Kitobni o'qish: «Восставая из рабства. История свободы, рассказанная бывшим рабом»

Составление, перевод, комментарии, вступительная статья – Шулико Г. А.

© Г. Шулико, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Предисловие
Их университеты: Букер Вашингтон

Любое более или менее крупное общественно-политическое движение в какой-то период своего развития переживает конфликт поколений. Отцы-основатели, с самого начала стоявшие у истоков движения, оказываются приспособленцами в глазах представителей нового поколения теоретиков и активистов. Сложно сказать заранее, насколько справедливы эти нападки в каждом конкретном случае.

С одной стороны, за то время, пока основатели были у руля, движение могло приблизиться к выполнению поставленных целей, начать влиять на жизнь общества в соответствии с декларируемыми движением ценностями – и отказ от каких-то наиболее радикальных планов может оппортунистически представляться оправданным шагом для сохранения и преумножения уже полученных результатов. При таком раскладе ревизионистами оказываются основатели движения, а «молодежь», несколько парадоксальным образом, выступает в качестве ортодоксального хранителя традиционных идеалов движения.

С другой же – вполне может оказаться так, что цели и задачи, некогда заявленные старшими товарищами, уже не вполне выдерживают проверку Zeitgeist: то, что казалось прогрессивным и даже радикальным 20, 30, 40 лет назад, сегодня вполне может выглядеть как нечто реакционное и остро нуждающееся в обновлении. В этом случае ревизионистами оказываются представители молодого поколения, борющиеся против засилья авторитета отцов-основателей движения.

Своеобразным олицетворением этих противоречий в истории движения чернокожего населения США за гражданские права стала фигура Букера Т. Вашингтона (1856–1915), чья подвижническая деятельность в качестве просветителя, писателя и политика была у истоков движения. Родившийся, по его собственным словам, в 1958 или 1959 году в штате Виргиния от внебрачной связи чернокожей рабыни, бывшей кухаркой в доме плантатора, и некоего белого фермера, Букер был вынужден подниматься с самых низов. Получение свободы по итогам Гражданской войны, переезд с плантации, работа на соляных приисках и обучение грамоте в перерывах между сменами – Букер использовал любую из тех немногих возможностей, которые были готовы предоставить черному человеку южные штаты периода Реконструкции.

Получив сначала среднее, а потом – после работы в угольной шахте – и высшее педагогическое образование в Хэмптонской сельскохозяйственной и промышленной школе (специальном учебном заведении для бывших черных рабов), Вашингтон в 1881 году, по протекции главы школы С. Ч. Армстронга, был рекомендован в качестве организатора учебного процесса в Индустриальный педагогический институт для черных в Таскиги. Этот институт стал главным детищем всей жизни Вашингтона. Приняв в свое распоряжение, по сути, старую лачугу, Букер занялся поиском средств на развитие института и его организацией. Мир не без добрых людей, и, благодаря своим контактам по Хэмптону, Вашингтону удалось найти деньги для выкупа земли под здания института. Однако для строительства корпусов по-прежнему нужны были деньги, и в какой-то момент Вашингтон был вынужден организовать своеобразное благотворительное турне по Штатам в надежде найти попечителей и спонсоров для его института. Затея обернулась успехом: меценаты были найдены, а Букер Вашингтон получил известность как голос черной Америки.

18 сентября 1895 года произошло, пожалуй, самое значимое событие в жизни Вашингтона – его речь на открытии хлопковой ярмарки и международной выставки в Атланте (штат Джорджия). Это проповедь, обращенная к белым работодателям с просьбой предоставить работу тысячам и тысячам безработных афроамериканцев, уважив тем самым их право на труд. Благородный призыв – учитывая ту нищету, в которой прозябали недавние рабы в южных штатах, – Вашингтон сопровождает выражением готовности идти на уступки в социальных вопросах:

«Самые мудрые представители моей расы понимают, что пропаганда вопросов социального равенства – это величайшая глупость и прогресс должен происходить постепенно, а не путем принуждения. Ни одна раса, которая может внести хоть какой-то вклад в развитие мировых рынков, не должна подвергаться остракизму. Важно и правильно, чтобы мы получили все привилегии обычных граждан, но гораздо важнее, чтобы мы умели ими пользоваться. Возможность заработать доллар на фабрике сейчас сто́ит бесконечно больше, чем возможность потратить его в оперном театре» («Восставая из рабства», глава XIV).

Именно этот момент речи, где Вашингтон фактически связал будущее всего чернокожего населения Соединенных Штатов с тем, насколько успешно оно впишется в мировые рынки, тогда как равный доступ к культурной жизни общества представил как нечто второстепенное с расовой точки зрения, стал своего рода Рубиконом. Для более радикальных сторонников движения за гражданские права речь Вашингтона стала приглашением чернокожего населения к компромиссу, причем компромиссу постыдному: белые дают возможность черным получать среднее и профессиональное образование (о высшем Вашингтон предпочитает не говорить), чтобы затем черные могли реализовать полученные в средней школе и техучилищах навыки на низкооплачиваемой, но гарантированной работе. Неудивительно, что после этой речи даже некоторые демократы (в те времена американские демократы были бо́льшими сторонниками сегрегации, нежели республиканцы) приветствовали речь Вашингтона как пример черной гражданской сознательности, тогда как радикальные активисты, спустя несколько лет после этого объединившиеся вокруг У. Э. Б. Дюбуа в Национальную ассоциацию содействию прогрессу цветного населения (NAACP), видели в Вашингтоне худшее проявление терпимости в духе «дяди Тома».

Что еще хуже, в этой же речи Вашингтон подарил всем сторонникам расовой сегрегации красочный образ разделенной Америки: «Во всем, что является сугубо социальным, мы можем быть разделены, как пальцы, и быть едины, как ладонь, во всем, что существенно для общего прогресса». Вашингтон верил, что равенство между черными и белыми возможно лишь в результате добровольного отказа белых от своих расовых и тесно связанных с расовыми социальных и политических привилегий, с одной стороны, и терпеливом ожидании этого момента со стороны черных – с другой. Насколько сознательны и благодушны должны быть белые? Насколько не менее сознательны и при этом столь же терпимы должны быть черные? Ровно год спустя после речи Вашингтона, 22–24 сентября 1906 года, по Атланте прокатилась серия расовых погромов, в ходе которых пострадали десятки чернокожих, – злые языки охарактеризовали это событие как «злобно-ироничный комментарий к речи мистера Вашингтона».

Впрочем, несмотря на голоса критиков (недостаточно громкие в тот исторический момент), можно сказать, что аккомодационная (оппортунистическая, приспособленческая) стратегия Вашингтона приносила свои плоды. Слава Букера распространилась на все Соединенные Штаты; обретя дружеские и деловые контакты с целым рядом таких обеспеченных и влиятельных представителей белой элиты, как Эндрю Карнеги, Вильям Тафт и Джон Дэвидсон Рокфеллер, Вашингтон смог добиться того, чтобы его институт в Таскиги ни в чем не нуждался. Несмотря на то что в Таскиги не преподавались классические академические программы (что также ставилось в вину Вашингтону его черными критиками), институт позволял раскрыться многим черным талантам на ниве прикладных естественных и сельскохозяйственных наук (самым известным ученым, на протяжении полувека работавшим в институте и преподававшим в нем, стал ботаник, миколог и химик Д. В. Карвер).

Букер Т. Вашингтон умер на посту директора Института Таскиги в 1915 году, оставив после себя достаточно неоднозначный след в памяти потомков – впрочем, как и практически любая другая мало-мальски значимая фигура в истории. Благодаря представленным в данном издании переводам автобиографии Вашингтона «Восставая из рабства» (Up from Slavery), впервые изданной на языке оригинала в 1901 году, и небольшого очерка «История рабства» (The Story of Slavery), впервые изданного в 1913 году, отечественный читатель получает возможность лично прикоснуться к предтечам американского движения за гражданские права среди черных – без знакомства с которыми понимание сути общественного движения американских чернокожих как в двадцатом (Мартин Лютер Кинг, «Черные пантеры»), так и в двадцать первом веке (Black Lives Matter) представляется малодостижимым, если не невозможным.

Кандидат философских наук

Г. Шулико

Часть I
История рабства, рассказанная бывшим рабом

Глава I
От первого до последнего торгового судна с рабами

В августе 1619 года неизвестное судно появилось в порту на реке Джеймс, ныне это штат Вирджиния. Войдя с приливом, оно бросило якорь напротив небольшого поселения Джеймстаун. Корабль напоминал военный, но шел под мирным флагом торгового судна. Среди прочего товара на нем привезли двадцать темнокожих рабов.

В истории Соединенных Штатов это было первое торговое судно с рабами на борту, по крайней мере, из тех, о которых сохранились сведения в официальных документах. Однако двадцать африканцев не были первыми рабами. Торговля людьми велась и раньше. Темнокожие невольники существовали еще в Древней Греции и Риме, а в Европе живой товар продавался с 990 года.

В 1442 году португальские корабли причалили к берегам Африки, чтобы сбыть свой груз. Африканцы расплатились с торговцами золотом и несколькими рабами, которых португальцы впоследствии привезли в Европу. Примерно в это же время испанские купцы из Севильи начали поставлять золото и рабов из Западной Африки. В подтверждение масштабов этой торговли сохранилось интересное письмо, адресованное в 1474 году знаменитому Хуану де Вальядолиду, которого прозвали «темнокожим графом». Письмо это не только дает представление о масштабах работорговли, но и повествует о том, как обращались с невольниками.

За все услуги, которые ты оказывал и продолжаешь оказывать каждый день, а также за твой добрый нрав и любовь к справедливости мы назначаем тебя начальником и судьей всех темнокожих и мулатов, свободных или рабов, которые только есть в благородном городе Севилье и во всем его архиепископстве. Упомянутые темнокожие и мулаты не могут устраивать никаких празднеств или состязаний между собой без твоего, Хуан де Вальядолид, одобрения и утверждения, ведь засим повелеваешь темнокожими и мулатами только ты… И мы постановляем, что ты, и только ты, в праве разбирать споры и тяжбы, благословлять на браки и другие дела, которые могут случиться. По нашему усмотрению, ты являешься лицом, достойным этой должности, осведомленным о законах и постановлениях, которых следует придерживаться, а также нам сообщили, что ты принадлежишь к знатному африканскому роду¹.

Письмо подписано Фердинандом² и Изабеллой, королем и королевой Испании.

Прибыв в Америку, испанские мореплаватели и искатели приключений привезли с собой множество темнокожих в качестве слуг и рабов. Вполне вероятно, что некоторые из них были отправлены в Вест-Индию уже в 1501 году. Вскоре после этой даты, как показывает письмо короля Фердинанда от 15 сентября 1505 года, довольно много невольников было ввезено в Санто-Доминго. В письме есть следующее строки:

Я пришлю вам больше темнокожих, как вы и просили. Полагаю, сотни рабов будет достаточно.

Отсюда и берет начало африканское рабство в Америке. Это послание было написано за столетие до появления торгового судна с двадцатью рабами на борту в Джеймстауне, штат Вирджиния.

Есть исторические свидетельства о том, что темнокожие в 1516 году работали с Бальбоа³ на Панамском перешейке. У завоевателя Перу Писарро⁴ и доминиканского епископа и миссионера Лас Касаса⁵ также были темнокожие телохранители.

Темнокожие сопровождали Васкеса де Айльона⁶, Коронадо⁷ и Эрнандо де Сото⁸. В печально известной экспедиции Нарваэса⁹ участвовал темнокожий Эстебан – в английском варианте его имя звучит как Стивен. В течение одиннадцати лет, с 1528-го по год своей смерти, 1539-й, он вместе с испанскими завоевателями исследовал Северную Америку. Эстебан прошел сотни миль по юго-западной части США, впрочем, это происходило в те времена, когда еще никаких Соединенных Штатов не было и в помине. Он был рабом некоего испанского исследователя, уцелевшего в экспедиции Нарваэса. Эстебан, который, по всей видимости, был человеком высокого роста, спустя более трех столетий после своей смерти упоминается в одной из народных сказок индейцев зуни. Один известный историк назвал его первооткрывателем Аризоны.

Согласно испанскому историку Овьедо¹⁰, темнокожие присутствовали среди первопоселенцев испанской колонии Чикора в 1526 году на территории нынешнего побережья Южной Каролины. Это первое документально подтвержденное появление темнокожего человека на материке. В 1526 году под началом Васкеса де Айльона, за восемьдесят один год до англичан, испанцы попытались основать поселение на реке Джеймс. Это место расположено недалеко от нынешнего Джеймстауна, штат Вирджиния. В строительстве первых домов принимали активное участие темнокожие рабы.

Восстание темнокожих рабочих и смерть Айльона послужили причинами неудачи этого предприятия. Африканские невольники сопровождали экспедицию де Сото во Флориду в 1539 году. Педро Менендес¹¹ поселил рабов в Сент-Огастине, Флорида, в 1565 году. Это были испанские невольники, которых обучали ремеслу и обработке земли, и они отличались от тех, кого привозили прямо из Африки¹².

Почти ничего не известно о судьбе корабля, который в 1619 году доставил первых рабов в поселение Джеймстаун. В истории даже не осталось названия этого судна. Впрочем, многие исследователи отмечают любопытный факт: «Мэйфлауэр»¹³ посеял первые семена гражданской и религиозной свободы в Америке в 1620-м, на год позже появления на материке африканских невольников. Таким образом, американское рабство на год старше американской независимости.

Изучая раннюю историю Соединенных Штатов, я был впечатлен тем, насколько сильно религиозные войны между европейскими странами повлияли на заселение Америки. Первые тринадцать штатов были заселены в основном благодаря беженцам из Европы, скрывавшимся от преследований на религиозной почве. Территорию по крайней мере трех штатов – Массачусетса, Пенсильвании и Мэриленда – начали осваивать последователи порицаемых религиозных течений. Эти люди пересекли океан, чтобы свободно исповедовать свою веру. Шотландцы и ирландцы, широко заселившие южные колонии, в основном покидали свои дома в Ирландии из-за притеснений, которым они подвергались на той же религиозной почве. Северную Каролину, которая одной из первых среди английских колоний разрешила свободу вероисповедания представителям гонимых в Европе религиозных течений, часто называли «колонией квакеров»¹⁴ из-за большого числа прибывших сюда представителей учения. Южная Каролина стала убежищем для гугенотов¹⁵ и кальвинистов¹⁶ из Франции. В качестве иллюстрации довольно мягких преследований, которым подверглись из-за своих религиозных взглядов французы, я могу привести следующий абзац из «Истории Соединенных Штатов» Бэнкрофта:

Гугеноты, таким образом, не должны были больше занимать государственные должности. Они были, насколько это возможно, исключены из гильдий торговцев и промышленников, а кальвинист не имел права жениться на католичке¹⁷.

Примечательно, что в то самое время, когда Европу покидали корабли с жаждущими найти в Америке спасение от религиозных гонений, раздиравших Европу, другие суда отплывали от берегов Африки, везя на этот континент тех, кто в будущем послужит причиной новых конфликтов. Проблема эта была не менее сложной и противоречивой, чем та, что стояла перед Европой в начале протестантской Реформации¹⁸.

Религиозные противоречия, перенесенные на американскую землю, угасли не сразу. Изучение старых колониальных кодексов показывает, что квакеры и католики испытывали ограничения, которые часто были столь же суровыми, как и те, что налагались на свободных темнокожих до войны. Например, по закону Вирджинии, существовавшему в 1705 году, католикам, индейцам и темнокожим рабам отказывалось в праве выступать «в качестве свидетелей в любом деле, по причине их нехристианских взглядов». Однако это положение было несколько изменено в 1732 году, когда темнокожим, индейцам и мулатам разрешили давать свидетельские показания в судах над рабами¹⁹.

Случилось так, что религиозные предубеждения по отношению к католикам тесно переплелись с расовыми предрассудками против темнокожих. Я имею в виду то, что вошло в историю Нью-Йорка как «Заговор темнокожих 1741 года». В то время распространились слухи о существовании заговора рабов, которых испанские католики якобы подстрекали сжечь город и всех его жителей. Эти домыслы подтверждались письмом, которое генерал Оглторп²⁰ получил из Джорджии. В послании говорилось о том, что Испания наняла несколько католических священников, которые должны были проехать по стране, выдавая себя за врачей, танцмейстеров, «и представителей других подобных профессий», чтобы войти в доверие к семьям и таким образом способствовать осуществлению плана «сжечь все значительные города в английской Северной Америке».

Незадолго до этого было захвачено испанское судно, на котором находились испанские темнокожие. Рабы, утверждавшие, что они являются свободными людьми, были проданы в рабство уже здесь. На одного из невольников пало подозрение в том, что он участвовал в организации заговора. Среди других арестованных присутствовал католический священник, что еще более усугубило ситуацию.

Казалось, эти обстоятельства доказывали причастность католиков к предполагаемому заговору. Как это всегда бывает в случае народных волнений, слухи начали плодиться. Каждая следующая новость только подливала масла в огонь.

Прежде чем все утихло, сто семьдесят восемь человек были арестованы, тридцать шесть – казнены и семьдесят один – изгнан. Среди казненных был католический священник, о котором я уже упоминал. Восемнадцать темнокожих были повешены, а четырнадцать – сожжены. Казни прошли на площади, которая до сих пор называется Боулинг-Грин, – сейчас там расположена Таможенная служба Соединенных Штатов. Сегодня сборщиком налогов здесь работает темнокожий Чарльз Андерсон.

Несмотря на многочисленные «чистосердечные признания» белых и черных арестованных, не было найдено ни одного сколько-нибудь существенного доказательства того, что кто-то собирался поджечь город. Объясняются эти странные треволнения тем, что все происходило в самый разгар салемской охоты на ведьм. Чем обусловлен этот социальный феномен, мне неизвестно. Ситуация с заговором, а также причины прекращения волнений описаны в «Истории Нью-Йорка» Смита:

Все лето продолжались судебные разбирательства. Каждое новое заседание влекло за собой очередные преследования. Любое незначительное совпадение многократно преувеличивалось за счет досужей молвы. Досужие выдумки смешивались со странными косвенными доказательствами. Все это отравляло умы присяжных, а народ требовал крови. В результате свидетельница Мэри, сбитая с толку частыми допросами, совершенно забыла о фактах, упомянутых ею вначале, и стала воспроизводить слухи и домыслы, которые бесконтрольно множились на улицах города²¹.

Я подробно остановился на этих обстоятельствах, так как они показывают, что в прошлом религиозные предрассудки, равно как и расовые, часто служили источником тех диких страхов и предубеждений, которые иногда становятся причиной насилия, учиняемого одним классом над другим.

Представители разных религиозных конфессий с тех пор научились жить бок о бок в мире и согласии. Есть ли какая-нибудь разумная причина, почему белые и темнокожие, которые, в конце концов, довольно хорошо понимают друг друга здесь, в Америке, не должны делать то же самое? Я не думаю, что существуют какие-то причины, которые могут помешать этому.

В 1741 году, в разгар «Заговора темнокожих», население Нью-Йорка составляло десять тысяч человек, из которых две тысячи были цветными. В это время во всей колонии Массачусетс проживало не более трех тысяч рабов. В Пенсильвании в 1754 году их число достигло одиннадцати тысяч, но в некоторых более южных колониях количество невольников, особенно в соотношении с белым населением, было значительно больше. В Южной Каролине, например, на двадцать два темнокожих приходилось двенадцать белых²². Уже к 1740 году в этом штате насчитывалось сорок тысяч рабов.

Несмотря на ограничения, которые время от времени накладывались на работорговлю, этот вид бизнеса процветал вплоть до Американской революции, когда на некоторое время работорговля полностью прекратилась. Как потом выяснилось, это произошло только для того, чтобы после окончания войны торговля живым товаром стала еще более массовым явлением, чем прежде. В начале XIX века Англия держала во всех своих колониях в Новом Свете восемьсот тысяч рабов. Франция имела двести пятьдесят тысяч рабов, Дания – двадцать семь тысяч, Испания и Португалия – шестьсот тысяч, Голландия – пятьдесят тысяч, Швеция – шестьсот тысяч. В Соединенных Штатах насчитывалось около девятисот тысяч рабов, а в Бразилии – около двух миллионов²³.

На меня произвели глубокое впечатление путевые очерки Мунго Парка²⁴ с его рассказами о невольничестве в тех частях Африки, которые он посетил. Его заметки позволили мне понять, как легко и естественно мягкая форма домашнего рабства, которая существовала в этих странах с древнейших времен, под влиянием торговли с европейцами обрела промышленные масштабы. Я также узнал многое об институте рабства в Африке.

Во время своего знаменитого путешествия Парк подсчитал, что соотношение рабов и свободного населения в регионах, через которые он следовал, составляло примерно три к одному. Невольники относились к двум категориям: те, кто родился в этом статусе, и те, кто стал рабом, попав в плен на войне, в результате неплатежеспособности или будучи наказанным за какое-либо преступление.

В то время в Африке были распространены регулярные рынки для покупки и продажи рабов, как впоследствии они существовали в американских городах Александрии и Новом Орлеане. Мунго Парк также отметил следующий интересный факт: в глазах африканского покупателя стоимость невольника возрастала пропорционально его удаленности от места рождения. Когда рабы оказывались всего в нескольких днях пути от своих домов, им часто удавалось сбежать. Если же путь до их родных жилищ лежал через несколько королевств, это затрудняло побег, и они легче примирялись со своим положением.

То же самое и по той же причине происходило и во времена рабства в Америке. Например, с 1820 по 1830 год в Вирджинии рабы продавались по цене от пятидесяти до трехсот долларов за душу, в то время как за этого же невольника в Новом Орлеане могли отдать от восьмисот до тысячи двухсот долларов. Эта разница объяснялась сельскохозяйственными условиями, поскольку в то время трудоспособный раб на сахарной плантации в Луизиане мог заработать для своего хозяина двести долларов в год, и это сверх расходов на его содержание. Разница в цене в значительной степени объяснялась и тем, что в Луизиане раб в обычных условиях был лишен всякой надежды обрести свободу²⁵.

«Рабы, которых покупают европейцы на побережье, – продолжает Мунго Парк, – в основном такого рода (т. е. из внутренних районов. – Прим. авт.). Иных приобретают в ходе мелких войн, которые происходят вблизи побережья, но гораздо чаще невольников привозят большими партиями из самых дальних уголков страны, названия которых ничего не скажут европейцу».

В Африке, как впоследствии и в Америке, несклонные к побегу рабы с кротким нравом оставались у свои хозяев навсегда, а тех, кто проявлял недовольство, продавали куда-нибудь в отдаленные регионы. Таким образом, становится понятно, как работорговля внутри страны превратилась в масштабный экспорт живого товара за рубеж. Самых несговорчивых невольников отправляли в Америку.

По пути из сердца страны обратно к побережью Мунго Парк присоединился к каравану купцов, у которых среди прочих товаров были невольники, впоследствии обменянные на европейский ром и табак. Уход за рабами, условия их содержания и способы транспортировки мало чем отличались от тех, которые спустя несколько десятилетий были в ходу в Америке, на одной из старых рабовладельческих дорог, протянувшейся от Александрии, штат Вирджиния, до Натчеза, штат Миссисипи, хотя африканское путешествие было во многих отношениях более трудным²⁶.

Во время долгого и утомительного странствия из сердца Африки к побережью Мунго Парк имел возможность познакомиться со всеми этапами работорговли, в том виде, в каком она тогда существовала. Он подробно рассказал о жизни, мыслях и чувствах несчастных невольников, которых он, казалось, понимал и к которым испытывал сочувствие. Вот как он описывает группу пленников, в какой-то момент присоединившихся к каравану:

Одиннадцать невольников признались мне, что были рабами с младенчества, но двое других отказались рассказать о своей прежней жизни. Все они были очень любознательны, но поначалу смотрели на меня с недоверием и неоднократно спрашивали, не являются ли мои соотечественники каннибалами. Им очень хотелось знать, какая судьба ожидает рабов после того, как они пересекают соленую воду. Я сказал, что им предстоит заниматься земледелием, но пленники не поверили мне, и один из них простодушно обронил: «Неужели вы ходите по такой же земле, как наша?» Невольники были убеждены в том, что белые покупают рабов для того, чтобы съесть или продать другим каннибалам. Естественно, это заставляло пленников бояться конечного пункта своего путешествия, а продавцам приходилось держать их в кандалах, чтобы пресечь попытку побега.

В другой раз один невольник занемог. Он так плохо себя чувствовал, что уже не мог идти дальше, поэтому торговец обменял его на молодую девушку, принадлежавшую одному из горожан. Парк так описывает этот эпизод:

Бедная девушка не знала о том, что ее судьба решена, до тех пор, пока утром все свертки не были увязаны и повозка не была готова к отъезду. Она пришла вместе с другими посмотреть, как отправляется караван. Хозяин взял ее за руку и передал одному из торговцев. Никогда прежде я не подозревал, что спокойное лицо может столь внезапно исказиться гримасой ужаса, как в момент, когда ей на голову водружали груз и закрепляли на шее веревку. Отчаяние, с которым она прощалась с подругами, произвело на меня неизгладимое впечатление.

Страх африканского раба быть отправленным на невольничьи рынки прибрежных городов похож на тревогу, которая постоянно преследовала невольников в Мэриленде, Вирджинии и других пограничных штатах, ведь рано или поздно любого из них могли продать на Дальний Юг. Самые душераздирающие сцены в жизни рабов на Юге происходили, когда хозяева из-за долгов или других невзгод были вынуждены разлучать семьи и продавать своих людей. Не только разрыв детей с родителями или мужей с женами делал эти сцены горестными, оставляя неизгладимое впечатление, – часто рабам было так же тяжело расставаться с хозяином и членами его семьи, к которым за годы совместной жизни они успели привязаться. Это чувство печали выразилось в словах старой плантаторской песни, родившейся в Вирджинии:

 
– Мама, масса²⁷ продаст, продаст нас завтра?
– Да, дитя мое! Да, дитя мое! Да, дитя мое!
– Собирается продать нас в Джорджию?
– Да, да, да,
О! Смотри и молись!
– Прощай, мама,
Я должен вас покинуть.
Счастливо оставаться,
Прощай, мама,
Я должен покинуть тебя.
Прощай!
– О! Смотри и молись!
 

Караван рабов, к которому был прикреплен Мунго Парк, наконец достиг реки Гамбия, где рабов посадили на корабль и доставили на побережье. В городе сто тридцать человек, из которых около двадцати пяти были свободными и умели читать и писать по-арабски, были отправлены в Америку. Поскольку другого судна не было, Парк сел на корабль с рабами, которых он сопровождал из внутренних районов страны до места их назначения в Америке. Вот что он написал об этом путешествии:

Мои разговоры с пленниками немного утешали их. По правде говоря, люди нуждались в этом. Не то чтобы я наблюдал какие-либо бессмысленные акты жестокости со стороны хозяина или моряков, но условия заключения и содержания рабов на американских невольничьих кораблях заставляли этих несчастных сильно страдать. Вскоре их поразила одинаковая болезнь. Кроме трех человек, умерших в Гамбии, и шести или восьми, погибших на невольничьем рынке, одиннадцать нашли свое последнее пристанище в море, а многие из выживших пребывали в крайней степени истощения.

После 1808 года, когда ввоз рабов из Африки в Соединенные Штаты стал считаться преступлением, условия, в которых велась торговля, еще более ухудшились. В течение следующих сорока лет, прежде чем в 1862 году поставка живого товара в Соединенные Штаты окончательно прекратилась, торговцы обезумели от жестокости по отношению к невольникам. По оценкам самих рабов, которые прибыли из долины реки Нигер, треть пленников погибали, так и не добравшись до побережья, а двадцать процентов умирали от истощения в море. Лишь треть темнокожих, которых сорвали с насиженных мест в Африке, достигали плантаций²⁸.

Иногда людей заманивали на побережье отрезами яркой цветной ткани и силой затаскивали на борт невольничьих кораблей. В других случаях, после того как работорговцы успешно переправляли на корабль партию пленников, они захватывали самих продавцов живого товара, которых в свою очередь угоняли в рабство. Майор Мотон из Хэмптона не раз рассказывал историю, которую ему поведала его бабушка. Его прадеда, молодого африканского вождя, обманом завлекли на борт рабовладельческого корабля и привезли в Америку. Это произошло после того, как он успешно доставил на побережье и сбыл партию невольников, плененных в ходе одной из племенных войн. По окончании сделки его самого пригласили отобедать на борту невольничьего корабля. Ему дали выпить что-то, от чего он уснул. Очнувшись, молодой человек обнаружил себя далеко в море уже не принцем, а одним из тех рабов, которых он сам накануне привел.

Несколько лет назад во время поездки в Мобил, штат Алабама, я посетил небольшую колонию африканцев, которые были потомками живого груза с последнего невольничьего корабля, прибывшего в Соединенные Штаты. В заливе Мобил в последние дни работорговли находился излюбленный порт работорговцев. В верхней части залива, куда через сеть каналов впадают реки Алабама и Томбиги, немало мест, где может укрыться большое судно. На одном из таких кораблей, затерявшемся в переплетении каналов, привезли в Америку большинство жителей этой колонии африканцев.

Там я встретил коренных африканцев, которые до сих пор говорят на старом племенном языке и в какой-то степени сохраняют, как мне сказали, свои древние обычаи. Мне довелось побеседовать с одним из них. Этот человек по-прежнему носил африканское имя – Осси Кибе. Он поведал мне, что его племя – это народ холмов, живший на возвышенностях Дагомеи, в семи днях пути от моря. «Была война – во времена работорговли всегда велась война», – рассказывал он. Однажды ночью их деревню захватили, а всех, кого не убили, погнали к морю и продали.

Когда я спросил старика, думал ли он когда-нибудь о возвращении в Африку, он ответил: «Да, я возвращаюсь туда каждую ночь в своих снах». Встретившись с этим человеком, чьи сны уносили его на родину, я почувствовал, что нашел звено, связывающее жизнь в Африке с новой жизнью в Америке.

Люди, которых я встретил в этом поселении, все же не были последними рабами, привезенными в Соединенные Штаты. Знаменитое судно «Стрэнджер», которое в 1858 году доставило в Джорджию пятьсот рабов, предположительно, в 1860-м привезло еще четыреста двадцать человек. В 1862 году другой корабль преодолел блокаду федеральных судов и высадил невольников в Мобиле. Вверх по реке в отдаленной части заброшенного порта на поверхности воды все еще виднеются части железной конструкции судна «Лоуренс», которое, возможно, было последним кораблем, доставившим рабов в Соединенные Штаты. Корабль сожгли, чтобы он не попал в руки янки во время войны.

В этом поселении есть люди, до сих пор вспоминающие, как они играли на палубе корабля, когда были мальчишками. Подумать только, в Мобиле все еще живут те, кто был привезен сюда в качестве рабов в 1862 году.

Никто никогда не узнает, сколько тысяч африканцев во времена расцвета работорговли было оторваны от своих домов в Африке, сколько из них так и не увидели берегов Америки, а сколько стали рабами. Историки подсчитали, что двести семьдесят тысяч невольников было доставлено в Соединенные Штаты в период с 1808 по 1860 год, с того времени, когда работорговля была юридически отменена, и до того момента, как она практически прекратилась. Учитывая тот факт, что, по другим источникам, в 1858 году в Соединенные Штаты контрабандой было ввезено пятнадцать тысяч рабов, а в другое время за один год только в Техас было переправлено такое же количество человек, эту оценку можно считать сильно заниженной.

Сложно сказать, сколько рабов попало в Вест-Индию и Южную Америку. Эти местности, наравне с Югом Штатов, стали главными покупателями живого товара. Здесь вводились постоянные сборы и доплаты, чтобы поддерживать баланс спроса и предложения.

Досконально изучив отчеты разных историков и исследователей, сделанные во времена работорговли, я пришел к выводу, что число невольников, высаженных на берега Америки, не может быть меньше отметки в двенадцать миллионов. Еще порядка двенадцати миллионов погибли в результате грабежей, которым подвергались сами работорговцы, умерли по пути к побережью или следуя к плантациям. Таким образом, не менее двадцати четырех миллионов человек были либо привезены в Америку в качестве рабов, либо встретили свою смерть по дороге. Я не изучал тщательно цифры европейской эмиграции, но рискну предположить, что с момента открытия Америки и до 1860 года число белых людей, переселившихся из Европы в Северную и Южную Америку, меньше числа темнокожих, привезенных на рабовладельческих кораблях за тот же период.

Глава II
Первые рабы

Во время недавнего визита в Балтимор, штат Мэриленд, волей случая в мои руки попала факсимильная²⁹ копия старой балтиморской газеты Maryland Journal, первый номер которой вышел 20 августа 1773 года. В номере были опубликованы пара новостей и несколько объявлений, которые меня особенно заинтересовали. Одно из них выглядело примерно следующим образом:

Вознаграждение в 10 фунтов

6 июля у владельца, проживающего в 8 милях от Джоппы, в округе Балтимор, пропал ирландский слуга по имени Оуэн Маккэрти. Приметы: возраст около 45 лет, рост – 5 футов 8 дюймов, смуглый цвет лица, длинные черные волосы с сединой, заметный синяк под правым глазом. Ушел в коротком коричневом пальто из дешевой ткани, с подкладкой из красной фланели и с металлическими пуговицами. Также на нем были брюки, заплатанные на коленях, белая рубашка, ношеные сапоги и старая фетровая шляпа. Во время поражения Брэддока³⁰ он был рабом в разных частях Америки и имеет хорошее представление о стране. Тот, кто обнаружит этого слугу и препроводит его к Александру Коуэну или Джону Клейтону, торговцам в Джоппе, или же передаст непосредственно владельцу, получит в качестве вознаграждения за труды и оплаты накладных расходов 5 фунтов, если это произойдет в пределах графства, а если за пределами – 10 фунтов.

Барнард Рейли

Подобно большинству, я и не предполагал о существовании белых рабов. Долгое время в моем сознании слово «рабство» ассоциировалось исключительно с темным цветом кожи. В школе мы изучали, что много веков назад в Англии существовали белые невольники, и в других частях Европы рабство и крепостное право сохранялись очень долго. Помню, где-то я читал историю об отце Грегори, который, увидев красивых английских рабынь, выставленных на продажу в Риме, был настолько впечатлен их печальным положением, что решил выступить с публичным заявлением. Однако все эти события относятся к далекому прошлому. До тех пор пока я не начал изучать этот вопрос, у меня не было ни малейшего представления о том, что в Америке когда-либо покупали и продавали кого-то, кроме индейцев и негров. Однако факт остается фактом: хотя темнокожие невольники были привезены в Джеймстаун всего через двенадцать лет после создания первого поселения, система белого рабства, предшествовавшая черному, существовала очень долго. Большинство работ на плантациях и в других местах сначала выполняли белые невольники, которых привозили из Англии и продавали на рынках наряду с другими товарами. Вот что историк Бэнкрофт пишет по этому поводу:

Условное рабство, по договорам или соглашениям, с самого начала существовало в Вирджинии. По отношению к своему хозяину слуга находился в положении должника, обязанного оплачивать право на жизнь путем полного предоставления своих сил на благо кредиторов. Вскоре начались притеснения: людей, которые изначально стоили восемь фунтов, перепродавали уже по сорок, а иногда и по триста. Поставка белых слуг стала хорошим бизнесом, а группа людей, прозванных «демонами», обманывала студентов, слуг и бездельников, уговаривая их отправиться в Америку – страну всеобщего изобилия. Белые слуги превратились в предмет торговли. Их покупали в Англии и увозили в южные штаты, а в Вирджинии сбывали тому, кто больше заплатит. Наравне с темнокожими, их продавали с кораблей, словно лошадей на ярмарке. В 1672 году в колониях средняя цена на белых рабов составляла десять фунтов, тогда как темнокожий стоил двадцать или двадцать пять фунтов³¹.

Известно, что богадельни и тюрьмы были опустошены, чтобы обеспечить рабочими колонии Вирджинии, Южной Каролины и Джорджии. Но не только обездоленные и отверженные попадали в неволю, отправляясь в английские колонии в Америке. Многие из них были политическими заключенными и даже знатными людьми. Тот же историк пишет:

Этот способ обращения с англичанами был настолько обычным, что в качестве рабов в Новую Англию направлялись не только шотландцы, взятые в плен на поле Данбара, – роялисты, захваченные в битве при Вустере, и лидеры восстания в Пенруддоке тоже отправлялись в Америку на невольничьих кораблях.

В те времена в Штатах существовало немало мест, где можно было приобрести ирландского раба. Страна нуждалась в рабочей силе, поэтому страдания этих несчастных по пути к землям Америки были ничуть не меньше тех испытаний, что выпадали на долю невольников на кораблях, идущих из Африки. «Вывоз ирландских католиков, – замечает Бэнкрофт, – был частым явлением и сопровождался ужасами дороги, едва ли уступающими жестокости африканской работорговли». В 1685 году, когда около тысячи заключенных были приговорены к отправке в Новую Англию за участие в восстании Монмута, «влиятельных людей при дворе отправили в рабство как обычных невольников».

Кабальное рабство, существовавшее в английских колониях, имело существенные отличия от других форм невольничества. Первые кабальные слуги были разосланы Лондонской компанией³², той самой, что основала колонию Вирджиния. Не предполагалось, что прислуга будет переходить от одного хозяина к другому, но упадок сельского хозяйства после резни 1622 года, по словам Джеймса Баллаха³³, вынудил плантаторов распродавать живую собственность, и впоследствии «продажа слуг стала очень распространенной практикой – как среди офицеров, так и среди плантаторов». Например, в 1623 году Джордж Сэндис, казначей Вирджинии, был вынужден обменять семь своих последних слуг на сто пятьдесят фунтов табака. Баллах пишет:

Постепенно юридический статус слуги перестал приниматься в расчет, и его стали рассматривать как движимое имущество и часть личной собственности хозяина. Им можно было распоряжаться точно так же, как и остальными вещами. Таким образом, слуга стал учитываться при инвентаризации, и им распоряжались как по завещанию, так и в соответствии с долговыми расписками³⁴.

Одновременно, как в Англии, так и в Вирджинии, развивалась систематическая торговля слугами. Их можно было переправить в Америку, заплатив шесть-восемь фунтов за каждого, и продать там уже за сорок-шестьдесят фунтов. Лондон и Бристоль были главными рынками для сбыта молодых мужчин и женщин судовладельцам, которые перевозили их в Америку и реализовывали. В период с 1650 по 1675 год число таких сделок было огромно, но затем торговля начала сокращаться. В одну только Вирджинию в 1664 году ввезли тысячу пятьсот белых рабов. Говорят, что ежегодно число слуг, отправленных из Англии в колонии и Вест-Индию, достигало пятнадцати тысяч человек.

Для меня было удивительно узнать, что чуть более двух столетий назад англичане продавали пленных, захваченных на полях гражданских войн, точно так же, как африканцы угоняли и продавали людей своей расы. Знание этих фактов помогло мне понять, что, когда в этой стране зародилось черное рабство, положение африканских невольников не было исключительным явлением, каким оно стало впоследствии.

Постепенный переход от рабства белых к рабству черных происходил стихийно и без особых препятствий. Вначале положение белого и темнокожего раба в большинстве случаев не различалось, за исключением того, что один попадал в неволю на определенный срок, а другой – пожизненно. Со временем черное рабство стало все сильнее отличаться. Условия жизни белых невольников постепенно улучшались, а вот существование темнокожих неуклонно менялось к худшему. То же самое, что происходило в Вирджинии, было характерно и для других южных колоний. Наконец, к концу XVIII века, черное рабство почти полностью заменило белое во всех южных штатах.

Говоря о причинах, которые привели к отмене белого рабства в Северной Каролине, доктор Джон Спенсер Бассетт, бывший профессор истории и политологии в Тринити-колледже, штат Северная Каролина, говорит следующее:

После того как все привыкли к черным рабам и стадия адаптации была пройдена, стало очевидно, что черные невольники намного выгоднее белых. Темнокожие были дешевле и неприхотливее, тогда как работать они могли больше. Это был конкурентный рынок, на котором черные победили. Примерно то же происходило и с индийским рабством в Вест-Индии. Люди начали считать аморальным индийское рабство, и на смену ему пришло невольничество из Африки³⁵. Затем сочли неприемлемым белое рабство, и белых заменили черные невольники. В каждом случае речь шла о выживании сильнейших. И индийское рабство, и рабство белых должны были уступить превосходящей выносливости, покорности и трудоспособности темнокожего человека.

Я уже рассказывал подробно об условиях подневольного труда белых в английских колониях до появления черных невольников, чтобы показать, насколько легко и естественно произошел переход от рабства в Африке к рабству в Америке. Но я признаюсь, что этими примерами я иллюстрирую не только этот факт. Важно, чтобы люди моей расы не склонялись к мысли о том, что, поскольку они когда-то были в рабстве, их положение является чем-то исключительным. Чтобы не впасть в уныние, стоит помнить, что другие расы в определенный период своей истории сталкивались с трудностями, не уступающими нашим. В Америке черное рабство пришло на смену белому, и вполне вероятно, что, если бы торговцы не повезли невольников из Африки, система угнетения белых просуществовала бы еще очень долго.

При чтении литературы, посвященной расовым вопросам, мне удалось выяснить любопытный факт: изначально различия между черным и белым человеком проводились не по расе или цвету кожи, а в соответствии с его религиозными убеждениями. Это характерно для того времени, когда людей разделяли по их вероисповеданию, а не по расовой принадлежности. Черные считались язычниками, и закон видел грань между теми, кто был христианином, и теми, кто им не являлся. Например, как гласил закон, ни один христианин не мог стать пожизненным рабом. Белых невольников, попавших в кабалу, обычно называли слугами и таким образом отличали от рабов. Вот что пишет об этом профессор Бассет:

Право порабощать черных основывалось, по-видимому, на том, что они были язычниками. В христианстве считалось, что ни один христианин не имеет права порабощать другого, и как только язычник принял крещение, его больше нельзя держать в качестве раба. В течение долгих лет для черных это значило быть навсегда отлученными от церкви, а в некоторых колониях пришлось принять законы, в которых прямо говорилось о том, что положение раба не меняется, когда его приводят в церковь³⁶.

С другой стороны, поскольку белый слуга был христианином, постепенно установился принцип, согласно которому его могли держать в рабстве только христиане или те, кто придерживался обычаев этой веры. Баллах продолжает:

Таким образом, свободные негры, мулаты или индейцы, даже будучи христианами, не могли держать белых слуг, равно как и неверные – евреи, мавры и магометане. Если белый слуга был продан таким покупателям или его хозяин вступал в брачный союз с ним, он становился свободным³⁷.

Любопытно, что один из первых принятых законов, дискриминирующих черного человека по расовому признаку, отнимал у него право держать белого человека в рабстве.

В Вирджинии и Мэриленде прошло сто пятьдесят лет, прежде чем белое рабство окончательно перешло в черное. В других южных колониях черное невольничество, завезенное из Вест-Индии, почти с самого начала было единственной формой труда, принятой на плантациях.

В Южной Каролине однажды предприняли попытку восстановить крепостное право, как оно существовало за сто лет до этого в Англии и как оно все еще бытует в Европе. В Джорджии надеялись, запретив рабство, установить систему свободного труда. Но в обоих случаях усилия не увенчались успехом.

Генерал Оглторп, основатель Джорджии, заявил, что невольничество «противоречит учению Евангелия и основному закону Англии», а когда было предложено ввести рабство в колониях, он заявил, что «отказывается допустить столь ужасное преступление». Но в течение пятнадцати лет после основания колонии рабство полностью укоренилось здесь, а закон против него был отменен.

По-видимому, дело заключается в том, что белые слуги, которых компания смогла выписать из Англии, не были приспособлены к жаркому климату. Преподобный Уильям Стивенс, бывший профессор истории в Университете Джорджии, сообщает, что предпринимались попытки завозить белых слуг, но «многие сбежали в Каролину… Даже те, кто имел в услужении немцев, считавшихся образцом трудолюбия и трезвости, жаловались на то, что те были несговорчивы, полны свободомыслия и постоянно пускались в бега».

В одном из документов, описывающих «истинное положение дел в колонии», говорится следующее: болезни в летние месяцы были настолько распространены, что «едва ли половина слуг или рабочих оказывалась в состоянии хоть в чем-то быть полезными своим хозяевам или самим себе, а ежегодно болеющий слуга, вообще говоря, обходился хозяину во столько же, сколько хватило бы на содержание темнокожего в течение четырех лет».

С появлением рисовых плантаций необходимость нанимать африканцев удвоилась. Расчистка земли, посадка и сбор урожая представляли собой настолько трудную задачу для первых поселенцев, что, по словам одного из авторов, «белые слуги исчерпали бы свои силы, расчищая место для собственных могил, и каждая плантация служила бы не более чем могильником для европейских земледельцев»³⁸.

Несомненно, чернокожий человек был привычен к жаркому климату южных штатов и Вест-Индии и выполнял грубую работу, которая требовалась в то время, лучше, чем это делал белый. Даже сегодня в большей части Вест-Индии, во многих частях Южной Америки и в некоторых штатах только темнокожие работают вручную. Но даже при использовании труда представителей этой расы расчистка лесов и посадка сельскохозяйственных культур неизбежно сопровождались человеческими жертвами.

Темнокожие проделали всю самую сложную работу, позволив другим жить и процветать там, где раньше это было невозможно. Естественно, человеку с темным цветом кожи кажется странным, что итальянцы и выходцы из других стран Европы и Азии сегодня получают приглашения с Юга, приобретая привилегии, которых у него нет. Выполнив столь необходимую и важную для белого человека миссию, темнокожие хотят, чтобы южане относились к ним более доброжелательно, чем к представителям другой расы, которые только начинают приезжать в эту страну после почти трехсот лет заселения ее белыми и черными.

Среди первых колонистов Каролины были выходцы из Моравии и Зальцбурга, которые по религиозным соображениям выступали против рабства. Эти люди некоторое время противостояли искушению использовать невольничий труд. Однако в конце концов глава европейской церкви направил им послание о том, что если они возьмут рабов с целью ввести их в христианскую церковь, то это не только не будет считаться грехом, но и может обернуться благом³⁹.

Посетив их общину несколько лет назад, я узнал, что первым крещеным среди моравцев Салема, штат Северная Каролина, стал темнокожий. Моравцы из Салема до сих пор считаются друзьями цветных. Стоит добавить, что, насколько мне известно, моравцы – единственная религиозная секта, миссионеры которой добровольно продали себя в рабство, как это сделали Леонхард Добер и Тобиас Лейпольдт в Санта-Крус в Вест-Индии, чтобы обратить в веру своих братьев-невольников.

Это желание христианизировать африканца и дать ему блага более развитой цивилизации во времена рабства приводилось в качестве оправдания для ввоза чернокожих невольников в эту страну. Вопрос о том, является ли стремление приобщить к цивилизации африканца достаточным оправданием для того, чтобы привезти его в Америку такой ценой, был и остается дискуссионным. Лично я склонен считать, что оно того стоило. Во всяком случае, теперь, когда чернокожий находится здесь, пользуясь всеми достижениями цивилизации белого человека, нет ни одной причины для того, чтобы лишать его этого. Если какая-либо другая раса, кроме англосаксов, и заслужила право жить в этой стране и использовать возможности великой американской нации, то это африканцы.

Тот, кто не изучал экономические условия, в которых жили и трудились первые рабы, не сможет понять, какую огромную услугу оказали темнокожие в те ранние суровые годы. Индейцы, как в Северной, так и в Южной Америке, служили белому человеку, но они не справлялись с этой задачей и погибали вследствие невыносимых условий.

Вот что пишут о ценности негра в Бразилии немецкие историки:

Труд африканца в условиях, которые тогда существовали, был незаменим. С другой стороны, индейцы, будь то рабы или свободные люди, всегда были плохими работниками, в них не было ни стойкости, ни упорства. В Бразилии, на Кубе и в других частях Вест-Индии один темнокожий как работник приравнивался к четырем индейцам⁴⁰.

Получается, что ни в лесах, ни на сахарных, рисовых или хлопковых плантациях белый человек трудиться попросту не мог. Неоднократно предпринимались попытки привлечь таких работников, но ни одна из них не увенчалась успехом.

В своей «Истории Луизианы» Шарль Гаярре⁴¹ упоминает, что около 1718 года Джон Лоу⁴² согласился привезти на эту территорию одну тысячу шестьсот немцев и расселить их на площади в двенадцать квадратных миль, выделенной ему на реке Арканзас. Другие гранты были предоставлены на тех же условиях. В соответствии с условиями гранта Миссисипская компания⁴³, главой которой был Лоу, выслала несколько немецких крестьян, но они вскоре умерли из-за сурового климата. После нескольких подобных попыток было решено обратиться к труду африканских невольников. Торговые суда привезли рабов, которых потом распределили среди населения. К 1728 году в колонии насчитывалось две тысячи шестьсот темнокожих рабов, а земли продолжали расти в цене.

В 1764 году четыреста ссыльных белых невольников поселили в районе, известном как Сент-Николас, Гаити. Но эти люди не выдержали местных природных условий, и их пришлось перевезти в Луизиану. Примерно в то же время две тысячи четыреста немцев основали там общину, но их постигла та же участь. Выжившие быстро смешались с темнокожим населением. Говорят, что и сегодня можно встретить потомков тех рабов⁴⁴.

История первой попытки поселить немецких крестьян в Луизиане напоминает мне об интересных фактах, о которых повествует Джордж Вашингтон Кейбл в книге «Странные правдивые истории Луизианы». Случаи, о которых пойдет речь, произошли в связи с другой, более поздней волной немецких поселенцев.

В начале прошлого века несколько кораблей с немцами прибыли в Новый Орлеан. Многие из них были уважаемыми людьми, которые сами оплатили свою поездку в Америку. Другие отправились на условиях отработки путевых издержек после того, как они доберутся до места назначения. Путешествие было тяжелым. Болезни унесли много жизней. Однако когда путники прибыли в порт, их продали. По свидетельствам, в неразберихе многие из тех, кто заплатил за дорогу и имел право на свободу, были угнаны в рабство вместе с остальными. Среди пассажиров оказалась маленькая девочка, потерявшая отца и мать по пути в Америку. Она была продана в качестве служанки, и прошли годы, прежде чем друзья семьи получили хоть какие-то сведения о ней. Все это время девочка оставалась рабыней, не помня ни своих родителей, ни времени, когда она была свободной. Она считала себя темнокожей и представлялась «желтой девчонкой». Однако сходство ребенка с матерью было столь велико, что друзья родителей не теряли надежды добиться ее освобождения, и после судебного процесса, длившегося несколько лет, невольницу все же отпустили. Доказать, что прежде она была свободной, оказалось непросто, поскольку многие другие рабы в Луизиане, как и она, имели светлый цвет кожи. По некоторым свидетельствам, у человека, владевшего ею, на плантации было еще несколько белых невольников.

Я упомянул эту историю не только потому, что она представляет собой один из любопытных случаев, произошедших во времена рабства. Это прекрасная иллюстрация того, насколько белое невольничество схоже с черным. Поработив негра, человек не имеет никаких преград перед тем, чтобы сделать то же с белым. Угроза оказаться в таком положении висела не только над черными, но и над всеми, кто умел работать руками.

Поднявшись с колен, темнокожие люди Юга провозгласили новую эру, в которой ценится человеческий труд. Воспитайте темнокожего, закалите его характер, сделайте его полезным работником, и все остальные члены общества поднимутся на новый уровень. Унижайте негра, держите его на привязи, в невежестве и нищете, и большинство будет низвергнуто вместе с ним. Невозможно, чтобы один человек удерживал другого на дне, не погружаясь туда же.

Глава III
Жизнь человека в рабстве

Год назад дискуссии между белыми и цветными часто были сосредоточены на вопросе о том, кто несет ответственность за рабство в Америке. Некоторые заявляли, что виновником является английское правительство, потому что оно не позволило колониям отменить работорговлю, когда они этого хотели. Другие утверждали, что колонии Новой Англии были так же причастны к этому, как Англия или южные штаты. В качестве аргумента приводился тот факт, что в течение многих лет работорговля велась на кораблях Новой Англии.

Насколько мне известно, виновных сторон три, и все они в равной степени несут ответственность за рабство в Соединенных Штатах. Прежде всего, это сам темнокожий. Не следует забывать, что именно африканцы совершали набеги на соседей, захватывали пленных и везли их на побережье для продажи. Несколько месяцев назад посольство Либерии нанесло визит в Соединенные Штаты. Вице-президент Джеймс Доссен в разговоре признался, что одна из причин, почему его страна не добилась большого прогресса за восемьдесят шесть лет своего существования, связана с тем, что в течение долгого времени маленькое государство вело борьбу с местными работорговцами, которые привыкли отправлять невольников из либерийских портов и не желали отказываться от этой практики. По его словам, только после полного прекращения работорговли Либерия начала развиваться как государство.

Второй стороной, повинной в существовании невольничества, является торговец живым товаром, который поначалу, как правило, был англичанином или белым человеком с Севера Штатов. В колониальный период, например, Ньюпорт служил главной штаб-квартирой работорговли в стране. Одно время там насчитывалось сто пятьдесят судов, занятых в этой сфере. Вплоть до 1860 года основная часть денег северян инвестировалась в работорговлю, а Нью-Йорк был портом, из которого выходило большинство американских невольничьих судов.

Наконец, третий виновник – это белый человек с Юга, который владел невольниками и нес ответственность за рабовладельческий строй. Однако было бы такой же ошибкой полагать, что Юг всегда непоколебимо выступал за рабство, как и то, что Север всегда был твердо против него. Тысячи людей в южных штатах возмущались укоренившимися порядками. Некоторые из них, такие как Джеймс Бирни⁴⁵ из Алабамы, увезли своих невольников на Север, чтобы освободить, а затем стали лидерами в борьбе против угнетения.

Как и при рассмотрении любого другого явления, люди придерживаются разных точек зрения на проблему рабства. Так, существовали документы, наподобие «Кодекса раба», которые регулировали отношения слуги и хозяина и впоследствии положили начало становлению прав человека. Действие подобных законов распространялось на всю территорию Юга, но везде присутствовали свои особенности. На самом деле не только в каждом штате, но и на каждой плантации устанавливались свои собственные порядки. Плантация в определенной степени являлась маленьким государством, и жизнь там была такой, какой ее делали жившие на ней люди. Закон и обычаи регулировали обращение хозяина со своим рабом, но это происходило лишь отчасти. Например, в той части Вирджинии, где жил я, и белые, и цветные с презрением смотрели на человека, имевшего репутацию жадного хозяина, который держит рабов на голодном пайке. Если невольник отправлялся на соседнюю плантацию в поисках еды, то репутация его владельца летела к чертям. В целом, однако, каждая плантация сохраняла суверенитет и один плантатор не спешил вмешиваться в дела другого.

Исследуя законы, которые принимались для урегулирования отношений раба и хозяина, можно сделать вывод о том, что этот институт показал себя с худшей стороны. Из известных мне случаев, рабство никогда не находило столь безоговорочной поддержки, как в решении, вынесенном Верховным судом Северной Каролины в 1829 году. В том деле невольник подал в суд на своего хозяина за то, что тот жестоко избил его. Судья не только оправдал рабовладельца, но и разрешил ему подвергнуть находившегося в его собственности человека любому наказанию, вплоть до смертной казни. Основанием для вынесения этого решения послужило то, что за всю историю рабства невольник никогда не смел идти против своего хозяина. Подобный шаг осуждался, а суд счел неправильным выступить против мнения общества.

В том решении говорилось о том, что неправильно сравнивать отношения раба и хозяина с теми узами, которые связывают отцов и детей. Цель родителя – воспитать ребенка готовым к свободной жизни, для чего необходимо развивать в нем нравственность и интеллектуальные способности. В случае же с рабом дело обстоит иначе. «Нет никакого смысла в том, чтобы обращаться к рабу с нравственными поучениями», – говорилось в решении. Главный судья Руффин из Северной Каролины подытожил свое мнение по этому вопросу следующими словами:

Цель хозяина – прибыль, а также личная и общественная безопасность. Субъект – человек, обреченный своим положением жить без знаний и без права создавать что-либо свое. Он обязан трудиться на благо другого. Какие моральные соображения могут внушаться такому существу? Должен ли он работать ради личного счастья и из чувства естественного долга? Подобное можно ожидать только от того, кто беспрекословно повинуется воле другого. Такое послушание является следствием безусловной власти над телом. Ничто другое не может привести к такому результату. Власть хозяина должна быть абсолютной, чтобы сделать подчинение раба непререкаемым⁴⁶.

Вынося решение, судья Раффин даже не пытался оправдать его моральными соображениями. «Руководствуясь принципами права, – говорит он, – каждый человек должен воспротивиться такому закону, но при существующем положении вещей все должно происходить именно так. Здесь не может быть никаких исключений. Это жестокая реальность не только для рабов, но и для свободной части населения».

Это судебное решение выводит на чистую воду идею, которая всегда лежала в основе рабства, – идею о том, что зло для одного человека является благом для другого. Однако история рабства доказывает как раз обратное: зло порождает зло, так же как болезнь порождает болезнь. Несправедливость по отношению к одной части общества в долгосрочной перспективе обязательно обернется вредом для всех.

Жизнь раба на маленьких плантациях, расположенных на возвышенностях, и на больших плантациях вдоль побережья сильно различалась. Для примера, на плантации, где я родился, в округе Франклин, штат Вирджиния, насколько мне помнится, было всего шесть рабов. Мой хозяин и его сыновья работали бок о бок со своими невольниками. Таким образом, мы росли все вместе, как члены одной большой семьи. Надсмотрщика не было, и мы узнавали своего хозяина, а он – нас. Большие плантации на побережье обычно находились под руководством надсмотрщика. Хозяин и его семья большую часть года находились в отъезде. О личных отношениях между ними вряд ли можно было говорить.

Джон Кэлхун, величайший государственный деятель Южной Каролины, воспитывался на плантации, мало чем отличавшейся от той, где вырос я. Один из биографов рассказывает, как отец Кэлхуна, возвращаясь со службы в законодательном собрании Чарльстона, привез домой молодого африканца. Этого человека недавно доставили с черного континента на каком-то английском или американском судне. Дети в округе и, несомненно, некоторые из пожилых жителей никогда раньше не видели чернокожего. Он был первым цветным, оказавшимся в этой части страны. Патрик Кэлхун нарек раба Адамом и через некоторое время нашел ему жену. Одного из детей чернокожего Адама звали Суони. Он вырос на плантации вместе с Джоном Кэлхуном и много лет оставался его товарищем. Суони дожил до глубокой старости и любил рассказывать о детстве, которое он провел вместе с самим Джоном Кэлхуном. Они вместе охотились и рыбачили, вместе трудились⁴⁷. «Мы работали в поле, – говорил Суони, – и много раз под жарким солнцем бок о бок пахали землю».

О ранней жизни Кэлхуна я узнал из рассказа полковника Пинкни Старка. Этот человек также прекрасно описал все особенности института рабства в том виде, в каком он существовал в той части страны, где ему довелось жить. В тех местах плантатор сам обрабатывал свою землю. Надсмотрщик появился лишь позже, и полковник Старк считает, что «ужасы и несправедливости стали случаться только в тот момент, когда между рабом и хозяином появился посредник». Вот как он рассказывает о жизненном укладе на одной из плантаций:

Недалеко от плантации семьи Кэлхун жил человек, который участвовал в старой войне за свободу. Долгие годы он сам управлял делами плантации, но под конец жизни согласился нанять надсмотрщика. Всякий раз, когда между рабом и его начальником возникали разногласия, хозяин принимал сторону первого и увольнял второго.

В дождливые дни темнокожие женщины пряли хлопок, из которого ткачиха изготавливала ткань, а портниха шила летние вещи для рабов и хозяев. Овец стригли, а шерсть использовали для пошива зимней одежды. Мясо забитого скота съедали, а шкуры дубили, и местный сапожник изготавливал из них обувь.

У хозяина были свои плотники, колесники и кузнецы, а кроме крупного рогатого скота и овец, старый плантатор разводил лошадей и мулов. Он выращивал собственную пшеницу для муки, а также другие зерновые культуры, кукурузу и хлопок. Он дистиллировал собственный бренди из персиков и подслащивал его медом, добытым на личной пасеке. Его рабы были накормлены и одеты, за ними тщательно ухаживали в случае болезни, а в старости они были вольны делать то, что считали нужным.

Там строго порицали прелюбодеяние и разводы были запрещены. Людям разрешали развлекаться по их усмотрению. По воскресеньям все ходили в методистскую церковь⁴⁸, расположенную по соседству, где выступал собственный проповедник. У молодежи было вдоволь музыкальных инструментов, чтобы устраивать танцы.

Незадолго до смерти старик объявил сыну, что оставляет ему в наследство честно нажитое имущество, не обремененное ни одним долларом долга. Семья и друзья собрались у постели этого человека, когда ему настало время уйти. Простившись с друзьями, он приказал позвать с поля своих рабов, чтобы сказать им последние слова. Когда они пришли, их хозяин был безмолвен и недвижим, но прекрасно осознавал происходящее. Один за другим рабы входили в комнату, брали руку своего умирающего господина и, ласково пожав ее, благодарили этого человека за доброту.

В прежние времена добросовестное выполнение обязанностей требовало от владельца плантации как хороших управленческих навыков, так и высоких моральных принципов. Это была лучшая школа для воспитания государственных деятелей. Грамотно управляемая плантация была маленьким независимым государством.

Условия жизни раба на некоторых крупных плантациях на Дальнем Юге были тяжелее, чем в других местах. Этот регион населяли предприимчивые люди, многие из которых приехали из Вирджинии, захватив с собой невольников. Богатая почва позволяла плантаторам быстро сколотить первоначальный капитал, а рабов в этом случае воспринимали как орудие производства по добыче хлопка, кукурузы и риса⁴⁹. Владельцы плантаций сахарного тростника в Луизиане не стеснялись открыто заявлять о том, что раб вырабатывает свой ресурс за семь лет. Поэтому лучше всего раз в семь лет покупать новый набор рабочих рук.

Впрочем, не всегда все выглядело так мрачно. Встречались и здесь землевладения, где отношения раба и хозяина были настолько хорошими, насколько это было возможно в предлагаемых обстоятельствах. На некоторых удаленных от города плантациях Алабамы господин и его невольники жили в согласии. В качестве примера больших хозяйств, на которых царила благоприятная атмосфера, я могу привести плантации бывшего президента Конфедерации Джефферсона Дэвиса и его брата Джозефа Дэвиса в округе Уоррен, штат Миссисипи.

История семьи Дэвис и того, как появились их плантации Харрикейн и Брайерфилд, типична. Предки президента Конфедерации были выходцами из Уэльса. Сначала они поселились в Джорджии, затем эмигрировали в Кентукки и, наконец, обосновались на богатых землях Миссисипи. В 1818 году Джозеф Дэвис, который в то время был адвокатом в Виксбурге, взял рабов своего отца и отправился вниз по реке, к месту, которое сейчас носит название «Изгиб Дэвиса». Располагалось оно в тридцати шести милях от Виксбурга и имело огромный потенциал.

Там Джозеф начал расчищать землю и готовить ее к засеву. В то время к берегам Миссисипи еще не причаливали пароходы, а местность была настолько дикой, что люди передвигались по девственным лесам в основном на лошадях. В течение нескольких лет мистер Дэвис с помощью своих рабов сумел создать плантацию площадью около пяти тысяч акров, к концу жизни став очень богатым человеком. Однажды он отправился в Начез и купил на рынке невольника, который впоследствии войдет в историю под именем Бен Монтгомери. Этого молодого человека продали на Юг из Северной Каролины. Он, как и большинство рабов, слышал о жестоком обращении, которым печально славились обширные изолированные плантации, и решил сделать все возможное, чтобы остаться в городе. Практически сразу после того, как его привезли в хозяйские угодья, он сбежал. Мистеру Дэвису удалось поймать и вернуть беглеца. Как поведал мне сын Бена, в этот момент хозяин и его раб пришли к консенсусу. В чем именно заключались их договоренности, никто уже не расскажет, однако в результате Бенджамин Монтгомери получил довольно хорошее образование и стал управляющим плантацией. Его знаний оказалось достаточно, чтобы исследовать береговую линию и дамбу, защищавшую плантацию от вод Миссисипи, чертить планы зданий и других строительных конструкций, которые впоследствии были возведены на территории хозяйства.

Миссис Джефферсон Дэвис в своих воспоминаниях о муже упоминает Бенджамина Монтгомери как управляющего плантацией мистера Дэвиса. Она говорит о нем следующее:

Максима Джозефа Дэвиса гласила: «Чем меньше людьми управлять, тем более покорными они будут». Этого принципа он придерживался не только в отношении членов своей семьи, но и в обращении с рабами. Он учредил суд присяжных и ввел его в постоянную практику. Его единственной исключительной привилегией было право на помилование.

Если невольник мог заработать больше, занимаясь чем-то помимо плантации, то мистер Дэвис давал ему такое право. Рабу достаточно было вносить плату, равную средней стоимости труда на плантации. Один из невольников держал лавку, и наша семья не раз приобретала у него товары по тем ценам, которые он называл. Он продавал, а иногда и покупал фрукты у семейства Дэвисов и у других жителей Изгиба, а однажды выдал нам кредит в две тысячи долларов. Все счета были оплачены быстро и без задержек. Он много раз занимал деньги у своего хозяина, но был столь же щепетилен в вопросах оплаты счетов. Его сыновья, Торнтон и Джозайя, сначала научились работать, а затем отец обучал их чтению, письму и счету. Теперь оба сына Бена Монтгомери – уважаемые и состоятельные люди. Один имеет бизнес в Виксбурге, а другой – процветающий фермер на Западе.

Через несколько лет после основания поселения в низине Дэвис-Бенд мистер Джефферсон Дэвис присоединился к своему брату и долго жил на прилегающей плантации. У братьев были схожие представления об управлении рабами. Оба лично контролировали свои владения, и у Джефферсона Дэвиса, как и у его брата, был темнокожий раб Джеймс Перм Бертон, которого называли «другом и слугой». Этот человек вплоть до своей смерти практически единолично управлял плантацией Брайерфилд, так же как Бенджамин Монтгомери руководил Харрикейном. После войны обе плантации были проданы за триста тысяч долларов Бенджамину Монтгомери и его сыновьям, которые управляли ими в течение нескольких лет, пока в результате наводнений и падения цен на хлопок не были вынуждены продать эти угодья. После этого Торнтон Монтгомери переехал в Северную Дакоту, где некоторое время владел и управлял большой пшеничной фермой площадью шестьсот сорок акров недалеко от Фарго. Его брат Исайя впоследствии основал город Маунд-Байу, штат Миссисипи.

В качестве иллюстрации теплых и дружеских отношений между экс-президентом Конфедерации Джефферсоном Дэвисом и его бывшими рабами, как в те годы, когда они жили вместе на плантации, так и после, миссис Дэвис опубликовала несколько писем, написанных после смерти супруга. Следующее послание принадлежит перу Торнтона Монтгомери, который в настоящее время живет вместе со своим братом в Маунд-Байу.

Кристин, Северная Дакота,

7 декабря 1889 года

Я неустанно следил за состоянием здоровья мистера Дэвиса в Брайерфилде и во время его путешествия на пароходе «Лизерс». Я видел, как вы встретились и вернулись с ним в резиденцию мистера Пейна в Новом Орлеане. Я надеялся и верил, что благодаря хорошему уходу, лечению и его огромной силе воли он быстро поправится. Увы, Провидение распорядилось иначе. Соболезную Вашей утрате. Мое сердце с Вами в этот час глубочайшей скорби.

Если бы я мог помочь облегчить боль утраты, я бы тотчас сделал все возможное. Но я бессилен, поэтому прошу Вас принять мои самые искренние слова соболезнования.

Ваш покорный слуга,

Торнтон

Миссис Джефферсон Дэвис, Бовуар, Миссисипи⁵⁰

Согласно тем источникам, которые мне довелось изучить, первые рабы, а под этим термином я подразумеваю первое поколение афроамериканцев, которых привозили сюда на огромных невольничьих суднах, вряд ли могли найти общий язык со своими хозяевами. Особенно характерно это было для огромных плантаций Каролины, где невольники практически не видели своих господ. По большому счету, рабы на таких плантациях организовывали нечто наподобие африканской колонии на американской земле.

Время шло, поколения сменяли друг друга. Каждое следующее поколение темнокожих все больше адаптировалось к американской действительности. Они перенимали привычки, язык, верования и идеологию белого человека, пока наконец полностью не интегрировались в общество.

Вдали от родной земли темнокожий тосковал недолго, быстро приспособившись к новым условиям. От природы кроткий и веселый нрав помог ему быстро обосноваться на этой земле. Постепенно естественная человеческая симпатия, словно корни дерева, начала прорастать в белого человека, с которым теперь была неразрывно связана судьба раба. Вскоре темнокожие полюбили детей своего хозяина, а те в ответ привязались к невольникам. Благодаря хорошему чувству юмора и умению стойко переносить трудности рабы научились смягчать острые углы, переводить проблему в шутку и оправдывать своего хозяина за жестокость. Витиеватые и уютные истории, которые рабы любили рассказывать по вечерам у костра, завораживали хозяйских детей. Им нравился дух приключений, витавший в этих рассказах.

Монотонная и однообразная жизнь темнокожего приучила его радоваться самым незначительным вещам. Время, когда традиционно забивают свиней, оборачивалось многодневным праздником. Сбор и молотьба кукурузы тоже превращались в яркое событие, которое доставляло белым не меньше удовольствия, чем черным. Все это происходило в последних числах ноября и в первые недели декабря, становясь своего рода репетицией Рождества. На больших плантациях всегда устраивались подобные празднества.

Собранную кукурузу, а иногда это были тысячи бушелей⁵¹, сволакивали в огромную кучу высотой в пятьдесят-шестьдесят футов. Хозяин рассылал приглашения рабам с соседних плантаций, и в определенную ночь начиналось действо. До двухсот мужчин, женщин и детей собирались вокруг этой гигантской кукурузной кучи. Человек, слывущий хорошим певцом, забирался на самую вершину горы и громким чистым голосом заводил песню сбора урожая. Этот вид народных песен в последнее время незаслуженно забыт. Певец успевал исполнить несколько строк песни, когда ему начинал подпевать хор из сотен мужчин и женщин, взиравших на него снизу.

Песенные импровизации были посвящены процессу сбора урожая. Простые и точные слова необычайно сильно влияли на душевное состояние участников. Нигде больше я не слышал ничего подобного. В этой музыке было что-то дикое и странное, чего, как я подозреваю, больше нигде в Америке не услышишь.

Мало-помалу песни рабов, причудливые выражения, поговорки и истории из жизни начали собираться в нечто наподобие плантаторской культуры. Присутствие невольников создавало определенную романтику жизни на Юге. Дома без них выглядели унылыми и брошенными, и это не имело отношения к благосостоянию владельца. Без темнокожих жилище теряло значительную часть своего уюта.

Все четыре величайшие культуры Юга – табак, рис, сахар и хлопок – выращивались с помощью рабского труда. В те времена считалось, что никто, кроме темнокожих, не способен должным образом заниматься этим делом. Кое-где так полагают до сих пор. Впрочем, не только своим трудом был полезен раб белому человеку. Понимание жизни, чувство юмора и верность темнокожих скрашивали тяжелую жизнь белых людей на Юге. Нельзя сказать, что сам институт рабства способствовал развитию этих качеств. Напротив, в других странах невольничество развивало абсолютно иное. Полагаю, можно с уверенностью утверждать, что те вещи, которые делали терпимым рабство для белых и черных, были испокон веку присущи африканскому народу как никакому другому.

Писатели Юга, пытаясь воспроизвести очарование старой жизни, часто обращались к описанию жизни рабов. Например, Джоэль Чандлер Харрис⁵² в образе дядюшки Римуса представил тип темнокожего сказочника, который радует и наставляет маленьких детей «большого дома» своими причудливыми историями о животных. «Сказки дядюшки Римуса» прочно вошли в литературу не только Юга, но и всей Америки. Их можно считать бесценным наследием мирового фольклора.

Повествуя о моем родном штате Вирджиния, мистер Томас Нельсон Пейдж⁵³ представил в «Дяде Билли» и «Дяде Сэме» два типичных персонажа. Эти герои достойны изучения, если вы хотите понять психологию раба, живущего на плантациях штата. В рассказе «Мех для леди» дядя Билли оказывается проводником, философом и другом для своей хозяйки и ее дочери в тяжелые военные годы и в дни лишений. Он прячет их серебро, отказывается давать информацию солдатам Союза, молится со своей умирающей хозяйкой, утешает ее осиротевшую дочь и, наконец, выдает девушку замуж. После свадьбы старик сидит перед дверью своей хижины и вспоминает о былых временах. Вот как мистер Пейдж описывает размышления дяди Билли:

В ту ночь, когда проповедник вернулся к жене, а Ханна уснула, я сидел в лачуге, попыхивая трубкой, и видел, как они усаживаются на ступеньки перед домом. Их голоса звучали приглушенно, словно гудение пчел, и лунный свет растекался над двором. Я курил, и казалось мне, что плантация сейчас такая, какой она была прежде. Мои ноги не шаркают, когда я иду куда-то, лошади бьют копытом в стойле, а поле снова расчищено и окружено изгородью. Я чувствую запах цветущего клевера, а хозяйские малыши снова бегают вокруг, забираются мне на колени, называют дядей Билли и просят пойти с ними на рыбалку. Повзрослевшие дети теперь сидели на крыльце, и мерный гул их голосов растворялся в темноте.

В рассказе Пейджа «Масса Чан» дядя Сэм рассказывает скорбную историю о том, что произошло с его молодым господином во время Гражданской войны⁵⁴ на поле боя:

Масса Чан подозвал меня и сказал: «Сэм, мы победим в этой битве, а потом отправимся домой и найдем себе жен. Я вернусь со звездой на воротнике». Потом он добавил: «Если я буду ранен, отвези меня домой, слышишь?» Я ответил: «Да, масса Чан». Мы вдели ноги в стремена и кинулись в бой… Видели бы вы, как летали пули в тот день… Мы спустились по склону. Я ехал чуть впереди. Затем мы поднялись на холм, где бухали пушки. Огонь был такой силы, что нам пришлось остановиться. Многие были убиты… Масса Чан вдруг поднялся в стременах и крикнул: «За мной!»… Вы никогда не слышали настоящего грохота, если не были на том холме. Мой конь перевернулся через голову и швырнул меня на землю, словно сноп кукурузы. Думаю, это спасло меня от смерти… Оглянувшись, я увидел, что мертвый жеребец лежит на земле… Я вскочил и побежал к берегу. Все было усеяно ранеными и убитыми. Там же, с флагом в руках и с пулей в груди, лежал масса Чан. Приблизившись, я позвал его, но все было тщетно – он уже вернулся домой. Я поднял его, по-прежнему сжимавшего флаг, и понес обратно, как в те времена, когда он был младенцем. Тогда старый хозяин передал мне запеленатого ребенка и наказал беречь его, покуда я не умру. Я унес его тело с поля битвы, подальше от пушечных выстрелов, и положил под большим деревом… Через некоторое время он отдал богу душу. У меня было немного денег, и я смог раздобыть сосновые доски, чтобы в тот же вечер сколотить гроб. Тело массы Чана, завернутое в знамя, я уложил в гроб, но не стал крепко прибивать крышку, зная, что старая миссис захочет его увидеть. Ночью я погрузил гроб в санитарную повозку и двинулся в сторону дома.

Во Дворце изящных искусств в Сент-Луисе во время выставки 1904 года была представлена картина, которая произвела глубокое впечатление на всех белых и черных южан, которые знали достаточно о старой жизни, чтобы понять ее значение. Преподобный Карри из Мемфиса, штат Теннеси, рассказывая об этой картине в проповеди в своем родном городе 27 ноября 1904 года, произнес следующие слова:

Этим летом во Дворце изящных искусств в Сент-Луисе я увидел картину, которая заставила меня остановиться и заплакать. На ней была изображена сцена битвы: пыль из-под человеческих ног и лошадиных копыт, дым от пушек и ружей наполняли воздух. Разбитые повозки, тела раненых и убитых устилали землю. На переднем плане была изображена фигура темнокожего раба, который нес на своих сильных руках светловолосого англосаксонского юношу. Это был преданный слуга южанина. Он выносил мертвое тело молодого хозяина с поля брани, не обращая внимания на усталость и боль. Он нес его к тем людям, чья любовь превосходила только его собственную. Под картиной были такие слова: «Верность до гроба». У меня много знакомых, которые не раз становились свидетелями подобных сцен.

Рабы в Вирджинии считали себя лучше невольников Старого Юга. Даже после отмены рабства так полагает немало людей. Более того, герои рассказов мистера Пейджа без угрызений совести наслаждались благами, которые могли предложить им белые богачи. Возможно, не все понимают, что в те времена между невольниками существовали такие же различия в социальном статусе, как и у белых. Рабы зажиточного плантатора считали себя выше рабов бедного белого человека, у которого не было и шести невольников. Впрочем, жизнь всех этих темнокожих по сути мало чем различалась. У них были свои победы и поражения, как и у каждого из нас.

На самом деле, именно плантаторы собрали наиболее ценные свидетельства о жизни рабов, ведь именно они записывали так называемые плантаторские гимны. В этих песнях, которые распевали полевые работники, нашли отражение бесчисленные человеческие судьбы.

Мне часто приходилось встречаться и беседовать с темнокожими стариками, выросшими в рабстве. Порой этим людям было трудно выразить свои чувства. Иногда, однако, в их речи попадались интересные выражения, в которых отразилась вся их судьба. Один старый фермер, владеющий тысячей акров земли недалеко от Таскиги, сказал: «Мы здесь такие невежды, что не видим никакой разницы между свободой и рабством, разве что раньше мы гнули спину на кого-то другого, а теперь вкалываем на себя».

В другой раз я встретил пожилую женщину, которая сразу после войны покинула свой дом в Теннесси и поселилась вместе с коммуной других цветных в так называемом Теннесси Тауне, который сейчас является пригородом Топики, штат Канзас. В разговоре о ее жизни я спросил, не вспоминает ли она о прежних днях и не хочется ли ей повернуть время вспять. «Иногда, – ответила женщина, – мне кажется, неплохо бы вернуться в юность и увидеться со старыми хозяевами». Она на мгновение задумалась, а затем добавила: «Но они продали моего ребенка на Юг».

Кроме песен рабов, до нас дошло скудное число рассказов тех времен, которые показывают, как рабство выглядело для остальных людей. Сохранились свидетельства беглых невольников, созданные в соавторстве с их друзьями-аболиционистами, но, поскольку в основном эти тексты были написаны под влиянием антирабовладельческой агитации, в них, как правило, говорится об из ряда вон выходящих вещах. Однако до нас дошла история, которая дает представление о переменчивом характере невольничьей судьбы. Я имею в виду биографию Черити Боуэр, которая родилась в 1779 году недалеко от Эдентона, Северная Каролина, и дожила до преклонного возраста после обретения свободы. Она описала своего хозяина как очень доброго человека. По ее словам, случалось, он бил их кнутом из гикори⁵⁵, но никогда не позволял делать это своему надсмотрщику. Вот ее рассказ:

Моя мать нянчила всех его ребятишек. Она считалась очень хорошей служанкой, и наша хозяйка взяла за правило отдавать детей моей матушки на попечение своим детям. Я досталась Элизабет, второй дочери. Моя хозяйка была доброй женщиной. Бедной Черити она была как мать. Если Черити хотела начать прясть, она учила ее этому. Если Черити приходило на ум обучиться вязать, она в этом помогала. Если Черити надо было узнать, как кроить одежду, хозяйка и этому могла научить. Когда я выходила замуж, моя госпожа настояла на венчании, так как не считала правильным жениться без священника. Тем более она знала, что мы храним себя друг для друга. Ее дети обещали, что никогда не разлучат меня с мужем и детьми. Они говорили мне, что никогда не продадут меня, и я уверена, они не лгали. Но мой молодой хозяин попал в беду. Он приходил домой и сидел, положив голову на руки, часами ни с кем не разговаривая. Я поняла, случилась беда, и попросила его рассказать, что его так беспокоит. Он признался, что задолжал тысячу семьсот долларов, которые не может выплатить, и боится, что ему придется сесть в тюрьму. Я умоляла его продать меня и моих детей, чтобы избежать заключения. Я видела, как на его глаза навернулись слезы. «Не знаю, Черити, – сказал он, – посмотрю, что можно сделать. В одном ты можешь быть спокойна: я никогда не разлучу тебя с мужем и детьми, а там будь что будет».

Через два или три дня после этого он пришел ко мне и сказал: «Черити, как ты смотришь на то, чтобы тебя продали мистеру Кинмору?» Я сказала ему, что предпочту быть проданной ему, чем кому-либо другому, потому что мой муж принадлежал когда-то этому человеку. Мистер Кинмор согласился купить нас, и мы с детьми отправилась к нему жить.

Вскоре ее новый хозяин умер, а его жена не была так же добра к ней, как он. Тогда Черити принялась усердно трудиться, чтобы выкупить свободу своих детей.

У меня было шестнадцать детей, а еще двенадцать я выкормила для хозяйки. С рождения своего первенца я мечтала скопить денег и купить свободу для них. Для них это было важнее, чем для меня. Я была уже слишком стара и слишком привыкла быть рабыней.

Чтобы скопить денег и выкупить детей, она открыла закусочную прямо у себя дома. Если появлялись желающие отведать устриц и крекеров, она кормила их. Таким образом она собрала двести долларов, но ей все равно не удавалось вызволить даже одного из детей. В те времена было непросто освободить раба, даже если у тебя были средства. Черити рассказывала, что хозяйка «продавала детей на сторону, одного за другим, одного за другим». По словам женщины, она обязана своей независимостью «худому человеку в шляпе».

Иногда, он говорил: «Тетя Черити, приготовьте мне что-нибудь вкусненькое, а то мне сегодня нездоровится». Я всегда с удовольствием стряпала для него, а если у него не было мелочи, кормила его просто так.

Именно этот темнокожий торговец, согласно ее рассказу, в конце концов купил ее вместе с пятью детьми и подарил им свободу.

После этого я решила, что перееду в свободные штаты. Здесь я занимаюсь стиркой, моя дочь ловко орудует иглой, и мы очень неплохо живем.

В рабстве было много всего помимо тягот и жестокости – много нежного, человечного и душевного. Героические усилия, которые многие рабы прилагали, чтобы выкупить свободу себе и своим детям, заслуживают уважения наравне с преданностью, которую они часто проявляли на службе у хозяев. Так или иначе, учитывая качества, которые темнокожий человек развил в себе за времена рабства, нет поводов беспокоиться о его будущем.

Глава IV
Восстания рабов и черная угроза

По данным профессора Альберта Бушнелла Харта, до Американской революции в Соединенных Штатах произошло около двадцати пяти восстаний рабов. При этом не учитываются ни вспышки, происходившие до этого в Луизиане, ни те, что имели место в других испанских, французских и английских колониях в Вест-Индии⁵⁶.

Например, после английского вторжения на Ямайку в 1655 году рабы, сражавшиеся вместе со своими испанскими хозяевами против англичан, ушли в горы и в течение почти ста лет жили небольшими повстанческими коммунами. В 1738 году эти коммуны получили официальный статус. Общины просуществовали до 1796 года. Поселенцы построили себе новые дома и проложили дороги, которые в итоге открыли англичанам путь для нападения. Известно, что их потомки до сих пор живут на этой земле, в горных перевалах Ямайки.

Восстание рабов, которое в конце концов привело к созданию в 1804 году Черной Республики Гаити, было частью революционного движения, начавшегося во Франции в 1789 году. Многое было сказано и написано о жестокостях, творившихся в те времена на острове. Но я думаю, если сравнить происходившее на Гаити и в Санто-Доминго с событиями, имевшими место в тот период во Франции, то найдется не слишком много различий. Деятельность лидера восстания, Туссена-Лувертюра⁵⁷, достойна восхищения.

В 1831 году произошло самое значимое восстание, имевшее огромные последствия. Это надолго запомнившееся южанам выступление рабов возглавил Нат Тернер⁵⁸. Но еще до этого памятного события два темнокожих раба, Габриэль и Джек Боулер, в 1800 году предприняли попытку мятежа в Вирджинии. Бунтовщики собрали около тысячи цветных округа Хенрико и двинулись на город Ричмонд. Оползни, вызванные недавней бурей, заставили их остановиться. Участники мятежа рассредоточились в надежде продолжить путь на следующую ночь, но их выследили, и жителям Ричмонда удалось отразить атаку. За Габриэля и Джека Боулера была назначена награда. Их поймали и казнили.

Двадцать два года спустя в Чарльстоне, штат Южная Каролина, свободный темнокожий Дэни Беси организовал новое восстание. Беси прославился как знаток Библии, оказывая заметное влияние на общину. Особенно ярко это проявлялось на религиозных собраниях, которые он проводил в форме народного обсуждения. Заговор также раскрыли, а сам бунтовщик и тридцать четыре члена его отряда были преданы смерти.

Во времена моего детства в Вирджинии мне доводилось слушать истории, которые, сидя в хижинах, старики рассказывали о «пророке» Нате Тернере и об ужасах восстания 1831 года. Тернер проповедовал рабам в округе Саутгемптон, штат Вирджиния. Его мать, которая была очень религиозной женщиной, внушала сыну, что он, подобно Моисею, должен стать освободителем своей расы. Она прилагала огромные усилия, чтобы передать ему знания, которыми обладала сама, и заставляла его учить главы из Библии, особенно части из Ветхого Завета. Тернер впитал причудливую культуру плантаторских гимнов, что укрепляло веру в выпавшую на его долю миссию – даровать свободу своему народу.

Тернер вырос молчаливым, мечтательным человеком. Известно, что он задумал собрать большое количество рабов и укрыться с ними на болоте Дисмал, расположенном на юго-востоке штата Вирджиния. 21 августа 1831 года, веря, что исполняет волю Божью, Нат Тернер вместе с шестью товарищами отправился в путь. Вскоре к ним присоединились другие повстанцы. В результате их отряд насчитывал шестьдесят человек. План состоял в том, чтобы истребить столько белых, сколько возможно. За короткое время на разных плантациях было убито шестьдесят человек. Собралось местное ополчение. Вскоре подтянулись войска Соединенных Штатов. Повстанцы, численность которых на тот момент составляла более сотни человек, отчаянно сопротивлялись. Однако вскоре их взяли под стражу. Сорок три раба были преданы суду. В итоге двадцать один человек был оправдан, двенадцать – проданы за пределы штата, а двадцать, включая Ната Тернера и одну женщину, – осуждены и повешены.

В 1859 году в Харперс-Ферри произошел бунт Джона Брауна⁵⁹. В нем участвовало всего пять человек, из которых трое были рожденными на воле рабами, а двое – беглыми. Во время боя Дэнджерфилд Ньюби и Льюис Лири были убиты, Джон Коупленд и Шилдс Грин – схвачены, преданы суду и казнены. Осборн Андерсон оказался единственным, кому удалось бежать.

Ньюби был высоким, хорошо сложенным мужчиной в возрасте около тридцати лет. Двадцатичетырехлетний Лири родился в Северной Каролине. Он проживал в колонии цветных южан в Оберлине, штат Огайо, и получил хорошее образование. Коупленду, который являлся родственником Лири, на тот момент исполнилось двадцать два, и он был родом из Оберлина. Его тюремные письма, адресованные близким, доказывают, что это был умный и смелый молодой человек. Незадолго до казни в одном из своих посланий он обратился к брату с такими словами:

Мой тюремщик, капитан Джон Авис, – честный джентльмен с храбрым сердцем. Мы столкнулись с ним в Харперс-Ферри, и он сражался, как это подобает смелому человеку. С тех пор как мы оказались в его власти, он ограждал нас от оскорблений и поношений, которыми нас осыпали. Он поступил как отважный и благородный человек. Один из его помощников, мистер Джон Шитс, был очень добр к нам и делал все возможное, чтобы защитить нас от безумствующей толпы. Любимый мой брат Генри, если судьба когда-нибудь сведет вас и эти люди будут нуждаться в помощи, сделай это ради меня.

Утром в день казни Коупленд написал длинное письмо своей семье в Оберлин. Привожу один интересный фрагмент:

Скажу лишь, что я сожалею не об участи быть казненным – я не страшусь смерти. Мне жаль, что существует такой несправедливый институт, который вправе отнять жизнь у меня или у любого другого. Институт, для которого человеческая жизнь значит столько же, сколько ноль для бесконечности.

Шилдс Грин был беглым рабом из Южной Каролины, двадцати четырех лет от роду, не знавшим грамоты, но, по слухам, обладавшим выдающимися способностями и мужеством. По всему было видно, что, будь у него возможность получить образование, он стал бы выдающимся человеком. Грин приехал в Чамберсбург, штат Пенсильвания, чтобы присоединиться к Брауну и Фредерику Дугласу⁶⁰.

По рассказам Дугласа, когда он уже намеревался покинуть каменоломню Чамберсбурга, где у него состоялась беседа с Джоном Брауном, Грин спросил последнего: «Он остается?» Последовал утвердительный ответ. Грин взглянул на Брауна, затем на Дугласа и произнес: «Что ж, думаю, я тоже с вами».

В Харперс-Ферри разгорелся бой, но постепенно стало очевидно, что сопротивление бесполезно, и повстанцы попытались бежать. По дороге к арсеналу Грин попал под обстрел. Один из бойцов сказал, что ему лучше последовать за ними. Грин повернулся и посмотрел в сторону оружейного склада, перед дверью которого стояли его немногочисленные защитники, и спросил: «Думаешь, у нас нет шансов?» «Ни одного», – прозвучало в ответ.

Оказавшись в тюрьме, Грин постоянно отсылал Брауну письма со словами поддержки. Утром, в день казни Джона Брауна, Грин написал товарищу, что был счастлив оказаться рядом с ним и готов встретить собственную смерть.

Осборну Андерсону, родившемуся свободным в Пенсильвании, на тот момент исполнилось двадцать четыре. Он получил хорошее образование и по профессии был печатником. Это был способный от природы, простой в манерах и обращении человек. Ему принадлежит замечательный памфлет о бунте «Голос из Харперс-Ферри», написанный им после побега. В годы Гражданской войны он служил в одном из полков, сформированных из темнокожих. Умер Андерсон в Вашингтоне в 1871 году.

Великого восстания, которого на протяжении всего периода рабства так ожидали и боялись, не произошло. Однако страх перед всеобщим бунтом всегда преследовал Юг, способствуя нарастанию ненависти южан к темнокожим. Этот страх побуждал принимать законы, которые во многих южных штатах затрудняли, если не делали невозможным, освобождение раба. Обучение невольников чтению и письму считалось преступлением. На свободных темнокожих налагались суровые ограничения и налоги, которые низводили их в самое бедственное положение, в определенном смысле не менее печальное, чем рабство.

В отношениях между черными и белыми в те времена существовало не меньше сложностей и противоречий, чем сегодня. В Вирджинии хозяева обычно хорошо относились к рабам. Господин доверял своему рабу, заботился и защищал, нередко искренне привязываясь к нему. И все же рабовладелец никогда не мог избавиться от страха перед бунтом.

Рабство на Юге привело белого человека к очень странной дихотомии. Он научился разграничивать отношение к отдельно взятому темнокожему, которого он знает с детства и любит всей душой, и к черной расе в целом, которую он обличает и унижает. Эту дихотомию можно было наблюдать, к примеру, у таких политических деятелей, как экс-губернатор Вардман и сенатор Южной Каролины Тилдман. В публичных выступлениях они весьма резко высказывались в отношении чернокожих и выступали за самые жесткие законы, направленные на их подавление. При этом знавшие политиков темнокожие утверждали, что эти люди были необыкновенно добры к ним. Мистер Вардман и мистер Тилдман ненавидели абстрактных черных, но прекрасно ладили с реальными представителями расы, с которыми им приходилось иметь дело.

Существует мнение о том, что смутный, обезличенный страх, который хозяин испытывал перед рабом, был вызван предрассудками о диких инстинктах черного человека. Казалось, если не принять надлежащих мер, скрытая агрессия может в любой момент вырваться наружу и захлестнуть страну. Однако я больше склоняюсь к мысли о том, что большинство привезенных сюда темнокожих, вследствие опыта, полученного в Африке, либо из-за естественной предрасположенности, были более покорными и склонными к подчинению, чем любая другая раса или класс людей в подобных обстоятельствах. Думаю, истинная причина, по которой белый человек боялся черного, заключалась в том, что он чувствовал несправедливость самого института рабства и понимал, что, когда раб начинает осознавать свое положение, в нем должно проснуться стремление стать свободным.

Мне нередко приходится наблюдать за публичными людьми определенного сорта, которые выступают в прессе, в том числе используя политическую платформу, и заявляют об опасности, которой подвергается белая раса из-за присутствия темнокожих в этой стране. Очевидно, что в своих попытках разжечь расовую ненависть они руководствуются нечистой совестью. Если от темнокожего действительно исходит агрессия, то такое возможно только вследствие его желания восстановить справедливость. Несправедливость всегда порождает страх. Когда я слышу, как люди начинают рассуждать о «черной угрозе», мне хочется, чтобы они пообщались с теми, кто ездил с миссионерской миссией в Африку и провел годы среди диких племен, не зная страха и не испытывая тревоги за собственную жизнь. Бывает, в южных штатах горстка белых людей живет среди тысяч черных. Однако они не боятся ни восстаний, ни кровопролития. Эти люди доказали своим темнокожим соседям, что готовы помогать им в развитии. Мне известен случай, когда шесть белых женщин жили в общине, окруженной тысячами темнокожих. В радиусе многих десятков миль не было ни одного белого, который мог бы их защитить. Однако им нечего было бояться, ведь они пришли туда, чтобы оказать поддержку, и люди это ценили.

Изучая историю восстаний и заговоров, я был поражен тем фактом, что ни один из этих бунтов, похоже, не был спровоцирован местью или жестоким обращением, которому подвергались невольники. Дэни Беси не был рабом. В 1822 году он выиграл в лотерею одну тысячу пятьсот долларов и выкупил себя за шестьсот долларов. Истинная причина, побудившая его организовать заговор, скрывалась в другом. Согласно свидетельствам одного из соратников, Беси говорил, что «не поехал в Африку, так как у него не было такого желания; ему хотелось остаться и сделать что-то для своих собратьев». Другой свидетель тех событий заявил, что Беси «устраивало его собственное положение свободного человека, но все его дети оставались рабами, и он пытался сделать все возможное, чтобы их освободить».

Получив образование, Беси путешествовал по всему миру со своим хозяином – капитаном корабля. Он не только цитировал Библию, рассказывая об избавлении от рабства сынов Израилевых, но и по памяти воспроизводил речи многих ораторов, выступавших в Конгрессе, в частности выступление некоего мистера Кинга. Он приводил слова этого «друга всех чернокожих» о том, что тот «будет и впредь говорить, писать и публиковать памфлеты против рабства до тех пор, пока южные штаты не согласятся освободить своих невольников, поскольку рабство – это позор для страны».

Нат Тернер был человеком совсем другого сорта. Как я уже говорил, это был мечтатель, настоящий фанатик. Он сам настолько проникся верой в собственную богоизбранность, что его присутствие вызывало благоговейный трепет не только у черных, но и у тех белых, которые общались с ним после его ареста и накануне казни.

Тернера описывают как человека обычного роста, с «лицом истинно темнокожего человека». Мистер Грей, джентльмен, выслушавший признание подсудимого, рассказывает о нем следующее:

Ходили слухи, что он был невежественным и трусливым, а его целью являлись убийство и грабеж. Известно, что он никогда не имел ни доллара за душой, не был воцерковлен и не выпил ни капли спиртного. Что касается его невежества, то он, конечно, нигде не учился, но при этом умел читать и писать, а по врожденному уму и смекалке его вряд ли превзойдет кто-либо из тех, кого я знаю. Был ли он трусом? Причина, по которой он не сопротивлялся мистеру Фиппсу, говорит о решительности его характера. Увидев у Фиппса оружие, Тернер сказал, что понимает бессмысленность попытки бежать, ведь в лесу полно людей. В надежде спастись он принял решение сдаться и довериться судьбе.

Этот человек был абсолютным фанатиком, или же он прекрасно играл свою роль. В других вопросах Тернер обладал необыкновенной эрудицией, метким умом, который погубили глупые и опасные идеи. Трудно словами описать эффект, который производили его речи, произнесенные в тюремной камере. Хладнокровие, с которым он говорил о своих последних делах и намерениях, соседствовало со свирепым и одержимым выражением его лица в моменты, когда он впадал в исступление. Облаченный в окровавленные лохмотья, закованный в цепи, он, сверкая глазами, воздевал руки к небесам. Я смотрел на него, и кровь стыла в моих жилах.

История этих заговоров доказывает, что сами по себе отношения раба и хозяина порождали жажду вырваться на свободу. Каждый невольник, получивший достаточное образование, чтобы читать Библию или обычные школьные учебники, видел, как страна празднует собственную независимость, как любой человек стремится на волю. Он учился этому у своего белого господина. Фредерик Дуглас получил первые представления о свободе, прочитав знаменитые речи Уильяма Питта, лорда Чатема⁶¹, Фокса и Шеридана⁶² в книге «Колумбийский оратор», которая случайно попала к нему в руки.

Как только идеи о свободе проникали в сознание раба, обладавшего живым умом, они уже никогда не покидали его. Фредерик Дуглас, автор опубликованной в 1845 году «Автобиографии», рассказывает, как, еще будучи рабом в Мэриленде, он, сидя на берегу Чесапикского залива, часто наблюдал за проплывающими мимо кораблями и размышлял:

Вы отчалили от берега и свободны, я же раб, опутанный цепями! Вы весело движетесь под ласковым ветром, а я горюю под кровавым кнутом! Вы быстрокрылые вольные ангелы, летящие по миру, а я закован в кандалы! О, если бы я был свободен! О, если бы я был одним из команды и находился под защитой вашего корабля!

Отношения между представителями обеих рас развиваются вполне естественным образом, но этому прогрессу препятствует обезличенный страх, который белый человек испытывает перед темнокожим. Навязывание ненависти и противостояния отбрасывает нас далеко назад. После войны, например, нормальное политическое развитие южных штатов было заторможено страхом или его призраком. Белые боялись, что темнокожие вытеснят их с Юга и присвоят власть себе. На самом деле последние никогда не контролировали ситуацию. Ей управляли республиканцы Севера, которые приезжали в южные штаты, чтобы затем лоббировать свои интересы в Вашингтоне. Темнокожий человек не меньше белого желает наладить добрососедские отношения, чтобы представители двух рас жили в мире и согласии.

От временной власти, которую темнокожие удерживали во время Реконструкции⁶³, они получили так же мало, как и в результате успешных и не очень восстаний, путем которых они пытались обрести свободу до войны. Честно говоря, никому не хочется повторять этот эксперимент.

С тех пор как упразднили рабство, не проходит и недели, чтобы какая-нибудь газета не написала о том, что где-то вот-вот случится бунт темнокожих. Такого мятежа никогда не было. Подобие восстания темнокожих на Юге после отмены рабства произошло в конце семидесятых годов. Тогда, 7 мая 1879 года, в результате реального или воображаемого ухудшения ситуации делегаты из четырнадцати штатов собрались в Нэшвилле, штат Теннесси, и выступили с обращением к цветному населению Юга, порекомендовав темнокожим «уехать в те штаты, где они могут пользоваться всеми правами, гарантированными законами и Конституцией Соединенных Штатов». В результате в течение нескольких месяцев сорок тысяч человек переехали в Канзас. В основном это были выходцы из «черного пояса» Миссисипи и Луизианы. Произошедшее обернулось бедствием национального масштаба, спровоцировав острую нехватку рабочих рук в тех штатах, откуда бежали черные, а также смятение среди самих беженцев. Чтобы остановить этот процесс, пришлось вмешаться Фредерику Дугласу и другим правозащитникам, которые попытались остановить или хотя бы замедлить глобальное переселение.

Вероятность любого мятежа с каждым годом сокращается по мере того, как сами темнокожие восстают из рабства и заново обретают свои права. Они осваивают новые профессии, получают образование, становятся активными участниками общественной и политической жизни. Восстание могло бы произойти в регионе, где для темнокожего нет работы, но на сегодняшний день таких мест в стране практически не осталось.

Я могу проиллюстрировать это на конкретном примере. Осенью 1908 года я побывал в округе Маршалл у берегов Миссисипи. Черных людей здесь почти вдвое больше, чем белых, но со времен Гражданской войны тут не случалось ни одного народного волнения. Я поинтересовался у жителей, как получилось, что в их округе царят мир и гармония, и получил практически одинаковый ответ от представителей обеих рас. Его суть сводилась к тому, что темнокожие здесь являются значимыми членами общества. Они успешно занимаются фермерством, владеют ценными зданиями в деловых кварталах Холли Спрингс, главного города округа, ведут бизнес, торгуют продовольственными товарами, покупают и продают хлопок. Кроме того, для цветного населения здесь открыто несколько школ и колледжей. Восстание и беспорядки в этой местности для черных обернулись бы такой же трагедией, как и для белых.

Один из темнокожих, проживающих в округе Маршалл, мистер Маккиссак, работает бухгалтером в государственной организации «Одд Феллоуз», ежегодный оборот которой составляет порядка двухсот тысяч долларов. Эти деньги распределяются между различными банками в Холли Спрингс. Во время моего визита я узнал, что при малейшей опасности расового конфликта в округе Маршалл наиболее уважаемые люди города, черные и белые, собираются вместе с целью разработать план, который будет содействовать поддержанию мира. Например, однажды, когда сын малоимущей белой женщины был убит цветным, темнокожие первыми провели встречу, на которой была собрана значительная сумма для матери жертвы.

В последние годы у нас случалось несколько расовых конфликтов на Севере и Юге. Однако есть существенная разница, между беспорядками, которые учиняют в южных штатах и на севере страны. Толпа на Юге более отходчива и менее кровожадна, если можно так выразиться. Этому есть причина: на Юге каждый, даже самый никчемный, темнокожий знает в городе одного белого, на дружбу и поддержку которого он всегда может рассчитывать. Они могли подружиться, потому что кто-то из членов семьи белого владел черным или его родственниками. Возможно, цветной жил на плантации этого белого человека или там работал кто-то из членов его семьи. Вероятно также, что однажды он оказал белому какую-то услугу. Здесь каждый белый, как бы он ни относился к черной расе, знает одного темнокожего, которому он готов доверить все, что у него есть. На Юге именно личный контакт удерживает две расы вместе, и именно этого так не хватает на Севере.

В завершение темы восстаний на почве расовых разногласий я не могу не сказать пару слов о мужестве темнокожих. В то время как одни без конца осуждают темнокожего за то, что он излишне амбициозен и отказывается оставаться, как они говорят, «на том месте, для которого его создал Бог», другие утверждают, что темнокожий слишком покорен. Последние настаивают на том, что если бы у цветного хватило смелости встать и обличить своих недоброжелателей в тех же резких и горьких выражениях, которые используются по отношению к нему, то через некоторое время он завоевал бы уважение всего мира, и единственное препятствие на пути его прогресса было бы устранено.

Порой любопытно, иногда забавно, а время от времени прискорбно наблюдать за тем, как при обсуждении расовых проблем кто-то использует понятия «храбрость» и «мужество». В течение долгого периода после провозглашения свободы, как, впрочем, и сейчас, любой чернокожий был готов публично проклинать и оскорблять белого человека. И это почитают за великое мужество. Тридцатиминутная речь подобного толка, и он уже яростный правозащитник. Другой же человек в течение многих лет усердно работал, преподавал в школе для темнокожих, но в итоге лишь заслужил обвинения в том, что его предки угнетали рабов.

Иные белые приобрели известность, оскорбляя темнокожих. Есть и черные, которые сделали себе имя на унижении белых. Эти люди не знают жизни южан. Не требуется особого мужества для того, чтобы встать перед сочувствующей аудиторией и осудить зло, совершенное людьми, находящимися за тысячи миль. Столько же отваги потребуется для того, чтобы пятьсот вооруженных человек вышли на улицу и убили одного безоружного.

Отрадно, что в Соединенных Штатах все большее число белых и черных понимают: наивысшая храбрость присуща мужчине или женщине, которые помогают кому-то стать полезным или счастливым. Мир более всего нуждается не в том мужестве, которое причиняет кому-то боль и несет разрушения, а в том, что поддерживает и созидает.

Глава V
Свободные темнокожие во времена рабства

Осенью 1828 года квакер-аболиционист Бенджамин Ланди⁶⁴ познакомился в одном из бостонских пансионов с молодым человеком по имени Уильям Ллойд Гаррисон⁶⁵, который в то время издавал газету National Philanthropist. На следующий год, вернувшись из колонии освобожденных рабов, которую ему удалось посетить на острове Гаити, Ланди объявил в своем издании, что Гаррисон присоединился к нему в Балтиморе, штат Мэриленд, и отныне они совместно будут выпускать газету Genius of Universal Emancipation, первое в Соединенных Штатах аболиционистское издание.

Судьбоносная встреча Бенджамина Ланди и Уильяма Ллойда Гаррисона и их последующее объединение в Балтиморе знаменуют собой момент, когда агитация за освобождение темнокожих была перенесена из южных штатов в северные, и проблема рабства впервые прозвучала на национальном уровне. После восстания в Саутгемптоне в 1831 году антирабовладельческие организации, которых долгое время было немало, почти полностью исчезли. Исключение составляли несколько отчаянных правозащитников, таких как Кассиус Клей⁶⁶, который в 1845 году издавал в Лексингтоне, штат Кентукки, еженедельник True American, выступавший против рабства. Нигде на Юге больше не было изданий, в которых бы публично транслировалась идея отмены рабства.

Движение против рабства на Юге существовало всегда. Иногда оно затихало, но никогда полностью не сходило на нет. Свидетельством тому были свободные темнокожие. Несмотря на усилия, которые предпринимались для ограничения и сдерживания попыток рабов освободиться, число таких темнокожих продолжало расти как в южных, так и в северных штатах. Существование этой категории чернокожих стало безмолвным протестом южного рабовладельца против системы, которую публично он защищал и поддерживал.

В условиях существования рабства в стране положение свободного темнокожего было очень сложным. Он в определенном смысле оказывался аномалией, поскольку не принадлежал ни к одному из классов. Белые люди не доверяли ему, а рабы смотрели на него свысока. Несмотря на это, случаи, когда рабов освобождали, встречались достаточно часто. Обычно для этого использовалось завещание, согласно которому после смерти хозяина раб получал независимость и мог уехать в один из свободных штатов или в Либерию⁶⁷. Иногда белый человек давал рабу возможность выкупить себя. Среди наиболее известных людей, освободивших своих невольников, были Джордж Вашингтон⁶⁸, Джон Рэндольф⁶⁹ и главный судья Роджер Тони⁷⁰, автор знаменитого решения по делу Дреда Скотта⁷¹.

Если хозяин отпускал рабов по собственной воле, это часто считалось протестом белого человека против института невольничества. Позволяя темнокожим выкупать себя, он практически признавал, что система рабства несостоятельна, так как раба, способного на такой шаг, невыгодно держать в абсолютном подчинении. Некий плантатор с берегов Миссисипи откровенно признавался, что ему выгодно давать своим рабам возможность обрести независимость. Придумывая способ, который мотивировал бы их выкупать себя, он предлагал им делать это в рассрочку. После того как они скапливали достаточную сумму за счет переработок на плантации, хозяин разрешал им приобретать один день свободы в неделю. Таким образом они постепенно становились свободными.

Похожий метод иногда применяли некоторые амбициозные вольные темнокожие, стремясь выкупить членов своей семьи. В этом случае отец вносил плату, например, за сына или дочь. Затем дети вместе с отцом выкупали других родственников. Господин Монро Уорк, который сейчас работает учителем в Колледже Таскиги, рассказал мне, что именно так его дед выкупил жену и десять детей, включая отца мистера Уорка. Дед Монро, Генри Уорк, добившись свободы, уехал сначала в Цинциннати, а затем в Декейтер, штат Мичиган, где приобрел ферму и начал на ней работать, чтобы вызволить остальных членов семьи. Во сколько семье обошлась свобода, никто уже не скажет. Однако Монро знает, что его отец в свое время продал участок за одну тысячу четыреста долларов. Когда Генри Уорк умер, в рабстве оставались трое его детей, за которых он не успел внести плату. Экс-президент Либерии рассказал мне, что его отец выкупил себя и большинство членов семьи в рассрочку, а затем перевез их в Республику. Два сына, которые не захотели возвращаться в Африку, остались в Штатах и предпочли рабство.

Многие рабы попросту бежали от своих хозяев в Канаду или Африку. Число свободных темнокожих неуклонно росло. К середине XIX века порядка тридцати тысяч беглецов направились в Канаду, а двадцать тысяч вернулись в Африку, чтобы организовать государство Либерия. Число свободных темнокожих в Соединенных Штатах увеличилось с пятидесяти девяти тысяч четырехсот шестидесяти шести в 1790 году до четырехсот тридцати четырех тысяч четырехсот девяносто пяти в 1860-м. Это составляло около десяти процентов всего темнокожего населения того времени. Из этих свободных цветных более половины – двести шестьдесят две тысячи – проживало в южных штатах. В Мэриленде, Вирджинии и Северной Каролине было больше всего «свободных цветных граждан», как их иногда называли. По данным переписи населения 1860 года, численность рабов в Мэриленде составляла около восьмидесяти семи тысяч человек, а свободных темнокожих – восемьдесят три тысячи девятьсот сорок два человека. С 1830 по 1860 год число невольников в штате уменьшилось почти на шестнадцать тысяч, в то время как свободных стало больше на тридцать одну тысячу.

Многие почти сразу после освобождения вновь попадали в рабство. Их могли продать за неуплату штрафов или налогов, а в Мэриленде человек терял свободу, незаконно приехав в штат. В 1829 году число свободных темнокожих, которые попали в рабство за долги, стало столь велико, что этот вопрос привлек внимание общественности.

Были и другие пути повторно очутиться в неволе. В огромных количествах людей попросту похищали и продавали. Никакие законы не были способны остановить этот бизнес. В своей книге о внутренней работорговле профессор Коллинз из Клэрмонтского колледжа в Хикори, штат Северная Каролина, отмечает, что число свободных темнокожих, угнанных и проданных в рабство, «колебалось от нескольких сотен до двух-трех тысяч в год». Далее автор добавляет: «Очевидно, что число похищенных всегда превышало число сбежавших»⁷².

Тенденция освобождать рабов по личным соображениям того или иного рода возникла давно. В округах Йорк и Хенрико, штат Вирджиния, подобная практика велась еще в середине XVII века. Например, Томас Уайтхед из Йорка освободил своего раба Джона и завещал ему, помимо прочего, двух коров, дом и столько земли, сколько тот сможет обработать. Далее мистер Уайтхед выразил свою уверенность в благоразумии и честности бывшего раба, назначив его опекуном своей подопечной, Мэри Роджерс. Он также назначил этого человека попечителем ее имущества, но суд отказался разрешить темнокожему исполнять эти функции⁷³. Другой случай, зафиксированный в то же время, произошел с Джоном Картером из округа Ланкастер, штат Вирджиния. Будучи одним из крупнейших рабовладельцев в колонии, он даровал свободу супружеской паре. Каждому из них он подарил по корове и теленку, а также по три бочки индийской кукурузы. Затем Картер поручил предоставить им в пользование удобные жилища, древесину и столько земли, сколько пара сможет обработать. Он предусмотрел, что две дочери бывших рабов должны будут получить свободу, когда им исполнится восемнадцать. По достижении этого возраста в качестве приданого каждая получала по корове с приплодом, причем скотина могла пастись на хозяйских угодьях⁷⁴.

В период между 1635 и 1700 годами в колонии Вирджиния темнокожих рабов было мало, и бо́льшую часть работы выполняли белые слуги. При этом там проживало несколько африканцев, которым удалось занять достойное социальное положение. Некоторые из них умели писать в то время, тогда как школ было очень мало и образование оставалось роскошью. Некоторые темнокожие покупали себе землю. Например, в 1654 году сто акров в округе Нортгемптон были проданы некоему Ричарду Джонсону. В описании участка была сделана ссылка на смежные владения Джона Джонстона и Энтони Джонсона, которые также были цветными.

В первые годы рабства свободные темнокожие, по всей видимости, имели примерно те же права, что и другие граждане, за исключением того, как я уже говорил, что им не разрешалось держать в рабстве белых. Похоже, до окончания революции цветные, не отданные в рабство, имели право голоса во всех штатах, кроме Джорджии и Южной Каролины. В период с 1792 по 1834 год четыре приграничных штата – Делавэр, Мэриленд, Вирджиния и Кентукки – отказали темнокожим в избирательном праве. В Северной Каролине цветные, платившие государственный налог, принимали участие в выборах до 1835 года, когда новая конституция лишила их избирательного права. В Нью-Джерси они не могли участвовать в выборах с 1807 года, в Коннектикуте – с 1814 года, а в Пенсильвании – с 1838-го. Нью-Йорк в 1821 году потребовал от цветных необычайно высокого имущественного ценза⁷⁵.

Все эти изменения свидетельствовали о неуклонном развитии в Соединенных Штатах, как на Севере, так и на Юге, кастовой системы, которая исключала негра из обычных гражданских привилегий на основании его цвета кожи. В 1803 году Огайо потребовал залог в пятьсот долларов для темнокожих, прибывающих в штат. Цветной, даже будучи свободным человеком, не мог в то время давать показания в суде, если в процессе участвовал белый человек. Темнокожие не допускались к обучению в школах. Аналогичные законы были приняты Иллинойсом, Индианой и Айовой.

Иллинойс запретил въезд темнокожих в штат. В 1833 году судья Даггет из Коннектикута, за двадцать четыре года до решения по делу Дреда Скотта, постановил, что свободный темнокожий является человеком, но не гражданином. Это произошло в ходе рассмотрения дела против Пруденс Крэндалл. Молодая квакерша открыла школу для темнокожих детей в Кентербери, Коннектикут, вопреки закону, который предусматривал, что ни одно учебное заведение не может принимать цветных, не являющихся гражданами штата.

Общественная дискуссия относительно смертной казни только усугубила положение темнокожих в южных штатах. Порой им запрещалось продавать лекарства, пшеницу или табак, торговать продуктами или заниматься рыбной ловлей. Иногда свободные темнокожие не могли пересечь границу штата, а в других случаях освобожденный раб был обязан покинуть его незамедлительно⁷⁶.

Несмотря на лишения и трудности, с которыми сталкивались свободные темнокожие как на Севере, так и на Юге, история Штатов сохранила немало свидетельств того, как представители расы с исключительными способностями часто делали успешную карьеру в сфере бизнеса и политики. Так, Соломон Хамфрис после обретения свободы стал известным бизнесменом в Джорджии. Бенджамин Ланди нашел в Сан-Антонио темнокожего, который, выкупив себя и свою семью, успешно занимался бизнесом и имел в собственности много недвижимости.

Вольных темнокожих в Северной Каролине было больше, чем в других штатах, потому что, несмотря на строгие законы против свободных цветных, условия для развития здесь были лучше, чем в других частях страны. В результате многие из них часто оседали там и начинали свое дело. Описывая этот класс общества, профессор Джон Спенсер Бассетт отмечает:

Они были строителями, сапожниками, кузнецами, скрипачами, лоточниками, торговцами и так далее. Кроме того, белые часто договаривались с ними о какой-то подработке, если возникала такая необходимость. Было очень мало тех, кто скопил капитал и стал рабовладельцем. Хотя их приезд в штат был запрещен законом, к ним относились терпимо, поскольку их услуги были востребованы в обществе. В жилах многих из них текла индейская кровь, и в таких случаях к ним относились более снисходительно⁷⁷.

Профессор Бассетт повествует о нескольких вольных темнокожих, с историей которых ему удалось познакомиться чуть ближе. Эти люди жили в Ньюборне, округ Крейвен, Северная Каролина. Одним из тех, о ком упоминает Бассетт, был Джон Стэнли, сын рабыни африканского происхождения. Этот человек был освобожден Генеральной Ассамблеей по ходатайству миссис Лидии Стюарт, его любовницы.

Поскольку он начал свою карьеру в парикмахерском деле, его прозвали Парикмахер Джек. Стэнли купил несколько плантаций, на которых работали шестьдесят четыре раба и еще столько же свободных темнокожих. У него было три сына – Джон, Александр и Чарльз. Первый выучился на бухгалтера и работал в известной фирме, сколотив состояние или то, что в те времена считалось таковым, – около сорока тысяч долларов.

Говоря о других успешных цветных, о которых ему удалось найти записи, профессор Бассетт отмечает:

Много свободных темнокожих быстро учились бережливости и наживали состояние. Сохранилось немало свидетельств о том, как некоторые из них вскоре становились рабовладельцами. В Ньюборне, в частности, было несколько таких предприимчивых человек. Среди них выделялся Джон Гуд, незаконнорожденный сын белого господина, долгое время остававшийся рабом. Умерев, хозяин оставил после себя две дочери. Девочки не имели никакого имущества, кроме раба Джона, который работал парикмахером. Джон взял на себя содержание детей, поселил их в хороших домах и обеспечивал всем необходимым. Его порядочность поразила лучших людей города. Когда дочери старого хозяина вышли замуж, Джона освободили в знак признания его заслуг⁷⁸.

Были и другие практичные и успешные темнокожие, например Джон Грин – плотник и подрядчик, Ричард Хейзел – искусный кузнец, Альберт и Фриман Моррисы – «приятные молодые люди, снискавшие репутацию лучших портных в городе», Сципио – раб доктора Хьюза, кузнец и владелец конюшни. Портной Феллоу Брэгг был настолько хорош в своем деле, что многие знатные люди приходили в его скромную лавку в черном квартале.

Большинство из этих людей рано или поздно переехали в Цинциннати. Что с ними стало дальше, я не знаю. Для Ньюборна это были исключительные случаи, и все же они имели место. В штате проживало много свободных цветных. Обычно это были мулаты – незаконнорожденные хозяйские дети, которые сразу после обретения свободы находили пути для социализации.

Среди потомков свободных темнокожих жителей Ньюборна, с которыми я лично знаком, – достопочтенный Джон Грин. Этот человек в течение двенадцати лет был мировым судьей в Кливленде, штат Огайо, четыре года – членом Палаты представителей штата Огайо, два года – членом Сената штата, и девять лет возглавлял Бюро по распространению почтовых марок в Вашингтоне, заполняя перерывы в своей государственной службе практикой в адвокатуре Кливленда. Его отец был портным в Ньюборне. К моменту рождения Джона его семья уже более века была свободной.

Чарльз Чеснат⁷⁹, автор «Колдуньи» и других популярных рассказов о жизни южан, происходил из семьи свободных темнокожих из Фейеттвилла, Северная Каролина. Мистер Чеснат сообщил мне, что в Фейеттвилле до сих пор помнят темнокожего человека по имени Мэтью Лири, который до войны был владельцем нескольких акров земли, рабов, крупного магазина в деловой части города и красивого дома в престижном районе. В эпоху Реконструкции его сыновья занимали видные посты в Северной Каролине. Мэтью Лири-младший занялся политикой, а затем стал клерком в одном из правительственных офисов в Вашингтоне. Младший брат, достопочтенный Джон Лири, был первым цветным в Северной Каролине, принятым в коллегию адвокатов, членом которой он оставался до самой смерти. Насколько мне известно, одно время он был членом законодательного собрания штата.

Другим успешным свободным темнокожим Северной Каролины стал Джеймс Сэмпсон, который начинал плотником в богатом доме, а со временем превратился в видного бизнесмена. Законодательное собрание даже выпустило постановление, предоставившее его семье особые привилегии, которых не имели другие темнокожие. Его дети, Джон, Бенджамин и Джозеф, получили образование на Севере. Бенджамин окончил Абердинский колледж, после чего стал учителем в Уилберфорсе, штат Огайо. Во время войны Джон Сэмпсон издавал в Цинциннати газету о темнокожих. В послевоенные годы генерал Говард поручил ему присматривать за школами для цветных, которые были открыты в третьем округе Северной Каролины. Сэмпсон был избран казначеем и оценщиком Уилмингтона, а также выдвинут кандидатом в конгресс США, где, однако, потерпел поражение. По слухам, это произошло из-за того, что его отец до войны был рабовладельцем. Хотя Джеймс Сэмпсон действительно владел несколькими рабами, многие из них, если не все, обладали этим статусом номинально и работали с Сэмпсоном на добровольных началах. Недавно Таскиги посетил Джордж Сэмпсон, внук Джеймса. Сейчас этот человек преподает в Государственной общеобразовательной школе в Таллахасси, штат Флорида.

Нет оснований полагать, что темнокожие Северной Каролины имели больше возможностей для построения карьеры. Например, в городе Чарльстон, Южная Каролина, существовала колония «свободных темнокожих», которые гордились тем, что происходят от предков, которые не были рабами. В списке налогоплательщиков города Чарльстона за 1860 год указаны имена трехсот шестидесяти темнокожих, чья собственность была оценена в том году. Они управляли недвижимостью на семьсот двадцать четыре тысячи пятьсот семьдесят долларов. Из этих трехсот шестидесяти налогоплательщиков сто тридцать владели рабами, общее число которых составляло триста девяноста человек. Самый обеспеченный черный рабовладелец имел четырнадцать невольников. В этом списке «цветных» тринадцать человек отнесены к индейцам, но они совершенно точно были метисами. Как и везде, в Чарльстоне проживали индейцы, которые частично смешались с темнокожими, а частично сохранили свою идентичность.

В 1860 году население Чарльстона составляло сорок восемь тысяч четыреста девять человек, из них двадцать шесть тысяч девятьсот шестьдесят девять белых, семнадцать тысяч шестьсот пятьдесят пять рабов и три тысячи семьсот восемьдесят пять «свободных темнокожих». Из приведенных цифр следует, что эти свободные темнокожие, вероятно, владели имуществом, включая рабов, на сумму в миллион долларов. Среди невольников, принадлежавших темнокожим жителям Чарльстона, было несколько человек, которые на самом деле являлись рабами лишь номинально. Например, Ричард Холлоуэй, который занимал в городе видное положение, владел Чарльзом Бенфордом. Эти двое дружили и в то время являлись лидерами методистской церкви. Бенфорд договорился со своим белым хозяином об освобождении. Однако законы тогда были слишком суровыми, и хозяину было трудно отпустить своих рабов, особенно если те сами покупали себе право на вольную жизнь. Чтобы обойти закон, Чарльз Бенфорд попросил своего друга, Ричарда Холлоуэя, выкупить его, причем деньги на покупку предоставил он сам.

У свободных темнокожих жителей Чарльстона были рабы, находившиеся в доверительном управлении. Самой богатой семьей слыли Уэстоны, имущество которых оценивалось в восемьдесят тысяч долларов. Им также принадлежало тридцать шесть рабов, девять из которых они держали в качестве надсмотрщиков. Есть сведения о бывших рабах, которые относили себя к церкви Святого Филиппа. В основном это были невольники, которые выкупили себя и находились в доверительном управлении церкви.

Среди вольного цветного населения Луизианы существовало несколько поселений темнокожих африканского происхождения. Когда в 1853 году Фредерик Лоу Олмстед⁸⁰ посетил этот штат, он побывал в одном из таких поселений в окрестностях Натчиточес. По его словам, это были «честные и трудолюбивые граждане, которые не хуже плантаторов справлялись с необходимостью вовремя платить налоги. Один из них потратил сорок тысяч долларов на судебные издержки, но состояние его продолжало расти».

Состояние некоторых из этих плантаторов достигало пятисот тысяч долларов. Деревенька Вашингтон, расположенная недалеко от Опелузаса, в Сент-Ландри, раньше носила название Негровилль из-за большого количества проживавших там свободных темнокожих. Некоторые из них, по словам Олмстеда, были очень богаты и владели лучшими в штате сахарными и хлопковыми плантациями. Вот что Олмстед пишет по этому поводу:

Один сведущий человек, которого я встретил в Вашингтоне, в течение двух лет посещал местные плантации. По его словам, свободные темнокожие в штате во всех отношениях равны белым. Бо́льшая часть из них – это скромные, бережливые и лишенные амбиций люди, живущие в весьма стесненных условиях. Но есть немало богатых, умных и образованных. Самый лучший дом и самые изысканные угодья, которые Олмстед посетил в штате, принадлежали почти стопроцентно темнокожему человеку – очень смуглому мулату. Он и его семья были хорошо образованы, и, хотя их родным языком был французский, они свободно говорили по-английски, причем гораздо более грамотно, чем большинство белых. В их семье был нанятый воспитатель, и они владели более чем сотней рабов.

Недалеко оттуда, в соседнем приходе Сен-Мартен, жил мой друг Поль Кретьен. Его отец, свободный цветной, некоторое время трудился в окрестностях Калькасье, но потом вернулся в Сен-Мартен и построил прекрасный дом, в котором сейчас проживает Поль.

Значительная часть темнокожего населения Мобила, штат Алабама, в настоящее время является потомками этих темнокожих. Их свобода была гарантирована договором с Францией, согласно которому в 1803 году Луизиана переходила Соединенным Штатам. В заливе Мобил, примерно в двадцати милях от города, есть остров Мон Луи, которым владеют потомки двух семей. Нижнюю часть острова заселили ветераны войны, которые дожили до глубокой старости. Верхняя часть принадлежала капитану Джеку Коллинзу. Этот человек, настоящее имя которого – Макс Коллинз, поселился в этом месте в 1808 году. Он оставил потомкам большой участок земли с предписанием никогда не продавать его. Земля до сих пор находится во владении наследников, а также потомков рабов. Вдова покойного Бельтайра Дюретта – самый пожилой из ныне живущих представителей рода Коллинзов. У этой женщины семьдесят два внука и пятьдесят два правнука, девяносто семь из которых живут в общине Мон Луи.

Я упомянул здесь несколько случаев, которые показывают, что даже на Юге до Гражданской войны темнокожие добились определенного роста материального благополучия. Конечно, сейчас трудно установить, каким имуществом владели эти люди, но совокупная стоимость собственности двухсот шестидесяти двух тысяч темнокожих на Юге в 1860 году оценивалась примерно в двадцать пять миллионов долларов. Исходя из того, что мне удалось узнать, я считаю, что это заниженная оценка.

Учитывая успех, которого отдельные темнокожие смогли добиться до войны, возникает вопрос, почему огромная масса свободных представителей этой расы не достигла большего? В ответ на это я могу сказать, что тому было много причин, главная из которых заключалась в существовании «бедных белых». Рабство удерживало неимущего белого человека на низкой ступени социальной лестницы, но оно же препятствовало какому бы то ни было прогрессу цветного населения.

Помимо уже упомянутых трудностей, с которыми сталкивались свободные цветные, они также не имели права собираться в большом количестве, чтобы обсудить, как улучшить свое положение. Им было отказано в абсолютном большинстве прав. Они считались людьми, но не гражданами этой страны.

Несмотря на это, в Чарльстоне, Балтиморе, Вашингтоне, Нью-Йорке и других местах, где проживало большое количество свободных темнокожих, постепенно начали открываться небольшие общества взаимопомощи. Например, в 1790 году в Чарльстоне появилось так называемое Общество Брауновского братства. Эта организация была учреждена по предложению директора церкви Святого Филиппа, к которой принадлежало несколько свободных темнокожих активистов. Наряду с воспитанием духа товарищества среди своих членов целью общества было обеспечить детям возможность получить хоть какое-то образование. Посильную помощь получали достойные темнокожие, оказавшиеся в нужде. Также одним из первых дел стало приобретение участка для собственного кладбища. Кроме того, организация помогала сиротам. В числе успешных людей, которые в свое время получили поддержку общества, можно упомянуть епископа Дэниела Пейна, основателя Университета Уилберфорса. Организация существует по сей день и недавно отметила свой столетний юбилей. Сохранилась любопытная запись, которая рассказывает об изгнании одного из членов общества. Этот человек содействовал похищению и продаже в рабство свободного темнокожего.

Успех первой организации привел к созданию других подобных обществ взаимопомощи. Так, в 1802 году было основано Общество дружбы и любви к людям, в 1813 году – «Дружеский союз», а позднее – «Дружеский моралист», Братская ассоциация и «Единство и дружба». У каждого из них были свое кладбище и своя система оказания поддержки нуждающимся.

После попытки заговора Дэни Веси в 1822 году все эти организации попали под подозрение, и было время, когда их существование оставалось под большим вопросом, однако ни одна из них никогда не прекращала своей работы.

В период жизни в Балтиморе Фредерик Дуглас посещал одно из таких объединений – Общество саморазвития Восточного Балтимора. Организация была создана несколькими свободными темнокожими молодыми людьми, которые, как и Дуглас, работали корабельными плотниками. Он принимал активное участие в деятельности этой организации, хотя, будучи рабом, вскоре был исключен. По его рассказам, это сообщество молодых людей помогло ему завершить образование, которым он уже давно втайне занимался. Поскольку в Балтиморе в то время проживало, вероятно, больше свободных темнокожих, чем в любом другом городе, за исключением Вашингтона, естественно, что там должно было возникнуть значительное количество таких организаций образовательного и благотворительного характера. Балтимор, по сути, был родиной таких обществ взаимопомощи, многие из которых появились еще в 1820 году.

Нью-йоркское общество взаимопомощи существует уже более ста лет. Оно провело свое первое собрание в здании школы на Роуз-стрит в 1808 году, почти за двадцать лет до отмены рабства в штате. Хотя за последние годы число членов общества не выросло, оно развивается за счет выгодного вложения инвестиций. Первый дом, который получила в собственность эта организация, располагался на Бакстер-стрит, неподалеку от квартала Пяти углов, где впоследствии провозгласили отмену рабства. Здание купили в 1820 году за одну тысячу восемьсот долларов, а после его продажи на часть вырученных денег была приобретена многоуровневая квартира в доме № 43 на перекрестке 66-й улицы и Гринвич-авеню.

В Мэриленде на эти организации не распространялся общий запрет на публичные собрания свободных темнокожих. В других местах в южных штатах такого послабления не было, и, хотя закон обычно тем или иным способом удавалось обойти, нередко членов этих организаций арестовывали, штрафовали, а иногда и отправляли в тюрьму. Фредерик Лоу Олмстед в первой главе своих дневников описывает один из таких случаев, произошедших в Вашингтоне, округ Колумбия:

Темнокожее население добровольно поддерживает несколько церквей, школ, обществ взаимопомощи и благоустройства. Среди этих людей, очевидно, есть те, кто обладает недюжинным умом. В полицейских отчетах, опубликованных за последнее время в городских газетах (апрель 1855 года), есть сведения о задержании двадцати четырех «благовоспитанных цветных мужчин» (так они были названы). Вечером один из сторожей обнаружил их собрание в помещении для охраны. Цель встречи, по-видимому, была мирной, и когда участники предстали перед судом, не было озвучено никаких доказательств того, что у них были какие-либо преступные намерения. При обыске были изъяты: Библия, труды Сенеки, устав общества, целью которого, как было сказано, являлось «излечение больных и погребение мертвых», а также подписная бумага «на покупку свободы Элизы Ховард» – владелец этой молодой женщины готов был продать ее за шестьсот пятьдесят долларов. Сложно придумать, что могло бы лучше охарактеризовать этих бедняков, слуг и рабочих, чем этот набор вещей, обнаруженных у них во время обыска⁸¹.

Низкий уровень прогресса, которого добились свободные темнокожие периода рабства, объясняется тем, что им не позволяли объединять усилия в сколько-нибудь значительной степени. С другой стороны, ничто так не препятствовало и не сдерживало развитие темнокожего населения после отмены рабства, как тот факт, что им пришлось учиться объединять свои усилия для общей пользы.