я обнаруживаю в них целый набор оттенков, которые ни за что не уловил бы тридцать лет назад, когда только знакомился с винными вкусами. Запахи подлеска сопровождаются землистым привкусом грибов или более тяжелым ароматом протертой клубники, намеком на сладкие специи, а в послевкусии – прекрасная кислинка, напоминающая вкус английских конфет. Бургундские вина сразу же очаровали меня и доставили несомненное удовольствие. Но со временем я научился ценить их более тонкие особенности. Стал по-настоящему дегустировать их, обращая внимание на аромат и ощущения, возникающие в нёбе. Освоил искусство сравнения их с другими напитками, особенно с купажированными винами из региона Бордо, и понял, в чем заключаются особенности винограда пино нуар, выросшего на бургундской почве. Когда я подношу к губам бокал этого вина, то не думаю обо всем этом, а полностью нахожусь в текущем моменте и наслаждаюсь тем удовольствием, которое он мне доставляет. Но я знаю, что это стало возможным благодаря долгой практике: вижу, какие нюансы ускользали от меня раньше, и в ходе дегустации провожу сравнение не только с другими винами, но и со своим прошлым восприятием. Мне нравится узнавать пино нуар в некоторых иностранных (например, чилийских или аргентинских) винах: сорт винограда один и тот же, но земля, климат и методы виноделия совершенно разные. Моя оценка этих вин спонтанна и проста. Но если мне захочется более подробно остановиться на их вкусе, я могу случайно обнаружить там что-то общее, фрагмент истории, которая стала отчасти и моей. Таким образом, в основе удовольствия, которое я получаю от «Шамболь-Мюзиньи» или «Море-Сен-Дени», лежит нечто из моего прошлого, которое сливается воедино с настоящим. Мой прошлый опыт нельзя назвать полным и завершенным – он обогащается с каждым бокалом, который я подношу к губам. Все зависит от внимания, которое я уделяю своему удовольствию и всему тому, что пробуждает во мне вино. Дегустация отправляет меня в путешествие в прошлое, но я при этом, как ни парадоксально, остаюсь в настоящем.

То же самое можно сказать и о многих других вещах, которые требуют времени и привычки, чтобы их понять и оценить. Например, о некоторых жанрах музыки, которые изначально сложны для восприятия, допустим, об оглушающем роке с его гитарным эффектом дисторшен и хриплым вокалом. Не имея возможности уловить мелодию и гармонию, мы можем при первом прослушивании остаться в недоумении. Но бывает так, что мы ощутили на концерте вибрацию, которую хотели бы испытать заново, или друг поделился с нами своими тонкостями восприятия этой музыки, или мы просто почувствовали за этой непрозрачной стеной звуков нечто привлекательное. Последовательное и многократное прослушивание шаг за шагом знакомит нас с этим жанром, развивая наш вкус. А в один прекрасный момент мы вдруг начинаем испытывать от этой музыки спонтанное, немедленное и легкое удовольствие. Мы научились любить ее.

Слух, вкус, обоняние – любые чувства необходимо воспитывать и развивать. Наши восприятия и связанные с ними ощущения и эмоции не возникают сами по себе и немедленно. Мало кто из детей любит устрицы. Однако, повзрослев, многие из них получат огромное удовольствие, отведав порцию устриц с бокалом белого сухого вина. Но прежде чем они смогут оценить замечательный нежный вкус этих моллюсков, пройдет несколько стадий, и некоторые из них вы, возможно, еще помните: тот самый первый раз в прекрасный декабрьский вечер, когда вы, столько лет кривясь от отвращения, вдруг сказали себе: «Хорошо, я постараюсь». И открыли для себя удовольствие от этого йодистого вкуса, напоминавшего летний отдых на море. Отныне вкус к устрицам из залива Канкаль всегда ассоциировался у вас с солнечным пляжем, а еще с зимними посиделками за столом в кругу семьи или друзей.

Умение ценить сложный букет вина, музыку «не для всех», изысканный вкус устриц – значит наслаждаться ощущениями благодаря своему прошлому, которое научило вас этому, открыло коды и ключи, сформировавшие вас и ваши привычки. Как бы нам ни казалось, что мы получаем удовольствие в настоящем, за нами стоит все наше прошлое. Наша способность к восприятию имеет свою историю. Даже способность ощущать запах или вкус, слушать, прикасаться, смотреть – это плод нашего прошлого. Мы не оторванные от времени существа, которые неизвестно каким чудом вдруг оказались здесь и сейчас.

Утонченность

Шотландский философ Дэвид Юм использовал красивое выражение «утонченный вкус»¹ для описания вкуса, который приобретен, а не дан от природы. Эту утонченность необходимо культивировать. Встречаясь с красотой, мы учимся воспринимать ее нюансы как в произведениях искусства, так и в природе. Мы можем не сохранить точную память об этом «моменте обучения», но какой-то след в нашем эстетическом чувстве останется. В этом случае влияние прошлого еще сильнее, поскольку оно незаметно для нас самих. Оно поддерживает и питает нас, подкрепляя способность воспринимать все более разнообразные и тонкие удовольствия.

По Дэвиду Юму, утонченность вкуса является продуктом, с одной стороны, природных наклонностей, а с другой – обучения. Но эта утонченность не мешает простым и сиюминутным удовольствиям. Чтобы пить вино со вкусом, настоящему знатоку не нужно подробно и демонстративно его анализировать, как это делают некоторые. Требуется лишь рассмотреть цвет вина, поднести бокал к носу, а затем к губам, чтобы использовать в восприятии весь накопленный опыт и получить удовольствие. Точно так же, стоя перед картиной, истинный любитель искусства способен просто насладиться красотой и может лишь в двух словах подсказать несколько деталей менее информированным зрителям, делая это уместно и умело. У этих знатоков достаточно знаний, чтобы не выставлять их напоказ, а утонченность их вкуса не мешает непосредственности переживания и свежести прожитого момента. «Обожаю простые удовольствия, – писал Оскар Уайльд. – Это последнее прибежище для сложных натур».

Далеко не все являются специалистами в области виноделия или маньеристской живописи XVI и XVII веков, но мы можем черпать вдохновение из опыта, учиться в собственном темпе на базе прошлых восприятий, воспитывать свой вкус, чтобы расширить палитру удовольствий. Чем больше нам удастся развить эту утонченность, о которой говорит Дэвид Юм, тем более обогащенной и сложной станет наша жизнь и тем больше вкусов она нам предложит. Чтобы оценить желтое вино из Юры, живую запись группы CAN или аллегорический натюрморт Якоба де Гейна Младшего начала XVII века, нужно учиться, но этот труд вознаграждается. Удовольствие, которое мы получаем, дегустируя это вино, слушая шумный рок или созерцая картину, принадлежит, конечно, настоящему времени, но неразрывно связано и с нашим прошлым, которое составляет основу восприятия.

Мы полагаем, что наше восприятие и вызываемые им эмоции спонтанны, но красота не бросается в глаза с первого взгляда. Чтобы ее воспринять, мы должны открыть ее для себя. Как отмечает Оскар Уайльд со свойственным ему юмором², мировоззрение определяется нашими знаниями, нашей культурой и, возможно, даже историей искусства. «Вещи существуют потому, что мы их видим, а как мы видим и что мы видим – это зависит от Искусства, влиявшего на нас. <…> Теперь люди видят туманы не потому, что туманы существуют, а потому, что поэты и художники показали им таинственную прелесть этих эффектов. Быть может, целые столетия уже бывали туманы в Лондоне. Но никто не видел их… Они не существовали, пока Искусство не изобрело их. <…> Там, где образованные люди получают впечатление, необразованные получают лишь простуду».

До появления картин Уильяма Тернера или стихов поэтов о тумане англичане едва ли были чувствительны к красоте лондонских туманов. Они скорее ассоциировали их с инфекционными миазмами, как шутит Оскар Уайльд. Похоже, живопись Тернера открыла им глаза. Под его кистью туманы приобретают целую гамму цветов, которые способен разглядеть только глаз художника, передавая тот неповторимый и загадочный путь, которым свет проходит сквозь туман и как будто тонет в нем. Благодаря субъективной интерпретации, которую художник дает банальной реальности, наш взгляд видоизменяется, преображается. Живописец демонстрирует нам красоту этих природных туманов и таким образом открывает ее нам. «Жизнь подражает Искусству гораздо больше, чем Искусство – Жизни», – заключает Оскар Уайльд.

Получается, что мы воспринимаем действительность благодаря нашим чувствам, которые всегда формируются под воздействием опыта – индивидуального и коллективного. Но восприятие под влиянием прошлого иногда может оказаться даже более точным. Воспоминания способны придать восприятию более яркую окраску и глубину.

«Мадленки» Пруста

В книге «По направлению к Свану» – первой из цикла «В поисках утраченного времени» – рассказчик подносит к губам ложку чая, в котором размочено печенье мадлен, и его захлестывает волна счастья. Это блаженство беспредметно, потому что ни чай, ни печенье сами по себе не могут вызвать такое чувство. Дело тут в другом, и автор это понимает. Сознательным усилием Пруст вызывает в памяти воспоминания маленького мальчика о своем детстве. Этот особый вкус и аромат напоминают ему воскресное утро в Комбре, когда перед тем как идти к мессе, он поднялся в спальню к тете Леонии, чтобы поцеловать ее, а та окунула в чай одну из маленьких мадленок, выпеченных, как помнится, в форме рифленой створки ракушки, и угостила его. И тут в его сознании реконструируется и всплывает большая часть его прошлого: не только прелесть этих утренних встреч с тетей Леонией, но и множество других воспоминаний из жизни маленького мальчика и его родителей: «Все цветы в нашем саду и в парке Свана, кувшинки Вивоны, почтенные жители города, их домики, церковь – весь Комбре и его окрестности, все, что имеет форму и обладает плотностью – город и сады, – выплыло из чашки чая». Таким образом, срабатывание органов чувств, особенно обоняния или вкуса, может вызвать воспоминания. Но нам все равно приходится прилагать для этого некоторые усилия, потому что очень часто эти воспоминания смутны, неявны, глубоко погребены в памяти. К нам возвращается ощущение, близкое к тому, которое мы когда-то испытывали, и связанная с ним эмоция. Это чувство охватывает нас, но лишь мимолетно. Если не обратить на него осознанного внимания, оно вскоре проходит, и нам остается только текущий момент, обнаженный и обедневший. Уже при втором, а тем более третьем глотке волнение и сильное счастье, охватившие Пруста, убывают. Таинственное видение ускользает от него. Он должен сосредоточиться на этом первом глотке и усилием воли проследить нить своего внутреннего волнения. Но ум беспокоен, в нем много разных окольных и ложных путей и тупиков. Поэтому Пруст использует военную хитрость по отношению к самому себе: позволяет себе отвлечься, снимает напряжение, а затем вновь встречается с этим феноменом лицом к лицу и возобновляет свое путешествие. И мало-помалу перед ним открывается путь, что-то всплывает из сознания и обретает форму. Воспоминание воссоздается под его внимательным внутренним взором. Он заново переживает период жизни в Комбре и все связанные с ним радости своего детства. Таким образом, одного простого ощущения может быть достаточно, чтобы оживить прошлую эмоцию, следы которой, казалось, уже потеряны. Но потребуются сознательные усилия и тщательная работа, чтобы возродить воспоминания во всей полноте их содержания и по-настоящему насладиться ими. И все же как велика награда – пережить эти прошлые радости с помощью такой простой вещи, как мадленка, смоченная в чае! Действительно, как писал современник Пруста Бергсон, восприятие «пропитано воспоминаниями».

В этой идее и состоит вся суть прустовского проекта «В поисках утраченного времени»: впечатление, которое те или иные ощущения производят на наши органы чувств, может служить нитью Ариадны к самым глубоко погребенным воспоминаниям. «Утраченное время», таким образом, остается незаметным на окраине нашего восприятия. Сосредоточивая ум на том, что пробуждает это восприятие, мы шаг за шагом реконструируем свою память и возвращаем ее в свое сознание. Так, Пруст писал по поводу сцены с печеньем: «Ни одно из воспоминаний, давным-давно выпавших из памяти, не воскресало, все они рассыпались; формы… погибли или, погруженные в сон, утратили способность распространяться, благодаря которой они могли бы достигнуть сознания. Но когда от далекого прошлого ничего уже не осталось, когда живые существа умерли, а вещи разрушились, только запах и вкус, более хрупкие, но зато более живучие, более невещественные, более стойкие, более надежные, долго еще, подобно душам умерших, напоминают о себе, надеются, ждут, и они, эти еле ощутимые крохотки, среди развалин несут на себе, не сгибаясь, огромное здание воспоминанья».

Если «запах и вкус» способны держать на себе «огромное здание воспоминанья», то они обязаны этим тесной связи, сплетенной между нашим восприятием и памятью о прошлом. С тех пор эта знаменитая мадленка дает свое имя любому воспоминанию, вызванному ощущением. У каждого из нас есть свои «мадленки Пруста», которые предлагают путешествие в наше прошлое, прогулку по этому «огромному зданию воспоминанья»: запах кожаных сидений автомобиля, вкус блюда, приготовленного для нас родственником, треск поленьев в камине…

Страницы романа Пруста полны сцен воспоминаний. Его «мадленки» разбросаны по всему тексту. В другой сцене, которая менее известна, чем сцена с печеньем, но кажется мне еще более запоминающейся, Пруст описывает возрождение прошлого, вызванное другим чувством – осязанием. Рассказчик посещает принца де Германта в его парижском особняке, и дворецкий предлагает подождать в библиотеке. Ему подают птифуры и стакан оранжада, а также салфетку, которой он вытирает рот. Соприкосновение с тканью производит на него сильное впечатление, которое будит воспоминания. Эта салфетка похожа на ту, которой он пользовался много лет назад в Бальбеке.

«Мне почудилось, будто слуга сейчас распахнул окно на пляж и мне только и остается, что выйти из дому и пойти прогуляться вдоль плотины во время прилива; салфетка, которую я взял, чтобы вытереть губы, была точь-в-точь такой же накрахмаленной и жесткой, как и та, которой я с таким трудом пытался вытереться, стоя у окна, в первый день после моего приезда в Бальбек, и теперь в этой библиотеке особняка Германтов она во все свое полотнище, со всеми заломами развернула передо мной оперенье океана, зеленого и синего, как павлиний хвост».

Описанный Прустом эпизод в точности соответствует тому, что нейробиологи называют праймингом – спусковым механизмом в потоке восприятий, который вызывает возвращение прошлого. Погружаясь в роман, мы обнаруживаем, что все органы чувств могут способствовать воспоминаниям, и открываем для себя различные стороны феномена прайминга, будь то вкус печенья или прикосновение к салфетке, а также слух, зрение, обоняние… Недавние исследования³ подтверждают интуицию Пруста: обоняние обладает большей способностью пробуждать воспоминания, чем другие чувства. Наше прошлое будто ждет, пока откроется занавес и какой-то образ, звук, прикосновение, вкус или запах разбудят его, инициируя феномен возвращения.

Все эти превосходные описания Пруста учат нас одному: нам следует быть открытыми и восприимчивыми, чтобы иметь возможность приподнять завесу прошлого и ощутить блаженство сладких воспоминаний. Мы должны полностью присутствовать в настоящем моменте и отдаваться ему без остатка, обеспечивая при этом свободный доступ к своему прошлому. Когда наше настоящее забито различными просьбами, входящими сообщениями на смартфоне, повседневными хлопотами, у нас остается меньше места для потока восприятия, и мы можем упустить моменты прайминга, открывающие окно в наши счастливые воспоминания. Вечные заботы и размышления либо о будущем, либо о неудачном вчерашнем дне мешают нам жить здесь и сейчас, из-за чего мы лишаемся доступа к своему утешительному и стимулирующему прошлому; короче говоря, мы не живем ни настоящим, ни прошлым. И наша жизнь от этого все больше чахнет и беднеет.