Kitobni o'qish: «Оре»

Предисловие

Клянусь! Я видела всё это собственными глазами! Во сне…

Синяя простынь – это озеро сна. Я ещё вижу комнату, но с каждым шагом под тину-одеяло всё глубже проваливаюсь в сновидение. Почему-то мои веки тоже стали синими и жидкими, как огонь в конфорке. Я закрываю ими глаза – и меня накрывает синей волной с головой! На дне меня ждёт…

Первое видение

Паршивая лачуга старого кузнеца. Бедная кузница. В углу жиденький стог сена, и на нём – плешивая шкура, чтобы было на чём спать. Дом и всё хозяйство уже давно отобрали. Кузнец запер двери и ставни и ждал своего часа. Сбежать он не успел – в кузнице спал мальчуган, за которым кузнец и вернулся, почуяв зловонный запах тюрьмы и гильотины. Но не успел вновь покинуть лачугу вместе с сыном. А теперь он заперт – и за ним пришли. Всё, что осталось с ним взаперти, – крупные долги и маленький сын от погибшей ещё при родах жены.

Королевская стража грозно била в дверь:

– Вылезай, паразит!

Ха. Стук в дверь. Перед тем как убить хозяина! Разве это дань вежливости? Это была часть пытки. Сейчас здоровяки жадно объедались чужим страхом. Ведь больше с кузнеца взять было нечего. Кроме сына. Это всё, чем он теперь мог отплатить казне: сыном и страхом.

Стены лачуги затряслись от увесистого боя, и валящая с потолка пыль окрасила в серый пробившиеся сквозь ставни лучи. Бежать уже некуда – только на тот свет. И это едва ли не лучше, чем в крепкие объятья правосудия!

Бой усилился, и сквозь треск ломающейся двери, точно струя из раны, пробился ещё один луч. У отчаявшегося отца в ответ хлынули слёзы. Он прижимал к себе сына, завёрнутого в грязный плед. Сын, как нарочно, спал глубоким сном, будто уже был мёртв.

Кузнец крепко поцеловал сына, не глядя на пробоину в двери и уже ворвавшиеся сквозь неё мясистые руки и брань. Вдруг кузнеца осеняет: он решает бросить ребёнка в плавильный горн с ещё горячей рудой. Мальчуган часто помогал ему разжигать и раздувать печь. Вот и этим утром маленький сын по наказанию уходившего на пристань отца набросал дров и здорово растопил печь. Да вот только заждался отца и уснул.

Кузнец с яростью бросается с сыном к печи – только не отдавать его на растерзание королю! Горько прижав к себе на прощание чумазого мальчишку, кузнец бросает его в горящую руду и вслед за сыном льёт горячие слёзы в кипящий горн.

Болваны врываются в лачугу. Сносят куцые обломки мебели на пути, хватают и больно бьют пожилого мужчину. Двое верзил ищут ребёнка.

– Где сопляк?! – Главный головорез поднимает окровавленного кузнеца за жилет и бьёт того в рожу.

– Он умер, говорю вам! Разве вы не видите слёз моих? Под кровью слёзы – говорю вам! Я оставил его одного, а когда вернулся, было слишком поздно! Мальчик упал в горн!

– Врешь, гад! – и дал кузнецу хорошенько под дых. – А заперся для того, чтобы поплакать?! Говори, где сопляк, не то не поздоровится ему, когда разыщем!

– Говорю вам! – кашляя и плюясь кровью, кряхтел кузнец, не поднимая головы. – Я хотел успеть похоронить сынишку! Поглядите же сами в горн! Он там, там! – Скованный по рукам и ногам кузнец метнул подбородок в сторону печи. – Только не глумитесь над его безгрешным телом, умоляю! Позвольте похоронить его, как велит наша корона!

Внезапно наступила тишина. Главный головорез кивком отправил младшего подаваку заглянуть в горн. Тот с ленивым видом нехотя поплёлся к горну, но на самом деле жутко трусил перед видом обугленной плоти. Он ещё раз оглядел нагло щерящихся товарищей и потянулся носом к жерлу.

В нём всего-навсего мягко и спокойно светились куски плавающей руды. Младший помощник расслабился. Облегчённый вид этого трусливого подаваки был дурным признаком для старшего стражника.

– Так я и знал, гад, нет там никого! – и принялся со всей дури пинать в живот кузнеца.

Тут печь начала дымиться, будто её раздували невидимые мехи. Печь принялась трястись, потом зашаталась, всё сильнее и сильнее, пока не зашагала прочь со своего места. В конце концов гремящая и воющая печь отвлекла головорезов от битья кузнеца и здорово напугала всех, включая его самого.

Горн ходил ходуном по всей лачуге и рычал. Здоровяки быстро расступились, когда горн вдруг потерял равновесие и повалился набок. Головорезы забились в углы со страху, и из поваленного жерла с рёвом выпрыгнуло светящееся существо, похожее на горящий камень. Существо зарычало на болванов, выломало ставни и выпрыгнуло в окно прочь.

Время спустя

– Ну и куда мы тащимся?

– За талисманом.

– Я уже с десяток тащу на своей спине, садовая твоя башка!

Озорной Юм и угрюмый Дюм шагали по каменистому лесу с тяжёлыми рюкзаками.

– Это до твоего первого привала. И обеда.

– Э! Я просто должен раз в час что-то есть, иначе меня лихорадит, ясно? Так ты расскажешь мне план?

– Я уже говорил, что его нет!

– То есть мы просто идём? Куда глаза глядят?

– Да.

– Так зачем мы тащимся?

– За талисманом!

– Чёрт бы тебя побрал! Стой. Дай-ка передохнуть. – Юм скинул рюкзак на землю. – Что-то плечо всё ещё ноет после лука.

– Ты же не умеешь стрелять!

– А я говорю: стреляли мы по ночам, пока ты спал! И я даже попал!

– Себе в плечо?

– Нет, в самое яблочко! На макушке твоей Ирэи. Что ты на это скажешь, а?

– Вы и её в свою заварушку втянули?

– Да, и представь – она мне доверяла! Кстати, ни единым словом о тебе не обмолвилась!

– Мне нет дела.

– А твои пылающие щёки говорят, что есть! Так что там тебе тётушка Келла наплела? Здесь-то уже безопасно для тайн?

– И у сосен есть уши!

– Знаешь что, уши всюду! Много, тысячи ушей! Да только мои уже горят от нетерпения! Выкладывай!

Дюм достал табакерку, присел на булыжник и начал:

– Плохи дела наши. Всю долину разорят! Ни одной деревушки не оставят! Тётушка говорит, Гиида готовит свою армию к войне. И нас, как ближайших к Гроттоскаму, разграбят первыми! Говорит, талисман нужен! Он нас и защитит, если нападут. И скроет так, что не найдут. И хлебом обеспечит, если голодом заморят. Но вот только его самого, этот талисман треклятый, нужно будет отобрать! Если защищён – завоевать. Если спрятан – найти!

– А если голоден – накормить?

– Тебе видней!

– Эка сказочка! Я так всякому могу голову запудрить и послать к пиратам за русалками!

– Тётушка также сказала, что мы с тобой можем его узнать!

– Вот уж почесала так почесала! Не смеши: ты да я? Ну, ты ещё более-менее с приветом, а я-то даже из лука стрелять не умею!

– Ага! Значит, не стрелял ты в Ирэю!

– Нет! И ещё она спрашивала о тебе! Почему это ты не шатаешься вместе с нами по ночам! Один раз всего пришла, о тебе спросила и как испарилась с тех пор! И что это она в тебе разглядела, в чудаке-то?!

– То же, что и Келла! В её глазах мы с тобой друг друга стоим. Думает, как пить дать: подерёмся, кубарем покатимся да и угодим мордами в несчастный талисман!

– А он тут как тут уже тёпленький, разгорячённый нашей битвой! Попался, дурачок! Ха-ха! Так всё и будет, Дюмито! Ура! Чего расселся? Побежали! Трепещи, талисманишка!

Юм подпрыгнул, забросил себе на спину рюкзак, руки в боки, огляделся: «Туда!» – и уверенно зашагал.

Дюм только было согрел камень под собой. Он обречённо подкинул свою сумку и двинулся за неугомонным братом. И ещё долго выслушивал его громкие угрозы талисману.

Ещё пару дней спустя

Как-то раз двое путников устроили привал в утыканной камнями чаще.

– Ну и что мы будем есть? – негодовал Юм, пнув пустой рюкзак.

– Сперва передохнём. После придумаем, где бы раздобыть еды.

– И как это думать – на голодный желудок?! Он урчит уже громче меня!

– Так вот, может, тебе заткнуться да послушать свой живот?! Готов поспорить – он и то больше дела скажет, чем ты!

– Ты покойник, братец!

Юм подскочил, чтобы наброситься на Дюма, да угодил пяткой в обрыв и свалился вниз.

Дюм схватил сумки, поспешил за братом. Холм был невысокий и оказался потолком входа в пещеру. К ней-то и приземлился Юм и здорово бы ушибся, да по пути шмякнулся на какой-то большой и тёплый камень, которого теперь, когда Юм поднял голову, у входа в пещеру уже не было.

– Цел?

– Не дождёшься! Жить буду.

– Дай-ка погляжу.

– Ерунда! Царапина.

– А мог бы хребет поломать! Легко отделался, везунчик!

– Это всё камень…

– Какой ещё камень?

– Большой, тёплый и мягкий. Я на него упал!

– Кажись, поспешил я обрадоваться… Ты умом не ушибся?

– Да говорю тебе! Он стоял вон там, у входа!

Братья дружно посмотрели на пустое место.

– Юм, ты только не нервничай.

– Думаешь, я дурачок?

– Ты всегда им был, но вот отныне – только не нервничай.

– Да, кажется, я вспомнил, что там, наверху, мы не закончили! Ну, всё, защищайся!

Юм, пошатываясь, вскочил. Дюм недоверчиво попятился.

– Так, по-твоему, я камешек?!

Двое братьев услышали рычащий голос у входа в пещеру и резко повернули головы.

– Это он! – с блаженной улыбкой произнёс Юм.

У входа и впрямь сидело здоровенное чёрное чудище, похожее на фигуру из каменных мускулов. Чудище смотрело на них неподвижно и вдруг встало и выпрямилось.

Это была двухметровая каменная глыба. Точно чёрный, выжженный пожаром кусок земли. Только с руками и ногами. И сердитым светящимся жёлтым взглядом. Очень сердитым.

– Стоило мне выйти поутру, чтоб полюбоваться на рассвет, как вместо рассвета мне с неба на голову валится какой-то болван! Ещё и камнем обзывает!

Братья застыли с раскрытыми ртами. Даже Юм не находил, что ответить. Он был по-глупому счастлив и обезоружен одновременно.

– Видать, прав твой дружок! Не просто так тебя с неба вытурили – умом ты и до удара о мою несчастную голову не выделялся!

Дюм разглядел в глубине угольного каменного лба два яростно горящих янтарно-огненных глаза.

– Чего застыли? Да это вы окаменели! Ха! А ну проваливайте! А не то увидите, как быстро камни умеют бегать и лупить!

– Простите нас, сэр, – произнёс виновато очарованный Дюм, ткнул в плечо точно влюблённого Юма, подхватил обе сумки – и оба поспешили прочь.

– И не попадайтесь мне! – прорычал здоровяк им вслед. – И передайте Гииде, что впредь я перебью и отправлю в ад всех её гонцов!

Братья долго бежали молча. Так же молча присели отдышаться. Юм, всё ещё очарованный, спросил:

– Ты видел?

– Змеиные янтарные глаза?

– Нет! Его сердце. Сперва он был весь – с ног до головы – чёрный. Но чем сильнее он злился, тем больше светилась сквозь каменные трещины его грудь, будто разгоралась где-то внутри.

Оре

Каменные почвы здешних лесов издревле были изъедены гигантскими червями хитириями. Их прозвали так из-за жуткого писка, издалека похожего на «Хи-ти-ри-и-и-и!». Эти чудовища-людоеды уничтожили не одну деревню. Спустя много страшных лет люди научились убивать хитирий ядовитыми копьями, когда стало известно, что черви не переносят ягоды тёрна. Зато хитирийское мясо высоко ценили иноземцы, и, продавая его за баснословные деньги иностранцам, деревни выжили и расцвели.

Совсем скоро насмерть забили последнюю хитирию, и больше никто из людей ни одного червя-убийцу ни разу не встретил.

Но зловещие пещеры с бесчисленными следами мелких острых зубов остались дурным напоминанием об опасности и обоюдной жестокости.

Этими пещерами были щедро изрезаны здешние земли. В них по-прежнему никто лишний раз не совался. Всякому ли понравится шататься в этаком месте! Хитирийские пещеры стали заселять лишь изгнанники, бандиты и чудища. Со временем они построили целые подземные города, а позже соединили их в Империю и назвали Гроттоскам. Так что под расцветающим королевством Нильбертилль жил и разрастался гнойник – ад при жизни, куда можно было попасть ещё до смерти. Да и из этого ада можно было угодить прямиком лишь в ад настоящий: уж если ты попался гроттоскамцам, живым тебя не оставят точно. А перед собственной смертью тебя заставят вытворять такое, что сам дьявол, встречая убитых у врат в преисподнюю, сгорает со стыда.

Но Оре жил в обычной каменной пещере посреди леса, когда-то тоже густо заселённого червями-людоедами. Пещера была высокой, так что Оре мог с утра потянуться во всю силу. Со своим прудиком внутри и подземной речкой, так что он мог принимать бодрящие ванны хоть весь день напролёт во время зноя и засухи. Люди не посягали на его убежище из-за страха перед пещерами Гроттоскама и свирепыми зверями здешних лесов. Но никакой связи с хитирийскими пещера Оре не имела: это был обычный каменный грот, изъеденный разве что червями времени. Да и звери Оре не трогали: он был для них несъедобен да к тому же слишком могуч и силён. Одни его боялись, другие были единственными верными друзьями одинокого здоровяка Оре. Он был отшельником и не желал подчиняться ни королеве Нильбертилля Дергуне, ни царице Гроттоскама Гииде. Первая желала видеть в нём любовника и не раз отправляла Оре открытки с приглашением в королевскую постель и даже во дворец с собственной опочивальней. Однажды златовласая и зеленоглазая Дергуна не только пожелала, но и пожалела Оре: она подъехала к пещере в королевской карете и предложила Оре службу и пропитание. Но Оре, как бы он ни страдал от одиночества, от собственной нелюдимости, от вида и форм своего тела, подчиняться Дергуне не пожелал. Не желал ни минуты подчиниться в первую очередь людским правилам хорошего тона и вежливости. Ему понравилась Дергуна – с золотыми кудрями, маленькими проницательными глазами и в коралловом платье – великодушная королева, которая даже не упрекнула ни разу Оре за отказы. Он был бы рад увидеть её ещё и ещё и хоть каждый час не отводить от неё своих горящих глаз. Когда Дергуна заговорила с ним ласково, Оре взял да и заплакал, не слышавший никогда доброе человеческое слово – без ругательств, заискивания или насмешек. Никто не говорил с ним как с равным: его или боялись, или пытались подчинить. От неожиданных сильных чувств Оре неловко замахнулся и случайно врезал королевскому пажу. Хотя никто на него тогда не рассердился, и даже подбитый паж, Оре ясно и больно увидел пропасть между ним – неуклюжим носорогом – и благочестивой прекрасной королевой. Он был готов ради неё научиться держать вилку как шпагу и шпагу – как вилку. Для неё выучить танец. Ей сказать ласковое слово. Но Оре отказывался делать всё это и для сотни придворных, чуждых ему людей – не по желанию, а по правилу хорошего тона. И Оре остался в своей пещере. Один.

Но царицу Гроттоскама Гииду неподчинения Оре приводили в ярость.

Он жил в пещере, по её же мнению, все пещеры здешних лесов принадлежали ей и подчинялись только ей. Оре не платил дань ни деньгами, ни уж тем более почестями. Грубо отказывался от работы и прислуживания, отмахивался от угроз быть заточённым в местном балагане.

Оре ещё не знал, что его дерзость дорого ему обойдётся. И вскоре после встречи двух безобидных путников за ним пришли настоящие люди Гииды. Отравить сонной травой и утащить спящего Оре впятером было не так уж и трудно опытным бандитам. Оре был гораздо уязвимее, чем он о себе думал.

Гроттоскам

Огромная городская площадь в глубинах земли. Тьма, кишащее море галдящих уродцев и ни капли солнечного света. Оре очнулся на возвышенности посреди площади – круглой каменной плите для казни. Впереди он увидел каменный мостик, в конце моста – ступеньки вверх, и над ними был грубо отлит чугунный трон. На нём сидела Гиида.

Замутнённым взглядом Оре различил под собой толпу безобразных уродов, улюлюкавших ему и жаждавших чего-то грандиозного. Они вытаскивали из ноздрей свои длинные зелёные сопли, наматывали их на пальцы и вертели ими в воздухе. По местным традициям это был посыл смертнику, означавший: «Жизнь твоя держится теперь на соплях! Ставлю на то, что она оборвётся быстрее, чем сопля на моём пальце!»

Оре понял, что стоит, растянутый звездой, а руки и ноги его были крепко закованы в толстые цепи. Он поднял глаза на Гииду.

Одежды на ней не было. Вместо этого Гиида с ног до головы была вымазана испражнениями казнённых здесь ранее: выше пояса обмазана тем, чем жертвы обгадились от страха и пыток, ниже – тем, что вышло из тел уже после смерти. Наряд свой она обновляла с каждой публичной казнью.

– Самый настоящий вечерний туалет, – цепляясь за сознание, шепнул себе Оре.

Шея, руки и ноги Гииды были украшены ожерельем и браслетами из дохлых змей.

– Дергуна уже лишила тебя невинности? Или мне лишить её этого удовольствия, – Гиида потянулась вперёд, – лишив тебя твоего сладкого СТРУЧКА-А-А-А-А?! – Гиида завизжала, вытащив язык и выкатив свои жуткие чёрные глазища, так что уроды бешено заорали и заликовали. Жирный хряк в рогатом шлеме с восторгом и хрюканьем забил копытами в барабан.

Бешено срывавшиеся с пальцев сопли то и дело прилетали Оре в физиономию. От злости и ужаса он стал раскаляться. Его грудь осветила гигантский ржавый топор, воткнутый в камень перед ним. Топор палача.

– Убей меня сразу, – пробормотал Оре. Уроды неодобрительно заулюлюкали.

– Этого просит всякий трус, страшащийся моих пыток! Бедный мой Оре! – Гиида раскрыла свою огромную челюсть, поднесла к ней запястье и гнилыми зубами откусила голову одной из дохлых змей на своей руке.

– Ну, право! Что ещё я могу с тебя взять, кроме твоей нищенской плоти?! – визжала истерическим голосом царица.

Уроды радостно загоготали, затанцевали в ожидании расправы и стали презрительно плевать Оре в пах. Хряк восторженно и громко барабанил.

– Ну, всё, довольно! Угомонитесь! – Гиида в моментально наступившей тишине с чавканьем дожевала змеиную голову, проглотила её вместе с зубами и черепом и встала со своего трона. – Я отрублю тебе твою руку! И дам убежать из Гроттоскама ко всем чертям, которых ты расцелуешь от радости! Но отныне каждому моему подданному, кто поймает тебя наверху и притащит обратно сюда, я буду дарить одну твою отрубленную часть! И снова отпускать к чёртовой матери! И снова ждать, пока изуродованный обрубок – Оре поймают и приволокут ко мне за уцелевшую конечность! И так до тех пор, пока две самых старых и сморщенных гномихи не передерутся из-за твоих яиц!

Уроды пронзительно завизжали, от радости стали плясать и облизывать друг друга.

Оре от ужаса и боли раскалился почти целиком. Никогда с ним доселе такого не случалось, и это напугало его едва ли не сильнее всего Гроттоскама. Оре казалось, что он начинает плавиться, – с него кусками сыпалась обугленная земля.

– Приказываю! – Гиида достала из-за щеки несъеденный змеиный язык и высунула его как собственный. – Смерть! Начнись! Да поспешит карета в Ад!

Гиида завертела змеиным языком, барабан забился пуще прежнего, а уроды дружно повторяли: «Шаг к Смерти! Ещё шаг к Смерти!»

Гигантский палач с рогом на лице подошёл к Оре, ломая под своим весом могучий камень. Ржавым топором величиной с телегу он замахнулся и разрубил три цепи, сковывавших Оре. Четвёртую он отрубил вместе с раскалённой рукой.

– Убирайся, тараканишка без лапки!

Оре завыл от боли и рванул прочь, по пути обжаривая тела глупых уродцев, желавших поймать его прямо здесь.

Утрата

Оре вылетел из Гроттоскама с горящим обрубком. Он был окончательно предан людьми. Последним местом, куда ему стоило бы бежать и прятаться, была его родная пещера. Но именно в неё Оре стремился как в утробу матери. Больше доверять ему было некому. Хоть и родная пещера однажды его уже не спасла.

Подбежав к ней, Оре забрался на холм и громко завыл, озаряя своим свечением весь лес:

– О-О-О-ОР-Р-Р-РЕ-Е-Е!!!

***

Оре очнулся под дубом у своей пещеры точно с похмелья, опухший от слёз. Ему было больно смотреть на свой обугленный обрубок. Обрубок болел и зудел до самого сердца. Быть может, когда-нибудь Оре смог бы смириться с утратой руки, если бы вместе с ней не выдрали и кусок его сердца. Казалось, что всё его тело росло именно из него.

Оре попытался присесть повыше, уныло повесив свою тяжёлую голову, как вдруг кусты невдалеке зашевелились.

– Кто здесь?! – очухался Оре.

Из кустов беспечно вывалились двое путников:

– А я ему: «Сам ты овощ!» – и окунаю рожей в суп!

– Стой, кто идёт?!

Путники замерли, увидев знакомое чудище у знакомой пещеры.

– Погодите-погодите, – прервал его Юм, – мы с Дюмом прошлялись уже чёртову тучу вёрст от твоей пещеры, почему мы опять оказались возле неё?

– Открою вам секрет, друзья: мы в сновидении автора. Это просто одна из его странностей, ничего особенного!

– А, ну, ясно!

– Всё в порядке, продолжаем! Стой, кто идёт?!

Путники замерли, увидев знакомое чудище.

Оре вскочил и по привычке приготовил левое плечо к удару. Да вот только теперь оно стало невыносимо лёгким.

– Тебя, кажется, слегка недостаёт, – произнёс Юм, не смыкая выпученных глаз.

Оре был сломлен, чтобы защищаться. Он чувствовал себя ничтожеством и воображал, будто всё вокруг его презирает.

– Я всё ещё могу вас прикончить, тараканы! – прорычал Оре дрожащим голосом и сам ему не верил.

– Ты вроде бы всего-то на руку полегчал, – страх Дюма испарялся при виде побитого цербера, – а выглядишь так, будто бы эта рука тебе единственным другом была!

– Да он, небось, единственной невесты лишился! – осмелел Юм.

Оре отвернулся, стыдливо пряча свой обрубок, и лишь буркнул через плечо:

– Убирайтесь! Убирайтесь прочь!

– Эй, друг, ты чего, шуток не понимаешь? Не кипятись ты! Наш отец ноги лишился – сосной придавило. И дядя без пальцев на ногах: уснул, дурень, в лесу – гномы быстренько ему ступни подъели! Нормальное дело для наших мест!

– Вы от Гииды? – надрывался голос Оре. – Вы Гиидовы щенки, да?!

– Что за чушь ты несёшь? Ясное дело, нет!

Оре повернулся к ним лицом и развёл в стороны руки.

– Хотите кусок свежеиспечённого Оре?!

Дюм заметил, что в этот раз его грудь была черна и холодна.

Взгляд Оре тоже не светился. Он был тёмным, отчаянным и мокрым.

– Да чтоб вы им подавились! – Оре рухнул на камень, повесил голову и закрыл её руками.

– Дай-ка я, – шепнул Юму Дюм. – Кажется, ему и правда худо.

Дюм подошёл к Оре.

– Нет, мы не от Гииды. Я Дюм, а это мой братец Юм, оба мы родом из деревушки Хоффш Карлаанского графства. Мы готовимся сражаться с Гиидой и ищем талисман. Без него нам не справиться, вот мы и шатаемся по миру!

– И мы вовсе не хотели тебя раздосадовать! – Подбежал Юм. Он осторожно положил руку на плечо чудищу, и на этот раз оно оказалось холодным. Юм в страхе отдёрнул руку.

– Это Гиида? Она убила тебя? Ты уже мёртв?! Отвечай!

Дюм сел рядом с чудищем. Чудище сидело неподвижно. Никто не шевелился в полной тишине. И Оре начал потихонечку рычать:

– Я жил в этой пещере, сколько себя помню. Мне кажется, я и родился в ней. Когда-то, когда я был ещё мальчишкой, мне приснился сон. В нём были добрые-добрые глаза отца, а я был обычным весёлым мальчиком. Потом раз – и меня точно бросили в омут. Я проснулся здесь. Чудовищем. Куском мёртвого камня – настоящим сыном пещеры. С тех пор я ни разу больше не видел таких добрых человеческих глаз! Почти ни разу… Этот сон часто снился мне. И каждый раз я просыпаюсь чудищем, по уши в омуте своей никчёмной пещерной жизни.

– Но мы твои друзья, прошу, поверь нам! – взмолился Юм. – Если это Гиида тебя искалечила, то в таком случае у меня с ней личные счёты!

– Мы никогда в жизни не встречали существ, равных тебе. Клянусь! – продолжил Дюм. – Без тебя нам не справиться! Ты знаешь здесь всякий камушек и одолеешь любого сторожа или зверя! Вместе мы добудем талисман и вернём тебе руку! Как зовут тебя, человек из пещеры?

– Человек? Ха-ха! Ваши человеки знают меня как Оре – Железная Скала!

– Оре?! – Выпучил глаза Юм. – Тот самый Оре?! Я с детства обожал легенды о тебе, но и мечтать не мог свалиться тебе на голову! Мы теперь с тобой тоже братья! Братья каменного шлепка – как тебе? Так ты с нами?

– Всё лучше, чем сидеть и горевать без толку. – Оре приподнял голову. – Одолеть Гииду, говорите? Согласен! Только нельзя терять ни минуты! Лишь стемнеет – за мной притащатся её гиены, чтобы оттяпать от меня ещё кусочек!

– Тогда полный вперёд! – Вскочил Юм. – А по пути я расскажу тебе, как залечить твою рану! Уж я-то умею! Видишь, какой я целый? А говорят, что я уже 100 раз должен был убиться!

– Поговорить он умеет, не сомневайся. Только вот… – Дюм замялся. – Почему ты теперь холодный?

– Видишь ли, – начал Оре, скрывшись в пещере, чтобы умыть лицо в ледяной воде перед дорогой, – вместе с рукой отрубили и часть моей души. Моё сердце будто бы разорвали напополам, и теперь оно больше не бьётся. – Оре вернулся с ног до головы мокрый, со стекающими с волос струями воды.

– Плохи дела, – огорчался Дюм, покуда Оре отряхивался, как медведь, – но пока оно и к лучшему. Сейчас и правда лучше бы тебе не светиться!

Меч

Гиида приказала собрать свой безобразный народ на площади. Гиида стояла на своём троне неподвижно и величественно перед галдящей толпой. Но вот царице угодливо поднесли меч. Гиида вознесла его над головой и обратилась к своим уродам:

– Этот меч выкован из руки того самого Человека-Руды! Это самый несокрушимый металл из всех известных нам! Грядёт война, в которой мы одержим победу! И отныне только мы будем жить под солнцем! Но для победы нам всем нужно смертоносное оружие! Те, кто будет раз за разом притаскивать ко мне тело Человека-Руды, – но только в одиночку одолев могучего Оре и обхитрив остальных гроттоскамцев, – будут считаться лучшими воинами и в награду получат меч, копьё или кинжал, скованный из отрубленной в честь поимщика железной плоти!

Уроды радостно затопали. Но в этот момент Гиида вдруг ясно почувствовала, как рукоять меча стремительно нагревалась и начинала жарить ей руку. Грозная царица нисколько не изменилась в лице и не выдала своему народу дьявольскую боль, что еле терпела. Царица держала разъедающий кожу меч высоко над головой всё то время, пока уродцы прыгали от радости. Когда все наконец утихли, Гиида опустила чудовищное оружие, но не выронила жалящий меч из рук. Она спокойно покинула трон и ушла в свою земляную опочивальню, велев страже не провожать её. Меч она унесла с собой вместе с тайной о его жутком характере.

Землистое царское ложе

Гиида стояла перед куском разбитого зеркала в своей опочивальне. Она поглядела на свою обожжённую руку – та долго и с трудом заживала. Гиида надела толстую кожаную перчатку на здоровую кисть и ухватилась ей за проклятый меч.

Гиида ловко встала в боевую стойку, остриём меча пригрозив своему отражению. Меч оставался холоден. Тогда царица начала осторожно и медленно размахивать им, пристально следя за рукоятью. В объятиях мёртвой свиной кожи меч оставался таким же мёртвым. Гиида ухмыльнулась, довольная собой, думая, что разгадала загадку хитрого меча. Она стала вертеть им всё ловчее и размашистей, не сдерживая злорадную улыбку своего триумфа. И тут меч внезапно вырвался у неё из рук и врезался остриём точно в зеркало, метко раскрошив самодовольное отражение царицы.

Гиида сама точно раскалилась от ярости и с криком ударила кожаным кулаком в уцелевший кусок зеркала.

– Живо приведите ко мне кузнеца Тигота! И притащите с ним любую из нильбертилльских девок! Вон! – прокричала царица, громко распахнув каменную дверь своей опочивальни.

Стража расторопно зазвенела битыми доспехами, удаляясь по приказу царицы. Вскоре двое стражников привели к ней кузнеца и приволокли испуганную чумазую девочку. Девчонка не шевелилась, лишь чуть дрожала от страха и долгого голода, будучи украденной в одной из нильбертилльских деревень и заточённой с другими ворованными детьми.

– Заприте за нами дверь!

Тяжёлая каменная дверь захлопнулась за приволочённой парочкой. Повисла гробовая тишина.

– Как он себя вёл? – Гиида указала пальцем на привязанный к щиту толстыми ремнями меч, не желая больше к нему прикасаться.

Лучший кузнец Гроттоскама Тигот испуганно посмотрел на царицу. Казалось, он тут же понял, о чём она ведёт речь. К тому же Тиготу нечем было прикрыть своё чумазое тело, сильнее обычного изъеденное гнилыми обожжёнными ранами.

– Очень неподатлив, госпожа. Такого своенравного металла я в жизни не встречал!

– Но всё-таки сковал!

– С трудом, моя госпожа. Я грешил на твёрдость и непослушность странного железа. И на своё неумение…

– Он пытался тебя ранить? Он сопротивлялся тебе?!

– Боюсь показаться сумасшедшим, моя госпожа. Но, кажется, именно это он и делал всё время моей работы над ним!

Царица с презрением опустила веки и поджала губы. Ей было стыдно. Гиида неистово гневалась внутри себя, что простак Оре её так облапошил.

– Возьми его! – сказала она Тиготу, не глядя на меч.

– Как прикажете, моя госпожа! – с дрожью в голосе послушался Тигот.

Кузнец подошёл к щиту и храбро расслабил все ремни. Достал меч и на мгновенье залюбовался им, озарённый блеском и чистотой собственной работы. Тигот перевёл восхищённый взгляд на гневающуюся царицу. Она не разделяла его радости.

– Убей её. – Царица указала ногой на сидящую в углу девчонку.

Тигот опешил.

– Убить девочку?

– Да! – Гиида повысила голос. – Зарежь эту чёртову дергунскую суку!

Сальные волосишки девочки, скрывавшие лицо и прижатые к нему колени, тряслись от страха и ужаса.

– Ты что, гадёныш, никогда не приканчивал детишек? – насмехался едкий голос царицы.

Тигота передёрнуло. Гиида смотрела на него бешеными чёрными глазами.

– А уплетаешь за обе щёчки на моих пирах жаркое из детских потрошков!

Тигот раздул от ярости ноздри. Он выдохнул и уверенно пошёл с мечом на продрогшую от страха девчонку. Тигот резко замахнулся, но тут меч выскользнул у него из рук да хорошенько полоснул самого Тигота по спине! Оставив глубокую рану, меч соскользнул с чумазой спины Тигота и вылетел в черное окно прочь из спальни царицы. Окно выходило на чёрный подземный тоннель со сточной грязной рекой. Меч с лязгом упал и стремительно уплыл по течению.

– Проклятье! – завизжала царица, сметая всё на своём пути.

Раненый точно хлыстом Тигот из последних сил держался на коленях перед Гиидой.

– Прикажете догнать его? Да я из него канделябр скую!!

– Нет! Пусть проваливает и перерубит пол-Нильбертилля к чёрту! Так я и знала! Этот меч живой! В нём часть живой души этого выродка Оре! И она будет творить что захочет, будучи даже вазой!

Царица ревела. Вскоре она угомонилась, понизила голос и грозно добавила:

– И никто не должен знать!

– А как нам быть с Оре? Что мы дадим в награду поймавшим его?

– Скуёшь обычные мечи! И пусть довольствуются своим плацебо! Никто ничего не заподозрит! А нильбертилльскую суку!.. – Гиида с отвращением бросила взгляд на девочку, точно виноватую во всём. – Я задушу лично!

– Позвольте мне, госпожа! – поспешно возразил ей Тигот. – Искупить мой промах! Я ведь меч упустил, а её так и не прикончил!

Гиида с сомнением посмотрела на кузнеца.

– Ну, забирай, – пролепетала она и ушла в раздумья, раздосадованная тем, что не выместила злость на девчонке.

– Открывайте! – Гиида бахнула, не глядя, кулаком по каменной двери и скрылась во тьме опочивальни.

Дверь распахнули, и раненый Тигот, не подавая тревожного вида, поспешно покинул опочивальню царицы, унеся с собой девочку.

Находка

Глухая и ясная ночь легла на деревушку Хоффш. Зловещая тишина, казалось, жадно пожирала даже робкие стрекотания сверчков. Тигот, страшащийся лунного света, выполз из-под земли с мешком на плече. Ночь была как назло ясной, и тысячи звёздных глаз с укором впивались в Тигота. Он не видел их уже много лет. Но звёзды, как и тогда, хором кричали: «Вот он! Вот он! Всё равно убийца!»

Тигот нёс мешок, пробираясь в высокой траве, пока не вышел на луг. Где-то вдали мелькало несколько лучинных огней, иногда срывавших одеяло тьмы с тела спящей деревни.

Тигот положил мешок на сырую траву и прошептал ему: «Вот и всё!» Одним движением развязал верёвки и испарился, скрывшись в траве. Лунный свет озарил в распахнутом мешке тело девочки. Девочка была жива.

Неподалёку на лугу послышались испуганные крики:

– А! Оно шевелится! Шевелится!

– Там, в траве!

– Я говорил вам – доиграемся и выманим дьявола!

Несколько юношей и девушек, баловавшихся колдовством ночью на лугу, побросали свой ведовской инвентарь и осторожно зашагали с лучинами к шевелящейся траве.

– Да это всего лишь девочка! – Рыжая девушка в сером платье первая осмелилась подойти к перепугавшему всех мешку. Девочка сидела в нём, прижав колени к груди, и боялась вылезти.

Рыжая девушка осторожно прикоснулась и приподняла запястье девочки.

– На ней тату не нашей деревни! Как тебя зовут и где твой дом?

Девочка бегло и звонко выпалила:

– Флея! Меня украли из Кирпия! – и часто задышала, всё ещё остерегаясь, не совершила ли ошибку, выдавая себя незнакомцам.

– Меня зовут Ирэя. Мы тебя спасём.

Расправа

Спустя время Гиида вновь послала стражу за Тиготом. На этот раз царица нежилась в бассейне и велела привести кузнеца прямо сюда, в свою тайную баню – единственное место в пещерах Гроттоскама, куда пробивалась чистая вода.

– Ты убил дергунскую суку? – пролепетала размякшая Гиида, услышав шаги пришедшего. Она сидела к нему спиной в чистом каменном бассейне. Её обнажённое тело было непривычно белоснежным под голубым светом.

– Я здесь, моя госпожа. Я выполнил данное вам слово.

– Мне нужна её кровь. В качестве доказательства! Где следы её крови? Приведи меня к ним. Я их узнаю по запаху этой мерзкой твари.

– Но я придушил её, госпожа! Простите меня, я всего лишь хотел исполнить ваше собственное пожелание. Придушить её!

– Кто видел, как ты её душишь?

– Никто, моя госпожа. Девчонка могла проболтаться, и я спрятал её в чулане.

– Она всё ещё там?

– Нет, моя госпожа.

– Где же её поганый труп?

– Я скормил его волкам. Нам понадобятся соратники в войне, и я решил, что будет славно прикормить подоспевших на запах хищников.

– Ты решил?! Я не распоряжалась! – грозно повысила тон Гиида, продолжая игриво водить пальцами по прозрачной водяной глади.

– Простите, моя госпожа. – Тигот склонил голову так, чтобы это стало заметно по его изменившемуся голосу. – Я заслужил наказание.

– Наказание, – ухмыльнулась Гиида, вставая и выходя из бассейна. Кристально прозрачная вода стекала по её голубой коже при лунном свете, пробивавшемся сквозь дыры откуда-то сверху. – Ты прекрасно знаешь, что наказанием за кормёжку волчат дёшево отделаешься!

Её обнажённое, голубое в свете Луны тело походило на призрака.

– Как звали тех волков, что пришли за добычей?

– Не могу знать, моя госпожа. Я тайно оставил тело наверху, у входа в пещеру!

– Как же тогда, чёрт подери, они узнают, что это дар от царицы?! – вспылила Гиида, оголив клыки. Её белые зубы оказались вовсе не гнилыми.

– Но я оставил им записку, где…

– Хватит! Твоя ложь теряет изящество!

Гиида обошла Тигота кругом.

– Я не вижу твоих глаз! Я не понимаю, лжёшь ты или говоришь правду! Ты весь испачкан сажей. Умойся! Умой лицо в моём бассейне!

Гиида улыбнулась и поманила Тигота пальцем к своей каменной ванне.

Тигот боялся подвоха. Он знал только, что стража была далеко – они с Гиидой были одни в этой секретной беседе. Но Тигот утешил себя тем, что, подойдя ближе к бассейну, он хотя бы сумеет разглядеть, откуда пробивается свет и удастся ли ему бежать. Тигот послушно подошёл к бассейну, встал перед ним на колени, медленно нагибался и внимательно вглядывался в отражение потолка. Он не спеша опустил ладонь вниз, чтобы зачерпнуть воды.

В этот момент Гиида схватила Тигота за чёрные сальные патлы и окунула в воду с головой. Тигот в ужасе решил, что та его потопит. Но, лишь чуть-чуть подержав под водой, Гиида достала испуганную голову Тигота обратно на свет. С волос стекала чёрная сажа, а под ней проступила блестящая седина.

– Ты немного старше, чем хочешь казаться. – Гиида отошла в сторону от мокрого разоблачённого пса Тигота. – Чёрт меня дери! Да тебе столько лет, что ты мог позабыть всю свою жизнь! Позволь, добрая царица напомнит её тебе, покорный мой старичок! Ты и правда смог убить ребёнка! Много лет назад ты угробил своего сына, не отдав младенца королю, – последнее, что с тебя можно было взять. Казнить тебя, а тем более содержать в тюрьме было бы дороже, чем держать на воле, и даже опасно! Ведь ты мог о столько дерьма выболтать сокамерникам! Да и как казнить перед народом честного и нищего вдовца? Кто поверит, что он сам прибил своего сына, а не ворвавшаяся к нему разъярённая стража? В такое-то время, когда даже церкви осаждались недовольными. Нет! Исключено! Да к тому же на тебе всё ещё можно было недурно нажиться! У тебя в рукаве водилось столько полезных трюков! Вот тебя и заперли в уютных подвалах королевского замка, под самое королевское крылышко – плодить своих знаменитых зелёных фей для короля и его гостей! Благодаря твоему пойлу было одурачено и одурманено столько иностранных послов, заключено столько выгодных афер, отдано твоему королю столько чужих графств на съедение, что Нильбертилль расцвёл и раскинул свои жадные лапы над чужими землями! Бедные крестьяне вынуждены были бороться уже не с королём, а с нами, порабощёнными и жестокими чужеземцами. Браво! С нас – свежая дань, народу – занятая друг другом злость! Твоя заслуга? Конечно же, тебя щедро содержали и поселили в палаты для царской прислуги! Хорошо кормили и дорого платили. Ты тепло устроился – для убийцы собственного сына! И предателя собственного народа, некогда готового заступиться за твою жизнь перед королевской плахой! Это здорово грызло тебя все эти годы, разъедало внутренности – как черви хитирии наши земли. И ты не выдержал. Сорвался и бежал от хорошенькой жизни! К нам. В тюрьму и отшельничество. Отбывать свой заслуженный срок!

– Откуда ты знаешь?.. – пролепетал ошеломлённый Тигот.

– Переспала с одним гномом, пообещав ему тебя в качестве трофея за победу в грядущей войне. Они тебя помнят! И на черта это ты им сдался? Постой! Не отвечай. Я сама тебе потом всё расскажу! Обожаю раскопку чужого грязного белья! Но вернёмся к дергунской девке. Я заподозрила неладное, когда ты струсил заколоть её мечом, а после так отчаянно рвался расправиться с ней! Да ведь и я соврала тебе: никогда ты не ел детской плоти! Её не готовят для прислуги, идиот!

– Я бандит и убийца! Я убил своего сына! Изуродовал Нильбертилль! И самовольно пришёл к тебе – подчиняться тебе, тебе, Гиида – царица Гроттоскама! Ада при жизни! Разве этого тебе не достаточно? Разве это не доказывает, что я головорез и конченый ублюдок?! Я страстно служил тебе семь лет! Я старый кузнец, от меня и не было бы проку на поле битвы! Но я одел твоих солдат! И не убил лишь безобидную девчонку, потому что убил своего сына! Я прикончил своего мальчугана и поклялся перетравить хоть весь королевский двор, но больше никогда не тронуть ребёнка!

– Трус! Ты оставил в живых свидетельницу моего провала! Выковал и сам же упустил капризный меч! Уплывший вместе с моим позором и всем гроттоскамским дерьмом прямо к лону Дергуны, идиот! И туда же пристроил малолетнюю суку, что уже умеет говорить и проболтается, как пить дать!

Гиида так неистово орала, что Тигот понял, что они наверняка совершенно одни и стража слишком далеко, чтобы их услышать.

Когда-то, ещё при дворе, Тигот часто истязал и наказывал себя. Он был вдали от кузницы, но хорошо знал металл. Экспериментируя с кухонными ножами, Тигот невольно столь же хорошо узнал и свою кожу, её нрав и особенности. Придя к Гииде, он был уже не молод, но по-прежнему чертовски хитёр и предусмотрителен.

Носить оружие полагалось только царице Гроттоскама Гииде и её страже. Простой кузнец мог таскать с собой в лучшем случае короткую верёвку, но и её отобрали бы, приди он с ней к царице в баню. Поэтому в ночные часы, когда все спали, а ему разрешали работать, Тигот аккуратно подрезал обвисшую кожу на своём плече. Раны можно было спрятать или свалить на острия оружия, которое приходилось таскать охапкой прямо за пазухой. Да и кому из уродов интересны чужие какие-то там болячки? Здесь все мочились и рыдали кровью.

Тигот подрезал и подшивал кожу на плече, пока не сшил в нём самый настоящий карман. Туда он спрятал большой гвоздь, который стража не нашла при обыске перед царской баней. И видя, что царица обнажена и поглощена яростью, Тигот ловко вытащил его из узкого кармана в коже плеча, подскочил к Гииде, заревел для собственной храбрости и что было мочи пригвоздил левую ступню царицы прямо к каменному полу. Гиида взвыла, подорвалась с места, но не смогла оторвать ногу от камня и ещё пуще заорала от невыносимой боли. Тигот отчаянно запрыгал по каменистым стенам и удрал через окно в потолке, откуда пробивался лунный свет.

Клад

– Стойте! – вдруг остановился Оре. – Я чувствую… Я кое-что чувствую!

– Что, что стряслось?

– Рука… Она где-то рядом!

– Я тоже часто чувствовал, будто мои волосы больно путаются в ремнях рюкзака, после того как Дюмито одной проклятой ночью обрил меня наголо! Привыкнешь, друг! Жаль только, рука не отрастёт…

– Да говорю же вам! – Оре размотал повязку со своего обрубка. Запёкшийся было конец горел и мерцал, и из него сочилась янтарная кровь.

– Вот дела! – Юм нервно почесался.

Дюм наклонился к светящемуся обрубку, озарившему его лицо, а затем повернулся к Юму.

– А твоя лысая башка даже солнце не отражала! Надо было заодно и её болтливую половину отрезать!

Юм пнул Дюма по голени. Дюм пнул Юма в ответ. Юм толкнул Дюма в плечо. Дюм толкнул сильнее. Юм с криком бросился на Дюма – и оба повалились в пыль.

– Угомонитесь вы оба! – рявкнул Оре, сидевший молча и с закрытыми глазами. Братья, отряхиваясь, послушно встали.

– Она где-то близко. Но из-за вашей драчки я её не чую!

Юм и Дюм замерли на месте. Оре поводил носом. Зажмурил глаза. Сделал выпад, пронзая обрубком воздух. Потом резко ещё раз – в другую сторону. Потом лихо развернулся и вонзился обрубком в невидимого противника сзади. Неуверенно потоптался и обречённо рухнул на камень.

– Нет, не могу. Ничего больше не чувствую… – Оре повесил голову.

– Может, погуляем по округе? Будем идти туда, где твой локоть засветится ярче!

– Боюсь, он уже остывает, – обречённо произнёс Оре. – Я слишком устал. И теряю связь…

– Тогда ты отдыхай, а мы с Дюмом прочешем все кусты!

– Да вас только за чёртом посылать! Его-то вы мне и приведёте!

– Ну и что нам прикажешь делать? Сидеть и ждать? Дюм, ты у нас умный!

– Дождёмся темноты. Авось спрятанная рука тоже загорится и укажет нам путь. А тебе, Оре, хорошенько бы передохнуть и набраться света.

– На-а-ам все-е-е-е-ем нужно передохнуть, – зевая, лёг на свой рюкзак Юм.

Оре и Дюм тоже свалились без сил и тут же крепко уснули.

***

Спустя пару часов Дюм проснулся от крепких ударов в бочину.

– Эй! Да проснись же ты! – шептал Оре.

– А?

– Скажи-ка, ты правда обрил старину Юма по самые уши?

– А, что? Это? Да… По заслугам! Мало ему ещё было!

– Вот уж не сомневаюсь! – посмеиваясь, закрыл глаза Оре и захрапел.

Свет

– Эй, очнись! – На этот раз Юм разбудил Оре. Царила кромешная тьма.

– Ты что, рехнулся?! – Протирал глаза напуганный Оре. – Ночь на дворе!

– Потому и бужу, дубина! Тебя всего лихорадит!

Оре лежал весь взмокший. Обрубок в полной темноте, казалось, пылал пуще прежнего.

– Ого! – От шума очнулся Дюм. – Пора искать!

Спустя мгновенье или час

– Да мы каждый угол прочесали! Может, рука твоя в землю зарыта? – Дюм был потрёпанный и с синяками под глазами.

– Может, она уже мертва давно и её съели червяки! – сердито язвил уставший Юм. Оре от его слов точно кипятка глотнул. Юм заметил немое отчаяние, но не угомонился. – Да-да! Мы полночи её ищем и ищем повсюду как чумные, а ведь она уже пару недель как отрублена! Знаешь что? Мне жаль, что руку отрубили, и всё такое, но с меня хватит! Вместо талисмана ищем не пойми что! Конечности столько не живут! Наверняка из неё уже выросло дерево, под которым мы спим! Не удивлюсь, если рука давно превратилась в этот камень, на котором ты дрых! – Юм пнул по здоровому булыжнику, служившему Оре подушкой.

От лёгкого удара крепкий камень едва подпрыгнул, но друзья успели заметить, что из-под него выскочила искра.

Звезда под камнем

Оре одной рукой приподнял здоровый камень, и из-под него хлынул ослепляющий глаза свет. Братья прищурились и тут же отвернулись, пряча лица за вытянутыми вперёд руками. Лишь Оре без труда смотрел на свет своими янтарными глазами, почти такими же яркими, точно подожженными от зримого пламени свечками.

– Что это? – обжигаясь и отворачиваясь, поглядывал на свет Дюм. – Потерявшаяся звезда?

– Нет! – Взгляд Оре был околдован. Он наклонился к светилу и аккуратно взял его в свою руку. Точно приручённое, сияние утихло, и ребята разглядели звезду.

– Это меч! – прохрипел ужаснувшийся Юм.

– Меч… – задумчиво повторил Оре, не отводя от него околдованного взгляда. Пламя меча покорно ослабло перед лицом Оре, так что теперь меч лишь слабо освещал фигуры путников.

– Ты почувствовал меч?

– Может, это и есть тот самый талисман?

– Нет! – отрезал Оре с улыбкой, точно зная, о чём говорит. – Это она!

– Кто? – хором спросили братья.

– Невеста моя, болваны! – Голос Оре дрожал от счастья. Он радостно подбросил меч, поймал и восторженно поглядел на братьев. – Это она! Моя рука!

– Меч?! – никак не могли прийти в себя братья.

– Кто-то выковал из неё меч! – Оре восторженно сунул его под нос Юму.

– Какой он… красивый! – застыл заворожённый Юм.

Дюм оттолкнул влюблённого брата и тоже поглядел на волшебное оружие.

– Что за странная гравировка на нём? Что это за символы?

– Плевать! – ликовал Оре. – Наверняка гроттоскамская тарабарщина! Дуну – и слетит к чертям!

Юм схватил за плечи Дюма.

– Мы нашли! Мы наши руку! – и принялся танцевать. – Мы нашли меч! Я нашёл камень! Я нашёл талисман! – и запрыгнул на спину к Оре.

Счастье

– А можно и мне подержать? – Спрыгнул со спины Юм. – Я аккуратно, через перчатку! – Побежал к своему рюкзаку и тут же примчался, зубами расшнуровывая перчатку лучника.

– Ты и её с собой притащи! – раздражённо качнул головой Дюм.

– Не сейчас! – рявкнул Оре. – Я теперь свою руку из рук не выпущу!

Юм послушно утанцевал за дерево, напевая себе под нос.

Дюм подошёл к Оре.

– Но ведь это и правда меч. Раскалённый меч. С чего ты взял, что это твоя рука?

– Я точно узнаю свою руку, сомнений нет! Это она!

– Но выходит… Что она из железа!

– Да ещё из какого! – крикнул из-за дерева пляшущий Юм.

– Понятия не имею! – Оре был до беспамятства счастлив. Его янтарные глаза слезились. – Если и так, что с того?

Дюм что было сил крепко схватил Оре за плечи.

– Выходит, ты весь из железа! – устрашающе прошептал Дюм. Юм тут же очутился рядом. Дюм серьёзно глядел в глаза Оре.

– Скажи! Тебе больно было смотреть на его свечение?

– Конечно, нет! Что за глупости, я каждое утро во все глаза встречаю рассвет!

– Оре. Ты не просто из камня! Ты взаправду Железная Скала! Ты – Оре! Человек из руды!

– Ну, теперь-то можно подержать? – не успокаивался Юм. Оре недоверчиво глянул на него.

– Держи! – ответил он и воткнул меч в землю.

Юм потихоньку ухватился за тлеющую рукоять. Она нервно подмигнула чуть ярче. Юм, ликуя, взглянул на Оре и попытался выдернуть меч. Довольный, как щенок, не теряя восторженной улыбки, Юм никак не мог сдвинуть меч с места.

– Дай-ка я попробую. – Дюм протянул руку к Юму, требуя перчатку.

– Ты и её с собой притащи-и-ил! – передразнивал Юм и швырнул перчатку Дюму.

Теперь оба брата танцевали вокруг неподвижного меча. В какой-то миг мечу всё это жутко надоело: он самовольно изогнулся и заехал каждому по очереди красной рукоятью в лоб.

– Не просто так твой меч под камнем оказался! – Потирал голову Дюм. – Не спрятали его, а нарочно избавились! Раз у него такой скверный нрав!

– Видать, не одну драку твой меч попортил своим непослушаньем, вот его и вышвырнули! И камнем придавили! – Юм еле отдышался.

Оре довольно и самозабвенно смотрел на меч, преданно ждавший хозяина строго там, где Оре его и вонзил.

Сколько дел впереди

– Нам бы добраться до города. Раздобыть сносной еды да вестей о талисмане. И одежонку Оре! – Дюм кивнул на драную кожаную повязку на чёрных каменных бёдрах.

– Ещё чего! Не стану я рядиться!

– Братец прав. – Юм дёрнул за повязку, едва не слетевшую с крепкой задницы Оре. – В таком виде тебя быстренько упекут в каталажку! Если не успеют продать Гииде!

– Да-да. Разбегусь только! – сопротивлялся Оре.

– Да сообрази же ты, маяк на ножках! – Дюм встал на цыпочки, вытянул руку вверх и всё равно кое-как дотянулся до макушки Оре. – Ты же светишься на всё Королевство! Купим тебе мантию с капюшоном и башмаки.

– Я даже пожертвую свои снасти для стрельбы! – Влез между ними Юм. – Они у меня ого-го! За них золотого дадут, чтоб мне провалиться!

– Ладно, мартышки! Капюшон мне нравится! Под ним я спрячу глаза. А как быть со всей остальной чёрной рожей?

– Бороду! Дюмчик, добудем ему бороду!

– Дороговато выйдет. Боюсь, на бороду не хватит. К тому же мы и без того вызовем подозрения, покупая плащ и башмаки для великана. А тут ещё и борода! За полгода до маскарада!

– Юмчик! – ухмыльнулся Оре. – А своей роскошной гривой не желаешь пожертвовать?

– Руки прочь! Я её кое-как отрастил после Дюмовой шуточки!

– Да ладно тебе! Опыт есть – ощипанным ходить!

– Только троньте меня! – Юм пригрозил друзьям указательным пальцем, будто шпагой.

– Боюсь, выхода у нас нет. Твои вьющиеся жёсткие снопы как раз сойдут за хорошую бороду.

– Да тебе просто не терпится опять меня оболванить, братец! Экий удачный повод! Ты просто завидуешь, ясно? Отвалите от меня оба!

– Братец, я серьёзно. Мне жаль твою гриву, но она отрастёт, как и прежде. А сейчас нам очень нужна твоя помощь.

– Тьфу! Подавитесь, мерзавцы! – бросил в сердцах Юм и полез в рюкзак за ножом. Потом вдруг остановился, словно передумал, развернулся и добавил: – Но только после того, как погуляем в городе и вернёмся! С плащом и башмаками!

– Идёт!

Парадные врата Кирпия

– Юм! А Юм! – Оре от смеха шевелил торчащей бородой. – Не мне над тобой шутить!

– Вот и помалкивай! Вид у тебя идиотский!

– Не сердись! Вы с Дюмом оба тощие, как дохлые кошки. Но Дюм тебя неплохо остриг! Ты похож на очень мужественного грозного цыплёнка!

– На себя погляди! И свою торчащую солому над ушами! Почему бы тебе не отрастить целый стог на своей голове?

– Я это… Не могу! Я их подпаливаю… Ну, не специально! Просто стоит волосам чуть отрасти – и они начинают щекотать мне затылок. Я нервно раскаляюсь и сжигаю щекочущие концы…

Кирпий

На узенькой улочке, вымощенной крупными булыжниками, трое путников подслушали разговор двух господ в клетчатых твидовых пиджаках:

– Ты ведь так лелеешь свой лимонарий! Как же ты доверил этому сэру устроить в нём веселушку на всю ночь?!

– Физия этого бандита вызывает больше доверия, чем твоя прилично одетая рожа! Уж он-то наверняка с кем попало водиться не станет!

– Но ведь это будет целая толпа бандитов в твоём лимонарии, и на всю ночь! Он может ручаться, что во время взбучки твоим лимонам не прострелят спелые бока?

– Именно! Если в моём лимонарии произойдёт драка по его воле, значит, она того стоила! Святые небеса, в моём лимонарии надерутся и передерутся отличные люди! Я бы хотел, чтобы так и было!

Кирпий был третьим по значимости городом в Нильбертилле и главным техническим и научным центром. Кирпий славился хладнокровными изобретателями и лучшими физико-механическими колледжами во всём королевстве. На главной городской площади проходила ярмарка – редкое явление в сдержанном Кирпии, ибо холодные и чопорные кирпийцы встречали ярмарки как варварские вторжения – без всплесков и азарта.

Базарная ярмарка с бродягами и торгашами посреди точного, как механические часы, Кирпия явилась заразным гнойником, всюду пускавшим свои приставучие больные клетки. В иной день наших путников ещё у самых врат перехватила бы полиция да приютила бы надолго, не добившись от них документов. Но ярмарка пришлась друзьям на руку.

– А, это наверняка двое изморённых клоунов и гигантский силач! – бросил напарнику кирпийский шериф. Он был прославленным любителем колотить и изводить бродяг, но сейчас, точно объевшийся сладкого малыш, не желал даже взглянуть на путников.

Сходившие за полных придурков Оре, Дюм и Юм отвращали от себя всякое внимание снобов, особенно местной полиции. Циркачей было слишком много, чтобы стать побитыми белыми воронами, но слишком мало, чтобы внести свой порядок в Кирпий. Их было ровно столько, чтобы кирпийцы постарались их не замечать и думать, что их нет. Почему-то сотню уродов легче игнорировать, чем одного. Когда вас трое уродов, вы приманиваете расправу над собой, когда тридцать, отвращаете, а когда вас тридцать тысяч, вы перестаёте быть уродами и превращаетесь в расправу сами.

Балаган моральных уродов

Посреди площади, прямо под гигантскими рокочущими и звенящими бронзовыми часами с маятником, способным снести целый замок, бесцеремонно развалился приехавший балаган. Балаган моральных уродов.

Оре, Юм и Дюм шли мимо клеток и видели, как сквозь решётки на них глазеют обезображенные судьбой.

Никому не интересные путники без страха останавливались поглазеть на уродов и рассмотреть как следует каждого. Водились там всякие.

Дожившие До Старости Тупицы.

Притуплённые и Бесчувственные. С одних Притуплённых гроздьями свисали глаза, что еле различали свет и оттенки. Другие Притуплённые носили ожерелья из языков, не чуявших вкуса.

Притуплённые со связками из глаз в руках подходили к решёткам и, точно фонари, подносили эти связки к прутьям, чтобы разглядеть подошедших к клетке зевак. Они отбирали друг у друга глазастые гроздья с криками: «Дай-ка мне, я посмотрю!» Но сколько бы глаз они ни пялили на прохожих, всё равно не различали их между собой: «Небо синее, трава зелёная! Что ещё за бирюзовый вы выдумали?!» Притуплённые обзывали прохожих кретинами и смеялись: «Я умнее, потому что не вижу!»

Те Притуплённые, что были обвешаны отрезанными языками, то и дело снимали с себя свои языкастые ожерелья и по очереди подходили к дымящемуся котлу. Они окунали свои языки в зелье из уксуса и красного перца. Зелье лишь слегка щекотало их языки.

Бесчувственные шатались окровавленными – с клочьями содранной кожей. Они старательно сцарапывали с себя кожу, чтобы почувствовать хоть что-то: ветер, мороз, солнце, тоску.

В одной из клеток сидело с десяток обычных на вид людей. Их выдавал высокомерный отрешённый взгляд.

Оре подошёл к хозяину балагана и кивнул на клетку.

– А это что за сумасшедшие?

– А это музыканты без музыкальных сердец! Кстати, некоторые из них неплохо разбираются в нотах и даже понимают толк в музыке! И ещё почти все как один без устали тарабарят имена известных музыкантов! А ещё погляди вон на ту кучку отбившихся в углу! Вот они признают только неизвестных музыкантов. Так они считают себя особенными.

Оре сунул нос в решётку. Сумасшедшие перешёптывались: «Соната номер триста! Фуга ре минор! О, фуга ре минор!»

– Но не чувствуют! – шепнул ему на ухо незаметно подкравшийся хозяин. – Не чувствуют музыку! Не ощущают силу мотива! Ни одна мелодия не способна заставить их плакать!

– А орган?

– Ничегошеньки! А от всего, что сыграно без показной сложности, у них начинается истерика и приступы желчной рвоты. Поглядите сами!

Хозяин ударил палкой по решётке, отчего музыканты встрепенулись. Потом хозяин достал дудочку и назло чуть фальшиво сыграл глубокий горный мотив. У Оре по спине побежали мурашки. Музыка просачивалась в вены и дурманила.

Музыканты запрыгали на решётки, зацарапали прутья, но вскоре забились в углы и отрешённо бормотали: «Три аккорда… Три аккорда… Три аккорда…»

Оре плюнул и отошёл от балагана. Братья поспешили за ним.

– Кому может понравиться весь этот страх? – вспылил Оре.

– Другим моральным уродам! Чтобы те почувствовали себя не такими уж уродами! – ответил Юм, что-то жуя.

– Ценители балаганов, – донёсся голос спящего автора, – это уроды, которым чуть-чуть не хватило баллов, чтобы в него угодить.

– Или искушённые извращенцы! Романтики да художнички! – всё жевал Юм.

– И как же не спутать искушённых извращенцев с уродцами-невеждами? – раздражался Оре.

– Извращенцы не смеются над уродами! Они ими очаровываются…

В углу одной из клеток сидела девушка без кожи и безучастно пялилась на Оре. На прутьях решётки Оре увидел маленькую ржавую табличку. На табличке было стихотворение:

Ценители балаганов

На арене в клетках сами!

Кто сдулся в заливистом хохоте

Над чьим-то уродством и глупостью,

Тот выдал свои вкусы в юморе!

Богатый в чужом уродстве

Отыщет своё благородство!

Разумный и в куцей глупости

Найдёт себе капельку мудрости!

Талантливый в чопорной серости

Черпнёт вдохновенье ковшом!

Как радоваться тому лишь, что этот урод – не ты?

Мудрый рад красоте. Мудрых красоты питают!

Дурак рад чужой нищете.

Олуи

– Живёт в Кирпии один тип из нашей деревни, – начал Юм за обедом в таверне, – настоящий городской чудак! Он был самый умненький и самый чокнутый в нашем Хоффше. Выучился в кирпийском колледже какой-то там новейшей механике! И теперь изобретает всё подряд – на здешний модный манер. Но в том, что касается странных легенд и сумасбродных идей, ему не было и нет равных! Уж он-то наверняка что-то слышал о талисмане и дело посоветует!

– А доверять-то ему можно? – Голодный Оре зубами оторвал кусок от бараньей ноги.

– Да он будет прыгать от счастья, когда нас увидит! Он нас даже братьями называет только потому, что мы из Хоффша! Хотя мы вовсе не братья и даже не шатались вместе!

– Это верно! – довольно согласился Дюм. – И ещё он самый бескорыстный простак из всех, что я видал! Тебе нечего бояться, Оре, кроме его чудной головы.

– После вас мне уже ничто не страшно!

Паб

Вечером Оре и Дюм ожидали того чудака в одном из шумных кирпийских пабов.

Юм встретил его у входа и наспех что-то объяснял. Волосы Юма вновь были длинными и волнистыми. (Обожаю свои сны!)

Чудак подлетел к Оре.

– Олуи! Очень приятно, господин О! Ох, как я рад вас всех видеть! Тётушка много писала мне о вас, братцы! Конечно, я знаю, о чём вы! Мне в ту же сторону – я вас провожу!

Оре слегка обалдел. Ему протянул руку миниатюрный худощавый парень в тёмных очках с толстыми круглыми линзами и с топорщившимися из-под кожаной кепки жёсткими чёрными волосами. На нём хорошо сидел маленький кожаный плащ, сшитый из разноцветных лоскутов и весь увешанный деревянными и металлическими штуковинами – видимо, изобретениями этого чудака. Чудак Олуи крепко стоял в высоких чёрных сапогах с дюжиной ремешков и толстенной подошвой. Олуи походил скорее на театральную куклу, нежели на живого человека.

Он достал потрёпанную кожаную карту и разложил на барной стойке.

– Э, а ничего, что здесь полно глаз? – сердился Оре. – Может, ты ещё раздашь всем программки с нашим путешествием?

– Ерунда! Это ведь не самая привлекающая внимание вещь на мне! – гордо ответил Олуи.

– Это уж точно! – Юм с восторгом глядел на выбившегося в чудаки земляка.

Чёрная кожаная мантия до самого пола наглухо спрятала Оре. Глаза его едва сверкали свечными огнями из-под длинного чёрного капюшона. Но и в этих тусклых огоньках ясно горел недоверчивый интерес к Олуи.

– А это ещё что? – Оре ткнул пальцем в бок Олуи.

– Что, что именно?

– Сбоку! Что в этой привязанной ампуле?

– О! В этой ампуле моё амплуа!

– Похоже на виски!

– Так и есть!

– Розовые очки? Это ещё зачем?

– А это на чёрный день!

Олуи перевёл дух.

– Так! Слушайте! – Он ткнул пальцем в совершенно бессмысленные каракули на карте. – Речные русалки! Они не могут выбраться в море! Хотя они такие же жадные и голодные до сердец моряков и пиратов, как и их морские сестрички! Поэтому, друзья, речные русалки отращивают длиннющие волосы вдоль всей реки вниз по течению: через водопады и пруды распускают свои снопы, заросшие водорослями. Тянут их через всё дно, пока волосы наконец не дорастают до бухты и не впадают в открытое море!

– Очень познавательно! – перебил Оре. – Один вопрос: ты в своём уме?

– Терпение! Сначала речные русалки отращивают шевелюру длиной всего в пару аршинов и тут же плетут из неё сеть! После этого они отпускают сеть расти и плыть в сторону моря. Тогда сама река год за годом забрасывает в пучину заранее сплетённые из волос сети! Волосы к тому времени зарастают водорослями и всяким мусором и становятся такими цепкими и вязкими, что в них попадается даже крупная рыба! Там же эта рыба гниёт, образуя всё новые слои болота в волосистых сетях. Рыбаки их ещё называют свомп-стримами, или болотным течением. Та ещё мерзость – вляпаться в него, переходя через ручей! Болотная колбаса вдоль реки – государство в государстве! Так вот. Зловонные сети впадают в море и продолжают гнить! Спустя годы болото внутри сети становится таким большим и зыбким, что в нём вязнут, как мухи в паутине, здоровые моряки и пираты, неосторожно заплывшие в топь! И, как и бедные рыбёшки, остаются в русалочьих паутинах навсегда!

– Ну и какой русалкам с этого толк? Вернее, что с того вообще?! Что за чепуху ты несёшь?! – Бахнул кулаком по карте Оре.

– Вот именно! – поддержал его Олуи. – Сердца моряков, пока ещё бьются, так мягко волнуют русалочьи волосы, что те, выжидая в пруду, сладко качаются в такт, точно питаются и высасывают жизнь и последние трепещущие удары! Прямо через волосы! Потому русалки очень любят буйные сердца! Ах, чертовки! Вот бы мне одну… Так вот! Вам нужно украсть – найти и вытащить – из сети одно такое сердце! Оно принесёт удачу! Это и будет ваш талисман!

Оре повернулся к Дюму.

– Ты у вас в Хоффше самый нормальный, да?

Олуи втиснулся между ними и прошептал на весь бар:

– Это и будет ваш секретный талисма-а-а-а-ан!!

– Ну и что нам делать с этим гнилым куском мяса?!

– Этого я знать не могу. Никто не знает! Но украденное у русалки сердце к чему-нибудь да приведёт.

– Олуи дело говорит, – вмешался Дюм, почуяв накал страстей. – Чудеса его никогда не обходили стороной, так что в своём деле он профи! К тому же у кого-то есть иная идея, где нам добывать талисман?

Оре недовольно молчал, Юм радостно покачал головой.

– Тогда собираемся в путь! – Олуи скомкал карту. – Дорогу к русалочьим ручьям я и так помню!

– Прямо сейчас? – Даже Юм был удивлён такой спешкой.

– Ты прав, я поторопился. – Олуи привстал на цыпочки и крикнул в дальний конец барной стойки: – Эй, Дроуи! Где наш чёртов ром?

– Ты, ублюдок, ни черта и не заказывал с тех пор, как ошиваешься здесь, – уже полгода! – сердито отозвалось где-то вдалеке.

– Тогда нас и впрямь ничего не держит! – вскочил Олуи.

– Притормози, друг! – Дюм удержал Олуи за плечо. – Нам бы поесть чего погорячее перед дорогой да выспаться на нормальных койках: мы уже несколько недель шатаемся по лесам и по русалкам точно не заскучали.

– А вот я жуть как соскучился по тётушкиным пирожкам! – согласился с братом Юм.

– К тому же наш господин О не прочь погулять по Кирпию, – крыл козырями Дюм. – Он ведь родом из королевского Алаама, сам понимаешь: ему бы хоть провинциальным спектаклем оживиться после пеших странствий по диким чащам!

– О, а талисман вы, небось, для самого королевского двора ищите? – восхитился Олуи. – Или вы коллекционируете загадки путешествий? Ну да ладно! Покажем вам быт простаков! Заночуем на моём чердаке, пожалуйста? Из него видно весь Кирпий как на ладони! Завтра ведь суббота? Утром тётушка Зорэй угостит нас пятничными пирогами, оставшимися после ужина в таверне!

– А утром снова сходим на ярмарку! И в цирк! На представление гимнастов!

– Как скажешь, Юми! О, а сэр – он ведь сэр – сэр О не будет против?

Все повернулись к Оре.

– Э-э-э… Нет.

– Отлично! – ликовал Олуи и снова крикнул куда-то вдаль: – До скорого, Дроуи!

– Катись к чёрту!

Зорэй

Тётушка достал из рассохшегося деревянного сундука 5 свёртков. Она не спеша развернула их, вынула из каждого горсть земли и бросила по очереди в 5 кружек: себе, Оре, Юму, Дюму и Олуи. Зорэй ошпарила кружки с землёй кипятком из тяжёлого чугунного чайника. Подняла железный поднос с дымящимися кружками и со всей силы бахнула его на стол перед гостями.

Вяжущий голос тётушки Зорэй мигом окутал кухню тёплыми разговорами. Оре молча заглянул в свою кружку. Над ней висело облако пара.

– Что это за зелье?

– Что-что, родной? – ласково переспросила Зорэй.

– Что это за чай? С облаками… – дивился Оре.

– Ну, ты как не из сновидения, сынок! Все знают, что чай – это заваренный лес!

Оре отогнал ладонью облако над своей кружкой и разглядел торчащие из воды верхушки потопленных елей. Где-то на дне земля покрылась мхами и тропами, по которым бегали лисы.

– Пей же! Уже поспела малина!

Оре жадно осушил кружку и уснул как убитый.

Оре засыпает – автор просыпается…

Пустыня

Утро. Четверо путников шли по выездной дороге.

Олуи на бегу настраивал свои приборы и штуковины.

– Значит, идём на юго-восток! Сразу за городом есть кусок пустыни. Самой настоящей пустыни с самым настоящим испепеляющим солнцем! В ней даже время течёт от зноя, а закаты и рассветы живут собственной жизнью. Вот мы уже и идём по ней!

– Ну и жара! – Юм тут же снял с себя жилет.

Оре не решался сорвать с себя влажную мантию и лишь мокрыми насквозь краями капюшона стряхивал струи пота со лба. Кожаная мантия вымокла как тряпка.

– Да! И в самом центре этой пустыни стоит паб. В него заходят все путешественники перед дорогой – смочить горло. Это обязательно! Пустыня здесь для того и нужна – чтобы смачивание горла было ясным и ощутимым! Ну, вот мы уже и пришли в него!

Олуи отодвинул маятниковую дверцу пыльного разбойничьего бара. В нём было так прохладно, что казалось, будто он стоит на ледяном фундаменте.

– Нам по бренди! – крикнул Олуи через плечо куда-то в стену.

Вдоль пыльных стен стояли затёртые и разбитые деревянные столы и табуреты. За каждым столом сидели не менее потрёпанные бандюганы. Они будто бы уже сто лет как приросли к своим табуретам, вместе с ними покрылись слоем пыли и стали такого же бледного брусчатого цвета.

Одноногие сидели на стульях с подбитыми ножкам. Одноглазые пили из разбитых грязных стаканов.

За барной стойкой никто не сидел. Вдоль неё все стулья были пустыми. Кроме одного – на нём осталась висеть чья-то кожаная куртка. Куртка будто бы запомнила крепкие расправленные плечи хозяина и висела очень гордо, даже самоуверенно. Полусогнутые рукава рисовали под собой готовые врезать кулаки. Куртка была живая. Спорить с ней отчаянно не хотелось. Даже глядеть на неё было боязно. Теперь стало ясно, почему рядом с ней никто не садился. Казалось, если похлопать её по плечу, она тебя тут же пристрелит.

– Это куртка Броди Буйвола! – громко заявил бармен, протиравший бокалы на другом конце стойки. – Он отошёл отлить.

Куртка была настолько стильной и броской, что шла даже стулу, на котором висела.

Оре был пленён курткой и осторожно подошёл к ней, страшимый не её грозным призраком, а своим желанием – влюбиться и похитить.

На плечах и спине пыльной кожи Оре различил синие надписи, рисунки и странные шрамы.

– Да, он заживо бил тату своим быкам! Он выбивал на них бандитские гимны и рисовал метки смерти! Пока те отбивались от Броди копытами! А когда быки передохли, сшил из их татуированной кожи себе куртку! Броди Буйвол – человек-легенда! И легенды тоже отходят отлить. – Оре повернулся к своим друзьям и продолжил: – Он был бандитом, умеющим заставить бояться его и обожать одновременно. По правде говоря, он ничего толком не умел, но мог делать что-то такое, что не под силу было больше никому. Никто даже не знает, метко ли он стрелял, ибо он делал это редко и в упор. Но всем бы хотелось думать, что Броди был лучшим стрелком своего времени! И о нём сложат легенды. О подвигах, которых он не совершал. И чем дальше время уйдёт от его смерти, тем невероятнее нарисуются вымыслы. Ведь и после смерти Броди Буйвола будут бояться еще очень долго! Всё человечество. А лет через 150 его портрет перерисуют заново, и Броди Буйвол станет рекламировать тушёнку в жестяных банках. А ещё лет через 50 о нём снимут паршивый зрелищный фильм, и куш режиссёра подпортит стремительно разгоревшаяся и быстро потухшая популярность пошлых картинок с профилем Броди Буйвола. Он станет героем издевательских комиксов и однодневных шуток, которые быстро надоедят сетевым вампирам. Вот так будут свергать и растлевать богов! Надругаться над ними. Так будут бороться со страхами своих прабабок и прадедов, передававшимися вместе с кровью по наследству. Так трусливые травоядные начнут без рук и улик пожирать давно умерших хищников.

Оре смолк, и воцарилась гробовая тишина.

– Кажется, время здесь замерло. Эй, бармен, сколько лет уже отливает Броди Буйвол? Нет, мне кажется, время здесь просто не работает. Дюм, Юм, Олуи! Допиваем бренди и идём ко всем чертям. Нам всё-таки не помешает состариться!

Друзья проглотили свои стаканы и направились к выходу.

– Постойте! – Пыльный старик в лохмотьях еле отодрал приросшую к столу руку и потянулся за ребятами. – Из какого вы времени?! Расскажите хоть каплю истины – жуть как пересохло сознание здесь! – Старик закряхтел.

Оре подошёл к нему. Старик поднял на него пустые глазницы.

– Скажи, сынок, из каких времён вы родом? Ну, хоть в двух словах! Как там с правдой? Со справедливостью? С истиной?

Оре подумал пару секунд и ответил:

– Это те времена, где джинсовую одежду стирают бережной стиркой.

– Сюрреали-и-и-изм-м-м! – задрожал голос старика.

Старик закрыл пустые глаза и смолк. Друзья вышли из пыльного бара.

Лес

Небо на глазах меняло цвет с жемчужно-голубого до свинцово-синего.

Тучи вспучивались и свисали гроздьями, как перезрелый виноград, вот-вот готовый излиться на головы.

Загромыхало так, что казалось, будто тысячи коней бьют копытами и сверкают металлическими поводьями за серыми вратами туч.

Плотина из облаков была готова прорваться. И вдруг путники увидали гигантскую тучу где-то у горизонта, стоявшую прямо на земле – будто бы небо проваливалось в яму водопадом из чёрных облаков. Друзья замерли.

– Это здоровенный смерч притаился перед охотой?

– Не шевелитесь!

– Тс-с!!

Оре раздвинул шайку своими ручищами и вышел вперёд.

– Я пойду первым.

Юм, Дюм и Олуи змейкой зашагали за ним, иногда осторожно выглядывая из-за широких боков Оре.

Спустя пару часов туча, стоявшая на земле, стала ясно различима на фоне небесных грозовых облаков. Подойдя ещё ближе, путники остановились и поняли: никакая это не туча. Это лес. Серый бетонный лес.

Кентавры бетонного леса

Из чёрной земли росли громадные серые кубы и параллелепипеды, устремлённые в грозовое небо или лежащие на боку. Казалось, боги только что убежали готовить грозу и оставили на земле свой разбросанный бетонный конструктор, в который не доиграли.

В лесу друзьям преградила дорогу целая армия кентавров.

Все они были страшные до чёртиков и похожие на банду подъеденных трупов, выехавших прямо из земли своих могил. Ведь вместо ног и копыт у них были колёса и обломки мотоциклов.

Оре рассмотрел самого старого и матёрого, стоящего впереди всех – прямо перед его носом.

Его кожаные брюки, куртка, сиденье и гнилая кожа раненой спины – всё срослось между собой в извилистый сэндвич. Из жилета торчали выломанные рёбра и кусок позвоночника. Этот тёртый вожак был единственным, у кого голова осталась целой. Головы же остальных трупов были то наполовину вмятые, то наполовину срезанные; лохмотья косынок и липкие кровавые патлы спутались и запеклись с ошмётками извилин.

Руки у многих бедняг были целиком обглоданы, а кости переломаны, как щепки. Куски кожи на руках вожака – те, на которых уцелели фрагменты тату, – были приклеены лимфой прямо к костям и остаткам мяса. Только на костяшках и держались перчатки да браслеты – оплавленные, спаянные и закисшие на ржавом руле. У вожака и ноги были целы – по крайней мере, они казались такими в чёрных толстых сапогах. По левую руку от него стоял слепой кентавр, зеркальные очки которого растрескались и врезались ему в веки. А голени слепого сварились и запеклись прямо на глушителе.

Кому-то жилы и пальцы ступней намотало на цепи. Слипшиеся от крови седые волосы и бороды свисали и опутывали сырые тела, как грязная пыльная паутина. Путников встречали Души Разбившихся.

– Как тебя зовут, малый? – прохрипел вожак.

– Оре.

– Меня зовут Серивер. Серивер Грехов. А это мои ребята, вернее сказать, их отбивные.

Серивер вытащил из-за спины и протянул Оре чугунный молот размером с собственную уцелевшую голову.

– Бери! Он отлит из местных туч! Тебе он понадобится, малыш!

– Вы уже умерли, но будто ещё и не жили!

– Мы? Мы живы всегда, малыш! Нас не вспомнят! Конечно же, мы сотрёмся из памяти всех людей на земле когда-нибудь! Но бывают ведь и такие, кого запомнят энциклопедии, но кто был и будет мертвее нас! Мы родились и тут же вдохнули жизнь полной грудью! Залпом и до дна! Мы глубоко чувствовали эту самую жизнь и творили на славу! Мы жили! Зато многие рождаются мёртвыми, живут мёртвыми и помирают, едва ли лишившись жизни! Они как прыщи: какая-никакая душонка выпучилась пространственной петлёй, трёхмерным телом в этот мирок, отрыгнула своё и втянулась обратно, оставив на земле пустой мешок с костями, понимаешь? А мы смотрели сквозь них как через мутное стекло! Мы ощущали, как жизнь жжёт горло, точно спирт!

Оре выхватил молот.

– Понимаю.

Лес за лесом

Путники пробирались сквозь бетонную чащу из невысоких кубиков, едва достающих Оре до пояса. Вскоре они вышли на серую поляну, усыпанную маленькими бетонными кирпичиками. Шагать по ним было больно, и друзья пошли вдоль опушки, огороженной разбитым бетонным забором.

Понемногу бетонный лес стал редеть и смешиваться с обугленными чёрными деревьями, точно обгрызенными пожаром палками. Друзья попали в смешанный лес – из серых кубов и чёрных палок. Позже даже редкие квадратные камешки перестали попадаться им на пути, и путники целиком поглотились пространством, туго натянутым на лес из чёрных палок – из чёрных голых столбов без фонарей.

– Кажется, я догадываюсь, что это за место, – пробормотал Олуи, как вдруг резко потемнело и внезапно настала ночь. Все четверо путников рухнули, где стояли, и громко захрапели.

Сон во сне

Оре сидел на земле горчичного цвета. Оре сидел на пыли из горчицы. Небо было серо-жёлтым: то ли отражавшим землю, то ли пропитанным насквозь горчичной пыльцой. И было таким сырым, что Оре с трудом дышал этой глиной. Кругом была пустыня, и лишь несколько чёрных коряг торчали поодаль.

Сухая земля кое-где была будто вымазана сажей. Оре вдруг увидел сидящую рядом с собой Тень.

– Я оторвалась. Чтобы ты мог разглядеть землю под собой.

Оре пытался вглядеться в Тень, но никак не мог уцепиться ни за что, как ни пытался сфокусироваться: он мог уловить очертания лишь рассеянным взглядом. Но как только переводил взор на пойманную боковым зрением черту, точно проваливался глазами в никуда, в темноту, и в глазах всё мутнело, как от крупного тумана. При беглом взгляде Тень состояла из мелкой чёрной росы, колеблющейся, как мошкара.

– Посмотри на землю.

Оре опустил взгляд. Рядом с его коленом быстро вспучился и тут же разгладился кусочек почвы. Потом ещё раз. Будто бы кто-то пытался пробиться головой. Потом ещё – и уже в другом месте. Спустя секунду волдыри стали появляться повсюду и тут же утихали.

Оре вновь перевёл взгляд на Тень.

– Ну что ты пялишься на меня целую вечность?! Гляди же под ноги, сейчас всё пропустишь!

Оре быстро устремил глаза вниз и увидел, как один волдырь вспучился, застыл и стал трескаться. Из него вылупилась серая голова, и вслед за ней вылезло змеиное тело.

– Это кобры-прыгуны. Они созрели и рвутся наружу.

Оре взял одну за шею и попытался вытащить. Тельце выходило легко, пока не застряло. Оре потянул сильнее и выдрал кобру вместе с корнями и прилипшими к ним кусками земли.

– Не отвлекайся! Она тебе сейчас всю руку изгрызёт!

Оре посмотрел на голову змеи, извернувшуюся и кусавшую державшую её ладонь. Царапины были тонкие и больно защипали, так что Оре в страхе бросил кобру на землю. Та уползла, таща за собой сухие корни и оставляя на жёлтой земле сажевые следы.

– Земля, – прошептал Оре.

– Нет, – ответила Тень, – это твои ноги.

Оре опять посмотрел вниз и понял, что глядит на свои длинные полные жёлтые ноги, вымазанные сажей. На толстой ровной коже поднимались волдыри, и из них вылуплялись бело-розовые черви. Они вылезали из одной дыры и тут же заползали в другую. Оре с ужасом пытался схватить и вытащить их, но черви оказывались слишком скользкими. За одного он было схватился двумя руками, начал отчаянно тянуть, как вдруг почувствовал тяжёлый толчок у себя в животе. В теле червя вздулись синие вены и красные капилляры.

– Ты сейчас себе все кишки выдерешь!

Оре посмотрел на Тень, но она исчезла.

– Гляди же! – прокричал её голос у Оре над ухом.

Оре, сидевший с петлёй из своего кишечника в руке, вытянутой из собственной правой ноги, глядел теперь на левую. На ней больно и с кровью стал прорывать кожу колючий белый червь.

– Какой редкий! Это он!

Червь выполз из левой ноги Оре целиком. Червь повис в воздухе и смотрел в глаза Оре. Это был белый колючий каменный дракон.

– Береги его, – шепнула Тень.

Оре почувствовал в ногах щекотание и проснулся…

Явь во сне

– Что за чёрт! – По ногам Оре бегали пауки. Оре стал было лихорадочно отгонять их, да только весь облип густой паутиной, которую пауки сплели на нём за ночь. Оре подскочил, стал повизгивать и вытанцовывать, сбрасывая с себя восьминогих и ошмётки их липких стараний. – Они что, думают, что я камешек?!

– Нет, это просто тонкий юмор пауков: они намекают, что на тебя садятся мухи, – ответил Дюм, невозмутимо лежавший на рюкзаке с колосом в зубах и наблюдавший за зрелищем.

– Очень смешно! Брысь, гады!

– Так ты что, их боишься?! Оре боится паучков?! Пха! – подхватил лежавший у другого дерева Юм.

– Терпеть не могу этих тварей! Они мне напоминают склепы и могилы, в которых мне в былые времена приходилось жить. А я не вампир!

Оре, прыгая на одной ноге вокруг себя, сбросил-таки с другой последнего гада, ещё чуть подёргался-почесался и сел обратно к своей сосне.

– А вы, негодяи, мирно наблюдали, как из меня хотят приготовить цукат!

– Олуи разбудил нас громом колбочек и ушёл исследовать местность. Давненько, не похоже, чтобы ему просто приспичило. А ты ведь говорил, что свою пещеру не покидал с самого детства!

– Мало ли, что говорил! Это было в предыдущих снах.

– Как скажешь.

– Нет, расскажи нам о склепах! – Сел поудобнее Юм.

– Нечего рассказывать! Серое кружево паутин, сквозь которое пробиваются рыжие ниточки солнца. Да жёлтая кость мертвецов!

– Кажется, я знаю, что это за место, – крикнул Олуи, вываливаясь из чащи, и сбросил рюкзак с гремящими колбами. – Тётка Зорэй предупредила меня, что мы вляпаемся в землю, принадлежащую жестоким разбойницам-амазонкам, – она это видела в чае.

– О, брат, я наслышан об этих хищницах! – перебил Юм. – Говорят, над атаманшей в детстве надругался отец, и с тех пор она мстит всем мужчинам! И что все женщины в её отряде были так или иначе растлены – они бежали на неизвестный зов и прибились к разбойничьей банде. А ещё говорят, что они ловят мужчин и овладевают ими до смерти! А ещё говорят, что внутри атаманши, в чреве её, спрятан капкан! И напоследок она силой утробных мускулов откусывает жертве уд! Это называют поцелуем амазонки! Говорят, на шее у неё целое ожерелье из откусанных органов!

– Бред! – донёсся откуда-то приятный голосок.

– Кто здесь?! – Оре вскочил и приготовился бить.

Ребята услыхали жалобный писк где-то в обгорелых кустах. Оре бросился на звук, раздвинул чёрные ветки и увидел на земле маленькое чёрное существо. Оре взял его на руки. Это была голова крылана с телом и лапами тарантула. Крылан горько плакал своими чёрными глазками.

Сердце Оре сжалось от боли и сострадания. Оре отчего-то понял, что крылан страдал от несправедливости и одиночества в своей горькой беде. Оре смотрел мокрыми глазами на зверька и осторожно погладил его пальцем.

Вдовий рокот

Вновь неожиданно стемнело. Оре резко оглянулся, а потом заметил, что крылан исчез.

– Эта паутина светится! – вскричал Олуи и ткнул пальцем в Оре. Остатки паутины на нём замерцали в темноте.

– Я так и знал! – взвыл Олуи. – Она выдаёт нас! Мы пропали…

Внезапно со всех сторон путников окружил мерзкий рокот, срывающийся на писк.

В кромешной тьме стало заметно, что чёрных палок в сгоревшем лесу явно прибавилось и они бегают вокруг сбившихся от страха приятелей.

Глаза Оре вспыхнули и осветили чащу вокруг.

Гигантские паучихи, чёрные вдовы на тонких лапах, окружили путников колючей хитиновой оградой. Из тел пауков росли чёрные лебединые шеи с такими же чёрными изящными девичьими головками. Это были каракурты в человеческий рост.

Одна паучиха плавно и бесшумно на чёрных острых лапах бегала вокруг оцепленных путников. Длинные чёрные волосы до самой земли были сплетены в узор паутины – они кружевной мантией накрывали тонкие ноги чёрной вдовы. Гордая осанка всадницы делала Тритию похожей на кентавра.

– Знаешь, почему меня зовут Трития? – щебетала паучиха, гарцующая вокруг оцеплённых друзей. – Говорят, что женщина – это вода, дающая жизнь! – Трития описала спираль и приблизилась к Оре. Его взгляд осветил её длинную сухую шею, растущую из гладкого паучьего тела. Это было тонкое, дочерна обугленное бревно. Оре разглядел её чёрную человеческую головку – без подбородка, с хелицерами и восемью чёрными глазами, похожими на россыпь ониксов. Лицо обрамляли сухие чёрные волосы, ещё не заплетённые в паутину. – Я стану тяжёлым концом твоей жизни. – Трития приблизилась к самой щеке Оре и ласково коснулась её истекающим ядом хелицером.

Трития схватила Оре передними лапами за плечи и закружила в бешеном вальсе в сторону грота. Она лишь надрывно вскрикнула: «Пойдёшь за мной!» – и с разбегу бросилась вместе с Оре в чёрную пасть пещеры.

Оба провалились в яму.

Орган

На дне ямы царила кромешная тьма, так что не было видно ни одного её края. В самом центре ямы стоял хорошо освещённый невидимым источником орган.

– О! – расчувствовался Оре. – Это орган! Это орга́н!

– Нет. Это о́рган. Это Сердце, Оре!

И правда. Посреди тьмы блестело мокрое, липкое, источающее пар Сердце. Оно медленно дышало.

Сверху из Сердца торчало несметное количество труб – срезанных артерий и вен всевозможной длины и толщины.

Какие-то сосуды были остро срублены по диагонали, как макароны. Иные были со рваными и откусанными краями. И все эти обрубки кустом росли из огромного алого Сердца. Издалека оно казалось стеклянным и треснувшим – из-за множества пронизывающих его корней из вен.

– Как же давно никто не играл на нём! – с надрывом и изнеможением простонала Трития. Сердце отчаянно отозвалось медленным и долгим ударом, сотрясшим землю под собой. – Сыграй! – взмолилась она.

– Но я же никогда… – Оре чуть коснулся влажного Сердца пальцем – и оно тут же качнулось в ответ, а на месте касания вздулись две мозоли. Оре испугался и вгляделся: это были очертания губ. Оре коснулся их пальцами вновь – и губы поцеловали пальцы.

Оре нежно погладил губы – и они распахнулись…

Сначала губы издавали лишь хриплые болезненные выдохи. Возникали от прикосновений, издавали хрип и вновь скрывались в сердечной плоти.

Оре стал лихорадочно ощупывать Сердце в разных местах всеми пальцами, ища голос. Но отовсюду раздавался лишь жуткий сиплый хор. Оре не заметил, что при нём снова были обе его руки – так отчаянно пытался найти он поющие уста.

От отчаяния Оре ударил в Сердце лбом. И вдруг его голову вытолкал обратно звук. Оре посмотрел на губы, поцеловавшие его в лоб. Они слабо улыбались. Оре погладил их пальцами – и губы улыбнулись сильнее. Тогда Оре со всей страстностью поцеловал их. Оре крепко целовал пойманные губы, пока те глухо стонали и кричали у него же во рту, и не отпускал их обратно в Сердце.

Губы стали стенать с такой силой, что из щёк Оре начал просачиваться свет от напора их криков. Спустя мгновение мощный светящийся поток звонкого стона с силой оторвал Оре от Сердца и отбросил назад.

Очнулся Оре сидя на земле и с паучьими лапами на плечах. Они помогли ему подняться, и Оре подошёл к пытавшемуся отдышаться Сердцу. Ранка часто дышала и с каждым выдохом издавала чистое, звонкое, призывающее «Ха-а-а!». С уголков этих губ стекали две капли крови. Оре снова ринулся к ним – и своё последнее «Ха» сердечные губы утопили в поцелуе с каменным великаном. Сердце забилось с грандиозной силой, но Оре крепко держал его в своих могучих объятиях. Крики снова стали наполнять его рот горячим светом, и Оре уже сам начал раскаляться и плавиться от напора. Он впивался в Сердце всем своим беспощадно обжигающим телом, Сердце же билось как чокнутое, тщетно пытаясь высвободиться.

Поцелуй искрился и брызгал кровью во все стороны. Оре поклялся себе умереть, но не поддаться, он крепко сдерживал потоки сияющего звука.

Сердце в конце концов остановилось обессиленно, замерло на миг… И с грандиозным ударом мощные потоки света вырвались наконец из закупоренных артерий вверх, пробивая стены ямы, потолки и звёзды в небе.

Сердце засияло мягким светом. Оре, окровавленный и мокрый, трясущимися пальцами касался его как пианино – и на месте прикосновений тут же возникали губы. Оре быстро сдерживал пальцами их пение, и пение прорывалось сквозь трубы. Оре ходил вокруг Сердца и играл на нём, как на органе, заставляя триоли из заткнутых губ менять свой путь и вылетать из артерий и вен низкими, густыми, как кровь, звуками.

От бешеной игры Оре трубы начали захлёбываться, и отовсюду в самой плоти Сердца стали открываться запасные железные клапаны, подпрыгивающие от напора красного пара. Вены и артерии, углублявшиеся в него корнями, вспучились, почернели и затвердели, закостеневшие чёрные сосуды натянули мягкую плоть Сердца на свой каркас, отчего оно стало похоже на паука, только во сто крат крупнее Тритии. Розовая сердечная плоть продолжала втягиваться внутрь, пока не сделалась совсем гладкой и тонкой, и наконец вздыбилась бархатным ворсом, сделавшись обивкой чёрной кареты. Из Сердца-кареты шёл красный пар. Карета тряслась и гудела, ворчливо пыхтя паровым двигателем. Оре и Трития поспешно запрыгнули в карету и умчались прочь.

Чёрный вагон крутил длинными паучьими лапами свои колёса, медленно и глубоко дышал, выдувая полные лёгкие красного пара. Он мчал вдоль изумрудных лугов и жемчужных озёр.

Внутри алого вагона стояла дюжина жёлтых скамеек. Все они были плотно забитыми пассажирами в чёрном.

Трития сидела рядом с Оре, развернув к нему свои острые колени. На ней висело чёрное атласное платье до самого пола и утекало краями вниз в его узкие щели.

Оре обнаружил сэндвич у себя в руке.

– Огляди всех пассажиров в вагоне, – шепнула ему Трития. – Если сейчас по радио объявят, что каждый волен делать всё, что захочет и что только вздумает – и никого не посадят и даже словом не осудят, – как думаешь, сколькие из них не убьют тебя за бутерброд?

– Мне кажется, они и бутерброд потом растопчут, – громко шепнул Оре в ответ.

Алая бархатная обивка вдруг ощетинилась и назойливо защекотала Оре ухо. Оре осенило: это был гроб. Они ехали в гробу.

– Куда нас несут?

– Они все уже мертвы. Они давно ездят туда-сюда в гробах из своих тел навстречу своим смертям. Но не мы! Нам пора. Наша станция!

Вагон стал трястись, как паук, сбрасывающий шкуру. Вагон сжался и скруглился, выломав внутри себя стёкла и оставил лишь два круглых окна в кабине машиниста. Оре понял, что они сидят внутри чьего-то черепа и, судя по всему, являются чьими-то мыслями. (Да-да, интересно, чьими же?)

Свет замерцал. Черепная коробка вагона стала мгновенно усыхать. Трития схватила Оре за руку – и вместе они выпрыгнули из лопнувшего окна глазницы.

Трития и Оре стояли на дне своей чёрной ямы. Перед ними источало пар влажное Чёрное Сердце.

Оно неспешно сложило свои чёрные трубы-артерии в пучок. Сердце уютно съёжилось и уменьшилось вдвое. Оре стал отдаляться от него невидимой силой и успел разглядеть, что это уже не Сердце с пучком артерий – это чёрный паук сложил свои лапки и заснул на своей паутине.

Оре отлетел далеко от того места и видел его уже теперь лишь сквозь замочную скважину. Оре сделал ещё несколько шагов назад и вышел из грота.

– Трития уснула, – тихо сказал он присутствующим.

Оре молча и отстранённо зашагал прочь. Паучихи тихо расступились. Юм, Дюм и Олуи ринулись за Оре. Олуи торопливо и неловко откланялся дамам. Друзья скрылись в сумерках леса.

– Это было её Сердце, – бормотал отрешённый Оре, – Сердце…

Оре

– Нет уж! Я выжил после леса амазонок! Такое дважды не случается! Дальше я с вами не пойду! – гремел склянками Олуи.

– Ещё как пойдёшь, жалкий трус! – Оре дёрнул Олуи за шкирку с такой лёгкостью, что тот повис над землёй, как сосиска. Олуи посмотрел на обнажившееся чёрное запястье и перевёл взгляд на янтарные глаза.

– Чёрт бы меня побрал… – прошептал он. – Ты Оре?! ТОТ САМЫЙ ОРЕ?!

– До тебя только дошло? – отозвался Юм.

Олуи лихо вывалился из своего плаща, оставшегося висеть в кулаке Оре, как каракатица, сбросившая чернила.

Олуи смело подошёл к Оре, залез на свой рюкзак и вытянулся вверх как только смог, чтобы заглянуть в горящие глаза.

– Так что же вы сразу мне не сказали, что это за Оре?! Что с нами Оре! Что мы – с Оре!

Олуи спрыгнул с рюкзака и принялся обнимать Юма и Дюма, приговаривая:

– Вот ведь загадка: сам ношу под сердцем столько тайн, а верю людям на слово!

– Вот в чём беда… – Оре замешкался. – Перед тобой не целый Оре. – Он нерешительно отодвинул плащ и показал обрубок.

– Плохо дело!

Привал отчаяния

Путники уже целую вечность шли вдоль реки в сторону моря. По лесам и пустырям – без еды, воды и ночлега. А главное, без понимания, когда уже этот чёртов ручей впадёт хоть во что-нибудь.

В каждом новом месте Олуи заходил вглубь ручья – проверить, тянутся ли ещё русалочьи волосы, не оборвались ли они и достаточно ли густо доросли до этого самого места.

Юм и Дюм занимались всякой полезной и бесполезной ерундой.

Оре сидел на земле и перебирал сухие ракушки из коры и шишек.

– Какое море, такие и ракушки, – грустно бормотал Оре.

Тут на него надвинулась стена из Юма, Дюма и Олуи. Видок у них был пошушукавшийся и вдохновлённый.

– Я заметил, – начал Олуи под напором взгляда Оре, – когда ты злишься или борешься с ужасом… Ну, вроде того! Так вот, когда ты воспламеняешься! Ух, как это здорово, чёрт возьми! Короче, мы заметили, что с тебя сыплется земля!

– Ну и что?

– Много ты с себя уже сбросил за прожитую жизнь? – вмешался Дюм.

– Понятия не имею! Я не слежу за весом! Знаю только, что чем больше мне приходится пережить, тем сильнее и крепче я становлюсь!

– Вот именно! – Подпрыгнул Юм.

– Оре. – Олуи с серьёзным видом схвати его за плечи. – Ты ведь из руды! И когда ты переживаешь сильное, кующее твой характер чувство, ты очищаешься от шлака! Ты становишься чище и твёрже!

– Помнишь молот, что дал тебе Серивер? – вставил Дюм.

– А мы ведь неплохие кузнецы! – ухмыльнулся Юм.

Оре тут же смекнул и отскочил назад, угрожающе устремив остриё меча на троицу.

– Вы что это задумали, котятки?

– Оре, выслушай. – Схватился за сердце Олуи. – Ты, конечно, немного уменьшишься в размерах. И прежнюю руку из этого искусно выкованного меча мы навряд ли сделаем. Но приковать его на прежнее место – сделать меч вновь частью тебя, твоей карающей рукой – мы постараемся. Клянусь!

– Я знаю, мы с Дюмом те ещё оболтусы, но поверь: кузнецы из нас что надо!

– Мы знаем своё дело! И инвентарь раздобудем.

Олуи без страха и наивно приблизился к мечу и стал водить по нему пальцами.

– Только представь! – Глядел он зачарованно на меч. – Ты будешь весь из чистого металла! И вместо левой руки у тебя будет чудесный меч, которым владеть и править отныне сможешь только ты – прямо из сердца!

Оре, еле скрывая волнение, с упоительной надеждой глядел на всех трёх братьев.

Ночь, ярко освещённая прикованной звездой

Далеко от реки, в глубине леса таилось золотое поле. На нём росло всего четыре дерева. Оре, точно четвертуемый, был привязан к ним за руки и за ноги. Земля под Оре была расчищена и уже превратилась в кострище.

Оре обильно потел, но капли пота в ужасе испарялись и улетали с его горящего тела. В зубах Оре зажимал толстую палку, которая уже почти целиком обуглилась, и Олуи поднёс ему новую.

– Хороший пёсик, Оре! Держи свою косточку!

От ярости Оре вспыхивал – и в эти мгновения Юм и Дюм по очереди избивали его молотом что было сил.

Горящие комья земли скатывалась с Оре валунами. Волосы на его лице и голове давно выгорели, глаза от яркого белого каления почти перестали видеть.

– Потерпи, моя козочка! Скоро мы тебя отпустим!

Оре ревел и испускал струи пламени из раскалённых трещин на своём теле: сначала от злости на издевательства со стороны Олуи – и тут же от боли – боли от ударов молота и собственного обжигающего огня.

Под чёрным небом на безжизненном поле пылала и вспыхивала прикованная цепями Звезда, передразнивая даже небесных сестёр ослепительным и мощным сиянием двух белых глаз.

Светиться во тьме было очень опасно, но только ночью можно было хорошо разглядеть каждую складку на теле Оре.

Всю ночь братья трудились, не жалея ни себя, ни Оре, – молотили как ошалелые и точно знали своё дело: каждую мышцу Оре они высекали как скульпторы, даже лицо и глаза Оре братья отточили ювелирно. От прежних оболтусов Юма и Дюма не осталось и следа – они будто испарились вместе с потом Оре.

Снова путь

Русло реки уводило на север. Стояла мягкая осень с ласковым охристым воздухом.

– Осенью дорога на север ведёт в будущее! – декларировал Олуи. – Весной эта же дорога ведёт в прошлое или заставляет остановиться во времени, если идти достаточно медленно!

Оре шёл в чёрном плаще, который теперь был ему слегка великоват. Из-под него проглядывала не чёрная, а серебристая, сверкающая на солнце кожа. Оре больше не прятался. Осанка из угрюмой превратилась в гордую, взгляд из горящего свирепо и угрожающе – в искрящийся хитро и испытующе.

Друзья неспешно шагали вдоль реки. Но стремительно и без оглядки врывались во владения осени.

Кое-где среди лесных зелёных стен уже вспыхивали огоньки красных клёнов, точно повидавших такое, отчего раньше других деревьев поседели алой осенней сединой.

Долина Ржавых Доспехов

Из земли всюду торчали серые острые камни, точно груда сваленного битого железа: вот один, похожий на треснувший щит, а рядом валяется вмятый шлем. И на всех железных камнях росли рыжие мхи – трескались и пузырились, здорово похожие на ржавчину.

Вся земля, открывшаяся путникам, напомнила остывшее и заброшенное поле битвы.

Утёсы были похожи на острые обрывы гор металлолома: пласты были похожи на плотно спрессованные доспехи, наваленные вперемешку. Река вдоль этих утёсов была густо-красной и исколотой мелкими острыми камнями. Река протекала между камнями, изгибаясь в узоре. Из-за подводных красных водорослей да к тому же под сенью алого заката река казалась кровоточащей, точно израненной этой россыпью из железных камней. Вдали, ближе к горизонту, каменистый узор иллюзорно складывался в кольчугу, сквозь которую сочилась кровь раненого тела земли.

Путники стояли на опушке леса и очарованно глядели на Долину Ржавых Доспехов, не решаясь ступить на неё и шагу.

Вдруг прямо под ними из земли выкарабкался тип крохотного роста. Почва и коренья осыпались с него, обнажив зелёные грязные лохмотья. Прозрачно-зелёные глаза светились на загорелом вымазанном лице.

Рыжая борода его густо поросла зелёным мхом.

– Валите отсюда. Упаси вас дьявол провалиться в Жёлтую Яму!

– Какую ещё я-а-а-а-а-а!.. – Оре сделал шаг вперёд и утонул в листьях, захватив за ногу Олуи, зацепившего Юма, утащившего в пропасть и Дюма.

– Вот в эту, – раскуривая трубку, спокойно ответил рыжий тип глухой листве, поглотившей крики.

Жёлтая Яма

Все четверо рухнули на глиняный пол, подняв жёлтую пыль. В подземелье с высокими жёлтыми потолками всюду пылали факелы и густо освещали ярко-янтарные стены и кучу прибитых к ним листьев опавших октябрьских клёнов.

Сквозь листву к лежавшим навзничь путникам пробиралась армия коротких маленьких ножек. Незваных гостей в Жёлтой Яме встречала толпа безоружных, кривозубых и голодных гномов.

Оре быстро поднялся и хорошо рассмотрел местный люд. Гномы были жуткими и противными. Зубы их торчали во все стороны, длинные, острые, точно забор из надломленных палок. Зубы росли в несколько рядов – прорезали щёки и губы; некоторые зубки росли вверх и забивались в ноздри.

Носы гномов были такими же острыми и длинными, торчавшими на полголовы вперёд – все они уставились на Оре, точно указывающие на вора пальцы.

Крючковатые пальцы жёлтых карликов были неестественно длинными – почти во весь рост – и свисали до самого пола, а ногти на них – коричневыми и сухими, как деревянная кора. Кожа на ручонках и головах тоже была жёлтой, сухой и сплошь покрыта тончайшими складками морщин. Глазки были узкие и хитрые, бледно-серого цвета, пронизывающие насквозь аппетитные внутренности гостей. А ресницы были чёрными, толстыми и изломанными и напоминали засохших пиявок.

Это были знаменитые во всём королевстве жёлтые гномики, питавшиеся живой плотью своих жертв. По легенде они заживо обгладывали фаланги пальцев задремавших в лесу бродяг, будучи большими охотниками полакомиться хрустящими суставами. Гномы с большим аппетитом разжёвывали и жилы, и кожу – они как можно дольше сохраняли жертвам жизнь, ибо даже потроха – печёнки и почки – гномы любили съедать, не отрывая их от питающих вен – со свежей, пульсирующей прямо в рот кровью.

Друзья слыхали много легенд об этих чудовищах, но живьём их никто не видел, а если и видел, то уже вряд ли рассказал бы кому-то. И вот теперь путники видят жёлтых гномиков воочию и не верят в свою судьбу.

Гномы визжали, радуясь добыче. Их раскрывающиеся пасти издавали лязгающие резкие крики, а языки поднимались высоко вверх, дрожали и извивались, как змеи.

Гномики выстроились в кольца вокруг угодивших в пещеру гостей, сложили ручонки друг другу на плечи и стали раскачиваться в хороводах, напевая визгливые песни:

Тру-у-у-у-ля-ля! Добыча прыг под тополя!

Тру-у-у-у-ля-ля! У шляп обглоданы поля!

Тру-у-у-у-ля-ля! Натянем сеть – и вуаля!

Тру-у-у-у-ля-ля! Чтоб косточки погрызла тля!

Глядя на несметное количество гномов вокруг и ещё большее количество их зубов и длинных когтей, Оре понял, почему те совершенно безоружны. И всё же Оре распахнул свой плащ и вскинул готовый к битве меч.

Гномы хоть и отпрянули, но ничуть не испугались, а начали хохотать и покатываться со смеху.

Но вдруг самые дальние хороводы впереди Оре стали разрывать свои кольца, и вскоре все гномы перед Оре расступились.

В образовавшемся проёме Оре увидел янтарный трон, на котором сидел старый гном с сильно обвисшими лепестками век, лежавшими на острых щеках и жёлтой бороде. Глаза его были настолько узкими, что казалось, будто глазницы пусты. Он заставил расступиться толпу между ним и Оре своей длинной клюкой – длиннее самой высокой сосны. Король Жёлтой Ямы опёрся на неё как на шест и перепрыгнул через толпу от трона прямо носом к острию меча Оре.

Король медленно обнюхал меч и лишь пробормотал скрипучим голоском:

– Такую ювелирную работу мог проделать только Г… – На этом слове старый гном развернулся и побрёл обратно, так что Оре не расслышал имени.

Оре вопросительно махнул мечом вдогонку, но король медленно уползал в раздумьях. Длинные пальцы свои он использовал как трости – король семенил ими вдоль мантии как многоножка. Вдруг старый гном развернулся к Оре, сложил пальцы подушечками вместе, будто епископ, и начал очень серьёзную речь:

– Я Визгунг, король Жёлтой Ямы. Тебе нужно усвоить вот что, сынок. Твой отец нелегально выращивал и разводил зелёных фей. Королю Нильбертилля он задолжал проценты от сделок, вот за ним и пришли.

– Кому понадобилось столько зелёных фей?

– Священникам! Они пили так, что черти перекрещивались, говорю тебе! К тому же у нильбертилльской церкви в те годы были дурные времена: войны, несмотря на молитвы, голод, несмотря на молитвы. Монахи вконец потеряли стыд и отбивали путан у пиратов. Перепивали их на спор и грабили пиратские судна. Зелёные феи были призваны уложить мальчишек по кроваткам сразу же после вечери и ненавязчиво, ласково напоминать им о Христе. На самом деле дурманящие феи всего-навсего перенесли публичные дома в монашеские сны. Феи баюкали их и гладили по пьяным головам. Но нам – благородным жёлтым гномам – зелёные феи заменили чай и молоко перед сном! О! Я помню их хулиганское щекотание в горле! Как я скучаю по вареву твоего папаши, сынок! А ты – тот самый железный утопленник? Мальчонка, угробленный ублюдком Готти! – На этом имени король Визгунг выплюнул добрую порцию коричневой жижи, проворчав: – Поганая печёнка этого скряги! – Визгунг вытащил вверх свой длинный острый язык, обогнул им два ряда зубов, прорезавших верхнюю губу, достал языком торчавший в самом верху зуб и слизал с него застрявший ошмёток печени.

– Ха-ха-ха! Ступай, малыш, домой! – продолжил он. – Передай привет своему поганому папаше от старого Визгунга!

– Ты назвал его Готти… – уточнил Оре. – Но ведь моего отца звали Тигот. Мне спящий автор подсказывает, что его точно звали Тигот!

– Понимаешь ли, малыш… У нас зубы растут так, что на слоге «Ти» мы всегда плюёмся. Нехорошо плеваться человеку в лицо с первого же слога его имени! Поэтому-то мы и прозвали его наоборот – Готти! Го-о-о-отти! – рассмеялся Визгунг. – Папочка-сутенёр зелёных феюшек!

Визгунг весело и строго вскинул пальцы вверх – и гномы тут же сомкнули обратно разбитые им кольца и заводили свои хороводы:

Тру-у-у-у-ля-ля! Друзья отпущены в поля!

Тру-у-у-у-ля-ля! Не защищаясь, не моля!

Тру-у-у-у-ля-ля! По щедрой воле короля!

Умельца пить, по феям из ружья паля!

Оре и онемевшие Юм, Дюм и Олуи стали медленно подниматься в воздухе. Они летели к жёлтому потолку, покачиваясь, как листья, падающие вверх. Они уже с трудом различали мутные, шатающиеся из стороны в сторону хороводы. Друзья улетали и слышали песню гномов всё дальше и глуше, пока не выпорхнули из Ямы прочь.

Лес поддатых зомби

Все четверо вылетели из земли и приземлились на опушке рядом с берегом красной реки, но уже далеко впереди, на другом конце Долины Ржавых Доспехов. Здесь ещё стоял день, но настолько серый и пасмурный, что невозможно было догадаться, в какой стороне осталось солнце.

Здешнюю землю жадно облепили ядовито-розовые мхи. Мхи медленно испаряли густой, пахнувший мертвечиной туман, который и окрашивал небо в непроглядный серый сумрак. Кровавая река, протекая здесь, была неподвижна, как покойник.

Ядовито-розовые мхи, свинцовое небо, блестящая и тёмная, как венозная кровь, река – всё здесь замерло неподвижно. Только зловонный туман медленно струился, искривляя серую воздушную толщу.

Друзья услышали шум из глубины леса.

– Пригнись! – шепнул Оре и утопил три соседские головы в кустах. Сквозь них путники увидели вдалеке, среди деревьев, сонно шагавшую толпу. Трупный запах начал усиливаться. Когда толпа проходила вплотную к кустам, где прятались и задыхались от вони товарищи, стало понятно, что это за люд плетётся безучастно.

Медленно покачиваясь и глядя в пустоту, по лесу шла толпа бухих зомби – зомби-обезьян. От них-то и шёл трупный запах. Сами зомби давным-давно надышались и пропитались ядом, испаряемым мхами, так что одурели и начали гнить заживо. Все четверо прятавшихся быстро смекнули, что оставаться здесь небезопасно.

Когда толпа зомби-приматов скрылась в лесу, Оре выпрыгнул из кустов, схватил за шкирку первого попавшегося из братьев и что было мочи рванул прочь от этого проклятого места.

Но едва Оре добежал до берега красной реки с Дюмом на плечах, как в панике остановился, обернулся кругом и понял: мхам нет конца. Весь лес, и берег, и даже земля на том берегу – всё от горизонта до горизонта было ярко-розовым и слезоточивым.

– От смерти не удерёшь, – раздалось сзади.

Оре резко обернулся на незнакомый голос. Оре вновь оказался у опушки рядом с кустами, в которых сидели Юм, Дюм и Олуи.

Незнакомец в пыльных лохмотьях, весь покрытый слоем ржавчины, стоял поодаль, в сумраке леса. Худое серое тело его не двигалось. Глаза светились в полумраке. Было совершенно неясно, жив он или уже превратился в ходячего мертвеца.

– Ржавый Ворч, – пробормотал Олуи имя незнакомца и закатил глаза.

Юм, Дюм и Олуи окоченели. Они успели надышаться яда и впасть в оцепенение.

– Выручай, – серьёзно ответил жутковатому Ворчу Оре, – больше некому!

– Яд поражает только тех, кто уже мёртв в живом теле. Если ум твой жив, тебе нечего бояться.

– А с ними что?! – разозлился Оре, указывая на окоченевших друзей.

– Ну, – всё так же неподвижно сверкал глазами Ворч, – если они того стоят, оклемаются. Если у них кочерыжки вместо сердец, то не всё ли равно?

– Ты, умник дохлый! – Ещё пуще разозлился Оре, сверкая глазами в ответ. – Сам-то давно дышал?!

– Умник?! – сердито усмехнулся Ржавый Ворч и впервые зашевелился, вскинув в сторону неестественно длинную руку и указательным пальцем тыча вслед ушедшим обезьянам. – Думаешь, эти дохлые обезьяны далеко ушли от вас, людей?! Приглядись! Это вы и есть! Думаешь, раз выучился нажимать на кнопки, стал цивилизованным? Почитай древних философов! И ты поймёшь, как не поумнело человечество!

Ворч развернул руку и без труда дотянулся до Оре, оставаясь на прежнем месте. В его раскрытой ладони Оре увидел странный кристалл: половина его была ярко-синей с цветными хрусталиками в узоре и напоминала индийский ковёр; вторая половина была серой и мохнатой.

– Это индий и мышьяк! – отозвался вдалеке голос Ворча. – А ты и не знал, на какие кнопки жмёшь?! Думаешь, выучился кроить, шить, собирать узоры из бинарных команд? Соткал целый ковёр, стуча по своим кнопкам! Умный стал! Но для чего? Чтобы всё так же удавиться из-за банана! Ну? – Взглянул Ржавый на Оре, ни слова не понявшего. – Что же делает написанная тобой умная-преумная программа? Продаёт бананы обезьянам!

Ворч, внезапно окружённый плетущимися зомби, схватил первого попавшегося в толпе и начал трясти за грудки.

– Да он же двух слов связать не может! – Ворч вонзил свой яростный взгляд в косые глаза трупа и безнадёжно выбросил тело обратно в ползущую толпу.

– А я верю в чудеса! – вдруг встрепенулся Юм. – В Оре, например! – и ткнул того кулаком.

– А я атеист, – тихо отозвался Дюм. – В смысле я верю, что мозг сам себе может рисовать чудеса и небылицу. Да так лихо, что автор и не догадывается, что всё это – всего-навсего сон!

(Ну-ну…)

– Я серьёзно! Вот часто ты видишь во сне какую-нибудь чепуху и, главное, понимаешь, что это чепуха? Мозг может обмануть своего хозяина и нарисовать какую угодно чушь! И вы ещё верите в честность дежавю!

– А разве то, что внутри тебя, не реальность? Погляди-ка на свои приборы, Олуи! Они тоже когда-то были лишь мыслями! Галлюцинациями!

– Да, братцы. Как вы скучны!

– Вера давала вкус жизни! – Сверкающие глаза Ржавого Ворча медленно подплывали вместе с тусклым телом к путникам. Чем ближе чужак подплывал к ним, тем серее и прозрачнее он становился. Чужак сел рядом с братьями. Он был похож на сгусток мутной воды, сквозь которую просвечивал розовый мох и его туманное испарение. Ворч оживленно влился в беседу:

– Разве верят только в богов? Если бы учёные не верили в свои теории ещё до всяких доказательств – слепо и со всей страстью, вопреки здравому смыслу того времени, – открыли бы они всё то, во что верят теперь ваши атеисты? Вот уж кто воистину слепой верующий – так это кичащийся своим атеизмом атеист! Сколько из них по-настоящему поняли, во что именно они верят?! Кто из них проверял, как работают законы физики? Кто пересчитал формулы? Кто рассмотрел изученное в микроскопы? Чёрта с два! Они даже мысленно не провели эксперимент! Тоже мне атеисты! Уверовавшие в написанное! Вы слепо верите всему, под чем висит табличка «Научно!»! Да, именно такие, как вы, испокон веков тормозили и душили науку!

– Это ещё почему? – возмутился Олуи.

– Да потому что вы не верите ни во что, что наукой ещё не признано! Не верите в поиск истины за пределами собственной башки! Зато верите всему, что нацепило иконку «Научно!» – так ведь проще считаться умным! Вот ты, Олуи, считаешь себя умным, потому что разбираешься в технике. А напиши-ка тебе закон Гука словами, причём розовыми, – ты же его высмеешь и назовёшь глупым и неверным! «Я умнее, потому что не понимаю!» – говоришь ты. Художник – кретин, потому что «Что ещё за чёрт, не вижу я никакие такие оттенки, которые он различает!» Музыкант – полоумный, потому что «Я лично не слышу, какую разницу он нашёл между си и си бемоль!» Или вот ещё. «Я всего лишь делаю вид, что вижу что-то, чего не видят остальные, поэтому я умнее всех!» Или так: «Этот музыкант бездарен лишь потому, что музыка его сыграна примитивно! Это всё оттого, что у меня низкий эмоциональный интеллект, не сумевший уловить мелодию, раздирающую дух в клочья!» Как же меня одолели умники вокруг!! Но знаешь, Оре, среди великих учёных, революционеров искусства, науки – среди умнейших физиков – было так много эмоционально умных людей. Ведь чтобы сделать открытие, нужно всем сердцем верить, жить, со всей страстью любить свою науку. Это под силу только умно чувствующим людям. Если бы человек не был способен слепо верить в неизведанное, невзирая на здравый смысл своего времени, да что бы открыла наука?! Ну и как часто здравый смысл оставался таковым надолго? Мозг так устроен – иногда мы должны верить во что-то. Бескорыстно и без доказательств. Просто потому, что оно стоит того, чтобы быть. И кем бы был учёный без страсти? О-хо-хо! Не верят они в богов! Потому что, видите ли, не видят их своими глазами! О, да ладно! Можно подумать, вы протонам в глаза лично смотрели! Да вы хоть знаете, кто такие протоны, чтобы смело называть их по имени и с умным видом? Верят они в то, что видят! Вы сейчас видите сон! В котором бродят гномы, лешие и зелёное вино, и даже не догадываетесь, что это сон! Ваш мозг способен обмануть вас самым наглым образом! Обсчитать, оболванить, инсценировать дежавю! Тролли будут больно пинать вас по пустым головёшкам, а вы и не смекнёте, что это СОН. Ты, Дюм, считаешь себя умным, потому что не веришь в богов. А ты, Юм, считаешь себя хорошим, потому что веришь в богов. Но ведь сколько гениальной архитектуры было создано для седалищ богов по-настоящему умными и хорошими людьми! Не наука ли построила храмы вашим богам? Сколько инженерной мысли родилось благодаря безумной, как юношеская любовь, вере в высшие силы! Желание – отличное топливо! Одни твердят, что боги есть, и верят в это без раздумий. Другие твердят, что богов нет, зато есть протон, и тоже верят в это без всяких раздумий! Так чем же одни лучше других?! Одни старательно не верят в науку – другие старательно не верят в богов. И все вместе верят в то, чего сами не понимают! Одни верят священным книгам, но не понимают написанное. Другие не верят священным книгам, потому что тоже не понимают написанное! Зато верят учебникам, хотя не понимают написанное и в них. Знаете, за что я недолюбливаю почти всех верующих? За то, что они верят из рук вон плохо! Вот ты, Дюм! Читаешь книжки. Знаешь немало! А толку-то? Ты же предсказуем, как кусок бревна, подброшенный вверх! Я знаю, насколько глубоко (а скорее мелко!) ты можешь прочувствовать все книжки, которые читаешь. Я хорошо вижу твои глухие рамки, внутри которых ты чопорно кормишь свою эрудицию. Вот ты и становишься скучным! Потому что, сколько бы ты ни прочёл, я заранее знаю, сколько из этого ты понял! И даже как к этому отнёсся! Что бы ты ни прочёл, оно не вытащит тебя из твоих тесных рамок, а само останется в них же! Юм – балда балдой, зато никогда не знаешь, что он ляпнет в следующий миг! Его ум динамичен: он не просто меняет свои взгляды с годами – он их воспитывает, делает из них крепкую ступеньку и встаёт на кирпичик повыше. Жаль, он малость туповат, но всё равно именно такие, как Юм, худо-бедно могут творить сызнова. Выдумывать что-то несуществующее. А ты просто знаешь и умеешь всё больше и больше… Не вылезая из своих дубовых рамок!

– Ты будто не совсем он нас говоришь. – Прищурился Дюм.

– Не о вас… – задумался Ворч. – Не о вас… – Упёрся взглядом в пустоту, сложил руки на груди и зажмурился. Задрожал, сжал губы и с недюжинным усилием превратился в серого деревянного идола.

Ребята похлопали по плечам сырого и прогнившего идола. Все вместе они оказались на небольшой поляне в глубине незнакомого хвойного леса. Путники вошли в стоявшую рядом избу, из которой валил кофейный пар.

Кофе

В избе жила Я. Я варила кофе в большущей бронзовой турке на огне камина.

Оре, Юм, Дюм и Олуи сели за стол и ждали.

– Знаете что, – несла Я кипящую турку к столу, – в этой турке – вся моя жизнь. Грядущие пару часов я заварю и разделю с вами. Здесь меня зовут Кари́я. И с этого места я вижу себя со стороны – кудрявую и в платье из чёрных перьев.

Кария поставила турку на середину стола. Гости с любопытством склонились над ней.

– Понимаете, – Кария водила пальцем над свежесваренным кофе, – все мои годы, все мои дни и часы живут со мной одновременно. Вот здесь – в теле этой бронзовой турки. Здесь мне и пять, и семь, и тринадцать лет одновременно. Глядите!

Кария ткнула когтистым пальцем в кофе – и в рельефе ряби проявилась сепия старинных фотографий.

– Когда мне было 11 лет, – бархатным голосом ворковала Кария, – я в сердцах бросила сюда ложку корицы да ещё и красного перца. Ох и накуролесила! А ведь не выношу корицу! Пришлось её пережить! А теперь вспоминать и терпеть каждый день, делая глоток за глотком… Будьте аккуратны с настоящим, друзья! Вам его ещё пить!

Кария водила когтем по коричневой глади, листая фотографии своей жизни.

– О, а вот и та треклятая щепотка красного перца! – восхищённо ахнула Кария. – Ну и штучка же была я! Вспоминать – одно удовольствие! Но теперь приходится считаться с этим жгучим прошлым! И отныне класть поменьше гвоздики. Да и коньяком отныне нельзя злоупотреблять!

Кария достала пальцем до самого дна и всколыхнула его. На глади показался чёрный флаг с красной Анархией.

– Этот напёрсток робусты варится здесь уже тринадцать лет. Ничто его не выпарит!

Оре взял Карию за руку.

– А плевали гады в эту турку? Топтали зёрна? Мешали с дерьмом?

Кария махнула рукой.

– Дерьмо – не худшее, поверь! Куда хуже безвкусная пустая вода или ядовитый синтетический сахар. Вот это ничем не вывести! И не заполнить! Дерьмо забродит и даст плоды. А пустота… Из неё нечего выжать. Самое противное, что её невозможно заполнить! Поэтому отныне я тщательно и осмотрительно подсыпаю новый кофе! Мне его всю жизнь пить! Лет семь назад я сыпанула кардамона. Зато теперь какао можно не жалеть! Но вот гвоздику мне пришлось ещё урезать и подождать годок-другой, пока прогоркнет кардамон! А перец чёрный позабыть надолго мне придётся!

Горы

Вода в реке заметно набирала скорость, и путники уже отчётливо слышали запах и шум океана. Равнины и лес сменились скалами. Кажется, близился залив и водопад.

Оре смотрел на гигантские синие горы на горизонте, занимавшие треть небосвода. И от их дьявольских размеров становилось жутко и захватывало дух. Оре пригляделся и понял, что никакие это не горы. Это застывшие во времени гигантские морские волны. А снежные вершины – это замёрзшая пена. Чёрт знает, сколько веков назад эти волны нависли над сушей, продлив её несчастную жизнь. И в какой момент они всё-таки решат рухнуть со всей смертоносностью?

– Две трети твоей массы – это мышцы. Не может быть! Ты ведь, чёрт возьми, из руды! Из камня! – восклицал Олуи, взбалтывая перед глазами мензурку с розовой жидкостью.

– Просто у меня огромное сердце! А чем больше сердце, тем больше на нём наростов, разрывов и шрамов! Вот оно и набирает вес! Я как Броди Буйвол – только бью тату на собственном сердце! Всё, что я вижу, выцарапывается сразу на нём!

– И почему ты всё принимаешь к нему так близко?

– Потому что оно здоровенное, кретин! К нему всё – близко! Большое сердце торчит из груди, над головой и даже из неповоротливой задницы! С ним неудобно ходить, негде присесть, не раздавив ни его, ни им же – соседа! Потому-то все его и задевают! Шаркают, царапают, толкают и плюют! Оно всем мешает! Оно не даёт другим прохода и места! Большое сердце сидит у тебя же на шее: захочет – вдавит в землю, захочет – поднимет в воздух! Большое сердце падает с треском и болтается у всех под ногами! Большому сердцу до всего есть дело, ясно?! Потому что, где бы ты ни был, ты находишься там всем своим сердцем, виснущим на тебе! И на что бы ты ни глядел, ты смотришь на него сердцем, выпирающим из глаз! Стоит тебе открыть рот – и большое сердце вываливается и оттуда, когда никто не просит! Вот и сейчас одним лишь острым вопросом ты полоснул моё неуклюже попавшее под руку сердце! Ты воткнул свой вопросительный знак ему в спину!

Русалочий власопад

Медные нити русалочьего волоса сверкали на солнце в воде. Водопад тянул их вниз и взбивал вместе с пеной в кудри.

– Вот мы и добрались до водопада в залив, где русалочьи волосы вместе с рекой впадают в море-океан! – прокричал в шуме воды Олуи.

Оре помчался вниз, прыгая по шатким валунам, остальные кое-как поспевали за ним. Оре бежал вдоль берега бухты подальше от облака брызг и спрыгнул с утёса в морскую глубь. Разорванная его падением поверхность воды вскоре зажила и разгладилась. Друзья, затаив дыхание, ждали Оре на утёсе. Лишь изредка Оре вновь прорывал водяную кожу – глотал воздух и скрывался в воде.

Спустя время Оре вышел на берег неподалёку от утёса.

– Ну! Ты поймал сердце? – кричал на бегу Юм, бежавший первым.

Ссутулившийся Оре с отчаянием выронил принесённый им предмет из рук.

– Башмак! – завопил он. – Чёртов башмак! Я битый час вычёсывал русалочьи патлы – еле его выпутал, а он – башмак!

Олуи подобрал сгнивший ботинок.

– Надень его!

– Ты что, рехнулся?

– Это левый башмак? Надень его, поганый упрямец, на левую ногу! – заорал Олуи так убедительно, что Оре со злостью и молчаливым доверием забрал протянутый ему башмак и влез в него.

– Теперь ступай наверх! К началу водопада!

Оре медленно, но послушно зашагал по камням. Олуи покровительственно следовал за ним. Юм и Дюм настороженно плелись позади.

На самом верху Юм и Дюм смотрели вниз на разбивающуюся о камни водяную ленту. Оре и Олуи стояли по колени в шумящей воде у самого обрыва.

– Чувствуешь? – крикнул Олуи.

– Что? – перекрикивая шум, отозвался Оре.

– А вот что! – заревел Олуи и сбросил Оре в бушующую бездну.

Юм и Дюм замерли в идиотских позах.

Олуи ждал, когда Оре скроется в пене, и после позвал братьев:

– Бежим!

Олуи ринулся, как ненормальный вниз, и братья что было мочи понеслись за ним.

Олуи с разбега запрыгнул в воду – туда, где упал Оре, а через минуту вытащил на себе Оре в башмаке и в русалочьей паутине.

– Получилось! – ликовал Олуи, торжественно схватив и подняв в воздух башмак вместе с ногой остолбеневшего Оре.

– Я тебя прикончу! – пришёл в себя Оре, набросился на Олуи и свалил того на лопатки. Юм и Дюм кинулись остановить драку.

– Да погоди же ты! – глупо улыбался Олуи, радостно получавший по морде.

Оре схватил его за грудки и начал трясти.

– Ты меня чуть не прикончил, кретин!

– Но ведь у нас получилось! – Улыбался окровавленными зубами Олуи, повисший на подтяжках, с медленно распухавшим глазом.

Оре безнадёжно бросил его на землю и рухнул было сам, но Олуи не угомонялся и забрался к Оре на колени.

– Видишь?! Башмак! Он запутался в сети!

– Ну и что с того?

– Но ведь ты испугался?

– Ещё бы, сукин ты сын!!

– Значит, сердце твоё упало в пятку! Твоё сердце находится слева, поэтому оно упало в левую пятку! Прямо в башмак! А башмак своими крючками непременно запутался в сетях, как я и думал! Значит, русалки поймали твоё сердце! А мы его – украли! Мы раздобыли талисман!!!

Юм, Дюм и Оре замерли в недоумении.

– Ты и был нашим талисманом, Оре, всё это время! – ласково говорил Олуи. – Ты наш спаситель!

Дюм удивлённо глядел в сторону.

– Ты и правда смышлёный, братец Олуи!

– Только у тебя теперь рот справа красный, а глаз слева – синий! – Юм ткнул в лицо Олуи пальцем.

– Прости, что я тебя так отскоморошил, Олуи. – Оре взял беднягу за плечо, но на этот раз осторожно.

– Я знал, на что иду!

– Чёрт меня дери, моё сердце шаталось в русалочьих сетях! – Схватился за голову Оре. – Как я теперь взгляну в глаза Дергуне?

– Ну… Ты всё-таки был в башмаке! Погоди-ка… Королеве Дергуне? Ты с ней гуляешь?

– Не то чтобы серьёзно… Но я талисман! Значит, буду воевать по правое плечо от неё!

– Тогда что за вопрос – как это ты ей заглянешь в глаза? Как-как? Прямо сейчас!

Из земли забили фонтаны белого пара. Всё потонуло в тумане. Кажется, настало утро, и я проснулась.

Хоффш

Путники немедленно очутились в Хоффше – предупредить колдунью Келлу и всю деревню о скорой войне, а затем умчаться и примкнуть к армии Дергуны.

В доме тётушки Келлы путников ждал Тигот.

Он сидел напротив неё за кухонным столом и повернулся к внезапно нагрянувшим гостям. На столе стояли два стакана с наполовину выпитым остывшим чаем. Тётка с довольной ухмылкой смотрела на Тигота. Тигот же поднял взгляд на Оре.

– Сын…

– Не чувствую.

– Я тоже.

– Ты какой-то щуплый, папаня.

– А ты на вид туповатый!

– Это ещё стоит проверить! А вот ты явно не дорос, папаша!

– Мой! – заулыбался и прослезился Тигот.

Тигот подбежал к засвистевшему чайничку и поспешно плеснул прибывшим в кружки.

– Я уже предупредил Келлу о замыслах Гииды! Все бандюги деревни поставлены на уши и вооружены до зубов! А вас уже ждёт Дергуна во дворце! Но сначала чай! Чай моему сыну и его друзьям! И моё чистосердечное…

Тигот кашлянул и начал:

– То, что мой сын не умер много лет назад, – чудо из чудес! Но я от этого убийцей быть не перестал! Дурной из меня папаша! Поэтому, когда ко мне попала рука Оре, я сразу понял, что к чему. И поклялся, что отныне помогу своему сыну любыми чудесами! И даже смерть не освободит меня от этого долга! Я не сказал Гииде. Но мои раны – это не следы от боя с твоей непослушной рукой на наковальне! Когда я якобы с трудом выковывал из неё меч! От этого меча у меня всего одна рана, да и ту я ведь сам себе «инквизировал». Выбросил меч в окно так, чтобы тот по пути будто нарочно полоснул меня по спине! Меня бы ты ни за что не тронул, Оре! По лицу Гииды я понял, что обман мой удался! Нужно было доказать ей, что меч не слушается никогошеньки! И огрызается на всякого, не дай дьявол ей заподозрить, что меч послушался бы меня! Вряд ли бы он разрубил девчонку, но к чему рисковать? Я и выбросил его, зная, что он обязательно найдёт тебя, потому что отныне он был жив! Когда я ковал его, то сделал хитрость. Как я и сказал, я тут же догадался, чья это рука! И я очень боялся, что она умрёт. Я лил в сплав свою кровь и пот. Вот откуда мои раны и следы от порезов! Двойную службу сослужили! И руку выкормили, и Гииду с толку сбили! Чтобы сохранить жизнь твоей руке, я поил её своей кровью. Я сохранил жизнь и душу в твоём мече!

– Выходит, во мне теперь и часть твоей души вместе с твоей кровью?

– Нет, не более чем раньше! Я отец и уже однажды дал тебе жизнь куском своей плоти. Ничего страшного, если это случилось вновь!

– Тётушка Келла! – оживился Юм. – Это всё ты! Как ты узнала, что мы найдём Оре и спасём его, чтобы он спас нас?! Ай да Келла – мудрейшая колдунья!

– Да я просто хотела от вас избавиться, кретины! Никакая я не ведьма и не провидица, чёрт тебя дери!

– Но война действительно грядёт. – Вошла в избу Ирэя. – Гиида готовит армию. Найденная девочка всё нам поведала. Юм и Дюм притащили тебе талисман. Опять выйдешь сухой из воды? – Ирэя ядовито посмотрела на свою тётушку.

– Сделай одолжение, – тон Ирэи стал мягким и сердечным, – тебе ведь ничего не стоит! Предскажи нам Победу!

Зала Дергунского Дворца

Оре, Олуи, Ирэя, Юм, Дюм и Тигот вбежали в Главную Залу Королевского Дворца.

Дергуна была облачена в доспехи, рядом с ней стоял её паж, несколько слуг и рыцарей. Золотые волнистые волосы блестели на свету вместе с латами, отчего Дергуна казалась ангельски сияющей.

Её маленькие, прозрачно-зелёные, всегда испытующе прищуренные глаза пронизывали дух насквозь так, что даже Оре было больно смотреть в них.

Подданные проверяли и подтягивали доспехи королевы, она же, не обращая на слуг никакого внимания, достала кисет и брякнула развязным тоном:

– От дрянь! – Дергуна насыпала на железное запястье добрую щепотку какого-то ядрёного пороха и лихо занюхнула. – Ну что же, грядёт очередная драчка в борделе! – Шмыгнула, как бывалая, и добавила: – С очередной шлюхой!

Дергуна насыпала ещё одну щепотку пороха на запястье, но её паж взволнованно подбежал к своей госпоже.

– Ваше Высочество! Быть может, хорош?

– Не мельтеши, мальчиша! – Отодвинула его рукой Дергуна и сделала шаг в сторону выхода.

Двери дворцовой залы распахнулись, и внутрь вбежала армия паучих в парадных костюмах.

Дергуна развела руками.

– Сама Трития Брутковски со свитой!

Трития на бегу бросила лакею трость.

– Я не на войну! Мы на пир!

На Тритии был чёрный бархатный фрак. Было совсем непонятно, где заканчивалась шея и начиналось тельце чёрной вдовы. Острые фалды фрака свисали, как пятая пара парализованных ног. На голове Тритии красовался чёрный цилиндр, а на одном из восьми глаз – чёрный круглый монокль на серебряной цепочке. Чёрные волосы блестели, покрытые воском, и лишь на спине Тритии были сплетены в шаль с двумя острыми фалдами, вторящими фрачным.

Остальные паучихи бежали, скученные за спиной своей госпожи. Все они были наряжены празднично: в чёрных котелках, чёрных атласных корсетах и с чёрными веерами.

Ближайшая фрейлина Тритии была в восьми высоких лакированных сапогах на толстой подошве, зашнурованных до самых коленок. На ней была фиолетовая клетчатая юбка, чёрный берет и чёрные круглые очки. Из-под берета сквозь волосы пробивались острые чёрные ушки, а пряди, обрамлявшие лицо, фрейлина опылила рыжей ржавчиной.

Трития со свитой подошли вплотную к Дергуне.

– Я уже поворковала с Гиидой. Вы обе дерётесь не на смерть, а лишь наносите смертельную рану, но оставляете соперницу в живых. Дальше за тело возьмусь я. Я сожру погибающую – это будет пир панихиды и пир победы!

Трития протянула Дергуне острые передние лапки, и они взялись за руки, как если бы захотели кружиться в танце.

– Вы обе мне очень дороги, Дера! Я люблю всеми сердцами и тебя, и Гииду – вас обеих мне будет одинаково жаль потерять и сладко сожрать!

Вдруг карман фрака на левой груди Тритии затикал и застучал. Из него выглядывала серебряная цепочка – та, на которую вешают карманные часы.

Трития схватилась за свой стучащий карман четырьмя лапами. Часики бешено колотились, и Трития повесила голову, всхлипывая:

– Мой Тео… Мой возлюбленный Тео…

Из глаз Тритии полилась паутина с густыми каплями на концах. Фрейлина и паучихи сочувственно окружили её и сложили лапы на фраке, поглаживая Тритии спину.

Оргия

Зала вдруг опустела, Оре остался в ней один. Лишь зеркальный белый пол отражал для Оре собеседника.

Отражение отделилось от Оре и убежало вдаль – к высоким дверям, откуда ранее появилась Трития. Двери распахнулись. Вошла женщина.

Она была с серебристой кожей, как и Оре. Глаза были полностью жёлтыми, а волосы – ярко-рыжими. Женщина была голой, но будто обтянута туманной дымкой. Она медленно подплыла к Оре.

– Я твоя Тень. Я Оргия.

– Почему тогда ты не с жёлтой кожей и не с серыми глазами?

Оргия ухмыльнулась и на миг покрылась рыжими пятнами, которые тут же исчезли.

– Потому что я Тень. А не Противоположность! Смотри!

Оргия улыбнулась, сверкнув жёлтыми стеклянными глазными яблоками. Наклонила голову влево, и улыбка вместе с левым уголком губ стала стекать вниз, точно из наклонённого стакана. Оргия вся медленно таяла и поплыла по диагонали, как косая свеча.

Потом Оре услышал треск под ногами. Он опустил взор и увидел, что твёрдые ступни Оргии растрескали глянцевый белый пол, вонзившись в него когтями. Оргия крепко вцепилась в него пальцами ног, как сова в мышь. Таявшая Оргия, как стрелка часов, перекрутилась вниз на сто восемьдесят градусов, вновь став отражением в полу. Оре смотрел на размытое отражение, медленно продолжавшее ход, а над ним никого теперь не было. Оргия разогналась и перевалила вверх, ударив в полночь. Теперь она опять стояла во плоти перед Оре и медленно ползла к часу дня. Разогналась ещё раз и вновь перевалила под пол. Так Оргия сделала дюжину оборотов, и когда она в тринадцатый раз оказалась внизу, под полом, Оре быстро встал на её место, навеки заточив Оргию под собой и вернув себе отражение. Точно под водой, Оргия пробурлила гремящим голосом:

– Мы теперь Карта! Бубновая ВалеДама!

Оре зашагал к выходу, а глянец пола под его шагами покрывался рябью, как вода.

Оргия смеялась внутри отражения и тоже заставляла пол колыхаться. Вдруг отражение резко остановилось, и Оре, привязанный к нему, чуть не споткнулся.

– Стой! – донеслось бурление снизу. – Ты Чёрная Ладья. А я – Белый Конь. Мы выиграем с тобой эту игру, Оре!

Подготовка к Великой битве

Снова неизвестный голубой лес. Оре, Юм, Дюм и Олуи ждали Дергуну, как им было велено, перед полётом на поле сражения. Олуи приобнял друзей за плечи.

– Перед войной нам обязательно нужно поиграть во «Что-Что»!

– Это как?

– Мы встаём в круг. Кто-то начинает. Этот кто-то выбирает из круга того, на кого серьёзно обижен или рассержен, и в лицо говорит ему: «Пошёл на ***!» Если посланный согласен и знает за что, то посылает следующего. Если же понятия не имеет, то отвечает: «Что?!» Дальше продолжает тот, кто хочет. Главные правила: не останавливаться и не думать. Игра прекращается тогда, когда мы наиграемся. Конечно, сотые оскорбления превратятся в шуточные, но поверьте: вы поймёте, какие из них были правдивыми. Встаём! Оре, ты начинаешь!

Оре серьёзно посмотрел на Олуи, вспомнил, как тот его столкнул в водопад, и без сожаления:

– Пошёл на ***!

– Пошёл на ***! – спокойно ответил Олуи.

– Что-о? – возмутился Оре.

– Пошёл на ***! – выпалил Дюм в сторону Юма.

– Пошёл на ***! – согласился Юм.

– Пошёл на ***! – Дюм повернулся к Оре.

– ЧТО?!

– Ничего! Пошёл на ***!

Друзья вошли во вкус. Четверть часа в лесу не прекращался обстрел из ограниченных фраз. Все сделались радостные.

– Пойдите, пожалуйста, на ***!

– Только после вас!

– Развлекаемся, – вдруг врезался суровый и неодобрительный голос Дергуны. Она шла, шелестя доспехами, вместе с вооружённой до зубов Ирэей и плетущимся позади Тиготом.

Все замерли. Олуи открыл было рот, но Дергуна убедительно ответила за него:

– Наигрались! Цоп-цоп! – и ушла в сторону поляны. Ребята побежали за ней.

Оре никогда не видел Дергуну такой грозной. Он впервые в жизни кого-то не на шутку побаивался.

На бегу Оре перешёптывался с Олуи:

– Не пойму, зачем мы играли в эту дрянь прямо перед битвой? Как мне теперь воевать на стороне тех, кто от всей души послал меня, ну, ты понял!

– О, да ты теперь ни за что не дашь нам умереть, пока не выяснишь, за что мы тебя отчихвостили! Да и сам не окочуришься с чувством вины, пока не объяснишься за свои дурные признания!

Вперёд на крыльях Земли!

Дергуна схватила двумя руками свои волосы, вытянула снопы в стороны, намотала хорошенько на каждую руку. Дёрнула пару раз – проверила крепость. Потом с размаху встряхнула обе руки и расправила крылья-паруса от горизонта до горизонта.

Дергуна подбросила Оре, Олуи и Юма на своё правое крыло, Тигота, Дюма и Ирэю – на левое. Широко расправила свои крылья. С треском и громом шлёпнула свои ноги друг о друга, подпрыгнула и стала медленно подниматься над землёй.

Земля неистово сопротивлялась отрыву Дергуны. Почва на сотни метров вокруг заколыхалась и покрылась трещинами. Дергуна шлёпнула ступнями друг о друга ещё раз и ударила в землю молнией, точно щёлкнула по носу. Земля рывком чуть поддалась и отпустила Дергуну ещё на полметра вверх, но вскоре вновь вцепилась в неё железной хваткой мощного притяжения. Тогда Дергуна стала бешено махать крылами, нагоняя волны по всей земле. От каждого взмаха вздымались и раскатывались в разные стороны две волны из земной плоти – вместе с травой, цветами, деревьями, животными и даже избушками. Волны раскатывались, нисколько не повредив их. Вместе с волной, как поплавок на глади, над землёй в воздухе покачивалась Дергуна. Она забила крыльями быстрее и устремилась вперёд.

Дергуна летела на высоте нескольких метров, широко расправив крылья. А под ними, вспучиваясь, пыля и вздымаясь, неслась волна земли.

Оре крикнул в ухо Дергуне:

– Зачем ты гонишь крыльями земляную волну?

– Глупый! Никто не может летать! Чтобы подняться выше, приходится тянуть вверх всю землю под собой. Хочешь подняться на гору – возведи себе гору! Ясно? Потому что земля всех тянет к себе. Хочешь быть выше – стой на земле повыше. Я могу повиснуть над землёй, но невысоко. Вот я всеми силами и тяну её, как кожу, вверх за собой!

– Тяжело тебе?

– Очень, – жалобно взвыла Дергуна и вдруг стала засыпать, теряя высоту.

– Эй, не спать! – Оре схватил её за щёки и начал пилотировать. Чем сильнее он оттягивал щёки Дергуны, тем выше они поднимались и сильнее вытягивалась волна земли под крыльями.

Битва

Под тенью крыльев стали появляться гномы. Они подпрыгивали, пытаясь зацепить крыло Дергуны, но хлёсткая волна отбрасывала гномов ко всем чертям.

Дергуна неслась что было мочи, поднимаясь на крутую гору. Ближе к вершине гномов становилось всё больше. Некоторым даже удавалось лихо перескочить волну земли, выхватить из крыла клок перьев и обглодать с них сладкую свежую мякоть. Дергуна едва морщилась от боли и продолжала нестись так, что друзья еле держались.

Оре разглядывал прытких ублюдков. Вскоре ему это надоело, и он провернулся к Олуи.

– Эти гномы как тараканы!

– Спорим, у тебя в голове больше?

– Нет у меня никаких тараканов!

– Ещё как есть, если ты их ничем не выводил! Чтобы избавиться от тараканов в голове, нужно проглотить с десяток пауков!

– Нет их, говорю тебе!

– Трития прокралась и прочистила тебе мозг?

– Упаси меня дьявол!

– Я думал, у вас с ней шуры-муры!

– С ума сошёл?! Вот ты бы отважился к ней приставать?

– Она влюблена в своего Тео, – с грустью выдохнул Олуи.

– И хвала богам! Пауки не в моём вкусе…

– Так ты съешь с десяток! Избавишься от этих тараканов!

– Что, прям всех-всех сожрут?

– И даже кукушку твою чокнутую!

Оре заметил одного одинокого гнома, сидящего вдалеке. Он не бежал за Дергуной и вообще не следовал ни за кем. Сердце Оре необъяснимо сжалось: ему стало очень жаль одинокого гнома.

– А что если он был последним гадом, – прочёл его мысли Олуи, – и сам виноват в том, что его все бросили на старости лет?!

– Да, в этом случае он виноват! Но он не заслуживает боли от одиночества и брошенности!

– Отчего же?

– Потому что если он ещё способен испытывать боль, он её не заслуживает!

У самой вершины Дергуну поджидал целый фронт голодных гномов. Но вот Дергуна резко взяла вверх, взмахнула крыльями с особенной мощью, вскрикнула и оторвалась наконец от прилипшей гравитации земли. Оре почувствовал толчок в спину – от резко отпустившего груза – и внезапную лёгкость, с которой они теперь парили.

За вершиной открылась равнина в кольце холмов. На ней вовсю разгоралась кровавая битва нильбертилльцев с головорезами гроттоскамцами. Над равниной, под ярко-синим солнечным небом повисло кровавое туманное облако от бешеной резни и жуткое месиво из криков.

Сброшенная с крыльев волна земли кубарем покатилась вниз, снося валуны, деревья, будки и тельца Визгунговой шайки. Волна разогналась, грозно вылетела на равнину и с грохотом распласталась в разгаре боя, встряхнув и перемешав армии, а также подбросив здоровенную каменную плиту, находившуюся в самом сердце войны. Рухнув на своё место, плита задала грохот не меньше, чем прилетевший от Дергуны валун земли.

Оре видел всё это, с бешеной скоростью рассекая мягкий воздух.

Дергуна нежилась в удовольствии от обретённой лёгкости и с закрытыми глазами пролепетала Оре:

– Видишь, как полезно взобраться на гору, Оре! С неё можно сбросить прошлое на всех, кто его создал!

Друзья стремительно планировали в самое сердце битвы. Оре различал красные доспехи нильбертилльцев и грязные чугунные латы гроттоскамцев. Ещё он заметил, что гномы не воевали – они расселись на склонах и быстренько утаскивали наверх тела раненых, чтобы впиться в свежую кровь ещё тёпленьких потрошков.

Когда Дергуна начала снижаться, Оре разглядел возвышавшуюся громадную каменную плиту: на ней был установлен каменный трон, и на нём неподвижно ждала Гиида. Она держала за руку стоявшего слева от неё юношу. Юноша был в чёрных брюках, в лакированных чёрных ботинках, в чёрном сюртуке, чёрном жилете и белой рубашке. Жёсткие чёрные волосы были небрежно собраны в хвостик, часть выбившихся прядей благородно обрамляла бледное лицо гордо застывшего юноши.

На склоне горы слева от трона Гииды на почти таком же крупном валуне сидел и мирно наблюдал за боем король гномов Визгунг.

Под валуном сгустилась шайка приближённых, любопытных и алчущих гномиков.

На противоположном склоне, справа от Гиидового трона, возвышался валун ещё больше Визгунгова, и на нём по-королевски гордо и по-бандитски тихо сидела Трития в своём чёрном фраке и чёрном цилиндре, со всей своей карнавально наряженной свитой. На угольном личике Тритии красовались чёрные очки с целой гроздью из круглых чёрных стёкол.

За версту от гигантских паучих не было ни души: рыцари отважно бились насмерть с врагом, но никто в здравом уме не решался подступить к банде чёрных вдов.

Дергуна стремительно приближалась к трону Гииды. Юм, Дюм и Олуи в последний момент спрыгнули с крыльев и в полёте превратились в огромных прытких жуков жёлтого, голубого и коричневого цвета. Жуки врассыпную бросились в пекло войны и рьяно кусали за ноги гроттоскамцев. Тигот, как оказалось, уже давненько удрал и прибился к отряду гномов. Ирэя куда-то запропастилась.

Оре спрыгнул на землю и остановился, оглядываясь. Жестокая бойня шла явно не в пользу нежных и наивных нильбертилльцев: выкрашенные красным лаком стальные доспехи были покрыты свежим слоем красной крови. Гроттоскамцы отнюдь не боялись умирать или получать увечья: они и так были покалеченными уродами, давно привыкшими к боли. Давно забытое жаркое солнце подогрело их разъярённую грязную кровь, и подземные гроттоскамцы бросались с мечом на врага как в последний раз. Иные бездумно месили топорами воздух, задевая и раззадоривая этим своих же. Нильбертилльцы явно терялись и даже стеснялись.

Вдруг какой-то уродец подлетел к Оре сзади и со всей уродливой злостью заехал ему мечом по спине. Меч скрутился в улитку. На спине Оре осталась еле заметная царапина. Он взглянул на неё через плечо и проворчал:

– Только отполировали!

Оре развернулся к напуганному уродцу, насадил его кожаный жилет на свой меч, хорошенько замахнулся и выкинул беднягу прочь далеко за холмы.

Оре неспешно зашагал, впиваясь своим острым духом в кровавое тело битвы. Он оттаскивал разъярённых бандитов от раненых. Отбирал у них мечи и топоры и ими же намертво приковывал врагов к земле, не причинив им вреда: Оре вонзал оружие лишь в кожаные ремни или одежду.

От глупцов Оре отбивался неохотно и лениво, но так, что горе-нападавшие разлетались как щепки. Вскоре Оре скрылся в грязно-кровавом тумане, и ещё какое-то время доносились громкие лязги и металлические клацания.

Матреугольник

Дергуна застыла в воздухе в дюжине метров от Гииды. Королева Нильбертилля устрашающе расправила свои громадные роскошные крылья. Дергуна медленно взмахивала ими, сдувая приближавшихся смельчаков и издавая зловещее низкочастотное гудение.

Гиида нисколько не шелохнулась от сметающего душу ветра. Она не спеша встала и сделала шаг навстречу Дергуне.

– Добро пожаловать на мой бал, бывшая королева Дергуна и её новый кавалер-калека!

– Зато у него всегда твёрдый, – спокойно врезала Дергуна, кинув взгляд на мёртвого спутничка Гииды.

Гиида сделала ещё один шаг навстречу Дергуне против бешеного ветра. Доселе неподвижно ожидавшая исхода битвы Трития впервые разглядела юношу, стоявшего за троном. Угольное личико её здорово искривилось в панической ненависти, и Трития со скоростью нападающей паучихи бросилась вперёд между двумя царицами.

Она остановилась перед троном и обратила взор на неподвижного юношу.

Над Тритией стоял мертвец с бледной, сиренево-жёлтой кожей. Синие вздутые вены исполосовали его лицо, и сквозь заплывшие белки глаз еле просвечивали некогда любимые фиолетовые глаза.

– ТЕО!! – что было мочи позвала Трития. Мертвец не отозвался.

Трития перевела презирающий взгляд на Гииду, и та лишь ухмыльнулась.

– Вампиры принадлежат по праву мне!

Сзади послышался суровый голос Дергуны:

– Не твой выход, дорогуша!

Трития развернулась в ответ и нацелила на Дергуну свою чёрную острую лапу, точно угрожая револьвером, и разгневанный взор, убеждавший королеву не вмешиваться. Дергуна никогда не видела Тритию с таким яростным и отчаянным взглядом. Трития повернулась обратно к Гииде и со скоростью молнии бросилась на чёрную царицу – заковала её в паучьи объятия и, кружась со своей жертвой точно в вальсе, сбросилась вместе с Гиидой на землю.

На земле под троном Трития схватила Гииду за загривок и собралась было укусить царицу ядовитым хелицером, но вместо этого в последний миг остановилась и с отвращением отпрянула от Гииды. Трития чуть попятилась, нацелила на неё фалды фрака, как пчела жало, и щедро плюнула, заковав Гииду в липкую крепкую паутину.

Вдова лишь буркнула, совсем не глядя на Дергуну, – миритесь сами, девоньки! – подбежала к трону, перемахнула через него, в прыжке ударила лапами и сбросила вампира на землю по другую сторону трона. Мертвец рухнул на лопатки, и Трития приземлилась ему на грудь.

Маленький паучий мир

Вампир сидел на земле и смотрел перед собой мёртвым взглядом. Трития сидела на нём и мёртвой ваткой вцепилась в чёрный жилет. Чёрный цилиндр безнадёжно склонился и струями пускал слёзы. Трития тряслась от рыданий и в тряске стала уменьшаться, сбросив фрак и цилиндр, как старую шкуру, пока не сделалась совсем маленьким паучком, свернувшимся в клубочек в одной из складок чёрного жилета Тео.

Здесь, внизу, Великая битва текла очень медленно и отзывалась низкими, долгими, тяжёлыми громами. Кровавый туман полностью скрыл над собой солнце, так что Трития видела густое алое небо, лишь в самом верху, в тусклом пятнышке над головой, градиентом переходившее в светло-серый ореол на месте солнца.

Трития лежала в шерстяной складке спиной к Тео. Паучиха съёживалась всё сильнее и тряслась от холода, пока не спросила:

– Тео?

Наступила гудящая тишина.

– Да, – отозвался до боли родной, низкий и спокойный голос.

– Это я тебя убила? Уходом?

– Да.

– Неужели бесповоротно?! – взревела Трития, закрыв крохотную головку всеми лапками.

Царила долгая пауза.

– Нет.

Трития повернулась к Тео. Подняла голову и взглянула вверх на его гигантское лицо.

На фоне томно плывущего кровавого неба она видела неподвижное оскалившееся лицо мертвеца. Жёлтую, туго натянутую на череп кожу пронизывали вспученные фиолетовые жилы; белёсые глаза вылезли в разные стороны и смотрели на мир широко и с ужасом, рот был раскрыт в радостном зловещем оскале, обнажив чёрные от загустевшей крови клыки.

Трития отвернулась и увидела здоровую мёртвую ладонь над собой. Рука с жёлтыми и фиолетовыми пятнами, с гематомами на чёрных ногтях, водила по воздуху то вверх, то вниз, будто бы поглаживая Тритию издалека, постепенно приближаясь.

– Не бесповоротно, – шептала она себе. И замечала, что рука становится всё ближе, а пальцы с когтями хищно загибаются внутрь…

– Нет!! – взревела Трития и мгновенно выросла до прежних размеров. Она схватила Тео за жилет. – Ты не хочешь убить меня! Ты не вампир!!

Трития швырнула туловище мертвеца на землю и раскрыла сюртук.

Затем она достала из кармана связку ключей и стала открывать жилет: Трития по очереди просовывала и выкручивала то один, то другой ключ в замочных скважинах на месте пуговиц. Наконец она открыла все замки жилета и распахнула его чёрные деревянные дверцы. Внутри груди мертвеца лежала чёрная сухая земля – точно такая же, как та, на которой они сидели.

– А-А-А-А-А! – прорычала Трития.

Она стала рыть землю в груди Тео, пока не прокопала его насквозь – там ничего не было.

– НЕ-Е-ЕТ! – истерично оскалилась Трития и продолжала рыть и вспахивать землю уже глубоко под грудью Тео.

Вдруг чёрная паучья лапа наткнулась на что-то холодное и сырое. Трития очистила его от пепла и отшатнулась – это было гнилое фиолетовое сердце. Оно было похоже на луковицу, пронизанную чёрными венами.

Трития выдохнула. Затем схватилась за свой карман с часами и выдохнула со всхлипом ещё раз. Она склонила голову над могилой внутри груди Тео и выдыхала долго с тягучими слезами.

Горячие солёные слёзы разбивались о гнилую луковицу, ужасающе шипели и зло испарялись.

Обожжённая слезами луковица под каждой каплей становилась краснее и испаряла тёплую влагу. Трития рыдала, пока не заметила, что чёрные жилы вдруг стали алыми и затряслись, будто от горячей пульсации: из багряно-красной луковицы пробился росток. Трития всхлипнула с радостью, и под счастливой слезой росток дал бутон.

Здесь автор сама проснулась в слезах и с температурой.

Победа

Дергуна растерянно опустила свои крылья и подошла к кокону с Гиидой. Сквозь мелкие отверстия паутины на Дергуну смотрели чёрные глазки.

– Я не испытываю к тебе тех же чувств, что Три. Ты мне не нравишься.

– Взаимно! – борзо отозвался кокон.

Дергуна окончательно опустила меч: нет, она не могла убить безоружную. Высвобождать Гииду ей тоже нисколько не хотелось. Не поднималась рука и бросить добычу на произвол судьбы.

– Ну и что будем делать?

– Идиотская ситуация.

Дергуна краем глаза стала замечать, что сражавшиеся гроттоскамцы и нильбертилльцы стали драться не так охотно, а обратили на них с Гиидой всё своё внимание: они ждут решительных королевских действий и сами жаждут поучаствовать. Чёрные глазки в отверстиях белой паутинной шали тоже исследовательски забегали.

Дергуна бросила пристальный взгляд на склон с гномами и заметила едва уловимое движение Визгунга: он неподвижно смотрел на неё и еле заметно облизывал свои тонкие, исколотые зубами губы.

Банда паучих явно стерегла кокон предводительницы и уверенно к нему приближалась.

Дергуна глубоко всмотрелась в глаза Гииды.

– Знаешь что?

– Что?

– Пошла на ***!

– Пошла на ***!

– Пошла на ***!

– Что?!

– А вот что! – Дергуна взмахнула мечом и рассекла верхнюю часть кокона, освободив Гииде руки. Широко взмахнув крыльями, королева отпугнула стремительно стягивающееся кольцо рыцарей вокруг них. Дергуна с гулом взлетела, подхватила Гииду за ноги и быстро поднялась на безопасную высоту.

Две царицы повисли в воздухе как песочные часы: обе держались друг за друга ногами, а Дергуна с неистовой силой взмахивала гигантскими крыльями. Гиида висела с двумя тяжёлыми мечами в руках вверх тормашками.

– Готова?! – крикнула вниз Дергуна.

– Валяй! – Гиида раскрутила гигантские мечи.

Дергуна вытянулась вперёд и полетела, бешено набирая скорость. Она неслась вдоль огромной равнины всего в нескольких метрах над землёй. Дергуна постепенно снижалась. Гиида приближалась к толпе воинов сверху и что было мочи вращала мечами, защищая своё пространство. Взмахи крыльев разгоняли неистовым ветром рыцарей Нильбертилля, бандитов Гроттоскама и гномов на безопасное расстояние, и Дергуна вскоре опустилась так низко, что Гиида могучими мечами начала вспахивать землю. Куски земли летели далеко во все стороны и окончательно сбивали самых стойких воинов. Дергуна быстро опускалась всё ниже, и Гиида перепахивала землю всё глубже, пока окончательно в неё не зарылась, и Дергуна побежала по земле ногами. Вскоре она остановилась в борозде от ветра собственных крыльев и обернулась, пристально разглядывая гроттоскамцев среди своих.

Земля грозно затряслась и покрылась трещинами. Трещины раскрылись, пласты земли разъехались на метровую ширину, и отовсюду в обрывы стали проваливаться гроттоскамцы. Их засосало в расщелины с огромной силой, после чего земля сомкнулась и все трещины заросли травой. Нильбертилльцы остались наверху и замерли в ожидании. После недолгой тишины дергунские воины заликовали, запрыгали и закричали, окрылённые сладкой победой.

Оре подбежал к Дергуне со спины и заботливо положил ей руку на плечо. Дергуна живо развернулась, и Оре в страхе сделал шаг назад: её всегда светло-зелёные, пристально смотрящие маленькие глазки вдруг превратились в большие, живые и чёрные глазищи. Она непривычно живо подбежала к Оре и засмеялась:

– Я – Белый Конь! Она – Чёрная Ладья! Мы выиграли эту войну, Оре!

– Ничего не понимаю!

– Она моя Тень и всегда следует подо мной! И вот я делаю ход конём – взбираюсь на гору и спускаюсь с неё вниз. Но на её Плоский Подземный Мир мой ход конём всегда проецируется просто прямой – ходом ладьи! Гроттоскамцы в плоском подземелье ходят прямо вперёд-назад, пока мы над ними карабкаемся и катимся кубарем! Тень всегда двумерна, Оре! На что бы она ни падала, у неё нет и не будет толщины! Тени – это проекции нас!

Дергуна страстно чмокнула Оре в щёку и умчалась прочь – веселиться и ликовать вместе со своим счастливым народом.

Паучихи бросились к Тритии. Кровавый туман рассеялся, обнажив её скорбящую фигуру, лежавшую на земле. Трития закопала луковицу глубоко в сырую от слёз землю, и последние капли их падали в чёрную влажную почву.

Тринадцатая слеза Тритии не впиталась в землю – она задрожала, и сквозь неё прорезался росток. Трития молча, старательно роняла слёзы без передышки, и с каждой каплей бутон пробивался всё сильнее. Трития крепко прижала запястье к глазам, точно выжимала из них последние соки, и сделала прощальный всхлип. Она смахнула на бутон финальную жирную слезу: чуть приоткрытые лепестки бутона, как клюв птенца, ожидающий пищи от матери, поймали и жадно проглотили солёную каплю. Клюв судорожно сомкнулся, и бутон полез расти с гигантской скоростью – такой, что Трития быстро отпрыгнула назад. Стебель вымахал в толстое тугое дерево, а бутон размером с карету распустился в пушистый фиолетовый Пион.

С тех пор Трития осталась жить в расщелине у этой равнины. Она построила чёрный дом на склоне и каждый день спускалась вниз – нежно обнимать за стебель и влажно целовать свой Пион, поливая корни из бронзовой лейки.

Оре растерянно бродил по равнине. Гномы преспокойно уходили восвояси изрядно поддатыми – кажется, папаша нашёл у них достойное пристанище.

Оре наткнулся на трех здоровых жуков: жёлтого, голубого и коричневого. Они о чём-то громко пищали, спорили и дрались короткими лапками.

Оре с грустью взглянул на них.

– Похоже, выясняют отношения после «Что-Что», – сказал он пустоте. – Я понял, почему вы меня со всей душой послали, ребята: я был неблагодарным заносчивым туполобом! Но иначе я бы не был собой!

Жуки не обращали на Оре никакого внимания. Он посмотрел на них с последней грустной улыбкой и побрёл прочь.

– А как же Дергуна? – Перед Оре появилась Оргия.

– Я её не узнаю!

– Ишь ты! Хочешь иметь меня с ней – придётся полюбить и меня. Хочешь любить её – придётся полюбить и её Тень!

– Ну уж нет, вернусь-ка я лучше в свою пещеру! – Оре обошёл Оргию и уверенно побрёл дальше.

– Не так быстро, заносчивый туполоб! Думаешь, ты весь из себя святоша?

Оре неожиданно споткнулся, и перед ним вновь появилась Оргия. Она хитро улыбалась. Кожа её начала светлеть на глазах, пока не стала бежевой. Волосы потускнели и стали русыми. Глаза наконец проявились на белках бледно-карим цветом.

– Ирэя?! – изумился Оре.

– Да! Я – твоя Тёмная Сторона! Любовь близкого друга! – Ирэя ещё раз ухмыльнулась. Затем она опустила голову, укутавшись своими волосами как шалью, и скрестила на плечах руки. Сделала пол-оборота вниз и повисла у Оре под ногами, как летучая мышь.

– Вот тебе раз! – опешил Оре, продолжив путь в свою пещеру. – И этот грех мне тащить на себе!

Post Scriptum

Все иллюстрации в книге сделаны мной по воспоминаниям об этом чудесном кино – в череде моих снов и фантазий.

Ваша Carinetta.