Kitobni o'qish: «Энцо Феррари. Биография»
Brock Yates
FERRARI: THE MAN, THE CARS, THE RACES, THE MACHINE
Фото на обложке: © Bernard Cahier / GettyImages.ru
© by Brock Yates with new material by Stacy Bradley
© Качалов А. А., перевод на русский язык, 2018
© ООО «Издательство «Эксмо», 2018
Предисловие издания 2017 года
Опубликованная в 1991 году книга «Enzo Ferrari: The Man, the Cars, the Races, the Machine» получилась честной и местами сырой биографией Феррари, рассматривавшей его жизнь в контексте его семейных уз, темперамента, образования, социально-экономического положения в стране, разоренной финансово двумя мировыми войнами, депрессии и личной вражды с Fiat, растянувшейся почти на полвека. Брок изучил обстоятельства рождения Энцо, его жизни и смерти; отсеял сплетни и мифы вокруг человека, предложив читателям четкий образ Энцо Феррари без лишнего романтизма и благоговейного трепета, который испытывали к нему многие биографы-современники.
Когда книга увидела свет, Брока принялись в равной степени как хвалить, так и поносить. Историки превозносили его точность и впечатляющую глубину исследований, в то время как адепты веры Феррари осуждали биографию за то, что она показала человеческую сторону Энцо, его пороки и недостатки без прикрас и розовых очков слепого обожания. Книга давала не восторженное переосмысление жизни Феррари, а скорее реалистичный и удивительно эрудированный взгляд на то, что двигало им всю его жизнь от колыбели и до могилы; без стеснений и ограничений.
Брока всегда поражала гневная критика со стороны тех, кто не соглашался с написанным им портретом Феррари.
ЕСЛИ БЫ ЭНЦО БЫЛ СЛАБЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ЕГО КОМПАНИЯ ПОЧТИ НАВЕРНЯКА УШЛА БЫ КО ДНУ, НЕ ОСТАВИВ ОТ СЕБЯ ДАЖЕ МАЛЕНЬКОЙ СНОСКИ В АННАЛАХ ИСТОРИИ.
При этом Энцо не был дилетантом. Он был безжалостным, жестким, порой даже жестоким и часто деспотичным человеком, создавшим компанию, пережившую тяготы военного времени и продолжительный период стоявшую на пороге финансового краха, пока Энцо пытался отыскать ей место в условиях невероятно изменчивого политического климата тех лет. Его сила воли, проницательность в бизнесе и даже его мужицкое хамство вкупе обеспечили компании долголетие, заложив фундамент, на котором смогли расцвести Scuderia Ferrari и Ferrari S.p.A.
Вера Брока в журналистскую честность была священной, и хотя он никогда не прогибался под давлением критики, он все же был достаточно честным с самим собой и склонным к самокопанию, чтобы уметь отстраняться от темы и рассматривать ее со стороны в попытках понять, что именно можно и нужно было бы изменить. Это самокопание началось практически сразу после публикации «Enzo Ferrari: The Man, The Cars, The Races, The Machine».
Как и любой писатель, Брок подолгу мучительно размышлял о правильности выбранных слов, построении фраз и проведенных исследованиях материала. Достаточно ли труда он вложил? Достаточно ли сказал слов? А может, сказал слишком много? Эти вопросы повисали в воздухе и в конечном счете на долгие годы стали темой наших с ним разговоров, мы часто вместе обсуждали, какие изменения он хотел бы внести, какие фразы с охотой отполировал бы и какую информацию исключил бы из текста, если бы такая возможность представилась.
Будучи его дочерью, я большую часть своей жизни провела в окружении машин, писателей и автогонок, за дебатами о достоинствах его работ, и часто была ретранслятором его мыслей, его доверенным лицом и буфером, впитывавшим в себя его страхи и сомнения. При необходимости я исполняла роль его чирлидерши, но чаще хвалила и восхищалась великолепием его ремесла, его невероятными оборотами речи. Став старше и увереннее, я превратилась в его редактора и ассистента, а после того как ему диагностировали болезнь Альцгеймера, я стала его ходячей памятью, его архивариусом и главным критерием оценки работ.
Когда появилась возможность переиздать биографию Энцо, я из наших с ним прошлых разговоров уже знала, какие изменения в книгу необходимо внести, чтобы ее уровень соответствовал уровню наследия моего отца. Болезнь Брока прогрессировала, в какой-то момент достигнув той стадии, когда он уже не мог помогать мне вносить нужные корректировки, но, учитывая близость наших взаимоотношений и мое четкое понимание его желаний, могу с уверенностью сказать, что теперь книга точно завершена.
Тем читателям, кто знаком с первым изданием биографии, изменения в оригинальном тексте покажутся несущественными, однако они имеют ключевое значение для общего тона повествования, при этом подлинный образ Энцо они никак не меняют. В новом издании были исправлены мелкие ошибки, старомодный лексикон, который может показаться кому-то оскорбительным по современным стандартам, был подправлен в лучшую сторону, а кроме того, были добавлены прекрасные новые фотографии. Наибольшее сожаление у Брока вызывало включение в первое издание биографии определенной информации, которую невозможно было проверить и которая, несмотря на активные ее обсуждения, все же была ближе к спекуляциям и слухам, нежели к реальным фактам. Некоторые такие куски были целиком вырезаны из переиздания, но они никоим образом не сказались на биографии в целом и не уменьшили ее значимости. Последним штрихом стал мой собственный вклад в книгу. Если первое издание за авторством Брока завершалось смертью Феррари, то во второе я включила добавление, в котором пересказываются события из жизни компании, произошедшие уже после смерти Энцо.
На момент публикации портрет Феррари, написанный пером Брока, был довольно кратким, ибо никто не был готов к тому взлету Ferrari, что произошел с компанией в последующие за смертью Энцо годы, когда ей удалось пробиться в лидеры мирового рынка. В свете этого стремительного роста никакая биография Энцо не может считаться по-настоящему завершенной без изучения того, какими получились для Ferrari три десятилетия, минувшие со дня его смерти.
Включая добавление в эту книгу, я не пытаюсь заново изобрести велосипед. Смерть Феррари в 1988 году ставит точку в контексте биографического повествования, но прогресс компании и ее продолжительный метеорный взлет после его смерти дает возможность лучше понять беспощадную волю и твердую решимость человека, стоявшего за компанией при жизни и продолжающего ассоциироваться с ней и в смерти.
За 29 лет, минувших со дня смерти Энцо Феррари, компания его имени вторично оказалась на грани финансового краха, прошла через реструктуризацию, отдав 90 % своих акций Fiat, а ее гоночная команда пережила немало перемен, невероятных взлетов и падений в Формуле-1. 2014 год ознаменовался самыми крупными изменениями в современной истории Ferrari: Лука ди Монтедземоло неожиданно «ушел в отставку» с поста председателя совета директоров компании, а концерн Fiat-Chrysler объявил об отчуждении Ferrari и превращении ее в автономную компанию.
Богатое разнообразие информации и сложность образов многих игроков, так или иначе имевших отношение к Ferrari за последние три десятилетия, подавили бы своей тяжестью большинство биографических книг, но проницательность Брока и его мастерство режиссера создали благоприятные условия для продолжения изучения компании в контексте того видения и той структуры, что спроектировал для нее Энцо за свою долгую и обросшую легендами карьеру.
В этом свете совершенно необходимым выглядит стремление по максимуму охватить актуальную историю Ferrari, сосредоточив основное внимание на переходе контрольного пакета акций компании в руки Fiat; непростых и зачастую враждебных отношениях сварливых ди Монтедземоло и Серджио Маркьонне, с трудом уживавшихся вместе; взлетах и падениях Ferrari в мире Формулы-1 и взрывной, таинственной натуры Ferrari не только как автомобиля, но и как известного на весь мир бренда.
Новый материал подчеркнет самые важные и определяющие моменты последних трех десятков лет, но не коснется мелочей, в которых можно надолго увязнуть. Моим намерением было не увести внимание читателя от самой биографии, но скорее добавить самые важные и знаковые моменты, которые определяют и олицетворяют то, что в настоящее время представляет из себя Ferrari.
Учитывая востребованность на рынке всего, что ассоциируется с Ferrari, и то, каким почитанием пользуется компания по всему миру, эта биография становится для сегодняшних читателей актуальной как никогда, а включенные в нее добавления вдохнут новую жизнь в и без того важную и пользующуюся заслуженным уважением биографию, предлагая молодому поколению адептов веры Ferrari, с готовностью принимающих все, что имеет отношение к марке, свежий и проницательный взгляд на историю компании.
Переиздание этой книги не стало результатом одиночных усилий с моей стороны. Это был долгий процесс, за участие в котором я бы хотела отблагодарить нескольких человек, позволивших мне обновить труды Брока и внести небольшие правки, не дававшие ему покоя все те годы, что минули с публикации первого издания. В первую и главную очередь я должна отблагодарить свою маму Памелу, музу Брока, старательно трудившуюся над тем, чтобы заново познакомить с его работами новых читателей, и одновременно осознавшую, что сейчас настало идеальное время для повторной публикации этой работы.
Также я благодарна Майклу Манну за то, что он выбрал «Enzo Ferrari: The Man, The Cars, The Races, The Machine» в качестве основы для своего нового фильма. Он невероятно кропотливо работает над созданием великолепного сценария, который отразит достоинства этой биографии и одновременно отдаст дань уважения наследию Энцо. Брок был в восторге от вашей твердой решимости и стремления рассказать эту историю на большом экране.
Отдельное спасибо Кэрол Манн, самому невероятному литературному агенту и поистине потрясающей женщине, годами хранившей верность Броку. Без нее этот проект никогда не сдвинулся бы с мертвой точки.
Спасибо Айлин Джордж и Стиву Россини за их громадную помощь с форматированием структуры книги и фотографий, включенных в нее.
В чисто личном плане я бы хотела сказать спасибо Даррену Бруксу, Курту Фатеру и Джиму Ван Шаффелю. В обстоятельствах болезни Брока и его последующей смерти ваша дружба, сила и юмор сыграли важнейшую роль, так как помогли мне справиться с болью, сосредоточиться на задаче и выполнить обещания, данные отцу.
Большое спасибо Тодду, чьи любовь и вера в мои способности, а также невероятная забота по отношению к Броку, имели колоссальное значение. Ты всегда будешь моим эхом и моим утешением.
И, наконец, я хочу поблагодарить самого Брока, породившего во мне страсть к печатному слову и поверившего в мою способность быть его голосом, когда его собственный умолк вследствие тяжелой болезни. Уважение и любовь, которые я испытываю по отношению к тебе, невозможно измерить, я буду скучать по тебе каждый день своей жизни.
Брок ушел в мир иной 5 октября 2016 года после долгой и отчаянной битвы с болезнью Альцгеймера. Его влияние на мир автомобильной журналистики не имеет себе равных. Он нежно любил свое ремесло и каждый аспект собственной карьеры. Пилоты, гонки, история и люди, связанные с миром автоспорта, были воздухом, которым он дышал, и каждый день своей жизни он испытывал благодарность судьбе за карьеру и дружбу со многими своими друзьями. Он никогда не считал свои успехи чем-то само собой разумеющимся, а самым тяжелым днем его жизни стал тот, когда он в последний раз выключил свой компьютер, понимая, что больше никогда не сможет сказать правды в лицо сильным мира сего, дискутировать о ярких моментах очередной гонки или преодолеть своим словом со страниц журналов или книг многие мили и достучаться до других таких же энтузиастов спорта.
Мы с ним до самого конца беседовали о машинах и Ferrari, до тех пор пока в комнате не остался звучать только мой собственный голос. Мы перелистывали страницы в книгах, смотрели гонки по ТВ и улыбались, воскрешая угасающие воспоминания о давнишних моментах, случившихся в Дайтоне, в Уоткинс-Глен или на скоростном треке в Шарлотте. Когда отец умер, мой муж сказал, что Брок наконец освободился и стал самим собой. Мне понадобилось какое-то время, чтобы переварить эти слова. Тодд имел в виду, что после смерти Брок стал прежним Броком. Его больше не сковывал Альцгеймер, он вновь воссоединился со своими воспоминаниями, знаниями и навыками. В таком его образе я нахожу для себя утешение. Теперь он окружен легендами своего прошлого, теми великими гонщиками и друзьями, вместе с которыми взрослел и развивался. Как прекрасно представлять его снова рассказывающим свои байки и вспоминающим те тихие, давно минувшие дни. Я буду лелеять эту мысль в своем сознании, надеясь, что она поможет мне пережить горе. Брок свободен и умиротворен, он снова стал самим собой, и я так горжусь, что сыграла свою маленькую роль в возвращении его биографии Энцо Феррари к жизни.
Стэйси Брэдли,2017
Предисловие издания 1990 года
БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ЖИЗНИ ЭНЦО ФЕРРАРИ ЕГО ПОЯВЛЕНИЯ НА ПУБЛИКЕ ЯВЛЯЛИ СОБОЙ БЕЗУПРЕЧНО ОТРЕПЕТИРОВАННЫЕ СПЕКТАКЛИ, ОБСТАВЛЕННЫЕ ТАКИМ ОБРАЗОМ, ЧТОБЫ УСИЛИТЬ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОТ ОБРАЗА ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА.
Своим присутствием он внушал окружающим трепет, был до крайности уверен в своей способности доминировать над толпами благоговейных клиентов, нетерпеливых поставщиков, склочных и порой драчливых журналистов и любопытных фанатов. С возрастом «папа римский Севера», как его часто называли, стал вести все более затворнический образ жизни, лишь укрепивший его репутацию царствующего монарха. То, что простой выходец из Модены превратился в практически сверхчеловеческую фигуру в восприятии своих преданных поклонников по всему миру – что, в свою очередь, принесло колоссальные прибыли предприятиям Модены, которыми он управлял на протяжении почти шестидесяти лет – не было случайным стечением обстоятельств.
У меня была лишь одна частная встреча с Энцо Феррари – в конце лета 1975-го. Я находился в Маранелло вместе с Филом Хиллом, великим американским гонщиком, выигравшим для Ferrari чемпионат мира в 1961 году, после того как его главный соперник и партнер по команде граф Вольфганг фон Трипс трагически погиб, разбившись в страшной аварии в Монце. Хилл, чувствительный и вдумчивый человек, год спустя покинул Ferrari под аккомпанемент громких обвинений в адрес команды, отвечавшей ему тем же. Когда мы с ним прибыли в город для работы над документальным фильмом, он уже 13 лет как был в разрыве с Ferrari. Без предупреждения Хилла вызвали в темный, со стенами синего цвета, офис команды, и по причине, до сих пор мне не ясной, туда же был приглашен и я, американский журналист, не имевший никаких формальных связей ни с Хиллом, ни с предприятием Ferrari, отчего мое присутствие на встрече казалось абсолютно излишним.
Энцо Феррари оказался более импозантным мужчиной, чем я ожидал. При росте почти в 190 см он был на полголовы выше Хилла, который, как и многие пилоты-профессионалы, был худощавым, почти что хилым человеком. Хозяину, пригласившему его, было тогда уже 77 лет, но двигался он с бесцеремонной легкостью успешного итальянца, его выдающийся подбородок смотрел вперед, грудь была выпячена, руки раскинуты, а крупные кисти были раскрыты плашмя и повернуты к небу, как бы подзывая к себе гостя. Зачесанные назад седые волосы, диктаторский римский нос и скучный серый костюм были хорошо известными фирменными чертами облика Феррари, а потому меня они не удивили. Очки, ставшие привычным элементом его публичного образа и добавлявшие его виду зловещие нотки, словно он был стареющим мафиозным capo, на сей раз отсутствовали, обнажая ясный, цепкий и внимательный взгляд. Но больше всего меня шокировал его голос, мягкий и звонкий. Я ожидал услышать зычный, мощный голос, высокий и властный, или, быть может, даже бормотание в духе Брандо, воплотившего на экране образ Крестного отца в недавно вышедшем одноименном фильме. Но в тишине кабинета звучали только мягкие, вельветовые тона. О припадках гнева Феррари, когда он натурально ревел на окружающих, ходили легенды, но в тот день, день примирения, он говорил слабо, приглушенно и подавленно.
Он обошел сбоку свой массивный и совершенно голый стол и заключил Хилла в свои объятия, едва не удушив калифорнийского гонщика, а в это время я стоял рядом и ощущал явный дискомфорт, наблюдая за этим натянутым, эмоционально тяжелым и сильно запоздалым воссоединением. В то время я слабо понимал итальянский, но смог расшифровать достаточно много из сказанного в разговоре, чтобы осознать, что обмен репликами получился сухим и формальным. Старые раны еще не зажили. (С годами Феррари и Хилл уладили свои разногласия, и американец стал частым гостем в Маранелло.) Короткая встреча завершилась еще одними объятиями и вручением нам двух подписанных экземпляров книги неофициальных мемуаров Феррари, известной под названием «Красная книга». Вполне очевидно, что тогда у меня не было ни малейшего представления о том, что однажды на мою долю выпадет колоссальная задача написания биографии этого могущественного и противоречивого человека.
По иронии судьбы, Феррари оставил после себя очень мало «бумажных следов», если не считать ряд тщательно отредактированных, неофициальных биографий, спорадически публиковавшихся – открыто и в частном порядке – в период с 1962-го и до начала 1980-х с вполне конкретными корыстными целями. Его личная корреспонденция по большей части ограничивалась деловой перепиской.
Довольно быстро я открыл для себя, что
В РЕАЛЬНОСТИ СУЩЕСТВОВАЛО ДВА ЭНЦО ФЕРРАРИ: ЛИЧНОСТЬ, КОТОРОЙ ОН ПРЕДСТАВАЛ В ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ, И ЕЕ ИСКУСНО ПРОРАБОТАННАЯ ПУБЛИЧНАЯ ВЕРСИЯ.
Я намереваюсь максимально точно и рассудительно рассказать историю настоящего Энцо Феррари, который на самом деле был амальгамой двух своих ипостасей.
Полученный результат может оскорбить многих его поклонников, твердо уверовавших в то, что он – полубог, гений, собственноручно создававший великолепные автомобили из кусков стали и алюминия. К сожалению, это не так, и решение препарировать этот миф вне всяких сомнений аукнется мне обвинениями в ревизионизме и стремлении раскопать в грязном белье легендарного человека неприглядные подробности его жизни. Но эти обвинения бесконечно далеки от правды. Я взялся за этот проект без каких-либо предубеждений и предвзятости. Но читателю стоит помнить о том, что после своей смерти Энцо Феррари стал отдельной мини-индустрией, какой простые смертные не бывают и при жизни. Вокруг мифа Феррари была выстроена громадная финансовая структура. Компании вроде Fiat SpA, которая теперь владеет брендом – равно как и всей итальянской автомобильной промышленностью в целом – полагаются на миф Феррари с целью укрепить свою репутацию по части передовых технологий и их применения. Более того, после смерти основателя компании зародился растущий рынок коллекционирования автомобилей марки. Сотни миллионов долларов вкладывались даже в самые рядовые модели Ferrari с целью превращения их в предметы высокого искусства. Изначальное стремление подкреплять ауру Энцо как человека, создававшего подобные машины, в итоге скатилось к банальной спекуляции товаром. (Было несколько случаев, когда озабоченные владельцы «Ferrari» спрашивали у меня, не скажется ли негативным образом публикация моей книги на стоимости их автомобилей.) Помимо тех, кто имеет финансовый интерес в мифологеме «Ferrari», по всему миру существует и огромное количество простых энтузиастов, отчаянно болеющих за «Ferrari» в автогонках, коллекционирующих памятные предметы с символикой команды, восславляющих подвиги и достижения марки, и в целом проповедующих веру Феррари. Фигуру Энцо Феррари окружает бездумное фанатское поклонение, масштабы которого сродни тому, что окружало давно уже почивших идолов вроде Элвиса или суперзвезд кино Джеймса Дина и Мэрилин Монро. Следовательно, любая критика этого человека наверняка спровоцирует ураган гневных оскорблений. И пусть. Моя задача здесь – написать настолько точный, бесстрастный и честный портрет этого многогранного и сложного человека, насколько это возможно. Если итоговый результат оскорбит каких-нибудь инвесторов или приверженцев веры, ничего не поделать.
На подготовку этой книги было затрачено несколько лет. Выше я перечислил множество мужчин и женщин, помогавших мне в процессе исследования, открыто предоставлявших мне материал из-за кулис и делившихся личными воспоминаниями. Всем им я безмерно благодарен. Но несколько личностей заслуживают отдельных упоминаний и благодарностей. Во-первых, я обязан отблагодарить своего редактора Дэвида Гернерта, чей плодородный мозг первым породил идею написания биографии Феррари; во-вторых, спасибо Гэйл Янг, моему секретарю, которая печатала и перепечатывала этот манускрипт с неизменным добрым юмором; и, наконец, самая главная благодарность – моей супруге Памеле. Именно она разъезжала со мной по Европе и Америке, помогая с переводом и поиском источников, и все это время играла роль моего лучшего друга и советника.
Всем и каждому, причастным к этому проекту, а также сотням мужчин и женщин, приложившим столь огромные усилия для построения империи Ferrari и формирования ее загадочного образа, я говорю искреннее «спасибо».
Брок ЙетсВайоминг/Нью-Йорк1990 год
Глава 1
Автострада до Бона простирается впереди чернильным пятном асфальта. Позади него остались огоньки Лиона, они мелькают, отражаясь в зеркале заднего вида, пока его массивный седан «Renault» устойчиво набирает ритм размашистых 200 км в час. В Париже он будет еще до рассвета.
Он был пилотом. В возрасте 82 лет он по-прежнему управлял автомобилем с той же властностью и решимостью, которые привели его к трем победам в Ле-Мане. Двадцать четыре часа. Круглые сутки. Такие гонки были его специализацией. Он никогда не был спринтером, никогда не был особенно быстрым в дерганых и не знающих жалости одноместных болидах Гран-при. Но дайте ему полнокрылый спорткар «Alfa Romeo» или «Ferrari», и он будет гнать, как марафонец, час за часом, километр за километром, уничтожая соперников несгибаемой выдержкой и мышечным ресурсом, скрывающимся в его компактном теле каменщика.
Он глянул на часы. Стрелки клонились к трем часам утра 14 августа 1988-го. Эту поездку он совершал уже, наверное, раз сто; из Модены в Париж, только теперь это была безудержная гонка по гладким, как стол, итальянским автострадам и скоростным французским магистралям. Сорок лет подряд его миссия была одной и той же. Центральной ее темой были автомобили; эти низко посаженные чудовища, доставлявшие ему столько радости и столько горя. Поднимаясь вверх и вниз по скоростным шоссе, снова и снова пересекая альпийский хребет, словно одержимый турист, мечущийся туда-сюда над холодными просторами Атлантики, он всегда преследовал одну-единственную цель – прославить и обогатить марку самых вызывающих, возмутительно мощных и до крайности сексуально притягательных автомобилей современности, темно-красных болидов родом из Модены и Маранелло, волшебных машин Энцо Феррари.
Феррари. Бывали моменты, часто растягивавшиеся на долгие месяцы, даже годы, когда он мечтал о том, чтобы никогда в жизни не слышать этого имени, но с тех пор утекло слишком много воды. Семьдесят лет, прикидывал он. Он знает этого невероятного человека с 1918 года, когда они оба были молодыми ветеранами войны, пытавшимися выискать себе место в послевоенном автомобильном бизнесе Милана и Турина. Феррари сделал Луиджи Кинетти богатым человеком, а себя – еще богаче. Феррари сделал его важным и уважаемым человеком, а себя поднял на уровень мировой славы, став полубогом позеров и выскочек, которые, казалось, готовы продать своих первенцев в белое рабство, лишь бы только заполучить один из его автомобилей.
Все это время между ними шла упорная борьба эго и безумная показная демонстрация эмоций, от которой он очень устал. Они соперничали слишком долго, и если объявлять победителя так необходимо, то им следует провозгласить Феррари. Но разве он и так не побеждал всегда и везде? Разве не всегда он брал верх, порой поднимаясь с мата после многократных, кровавых нокдаунов, чтобы потом нанести победный удар, нокаутировав противника? Они устраивали спарринги много раз, обнимались в перерывах между раундами, и часто ему удавалось неплохо набирать очки, но теперь этому настал конец, старые воины отсражались в своей последней битве. Больше не будет поводов для конфронтации, не будет больше гневных слов, не будет споров на повышенных тонах до дребезжания окон, не будет больше исков, угроз, попыток уйти или отвратительных оскорблений, все уже прощено и забыто. Но Феррари по-прежнему возвышался над ним и его жизнью, придавая ей смысл и цель, и он знал, что это стоило того безумия, которое ему пришлось пережить. Да, Феррари находился в самом его эпицентре.
Оба мужчины были жесткими и несгибаемыми итальянцами классического типажа, легко поддававшимися соблазну превратить отношения в пылающий пожар дикой похвальбы, злобных оскорблений и бесстыдно лживых обвинений. На протяжении всех лет, что он знал Феррари,
ДЕЛОВЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С НИМ ВСЕГДА БЫЛИ СЛОЖНОЙ, ЗАТЯНУТОЙ ДРАМОЙ С ИСКУСНОЙ ИГРОЙ НА ПОВЫШЕНИЕ СТАВОК, ПРИОСТАНОВЛЕНИЕМ ДЕЙСТВУЮЩИХ СОГЛАШЕНИЙ, ВСПЫШКАМИ ГНЕВА, ОПЕРНЫМИ ВОСКЛИЦАНИЯМИ О НАДВИГАЮЩЕМСЯ БАНКРОТСТВЕ, СОЦИАЛЬНОМ КРАХЕ, СЕМЕЙНОМ ПОЗОРЕ, НЕИЗЛЕЧИМЫХ БОЛЕЗНЯХ И НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТИ.
В такой византийской атмосфере Феррари расцветал, а люди вроде Кинетти либо учились подстраиваться и выживать, либо терпели поражение в кратчайшие сроки. В основе любых дел с ним всегда лежали деньги – предпочтительно швейцарские франки или американские доллары. Победы в автогонках были его одержимостью, но только если они сулили большой куш.
Когда тщательно вылизанный образ Энцо Феррари приобрел мировую известность, Кинетти и другие старые соратники, работавшие с ним вместе еще до войны, ушли в тень. Феррари ни с кем не желал делить внимание публики, даже с человеком, который помог открыть для его автомобилей рынок более крупный и более прибыльный, чем кто-либо вообще мог себе представить. Кинетти лучше всех понимал безумную, в духе комических опер, политику завода. В ходе своих многочисленных визитов в Маранелло он выучил, когда нужно льстить, когда угрожать, когда глупо ухмыляться, когда хандрить, а когда припудривать и баловать огромное самолюбие человека, соперничавшего с папой римским за титул самой знаменитой и популярной персоны всея Италии.
Эта склочная дружба старых вояк часто слабла и истончалась, но все же их связь было невозможно оборвать. Что же до Кинетти, то он узнал Феррари даже слишком хорошо. Понял его публичный образ хамелеона, его способность дирижировать прессой и общественностью, искусно и пафосно менять роли, идеально скроенные под запросы его аудитории: в одну секунду представать милым, осажденным недругами со всех сторон и бедствующим патриархом, а в следующую безжалостным и самовлюбленным деспотом. Кинетти видел, как публичного Феррари, царствующего старого дона, источавшего респектабельность, так и Феррари непубличного, грубого, рыгающего, пердящего, сквернословящего, хвастливого, задиристого «моденского крестьянина», носившего свое низкое происхождение, словно кастовое клеймо на лбу. Он знал его как виртуозного манипулятора, особенно ловко управлявшегося с гонщиками, пилотировавшими алые болиды его Scuderia. В Маранелло он сидел в роскошном уединении и отслеживал успехи и провалы своих команд по телефону, телексу и ТВ, но при этом самолично не присутствовал ни на одной автогонке за последние тридцать лет своей жизни.
Нет никаких сомнений, что ему было некомфортно в больших скоплениях людей, и с годами его появления на публике стали ограничиваться только безупречно отрепетированными пресс-конференциями, в ходе которых он обменивался вербальными хуками с переменчивой и часто сварливой итальянской спортивной прессой. Его настоящих друзей можно было пересчитать по пальцам одной руки, и в их числе было несколько давнишних и безмерно преданных ему компаньонов по бизнесу. За пределами этого небольшого периметра он стремился контактировать со стаей просителей, подхалимов, клиентов, обожавших его поклонников и легионом гонщиков с их аристократической холодностью. Со своего невидимого трона он раздавал милости, шлепал по рукам зазнавшихся, отправлял наказания и разрешал споры.
Однажды Кинетти попросили прокомментировать замечание, сделанное другим близким соратником Феррари о том, что Энцо мало заботился о своих пилотах, несмотря на публичное нытье об обратном, и что на самом деле он чувствовал себя гораздо ближе не к гонщикам, а к механикам в мастерской. Кинетти на мгновение задумался, а потом ответил: «Я не думаю, что ему вообще кто-нибудь нравился».
Теперь он отдалялся от этого места в границах Эмилии, места, оккупированного этим Голиафом, которого, как он почему-то думал, он больше никогда в жизни не увидит. Он торопился, взывая к тем скрытым ресурсам выносливости, которые так хорошо служили ему с тех самых пор, когда он начал водить автомобили на непристойно высоких скоростях.
Он ехал по длинному плоскому участку дороги, когда резкий взрыв сотряс внутренности его «Renault». Руль вдруг задрожал, и ему пришлось резко выпрямиться на водительском сиденье. Он сбросил скорость, замедлившись до черепашьего шага, и стал проверять тускло подсвеченную приборную панель в поисках возможной причины взрыва. Это был удар грома, без предупреждения поразивший машину. Он стал ощупью искать источник звука. Казалось, машина в полном порядке. Никаких странных звуков или вибраций, никаких запахов горящей проводки, кипящего масла или поджаренной краски. Он осторожно подъехал к обочине автострады и выбрался из машины. Вокруг все было неподвижно. Луны не было. Только отдаленный шорох проносившихся машин прерывал тишину и умиротворенное спокойствие этой сцены. Он обошел машину, ощущая оцепенение в ногах после долгих часов сидения за рулем. Он заглянул под машину, потом поднял капот. Но не смог найти ничего, что указывало хотя бы на легкий ропот, не говоря уже об оглушительном залпе, непостижимым образом сотрясшим тишину ночи.
Случившееся изрядно удивило его, но осознав, что «Renault» избежал каких-то серьезных повреждений, он забрался обратно в машину и продолжил путешествие. К рассвету он достиг южных предместий Парижа. Трафик становился плотнее, и скорость его движения замедлила пресловутая анархия на дорогах, с которой парижане сталкиваются каждый день по пути на работу и домой. Он включил радио. Начинался выпуск новостей.
Эта новость была главной темой выпуска. Прозаичным и сухим тоном голос диктора объявил о том, что ранее этим утром Энцо Феррари скончался в своем доме в Модене, Италия.
Феррари. Мертв. Смерти следовало ожидать, но новость о ней почему-то поразила его. Этот старый воин, этот скряга, этот мастер манипуляций, этот неутомимый соперник, эта все подавляющая своей внушительностью фигура, этот неидеальный, но бесконечно удивительный человек, наконец, умер. В его мозгу пронесся целый вихрь неоконченных мыслей: что станет с заводом? С гоночной программой? С его сыном Пьеро? С любовницей Линой? Выживет ли аура его автомобилей, живым источником которой он был? Не уничтожат ли технократы из Fiat идентичность компании? Что станет с тканью, которую Старик с таким тщанием вязал все эти годы? Какая ее часть будет сохранена, а какая будет разорвана на лоскуты? Он раздумывал обо всем этом и не приходил ни к каким выводам.
А потом его осенило. Он глянул на часы в полном недоумении. Нет, это невозможно. Он ведь рационально мыслящий человек. Но мысль об этом все равно терзала его. Взрыв на автостраде. Тот глухой, тяжелый звук в «Renault». Если в новостной сводке не было ошибок… да, если в выпуске сообщили точное время смерти Энцо Феррари… то тот зловещий звук взрыва случился почти одновременно с последним вздохом Энцо Феррари. Разумеется, никакой связи нет…
Глава 2
В феврале 1898-го зима накрепко заточила Северную Италию в свои оковы. Восемнадцатого числа с Альп спустилась метель и, хлынув вдоль реки По, устроила долине ледяной штурм, похоронив маленький торговый городок Модену под слоем снега толщиной в 30 см. Из-за плохой погоды Альфредо Феррари два дня не мог пробиться сквозь сугробы к зданию мэрии, чтобы там зарегистрировать появление на свет своего второго сына Энцо Ансельмо. В результате по официальным записям Энцо был на два дня моложе, чем на самом деле, что и неудивительно для страны, чье отношение к учету и ведению статистики можно назвать в лучшем случае легкомысленным. Итальянцы не демонстрируют никакого стремления подражать благонравным немцам или англичанам с их нуждой в детальном документировании гражданских актов, у них весь учет ведет вездесущая католическая церковь. Следовательно, официальные записи касательно большинства итальянцев недворянского происхождения в XIX веке носили в лучшем случае поверхностный характер, а в случае с Энцо Феррари они вдобавок были еще и неточны.
Его отец Альфредо Феррари родился в 1859 году в Карпи, фермерском городке, в 18 километрах к северу от Модены, где его семья заправляла мелкой продуктовой лавкой. Мать Энцо Адальгиза, в девичестве Бисбини, была родом из Форли, регион Романья, города, расположенного в 60 километрах к юго-востоку, если следовать по древней Виа Эмилиа – Эмилиевой дороге, потрясающего, прямого как стрела, римского тракта, ставшего главной линией коммуникации региона с самого времени своего появления в III веке до н. э. Оба родителя Энцо были выходцами из мелкобуржуазного класса торговцев и землевладельцев. Он сформировался в регионе за столетия, прошедшие с тех пор, как освобожденные от службы римские легионеры обосновались там на землях, полученных от государства в награду за 25 лет служения в армии. Те ветераны давних времен осушили местные болота, а в Паданской низменности создали фермы и виноградники. От них пошло традиционное для Эмилии недоверие к властям и чужакам.
Модена, которую римляне называли Мутина, снискала свою, наверное, самую громкую славу в 43 году до н. э., когда после убийства Юлия Цезаря Марк Антоний пустился в погоню за Децимом Брутом, завершившуюся как раз в Мутине. Брут был одним из главных заговорщиков, но не тем Брутом, не Марком Юнием Брутом, который, как утверждалось, нанес диктатору смертельную рану. По окончании этой остросюжетной, но короткой истории город впал в тысячелетнюю спячку, завершившуюся со вступлением в Ломбардскую лигу. В XVII веке могущественная семья Эсте превратила Модену в ведущий мануфактурный и торговый центр, но вскоре город вновь начал приходить в упадок вследствие многочисленных вторжений французов и австрийцев.
Когда Энцо Феррари появился на свет, Модена была скучным городком в 50 тысяч душ, больше известным своим знойным летом, удушающей влажностью, прожорливыми москитами и суровыми, туманными зимами, нежели местным вином, «Ламбруско», или своим фирменным кулинарным деликатесом, zampone, представляющим собой нашпигованную острым фаршем оболочку свиной ноги. Жители Модены пользовались репутацией довольно угрюмых и трудолюбивых (по итальянским меркам) людей, наделенных легендарным мастерством в самых разных ремеслах, особенно в тех, что касались литья, формовки, профилирования, резьбы, прессования и сборки металла. Такими были традиции города, и с годами Энцо Феррари сделает их предметом своей колоссальной, почти что высокомерной гордости.
Семья его отца была лишь одной ветвью из в буквальном смысле десятков носителей фамилии Феррари, кои и по сей день населяют регион. Даже сегодня ее можно встретить в телефонной книге Модены так же часто, как фамилию Смит или Джонс в любом американском городе средних размеров. В ней указано более 900 разных Феррари.
ЕСЛИ В ЖИЛАХ ЭНЦО ФЕРРАРИ И ТЕКЛА БЛАГОРОДНАЯ КРОВЬ, ТО ЛИБО ОН ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАЛ, ЛИБО ПРЕДПОЧЕЛ СКРЫТЬ ЕЕ НАЛИЧИЕ ЗАГАДОЧНЫМ И СОВЕРШЕННО НЕСВОЙСТВЕННЫМ СЕБЕ СКРОМНЫМ МАНЕРОМ.
Прежде чем открыть собственный бизнес, Альфредо Феррари обучался ремеслу металлообработки и на протяжении ряда лет трудился старшим техническим руководителем в литейной Рицци в Модене. Его академическое прошлое неизвестно, но он был достаточно искушен и опытен, чтобы учителя, профессора местного университета, клерки и коллеги-инженеры принимали его в свою компанию, пока его сыновья Энцо и Альфредо росли и крепли.
Позже Феррари старательно поощрял мнение о том, что его отец был бедным работягой, с трудом зарабатывавшим на хлеб возведением грубых, примитивных построек и сооружений для Национальной железнодорожной системы Италии. Он писал о том, что делил вместе со своим братом Альфредо, который был на два года его старше, комнату над мастерской и каждое утро «их будил звон железных молотков»: «Мой отец, в подчинении которого находилось от 15 до 30 рабочих, в зависимости от объема работы, мастерил мостки и строил депо для государственной железной дороги, выступая одновременно в роли менеджера, дизайнера, продавца и машиниста на фирме».
Дом Феррари находился по адресу 264 Виа Камурри (теперь переименованной в Виа Паоло Феррари) на северной окраине города и примыкал к железнодорожным путям, служившим источником дохода для Promiata Officina Meccanica Alfredo Ferrari, как называлась компания. Это было длинное, узкое кирпичное здание, большую часть которого занимали машинные цеха, тогда как семья Альфредо обитала в довольно просторной и комфортабельной квартире наверху, куда можно было попасть, поднявшись по лестнице в западной части здания. Оно, кстати, до сих пор стоит на своем месте в глубине улицы в практически неизменном виде (дом № 85), наглухо заколоченное и лишенное каких-либо табличек или отметок, указывающих на то, что этот дом – дом самого известного уроженца Модены. Альфредо Феррари едва ли можно было назвать богатым промышленником, но Энцо рассказывал о том, что бизнес отца обеспечил семью достаточными средствами, чтобы она могла позволить себе существенно больше скромного набора самых необходимых благ. К 1903 году они обзавелись автомобилем, дорогостоящим одноцилиндровым французским «De Dion-Bouton», который был одним из всего лишь двадцати семи частных автомобилей, зарегистрированных в Модене. Впоследствии гараж Феррари пополнили еще две машины, и семья стала с удовольствием пользоваться услугами шофера/механика. Кроме того, Энцо и его брат Альфредо (которого в семье все звали Дино) получили в свои руки настоящие произведения искусства – трехскоростные велосипеды FN, – а также голубятню: с птицами они соревновались в скорости. После того как юный Энцо осознал, что ему не хватает атлетических талантов, чтобы выиграть забег на стометровку по дорожке, которую он вместе с друзьями вымостил в широком переднем дворе семейного дома, он переключился на стрельбу; он говорил, что стал настоящим экспертом по части стрельбы по тарелкам и убийств крыс, шнырявших вдоль берега канала, протекавшего позади дома. Вдобавок в местном гимнастическом зале он брал уроки фехтования. Ничто из перечисленного – автомобили, велосипеды, многие часы беззаботных мальчишеских развлечений – не указывает на то, что в юности Энцо тонул в пучине бедности.
Более того, общее впечатление, которое складывается из рассказов Феррари и его странно-беспорядочных воспоминаний, таково, что детство и юность у него получились вполне веселыми и легкими. Феррари довелось пережить тяжелую утрату немецкого дога, который умер, подавившись осколком кости, но остальные события ранних лет его жизни едва ли можно назвать травмирующими: у него не было ни проблем со здоровьем, ни семейных разладов. Однако он признавался, что ненавидел школу. В то время как его брат Дино был примерным учеником, Энцо приносил домой довольно слабые оценки, получая от отца крепкого ремня – тот настаивал, чтобы Энцо получал техническое образование и впоследствии получил степень по инженерному делу. Феррари писал, что просто хотел быть «рабочим» и не более.
Будет резонно заключить, что Энцо рос в относительно нормальном итальянском доме, где папа Феррари выступал в роли беспрекословного деспота, требующего от своих детей уважения, а тихая мама Адальгиза раболепно пресмыкалась перед его авторитетом. Семья была священным понятием для итальянских мужчин поколения Феррари, впрочем, существовало оно в весьма широких рамках, определял которые исключительно сам мужчина: у него была полная свобода волочиться за дамами, тратить деньги по своему усмотрению и игнорировать догматы церкви, но при этом требовать строевой дисциплины и полного подчинения от детей и святой верности от жены. Он обожал своих детей, с женой же обращался как с почти что асексуальным помощником, который был спроектирован по лекалам самой идеальной женщины всех времен – его собственной матери. Матерей боготворили, жен терпели, а к другим женщинам относились как к объектам либо презрения, либо похоти, либо и того и другого. С точки зрения таких мужчин, как Феррари и его предки, женщины делились на две простые категории: непорочных, что рожали их на свет, и похотливых, распутных шлюх, из которых они выбирали себе любовниц и наложниц.
Идиотская политика двойных стандартов мужчин поколения Феррари (и их сыновей) породила такую одержимость сексом, которую невозможно встретить, пожалуй, ни у одного другого цивилизованного народа. К примеру, в Италии измена со стороны мужчины не влечет за собой наказания, если только не сопровождается скандальным поведением. Однако, если в неверности будет уличена женщина, ее могут заточить в тюрьму. Но для мужчины обладание более чем одной женщиной есть мерило его мужественности – вот так все просто. Это, конечно, порождает противоречия, неловкость и в конечном счете громадную неуверенность в себе. В своей весьма оригинальной работе, посвященной соотечественникам и озаглавленной «The Italians», известный журналист и историк Луиджи Бардзини так описывал этот феномен: «Большинство их [мужчин] таят в себе скрытые страхи и сомнения. Обязательно наступает такой момент, когда каждого из них осеняет, что большинство женщин, с которыми у них были интрижки, это чьи-то жены, а значит, фактически невозможен такой расклад, при котором все мужья Италии отступают от супружеской верности, тогда как все жены ее хранят. Никуда не деться от того факта, что каждый день значительное число гордых итальянских мужчин, ревнивых, подозрительных, властных, горделивых мужчин становится cornuti, рогоносцами, превращаясь в объект презрения и насмешек».
Разумеется, такой же образ мышления зарождался и в сознании молодого Энцо Феррари.
ОН ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ КЛАССИЧЕСКИМ ИТАЛЬЯНСКИМ МУЖЧИНОЙ: НАДМЕННЫМ, ДЕСПОТИЧНЫМ, ОДЕРЖИМЫМ СЕКСОМ И ЛЮБЯЩИМ РИСОВАТЬСЯ PADRONE,
который мало что требовал от самого себя и своих детей мужского пола, но при этом требовал всего от своих женщин, ожидая от них либо безупречного поведения в духе блаженной Мадонны, либо совершенно невзыскательного по отношению к ним самим поведения в постели.
До самого конца своей жизни Феррари не расставался с кандалами своих корней конца XIX – начала XX века.
Он научился общаться в вычурной манере старой Италии, всегда в общих чертах лести и презрения, никогда – напрямую, в особенности в тех вопросах, к которым можно подойти непрямым путем, не показывая никому своих истинных чувств.
Его первый контакт с миром автомобильных гонок случился 6 сентября 1908 года, когда отец взял его и брата Дино на гонку, проходившую под Болоньей. Ему было 10 лет, и вместе они отправились по Эмилиевой дороге в Болонью поглядеть на двух лучших пилотов в мире, Феличе Надзарро и Винченцо Лянчу, гнавших свои мощные «Fiat’ы» по длинной, плоской 53-километровой трассе, составленной из нескольких общественных дорог, проходивших вокруг города, была в их числе и сама Виа Эмилиа. Лянча к тому времени уже основал компанию, которая еще долго будет носить его имя, но пока продолжал выступать за команду «Fiat». В той гонке он установил рекорд круга в 135 километров в час и ловко управлялся со своим автомонстром на равнинах долины По, порой преодолевая отметку в 160 км в час, но победителем гонки стал Надзарро, чья средняя скорость составила чудовищные 119 км в час.
В следующем году юный Феррари прошел пешком больше трех километров по открытым фермерским участкам, чтобы посмотреть свою вторую в жизни гонку. Тот заезд не имел большой значимости, он проходил на Навичелло, прямом участке старой провинциальной автострады Модена-Феррара. Феррари вспоминал, как наблюдал за местными волонтерами из Автомобильной ассоциации Модены, окроплявшими водой из ведер грунтовое покрытие трассы, чтобы вслед проносящимся машинам не поднимались тучи пыли. Спортсмен-пилот по фамилии Де Дзара одержал тогда победу, показав среднюю скорость в 81 км в час. Феррари говорил: «Эти гонки казались мне невероятно волнующими».
Однако каких-либо доказательств того, что его страсть к автомобилям и гонкам затмила все прочие интересы его юности, нет. Он не утратил мальчишеского энтузиазма по отношению к местной моденской футбольной команде, и в какой-то момент, казалось, даже решил делать карьеру в спортивной журналистике. В 17-летнем возрасте он написал несколько заметок для влиятельной итальянской спортивной газеты «Gazzetta dello Sport», продемонстрировав своей прозой сильное чутье на драматичные моменты и умение содержательно рассказывать о событиях.
Много лет спустя Феррари признается, что мальчиком мечтал о трех карьерах: спортивного журналиста, оперного певца и автогонщика. По иронии судьбы, ни на одном из трех поприщ он не оставит значительного следа, хотя вполне вероятно, что именно его умение ловко обращаться со словами и высказывать спорные мнения по разным вопросам обеспечило ему такой успех у итальянской прессы. Что же до пения, то он открыто признавал, что начисто лишен музыкального слуха. Близкие никогда не слышали от него попыток спеть арию, даже после нескольких лишних бокалов «Ламбруско». Он с теплотой вспоминал обеды в маленькой столовой семейного дома в компании тенора по фамилии Буссетти, бывшего механика, певшего в хоре «Метрополитен-опера компани». Как-то раз Буссетти дал импровизированный послеобеденный концерт и сотряс маленькую комнатку, взяв такое высокое до, что по воспоминаниям Феррари, в помещении погас весь свет!
И хотя Феррари воспитывали, как и практически всех остальных, в лоне римской католической церкви, он никогда не был религиозным человеком, а позже даже сокрушался: «Хотя я крещеный католик, я лишен дара веры и завидую тем, кто находит в ней спасение от своих бед и несчастий». Он писал, что нашел катехизис «отвратительным», и вспоминал, что старый приходской священник в Санта-Катерине открыто демонстрировал свое раздражение поведением Энцо по причине очевидной нехватки энтузиазма с его стороны. Он также признавался, что в первый и последний раз исповедовался в грехах в субботний день перед своим первым причастием – и это несмотря на то, что их с Дино годами водили в церковь, где они щеголяли своими одинаковыми синими матросками.
Воспоминания Феррари и другие свидетельства о его юности никоим образом не указывают на наличие у него каких-либо выдающихся талантов.
У НЕГО НЕ БЫЛО НИ БЛЕСТЯЩИХ КАЧЕСТВ НЕПРИЗНАННОГО ГЕНИЯ, НИ ДАЖЕ НАМЕКА НА ЛИДЕРСКИЕ И ОРГАНИЗАТОРСКИЕ ТАЛАНТЫ, КОТОРЫЕ РАСКРОЮТСЯ У НЕГО ПОЗЖЕ ПО ХОДУ ЖИЗНИ. ПЕРВЫЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СВОЕЙ ЖИЗНИ ЭНЦО ФЕРРАРИ БЫЛ ПРОСТЫМ ИТАЛЬЯНСКИМ МАЛЬЧИШКОЙ, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ ВЕЛОСИПЕДЫ, АВТОГОНКИ И ФУТБОЛ,
но которого медленно затягивало в кровавый водоворот, поглотивший Европу после того, как Гаврило Принцип сделал два своих пистолетных выстрела в Сараево утром 28 июня 1914 года.
С того момента мир погрузился в самую кошмарную, разочаровывающую и бессмысленную массовую бойню в истории человечества. Буквально каждый европейский мужчина поколения Энцо Феррари оказался затронут войной, хотя с ее начала пройдет почти целый год, прежде чем Италия вступит в боевые действия на стороне союзников в мае 1915-го. Миссия была ясна. Идея Italia irredenta стала национальной одержимостью: основной интерес для страны был сосредоточен на землях, занятых империей Габсбургов, в «выступе» Трентино и вдоль побережья Адриатического моря. По количеству населения Италия совсем немного уступала Франции, но при этом была самой бедной из так называемых великих держав. Юг страны был заперт в тесных рамках средневекового аграрного общества, а север едва ли мог в одиночку вытянуть нарождающуюся индустриальную экономику. Что еще хуже, Италия была слаба в политическом плане, поскольку объединила свои враждующие регионы и провинции менее чем полувеком ранее.
Молодежь Италии, особенно те северяне, что росли с врожденной ненавистью к австрийцам, поспешили вступить в ряды армии, последовав фатально легкомысленному примеру молодых людей Франции, Великобритании и центральных держав. Изначально Дино водил семейный «Diatto», как автомобиль «Скорой помощи». На нем он транспортировал раненых на альпийском фронте в госпитали, раскинувшиеся по долине реки По. Достигнув 19-летнего возраста, он вступил в итальянские Военно-воздушные силы, и это решение по воле случая много лет спустя повлияет на судьбу его младшего брата. Дино был прикомандирован к наземному обслуживающему экипажу эскадрильи 91а, отличительным знаком которой было изображение крыльев самолета и cavallino rampante, или вздыбившейся лошади. Это изображение было нанесено и на самолет самого знаменитого аса эскадрильи и главного летчика-героя Италии Франческо Баракки, успевшего сбить на фронте 34 вражеских самолета, прежде чем разбиться на своем биплане Spad Si3.
В феврале 1916-го Энцо Феррари впервые близко столкнулся со смертью – она станет его хорошей знакомой и всегда будет с ним где-то рядом вплоть до конца дней. В том месяце от пневмонии скончался его отец. Маленький бизнес, которым он заведовал в Модене, потерпел крах, и Энцо, неподготовленный к управлению предприятием по изготовлению металлоконструкций и, похоже, даже не заинтересованный в нем, был вынужден подвизаться на разных низкооплачиваемых работах.
Какое-то время он обучался в пожарной охране Модены, затем проходил курсы в школе операторов ткацких станков, а после стал подмастерьем на маленьком заводе, изготовлявшем артиллерийские снаряды. Это было непростое время для Феррари. Его отец умер, военные катаклизмы сотрясали страну, а у него даже не было серьезных карьерных целей. Потому в позднем подростковом возрасте он слонялся туда-сюда без цели и плана, ожидая призыва в армию.
Потом вдруг пришло еще одно шокирующее известие: погиб Дино. Феррари называл его жертвой «недуга, заработанного на военной службе». Причиной смерти могли быть грипп, брюшной тиф или любая другая из десятка болезней, свирепствовавших в траншеях и лагерях Первой мировой войны. Какое-то время Дино проболел в санатории в Сортенна ди Сондрио, где скончался позже в тот же год. Феррари был опустошен смертями отца и брата.
Дино ушел в армию добровольцем, Энцо же решил дожидаться призыва, настигшего его два года спустя в 19-летнем возрасте. К тому времени итальянская пехота увязла в кровавом горном тупике, сойдясь лицом к лицу с австрийцами на фронте, растянувшемся от реки Соча, что к северо-востоку от Венеции, и до скалистых пиков Доломитовых Альп и Трентино-Альто, что на западе. Феррари определили в 3-й горный артиллерийский полк, в то время встрявший в горах Валь Сериана к северу от Бергамо. Учитывая наличие у себя опыта механика, Феррари ожидал, что его прикомандируют к одному из артиллерийских расчетов, обслуживавших огромные гаубицы «Breda», которые базировались в высокогорных районах, находившихся под контролем итальянцев. Но младший лейтенант из Пьемонта вместо этого определил его в наряд, чьей обязанностью было подковывать мулов – вьючные животные использовались для буксировки артиллерии по горной местности. В то время лучшие должности, включая весь офицерский корпус, были зарезервированы для выходцев из высших слоев общества, а потому на Феррари, уроженца захудалого городка в Эмилии, не имевшего в роду знатных родственников, которые могли бы помочь ему выторговать себе лучшую участь, быстро свалили обязанности чернорабочего, вполне соответствовавшие его низкому происхождению. Так он прослужил три месяца, пока не слег с заболеванием, едва не приведшим его к гибели – впоследствии будет считаться, что это был плеврит. Феррари комиссовали с фронта и отправили в военный госпиталь в Брешии, где ему сделали две операции. Если поставленный диагноз был верным, то вероятнее всего целью процедур, которым Энцо подвергся в госпитале, было удаление жидкости из его легких. Какими бы ни были недуг и предложенное врачами лечение, важно другое – то, что после Феррари перевели в обшарпанный хоспис для неизлечимо больных, находившийся неподалеку от Болоньи и представлявший собой несколько ветхих бараков. Он вспоминал, что его оставили в холодной, затемненной комнате на втором этаже здания, откуда он мог слышать мерное постукивание молотков рабочих, забивавших гвозди в крышки гробов пациентов. Оттуда, по окончании весьма поверхностного лечения и длительного восстановления, Феррари, пережившего много боли и страданий, наконец выписали, и пусть он был разбит физически и надломлен ментально, ему все же повезло бесконечно больше, чем тем сотням тысяч его молодых соотечественников, чьими телами были усеяны горы на севере.
Его освободили от воинской службы в 1918 году, когда измотанная войной Европа, наконец, задышала мирным воздухом, а вернувшиеся с фронтов мужчины стали искать какие-то разумные объяснения тому, ради чего были принесены в жертву жизни свыше 30 миллионов человек. Хотя в своих мемуарах он никак этого не упоминает и ни один из исследователей его жизни не знает точной причины, у Феррари в тот период, кажется, случилось своего рода прозрение. В его истории имеет место пробел – такие пробелы едва ли можно назвать необычными в бумагах Феррари, – породивший любопытные спекуляции. Кем был тот загадочный человек (а может, это было какое-то поворотное событие?), подтолкнувший Энцо Феррари к тому, чтобы в промежутке между вступлением в ряды армии в 1917 году и демобилизацией годом позже решиться делать карьеру в автомобильном деле?
В своей автобиографии он вспоминал, как незадолго до войны, одним теплым летним вечером, сидел в компании друга по имени Пепино во дворе дома своей семьи. В тусклом свете газовой лампы они изучали фотографию Ральфа де Пальмы, исключительно одаренного итальянца, перебравшегося в Америку в 1893 году и к 1916-му успевшего выиграть гонку «500 миль Индианаполиса» и Кубок Вандербильта. Многие считали его величайшим гонщиком мира. Феррари утверждал, что сказал тогда Пепино, сыну моденского импортера продуктов питания, следующее: «Я стану гонщиком». Более того, он часто повторял – вероятно, стремясь выдать желаемое за действительное, – что на выбор моторов V12 для проектирования своих автомобилей его вдохновило обаяние штабных автомобилей «Packard V12», которые американская армия использовала в конце войны. Эти байки могут быть как правдивыми, так и нет – Феррари манипулировал историей так, как ему было удобно, и не скрывал этого, – но в его рассказах можно отыскать тонкую нить истины, указывающую на то, что к концу войны машины стали центральной темой его жизни, и именно она завела его в далекие от родного дома края, когда все битвы уже отгремели.
После объявления перемирия в Европе Феррари всплыл в Турине, где принялся искать работу в Fiat. В отличие от его родной Модены, Турин на реке По был центром итальянской промышленности, шумным и переполненным людьми городом, которому война обеспечила экономическое процветание и богатство. Когда зимой 1918/19 года Феррари прибыл в город, вся Северная Италия была погружена в смятение и хаос. Великая война, как казалось, ничего не решила, и могучие голоса социализма, марксизма и этнического национализма уже раздавались со всех городов и весей. Италию, чья казна была опустошена и чей хрупкий политический договор был серьезным образом подорван разногласиями между индустриальным севером и отсталым аграрным югом, охватило пламя социальных волнений. Габриэле Д’Аннунцио, прославленный герой войны, поэт и ярый националист, собирал шумную толпу разочарованных итогами войны ветеранов в надежде захватить прибрежную полосу Далмации – приз, которого Италию лишил Версальский мирный договор. В Милане драчливый журналист левых взглядов по имени Бенито Муссолини совершал ловкий переход от идеалистического социализма к политическому оппортунизму. Бывший издателем пламенной политической газеты «Popolo d’Italia» Муссолини учредил радикальную антиистеблишмент-организацию «Итальянский союз борьбы», которая стала волшебным образом привлекать в свои ряды недовольных, разочарованных и неудовлетворенных граждан как левых, так и правых взглядов. Какое-то время судьба была благосклонна к этому обрюзгшему, нелепому позеру из Романьи, чьи сторонники, фашисты-чернорубашечники, захватили под свой контроль всю Италию и последовательно провели ее через период искусственного, показного блеска и дутого процветания к позору и унизительному поражению.
Феррари, казалось, совсем не трогали вихри этих политических и социальных перемен, раздиравших Италию. Он прибыл в Турин с одной-единственной целью в голове: получить работу в стремительно расширяющейся компании Fiat. Основанная в 1899 году Джованни Аньелли, графами Брикеразьо и Карло Бискаретти ди Руффия компания FIAT (Fabbrica Italiana Automobili Torino) была реорганизована в 1907 году и переименована просто в Fiat SpA, а семья Аньелли полностью взяла ее под свой контроль. Смена названия ознаменовала собой начало экспансии Fiat, превратившегося из маленькой региональной фирмы, производившей автомобили, в индустриального гиганта, выпускавшего не только машины, но и грузовики, подшипники, двигатели для летательных аппаратов и морских судов, военные самолеты, железнодорожные локомотивы, подвижные составы и даже целые грузовые корабли. К тому времени как Энцо Феррари появился в штаб-квартире компании на Корсо Данте в Турине, боссы Fiat утверждали окончательные планы по массовому производству модели «Tipo 501» с 1,5-литровым двигателем – технологически продвинутый, дешевый легковой автомобиль, которому будет суждено на долгие годы стать основой благополучия компании. Но гораздо больше Энцо по душе был стойкий интерес Fiat к автогонкам. Небольшая команда элитных дизайнеров, механиков и пилотов компании была готова соперничать в больших континентальных гонках с Mercedes, Peugeot, Ballot и недавно основанной американской компанией Duesenberg. Команда Fiat, ведомая главным инженером Гвидо Форнакой, пользовалась услугами блестящего молодого дизайнера из Пьемонта Витторио Яно, а кроме того, располагала целым штатом опытных инженеров, имевших университетское образование. В те дико изобретательные времена, когда знаний о металлургии, геометрии подвески, аэродинамике, науке функционирования камер сгорания и прочих вещах, имеющих критическое значение для скоростных качеств и надежности автомобилей, было еще совсем мало, Fiat считался признанным лидером по части внедрения новых технологий. Этот факт стал поводом для итальянских властей гордо заявить: «Fiat никого не копировал; он изобретал, а затем учил других».
Вот в какую исключительную обстановку плохо образованный, все еще не до конца выздоровевший и совершенно неквалифицированный бывший армейский ковочный кузнец всунул свой выдающийся нос зимним днем 1918 года. С собой у него было рекомендательное письмо от полковника, командовавшего его полком на фронте, но содержание его нам неизвестно. Было ли это письмо лишь формальной рекомендацией, раскрывавшей толком неясные навыки Феррари-работника, предположительно, продемонстрированные им в процессе подковывания копыт армейских мулов, – история умалчивает. Каким бы ни было его содержание, пользы от письма не было никакой. На послевоенном рынке труда ветеранов было в избытке, и Феррари был обречен ровно с того самого момента, как вошел в обитый красным деревом офис инженера Диего Сории. Сория, которого сам Феррари описывал как «дюжего, коротко остриженного человека, с уже начинавшими седеть рыжеватыми волосами», вежливо, но решительно сообщил ему о том, что Fiat – слишком маленькая компания, чтобы трудоустроить тысячи ветеранов, искавших работу в Турине. Что было еще хуже для Феррари, на вакантные должности фирма предпочитала брать жителей города.
Феррари писал об этом моменте с мучительной болью, он описывал, как, выйдя из офиса Fiat, попал в объятия зимнего мрака и побрел по оживленным улицам к скамье в парке Валентино на берегу По. Там, в тени громадного замка дель Валентино, он смахнул со скамейки слой нападавшего снега и присел. «Я был один. Отца и брата больше не было. Охваченный чувством одиночества и отчаяния, я зарыдал».
Fiat теперь был перед ним в долгу чести, и этот долг предстояло оплатить. Если, как писал Ницше, способность к отложенной мести есть признак благородного ума, то Энцо Феррари стоит считать аристократом высшего уровня. Обида, которую заронил в его мозг Fiat, гноилась, не давая ему покоя, и породила гнев, по прошествии времени распустившийся пышным цветом.
МЕСТЬ СТАЛА ЕГО ПРИОРИТЕТНОЙ ЦЕЛЬЮ, И ЕЕ ЖАЖДА НИКОГДА НЕ ОСЛАБЕВАЛА, А РАСПЛАТА С РОДОМ АНЬЕЛЛИ И ИХ ПРИСЛУЖНИКАМИ ИЗ FIAT СТАЛА ОБЕЩАНИЕМ, КОТОРОЕ ОН ПОКЛЯЛСЯ СДЕРЖАТЬ, НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, КАК МНОГО ЛЕТ МОГЛО ПОТРЕБОВАТЬСЯ НА ЕГО ВЫПОЛНЕНИЕ.
Главая 3
Прошло всего несколько дней с момента прибытия Энцо Феррари в Турин, а он уже начал демонстрировать смелую находчивость и силу убеждения, которые в будущем станут его визитной карточкой. Взяв в свои руки управление тем, что сам он называл скромным наследием своего отца, он начал нащупывать свою дорогу в процветающее сообщество автомобильных промышленников, гонщиков, механиков и промоутеров, быстро выросшее вокруг бизнеса Fiat, спутником которого оно стало. Регулярно посещая бары и рестораны на улице Виктора Эммануила II, где обедали и выпивали гонщик-чемпион Феличе Надзарро и не менее прославленный пилот Пьетро Бордино, этот двадцатиоднолетний выскочка сумел подружиться с теми же сорвиголовами, заезды которых он мальчишкой наблюдал в глубинке Эмилии.
«Bar del Nord», находившийся рядом с громадным вокзалом Порто Нуова, был эпицентром сплетен гоночного мира и местом заключения сделок. Именно там Энцо сошелся с торговцем автомобилями из Болоньи по имени Джованни, который тут же нанял энергичного Феррари на работу. Джованни скупал у итальянской армии оставшиеся после войны лишние грузовики – главным образом маленькие грузовички «Lancia Zeta» – и разбирал их до самого шасси, снимая все лишнее. После этого он транспортировал их в Милан производителю автобусов, который ставил на них кузова легковых автомобилей и продавал голодным до машин автомобилистам послевоенной эпохи.
Феррари взяли в компанию разнорабочим. Поначалу он помогал снимать платформы и кузова грузовиков, потом стал отвозить разобранные до костей автомобили в Милан, который от Турина отделяет больше ста миль. Когда он научился водить, неизвестно, очень маловероятно, что ему довелось много поездить за рулем в армии, где его главной обязанностью было подковывание мулов, но к тому времени, как он оказался в Турине, он обладал, по крайней мере, минимальными навыками управления жесткими, капризными и не прощающими ошибок машинами и грузовиками тех времен. До конца своих дней Феррари пользовался автомобильными правами под номером 1363, указывавшим на то, что он был одним из первых автомобилистов страны и водил машины задолго до демобилизации.
Каким бы ни было его водительское удостоверение, Феррари умел водить и вскоре стал регулярно трястись по ухабистым дорогам долины По, переправляя скелеты не пригодившихся армии грузовиков в маленькую компанию Carrozzeria Italio-Argentina, гнездившуюся в центре громадного, закопченного индустриального и политического центра страны – Милана. Но такая работа едва ли была пределом мечтаний для человека, стремившегося трудоустроиться в элитную компанию Fiat, а потому он быстро нашел возможность улучшить свое положение. Он вновь отправился в траттории, где собирались гонщики и спортсмены из мира скоростных автомобилей Милана – в места вроде бара «Vittorio Emanuele». Там он принял первое важное решение в своей молодой карьере.
Уго Сивоччи был дерзким и нахальным экс-велогонщиком с большими усами, решившим по окончании карьеры в велоспорте перейти в мир автомобилей. Сначала он трудился в скромной миланской фирме De Vecchi, а затем стал главным тест-пилотом недавно основанного производителя автомобилей «CMN» (Construzioni Meccaniche Nazionalia). «CMN» вышла на рынок во время войны, начав производство полноприводных артиллерийских тракторов с моторами Isotta Fraschini. Теперь же компания, базировавшаяся на улице Виа Валлацце, развернула полномасштабную кампанию по производству скоростных спортивных автомобилей. И, в соответствии с традициями той эпохи, завод регулярно принимал участие в различных гонках и скоростных подъемах в горы, чтобы продемонстрировать всем преимущества своих моделей. Выгодно использовав наличие у себя водительских прав – без сомнения, сдобрив рассказ о своих навыках вождения преувеличенно цветистыми эпитетами, – Феррари получил работу ассистента Сивоччи. Так начался его подъем по карьерной лестнице.
На своем первом совместном задании они должны были выступать в роли команды поддержки для мотогонщика-аса Марко Гарелли, который участвовал от компании в гонке на выносливость Raind Nord-Sud, от Милана до Неаполя. Сивоччи и его новый ассистент должны были во время испытания везти с собой дополнительное топливо, шины и запасные части для двухцилиндрового двухтактного мотоцикла Гарелли – не слишком гламурное назначение, но все же оно позволило Энцо впервые почувствовать вкус соперничества на трассе.
Свой первый официальный опыт в организованных гонках он получил 5 октября 1919 года. Он и его крошечная команда CMN записались участниками региональных заездов на скоростной подъем в гору под названием Parma-Poggio di Berceto. Это мероприятие представляло собой заезд длиной 53 километра по дорогам общего пользования с подъемом в Апеннинские горы. Феррари обеспечили одним из туреров «Tipo 15/2 °CMN» с двигателем объемом 2,3 литра. Его кузов представлял собой лишь корпус для мотора, имел два сиденья и пару запасных шин, висевших над задними колесами с деревянными спицами. В компании механика из Пармы, приглашенного командой, Феррари двинулся по извилистому маршруту вверх по склону горы Пьянтония и в итоге финишировал в своем классе пятым, но в общем зачете оказался далеко внизу списка. Едва ли такой дебют можно назвать ослепительным, но, учитывая ограниченную мощь его довольно сырого и еще недоработанного автомобиля и его статус новичка, тот факт, что он вообще финишировал и попал в итоговую таблицу, определенно заслуживает упоминания. Сивоччи на контрасте финишировал в общем зачете вторым.
Вновь он вышел на трассу в ноябре 1919-го, когда вместе с Сивоччи они заявились от CMN участниками Targa Florio, гонки по общественным трассам вокруг Сицилии, которую организовал Винченцо Флорио, отпрыск могущественного сицилийского клана, контролировавшего громадные земельные владения, располагавшего целым флотом кораблей и в целом оказывавшего значительное влияние на политическую жизнь острова.
В те времена многие гоночные автомобили были попросту модифицированными легковыми машинами, лишенными всех ненужных элементов отделки кузова и оснащенными более мощными моторами. «CMN» представляла собой не более чем простую машину с форсированным двигателем и тем отличалась от элитных спортивных автомобилей марок «Fiat», «Peugeot», «Ballot», «Duesenberg» и «Sunbeam», которые соревновались на этапах континентальных Гран-при, а порой даже в таких неочевидных местах, как автодром «Индианаполис Мотор Спидвей» в Индиане. Те машины были сконструированы специально под соревнования, они были породистыми гоночными автомобилями, олицетворявшими собой последние технологические достижения, многие из которых были плодом работы литейных тигелей военно-промышленного комплекса, по своей сути сурового, но крайне изобретательного. Они пользовались преимуществами тех знаний о металлургии, дизайне двигателей и формулах более производительного топлива, которые были приобретены в процессе лихорадочных попыток инженеров построить более скоростные самолеты, более выносливые грузовики и надежные танки для передовой.
Крошечная компания CMN не могла позволить себе транспортировать свои гоночные автомобили на Сицилию по железной дороге или грузовым транспортом, что было привычным делом для более крупных команд, поэтому Феррари и Сивоччи поручили задачу по доставке машины к месту проведения гонки своим ходом. Эту поездку едва ли можно назвать прогулочным туром по проселочным дорогам. Феррари вспоминал, что на холмах Абруцци они угодили в жестокую метель. Там их окружила стая волков, разгонять которую Энцо пришлось выстрелами из пистолета, который он всегда возил с собой под сиденьем. Пара пилотов с трудом добралась до Неаполя, едва не опоздав на паром «Citta di Siracusa», которым владел Флорио. Далее их ждала ночная переправа на корабле до Палермо – это путешествие, как он вспоминал, запомнилось ему «неласковым морем и нападениями всех возможных видов насекомых».
Гонка предстояла серьезная. Targa, как ее называли, впервые прошла в 1906 году и состояла из нескольких длинных кругов по скалистой, усеянной камнями и кишащей бандитами сельской местности Сицилии. (Однако благодаря своему влиянию и известности клану Флорио удалось добиться перемирия на время гонки: оружие было убрано в ножны, и никто из участников соревнования не столкнулся с угрозами в свой адрес.) Недоработанный «CMN» Феррари выглядел как телега в сравнении с более экзотическими машинами «Fiat» и «Peugeot», включая и великолепный довоенный «Peugeot L25 Grand Prix», за рулем которого был ас Андре Буальо. Когда Феррари и его механик Микеле Конти встали на старт, им предстояло сделать четыре круга по 108 километров каждый (примерно 64 мили), и шансов на успех в соперничестве с быстрыми машинами у них было мало.
Феррари гнал так быстро, как только позволяли ему отвага и собственный небогатый опыт. Он с усилием переключал передачи, пока его маленький «CMN» трясся и вибрировал на грунтовых и гравийных дорогах. В начале гонки попадание в очередную колею от телеги, которыми было испещрено дорожное покрытие, привело к тому, что топливный бак отвалился от креплений, и Феррари на пару с Конти пришлось потратить 40 минут на то, чтобы подручными средствами закрепить его на прежнем месте. Позже, когда он мчал вдоль побережья к востоку от Палермо, на его пути – где-то на окраине деревни Кампофеличе – встретился карабинер, приказавший ему остановиться. Пришедший в ярость Феррари потребовал от полицейского, чтобы его пропустили дальше. «Невозможно, – сказал тот. – Премьер-министр Италии Витторио Эмануэле Орландо держит речь. Дорога будет заблокирована до тех пор, пока он не закончит». (Кажется, что только итальянцам могло прийти в голову назначить автогонку и выступление политика на один и тот же день в одном и том же месте.) Феррари и Конти не оставалось ничего другого, кроме как сидеть в машине и чертыхаться до тех пор, пока премьер-министр не попрощается с публикой. Только после этого им разрешили продолжить движение дальше, но какое-то время им все равно пришлось плестись за огромным черным седаном «De Dion Bouton» премьер-министра, пока тот не свернул с главной дороги.
Путь расчистился, и Феррари рванул к финишу, укладывая свою вихляющую машину в усыпанные гравием изгибы трассы и с громким шумом, на полной скорости пролетая через крошечные, сожженные солнцем деревеньки, раскиданные вдоль дороги. С рессорами не гибче тех, что ставят на повозки с волами, и выхлопной трубой, выпускавшей дым прямо в лица пилотов, «CMN» являл собой сырой и недоработанный аппарат, который, словно необъезженная лошадь, казалось, так и норовил сбросить с себя своих ездоков прямиком во враждебную обстановку сельской местности Сицилии. Но Феррари все продолжал лететь вперед, стремительно огибая крутые холмы на пути к финишной линии на окраине Палермо.
К тому времени победитель уже был известен – им стал Буальо, который сбил зрителя, вышедшего на дорогу у финишной линии, и тем самым убил его. Уже почти стемнело, когда Феррари, наконец, дополз до финиша. Вокруг никого не было, если не считать местного полицейского, который секундомером фиксировал официальные результаты по времени заезда. Феррари выбрался из машины и побежал искать Флорио, чтобы пожаловаться на задержку в связи с речью премьер-министра и, как следствие, на несправедливое отношение к себе. Началась перебранка. «На что ты ропщешь? – спросил Флорио. – Ты опоздал, ничем не рисковал, да мы тебе подарок сделали, что вообще включили тебя в итоговую классификацию!» Таким образом, по итогам своего второго заезда в качестве гонщика Феррари «получил» девятое место в общем зачете и третье в своем классе автомобилей, что, как говорил он сам, «предполагалось считать успехом, пусть и незначительным».
Вскоре Феррари покинул CMN, чтобы поискать счастья в других областях итальянского автомобильного дела и дать толчок своей карьере автогонщика. Какие именно шаги он предпринял в этом направлении, неизвестно, хотя есть документы, подтверждающие то, что он поучаствовал в еще одной гонке, Parma-Poggio di Berceto с подъемом на холм. Это случилось в мае 1920 года. Автомобиль, на котором он вышел на старт, находился в его частичном владении, и назывался он «Tipo iM Isotta Fraschini». Это был довоенный экземпляр с двигателем 7,2 литра, такие участвовали в «Инди-500» в 1914 году (тогда у одного из таких лопнула шина, и в результате он перевернулся, спровоцировав массовую аварию). Вместительный двухместный автомобиль был примечателен своими полноприводными тормозами. В те времена у большинства гоночных машин тормоза стояли только на передних колесах, что было вызвано сложностью систем с тросовым приводом и неспособностью проектировщиков найти нужный тормозной баланс между передней и задней парой колес. С этой точки зрения 130-сильная «Isotta» была технологически продвинутой машиной, но каким образом и на какие средства Феррари ее заполучил, неизвестно.
Зато мы знаем результаты его трехгоночной кампании с «Isotta Fraschini» и гоночным механиком Гильельмо Каррароли: третье место в общем зачете и второе в классе свыше шести литров в гонке Parma-Poggio di Berceto; и два схода с трассы вследствие механических проблем на двух второстепенных заездах в июне того же года. Вскоре после этого «Isotta» канула в Лету, а Энцо Феррари начал сотрудничество с Alfa Romeo, которому будет суждено продлиться почти два десятилетия.
Он едва ли был согласен объединять свои усилия с Fiat, или General Motors, или какими-нибудь французскими либо британскими автогигантами. Alfa Romeo была основана в 1909 году аристократом Уго Стеллой, который прежде был управляющим итальянского филиала Darracq, французского производителя автомобилей. По плану он собирался взять под свой контроль стоявший на грани банкротства завод Darracq в Портелло, что на окраине Милана, и начать там производство полностью итальянских легковых автомобилей под аббревиатурой ALFA, расшифровывавшейся как Anomma Lombardo Fabbrica Automobili (Ломбардская фабрика автомобильного производства). К 1910 году Джузеппе Мерози, выходец из Пьяченцы, имевший опыт инженерной работы в Biachi и геодезист по образованию, спроектировал несколько будущих моделей автомобилей «ALFA», и производство началось.
Четыре года спустя компания добилась достаточных успехов, чтобы позволить себе выставить на соревнования 4,5-литровую машину Гран-при.
Когда Италия вступила в войну, «ALFA» начала производство артиллерийских снарядов и гусеничных тягачей для военных нужд. В этот момент компания попала в руки блестящего промышленника и политика по имени Никола Ромео, уроженца Неаполя и профессора математики, преподававшего в Милане до своего прихода в мир бизнеса. Ромео был настолько убедительным оратором, что позже в итальянском Сенате ему дали прозвище Сирена. Кроме того, он сменил название своей новой автомобильной компании на «Alfa Romeo».
Подробности первого контакта Энцо Феррари и Ромео неизвестны, если не считать двух моментов: приобретения Феррари машины и присутствия в компании блестящего молодого инженера по имени Джорджо Римини, ловкого и рукастого выходца из Катании, по воспоминаниям Феррари, никогда не выпускавшего сигарету изо рта. Когда Феррари с ним познакомился, Римини был в «Alfa» мастером на все руки, занимая одновременно должности начальника гоночной команды, главы департамента тестирования и генерального директора по продажам. Получил ли Феррари работу тест-пилота «Alfa» на основании своего небогатого опыта в «CMN» до приобретения машины у Римини или уже после, неясно, но, так или иначе, 6-литровая туринговая «Alfa G.I.» поспособствовала союзу Энцо и компании.
В одном из немногих своих записанных воспоминаний на этот счет Феррари представал объектом насмешек, рассказывая о том, как приобрел «G.I.» у Мерози по договору, в котором содержался безумный пункт, гласивший, что автомобиль должен быть доставлен клиенту «как можно скорее и даже быстрее». Когда все сроки предполагаемой доставки машины давно истекли и Феррари обратился с претензией к Римини, то Энцо предъявили этот пункт контракта. Феррари, с его собственных слов, сделал из этой истории вывод о том, что все контракты необходимо внимательно прочитывать от первого до последнего слова. Но сам факт, что Феррари приобрел «Alfa Romeo G. I.» в 1920 году, в возрасте 22 лет, интригует. «Alfa» была дорогостоящей люксовой машиной (базировавшейся отчасти на модели «American Pierce Arrow» – по крайней мере в плане технологических моментов производства), которую не могло себе позволить большинство молодых людей из бедных семей, из какой, по его собственным утверждениям, происходил и он сам. Эта машина стала для него уже второй покупкой весьма экзотического автомобиля, и очевидно, что с ранних лет он располагал кое-какими средствами, либо доставшимися в наследство, либо заработанными в процессе работы с «CMN», либо добытыми за недолгую карьеру гонщика – или, что более вероятно, накопленными со всех трех источников дохода.
Нет сомнений в том, что к тому времени Энцо Феррари уже стал видным коммерсантом и убедительным манипулятором автомобильного мира Милана и Турина. Он был ростом почти 190 сантиметров и возвышался над большинством своих ровесников. Самыми запоминающимися чертами его облика были крупный орлиный нос и полуприкрытые мешковатыми веками глаза, делавшие его в состоянии покоя похожим на рептилию. Он носил прическу помпадур, зачесывая назад пряди своих густых, косматых волос черного цвета. Даже тогда было очевидно, что из-за особенностей физиологии он просто обречен быстро набирать лишний вес и седеть раньше времени – в точности как отец.
НЕСМОТРЯ НА СВОИ ЯВНЫЕ СИЛЬНЫЕ СТОРОНЫ ВРОДЕ ХАРИЗМЫ И УМЕНИЯ УБЕЖДАТЬ, КОТОРЫЕ ПОМОГАЛИ ЕМУ ПРОКЛАДЫВАТЬ СЕБЕ ПУТЬ В СВЯТАЯ СВЯТЫХ ОТДЕЛА ИСПЫТАНИЙ ALFA ROMEO, ФЕРРАРИ ПО-ПРЕЖНЕМУ СВЯЗЫВАЛ ПО РУКАМ И НОГАМ ЕГО ИМИДЖ ДЕРЕВЕНЩИНЫ, ВЫХОДЦА ИЗ НИЗШИХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА. В КАКОЙ-ТО МОМЕНТ ОН ДАЖЕ С ГОРЕЧЬЮ ВОСКЛИКНУЛ: «Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ТАКИМ ПРОВИНЦИАЛОМ, ТАКИМ ЭМИЛЬЯНЦЕМ!»
Но это ощущение несоответствия с лихвой компенсировалось его уличной хитростью и дерзким умением вести дела с людьми, превосходящими его в социальном и профессиональном аспекте, с людьми, которые были вдвое его старше. Эту способность явно заприметил Римини, сделавший его сотрудником команды «Alfa», пусть и лишь младшим. И хотя то, купил ли Энцо «G.I. Alfa» до своего трудоустройства или после, остается неясным, нет никаких сомнений в том, что 20 октября 1920 года он вышел на старт гонки Targa Florio за рулем довоенной «Alfa Romeo Tipo 40–60». Он был членом экипажа из трех человек, возглавлял который двадцативосьмилетний Джузеппе Кампари, крепко сбитый бывший оперный певец, любивший жить на широкую ногу – в будущем он станет близким другом и соратником Феррари.
За многие годы термин «Гран-при» множество раз использовали и понимали неправильно. «Гран-при», то есть главный приз, десятилетиями вручали людям за достижения в самых разных областях: победы в соревнованиях, конкурсах продукции, выставках произведений искусства и т. д., задолго до того, как в 1906 году этот французский термин был впервые применен в отношении автоспорта. Организованный автоспорт зародился в середине 1890-х годов с основанием Автомобильного клуба Франции, ACF (Automobile Club de France) в 1895 году. Этой организации было суждено стать доминирующей силой в международном автоспорте и заведовать формированием регламентов соревнований на протяжении следующих шестидесяти лет. Поначалу автогонки представляли собой своего рода «Formula libre»; то есть для того, чтобы заявиться в соревнования, от команд не требовалось обязательно соответствовать каким-то специально оговоренным критериям по части моторов и шасси. Но по мере развития индустрии стало ясно, что необходим ввод сложных правил (а французы были мастерами по части их сочинения), которые уравняют участников соревнований и одновременно будут стимулировать технологический прогресс. В первую пятилетку нового века в Европе и Америке прошло несколько крупных международных гоночных соревнований. Серьезные покровители автогонок, такие как Уильям К. Вандербильт, газетный магнат Гордон Беннетт и вышеупомянутый Винченцо Флорио, обещали победителям своих турниров кубки, трофеи и международный престиж, но правила в их соревнованиях различались и часто были противоречивыми. В 1906 году «ACF» организовал первый Гран-при Франции, и это событие заложило фундамент международного автоспорта на многие годы вперед. С того момента настоящий «Гран-при» стал представлять собой гонку, проводимую в соответствии с детальными требованиями касательно технических особенностей автомобилей, продолжительности гонки и конкретных правил соревнований. К началу 1920-х годов большинство стран Европы стало проводить гонки «Гран-при» в соответствии с правилами «ACF». Термин «Гран-при» с той поры будет часто коверкаться и использоваться в неверном контексте, но в классическом понимании он подразумевает проведение нескольких международных гоночных этапов в соответствии с набором строгих и крайне сложных технических спецификаций болидов. В начале машины «Гран-при» еще отдаленно напоминали легковые автомобили, но уже к концу Первой мировой войны они превратились в легкие, мощные машины с открытыми колесами и обтекаемыми кузовами, которые на многие световые годы опережали своих серийных собратьев в плане скоростных качеств и инженерных новшеств.
При этом стоит отметить, что «Targa Florio» не проводилась в соответствии с правилами «Гран-при», а скорее являла собой соревнование по Formula Libre. Отсюда и появление на старте Кампари за рулем чисто «гран-прийной» машины и Феррари за рулем более заурядного дорожного автомобиля. Но на сей раз Энцо добился бо́льших успехов. Управляя этой тяжелой машиной, снаряженной неуклюже выглядевшими и напоминавшими уши слоненка Дамбо передними крыльями, защищавшими его самого и механика Микеле Конти от грязи, которой была покрыта 108-километровая трасса, Феррари сумел занять второе место в общем зачете непростой гонки. И хотя многие куда более скоростные машины сошли с дистанции, включая и ту, за рулем которой был его партнер по команде «Alfa» Кампари, сам финиш стал для молодого человека волнующим событием и, вне всяких сомнений, ненадолго убедил его в том, что ему как гонщику обеспечено светлое будущее.
«…КАК У ГОНЩИКА У НЕГО БЫЛИ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ: ИЗЛИШНИЙ ТРЕПЕТ ПО ОТНОШЕНИЮ К МАШИНАМ, КОТОРЫЕ ЕМУ ДОВЕРЯЛИ, [И], ПОЖАЛУЙ, НЕ САМАЯ ВЫДАЮЩАЯСЯ ХРАБРОСТЬ».
Какой бы ни была истинная причина его дезертирства, оно поставило крест на его дальнейших шансах добиться успехов в команде «Гран-при», и Энцо, поняв это, возвратился в Модену, чтобы целиком сконцентрироваться на автомобильном бизнесе. Он попросту прекратил попытки дальше заниматься своей спорадически развивавшейся карьерой гонщика.
Команда Alfa Romeo, тем временем, едва ли сильно ощутила его отсутствие в Лионе. Кампари победил после того, как его партнер по команде Аскари столкнулся с неисправностью двигателя ближе к концу гонки. Сэр Генри Сегрэйв финишировал вторым на своем «Sunbeam», тогда как Аскари оторвался от остальных достаточно далеко, чтобы, несмотря на поломку, прийти третьим. Некогда доминировавший в автоспорте Fiat потерпел настолько чувствительное поражение, что с тех пор туринская фирма решила больше никогда не соревноваться на серьезном уровне. Несколько лет спустя завод предпримет попытку собрать машину для «Гран-при», но к тому времени эстафетная палочка лидера итальянского автоспорта уже перешла к выскочкам из Alfa Romeo, вышедшим на первый план тем теплым августовским днем 1924-го. И хотя Феррари не мог поставить себе в заслугу победу над Fiat на треке, его вклад в поражение гиганта – а именно помощь в переманивании на сторону Alfa Бацци и Яно – был все же существенным. Вслед за переездом пары в Милан некогда непобедимый гоночный департамент Fiat’а превратился в руины. Что еще хуже, другой блестящий инженер Винсент Бертарионе на тот момент уже год как работал в Sunbeam, и тем самым с уходом Яно у Fiat почти не осталось серьезных технических кадров. Эти потери плюс изменения во внутренней политике компании вынудили Fiat уйти из гонок после сезона 1924 года. Несколько лет спустя компания попробует вернуться, но надолго задержаться не сумеет и после этого навсегда разойдется с автоспортом. Учитывая то, что в сознании Энцо Феррари глубоко укоренились чувство собственного достоинства и жажда мести, можно не сомневаться, что капитуляцию компании, отказавшейся от его услуг шестью годами ранее, он праздновал очень шумно.
Феррари утверждал, что политика его не интересовала, и, учитывая его антипатию по отношению к Риму и общее неприятие католической церкви – плотно вовлеченные в итальянскую политику в то время, – сомневаться в его словах не приходится. Однако ему удалось завести нескольких друзей среди чиновников-фашистов, потому, что большинство людей, пользовавшихся властью и влиянием на национальную автомобильную индустрию, имели тесные связи с правящей партией. Энцо Феррари учился быть политиком в высшей мере, но лишь для того, чтобы продвигать свои личные интересы, но никак не интересы адептов какой-либо конкретной идеологии. С Бенито Муссолини он встречался всего раз, в начале 1924 года. Дуче в то время был на пике популярности и решил сделать остановку в Модене по ходу своего автопробега из Рима в Милан окольными путями. По пути он делал остановки, чтобы повидаться с видными фашистами и сторонниками партии, а также для укрепления своих политических позиций в таких захолустных местах, как Модена. Там он встретился с видным сенатором-фашистом, с которым долго и обстоятельно, в типично итальянской манере, ужинал и совещался. Поскольку Муссолини хранил верность Alfa Romeo на протяжении всего своего правления – возможно, по причине того, что марка выпускала автомобили в городе, в котором он пришел к власти – в Модену он приехал на новом трехместном спортивном автомобиле. Поскольку Феррари был местным концессионером Alfa и самым известным человеком города, имевшим отношение к автоспорту, ему было поручено эскортировать дуче из города. Он пытался ехать аккуратно по мокрым от дождя булыжникам дороги, но все равно двигался на гораздо большей скорости, чем менее опытный и умелый Муссолини, едва за ним поспевавший. После того как машину горделивого, но совершенно неспособного к быстрой езде лидера пару раз увело в крутые заносы, Феррари сбавил скорость на порядок и уже не прибавлял до самого конца поездки, завершившейся несколько километров спустя.
По иронии судьбы, Alfa Romeo вскоре последовала примеру Fiat, покинув мир автогонок. 26 июля 1925 года главная звезда команды, пилот Антонио Аскари, лидировавший на Гран-при Франции, проходившем в Лина-Монтлери, погиб, попав в аварию.
Смерть популярного Аскари шокировала членов команды до глубины души и убила весь спортивный запал всех участников, от оставшихся в живых пилотов до самых последних механиков. Молодой Луиджи Кинетти ездил с командой в Лион в качестве механика, но решил не возвращаться домой в Милан. Он некомфортно ощущал себя в атмосфере нарастающей воинственности, которую нагнетали фашисты, и испытывал тягу к открытым и добродушным французам, переживавшим период послевоенного изобилия, оживившего их страну в 1920-е годы. Кинетти, чьи познания об автомобилях были богатыми и разнообразными – от загадочного, почти мистического дела производства подшипников до периодических заездов в качестве гонщика, – перебрался в Париж, где планировал открыть маленький сервис по ремонту экзотических автомобилей.
Вскоре после гонки Alfa Romeo объявила о том, что временно сворачивает свою соревновательную деятельность из уважения к погибшему чемпиону. Но причиной ухода команды из автоспорта была не только искренняя боль утраты. Гриффит Боргесон предполагал, что решение было связано с проседанием экономики и вмешательством итальянского правительства в дела компании. Ранее в тот год фашисты начали перетаскивать Alfa Romeo под крыло новообразованного IRI, Instituto di Ricostruzione Industrial, громадного государственного бюрократического аппарата, созданного с целью финансирования предприятий, испытывающих финансовые трудности, и поддержания их коммерческой жизнеспособности. Весьма вероятно, что чиновники IRI повлияли на сворачивание дорогой и рисковой гоночной программы фирмы.
С прекращением Alfa Romeo активной деятельности в автоспорте Энцо Феррари сконцентрировался на развитии своего бизнеса по продаже машин. Теперь у него был договор о франшизе с Alfa Romeo, позволявший ему продавать машины марки в регионах Эмилия, Романья и Марке, и в апреле 1925 года он начал перестройку большого двухэтажного дома на Виа Эмилиа для превращения его в дилерский и сервисный центр Alfa. До сих пор они с Лаурой жили в маленькой квартирке на втором этаже над рестораном, находившемся неподалеку, и теперь планировали переехать в новое здание. Жизнь в этом тесном, душном пространстве едва ли была спокойной. Энцо и Лаура постоянно ругались. Что хуже, Лаура и мать Феррари Адальгиза презирали друг друга, и это вынуждало Энцо выступать в роли арбитра в мучительной и бессмысленной внутрисемейной борьбе. Он был поглощен автомобильным бизнесом и постоянно путешествовал, то в Милан, где было нужно поддерживать связь с руководящим составом Alfa Romeo, то в Болонью, где на Виа Монтеграппа он открыл дилерский офис-спутник Alfa. Когда он бывал в Модене, основными местами его внимания были шумные местные бары и рестораны, где энтузиасты от автодела проводили бесконечные часы в дискуссиях о любимом спорте. По той же схеме он проводил время и в Болонье, где в заведениях вроде «Café San Pietro» и «Folia Bar», что на Виа Индипенденца, и дворяне, и мещане наливались вином, накручивали на вилки пасту и беспрестанно трепались об объединявшей их страсти. Феррари в таких местах был своего рода знаменитостью. В конце концов, он был победителем Кубка Ачербо и работал в гоночной команде Alfa Romeo, пускай недолго и без особых достижений. Однако и такого послужного списка было достаточно, чтобы впечатлить местных, и он это делал с большой выгодой для Alfa Romeo, повышая таким образом продажи марки. Он начал все больше времени проводить в Болонье и уже в открытую стал рассуждать о своем желании избавиться от жены. Развод в Италии был совершенно невозможен, даже невообразим, но в этот период он и не пытался изображать верного мужа. Его хождения налево, как в Модене, так и в Болонье, достигли сумасшедших масштабов. Ни разу не симпатичный мужчина Феррари, тем не менее, пользовался огромным успехом у женского пола, главным образом за счет своей уверенности в себе, возвышавшей его над остальными, и крепнувшей силы убеждения. В те дни его победы на амурном фронте ограничивались в основном проститутками и свободными женщинами, крутившимися вокруг гоночной публики, но по мере того, как росла его известность, менялся и его вкус к женщинам.
Несостоявшийся журналист, он начал пописывать небольшие заметки для разных газет, освещавших автоспорт, продолжая при этом тесно общаться с элитной командой техников и механиков, работавших в гоночном отделе Alfa в Милане. Яно тогда завершал проектирование нового, изящного и гибкого родстера с небольшим, но очень оборотистым 6-цилиндровым мотором, который, как заверял своих друзей Феррари, будет непобедим как на скоростных магистралях, так и в бесчисленных заездах, регулярно проходивших по всему северу Италии и югу Франции.
Именно предвкушение появления свежей линейки спортивных автомобилей наполняло энтузиазмом старых гонщиков компании и удерживало таких людей, как Феррари, от того, чтобы переметнуться к другим маркам. То же самое можно сказать и о Яно с Бацци, которые понемногу отходили от работы с чисто гоночными машинами для «Гран-при» и начинали переключаться на более прибыльные серийные спортивные автомобили, выпускавшиеся для рынка энтузиастов.
Alfa Romeo отнюдь не ушла с гоночной авансцены насовсем, скорее фирма перенаправила свои усилия на гонки спорткаров, в которых соревновались более пригодные для езды по общественным дорогам машины, автомобили из реального мира – в противоположность чисто гоночным, одноместным машинам «Гран-при» с открытыми колесами. Новый спорткар компании «6C-1500SS» с гоночным кузовом от Zagato был представлен на миланском автомобильном шоу в апреле 1925 года, но его серийное производство было начато лишь два года спустя. (Индикатором того, насколько неразвитым оставался автомобильный бизнес в таких местах, как Модена, может служить тот факт, что в городе не проводилось никаких формальных автомобильных показов вплоть до 1925 года, и дилеры вроде Феррари были вынуждены демонстрировать свои товары в сараях местных конюшен.)
Если не брать в расчет приступ загадочной болезни, случившийся с ним в Лионе, то середину 1920-х годов можно считать периодом укрепления позиций Энцо Феррари. Его отрывистая карьера гонщика стояла на паузе, и хотя в 1926-м он продолжал поддерживать тесные связи с миром автоспорта, никакого участия в гоночных соревнованиях он не принимал. Однако он успешно расширял свой автомобильный бизнес в Болонье и Модене благодаря своей неотразимой харизме и линейке новых щегольских машин, сошедших с чертежей Яно.
К началу 1927 года соревновательный запал Энцо вновь разгорелся с достаточной силой, чтобы он решился на возвращение к гонкам. Он заявился на Circuito di Alessandria, не слишком статусную 160-километровую гонку для спорткаров, и на старенькой «Alfa Romeo RLSS» победил в классе gran turismo. Месяц спустя он победил в родной Модене, приехав первым за рулем мощной двухместной «6C-1500SS», на которой с ним вместе ехал старый механик Alfa Romeo и соотечественник Джулио Рампони, игравший роль боевого механика. У Феррари была самая быстрая машина из участвовавших, и он с легкостью выиграл 360-километрый заезд, установив рекорд скорости на 12-километровом круге – 113 км/ч.
Эта гонка стала одним из сотен аналогичных гоночных заездов, которые автомобильные клубы небольших городов Европы устраивали повсеместно. Такие мероприятия не вызывали абсолютно никакого интереса у игроков высшей лиги автоспорта. Но для Феррари победа стала возможностью прорекламировать свои дилерские центры и упрочить свою растущую репутацию серьезного дельца в автомобильном бизнесе региона.
В феврале 1928 года, когда приближался его 30-й день рождения, итальянское правительство под патронажем марионеточного короля Виктора Эммануила III, наградило его титулом «Commendatore» (рыцарь-командир), предположительно за заслуги в бизнесе и спорадические успехи в гоночном пилотировании. Довольно распространенный титул был всецело почетным и по своему смыслу отдаленно напоминал титул «полковника Кентукки» в Соединенных Штатах. Однако 1928 год все же ознаменовался активизацией его деятельности в автоспорте. Он вернулся в Алессандрию и добыл там очередную победу на классе. Вторая подряд победа в общем зачете случилась в Модене, за ней последовало третье место в Муджелло – на всех этапах он выступал на той же «Alfa Romeo», на которой откатал сезон 1927 года. Его вторая победа отмечена появлением в кресле механика маленького Пепино Верделли – на должности «второго пилота» он будет от случая к случаю сопровождать Феррари следующие 50 лет.
Глава 4
Пока 1920-е ускользали в прошлое, Энцо Феррари наслаждался неожиданно приятным положением, в котором оказался. Он уже всерьез заявил о себе как в Модене, так и в Болонье и руководил дилерским подразделением Alfa Romeo, на эксклюзивной основе распространявшим машины завода в регионах Эмилия, Романья и Марке – все они преуспевали при фашистском режиме Муссолини. Его карьеру автогонщика едва ли можно было назвать процветающей, но, будучи бывшим членом команды Alfa Romeo – пускай и второстепенным по значимости, – он мог на словах приукрашивать свои отношения с такими великими асами, как Кампари и Антонио Аскари, причем настолько, что эти рассказы делали его знаменитостью в барах и тратториях Виа Индипенденца, где постоянно собирались энтузиасты от автоспорта. Феррари теперь обрел уверенность в своих способностях впечатлять знатных джентльменов-спортсменов, составлявших его основную клиентуру, и влиять на них. Они питали слабость к быстрым автомобилям, и любым сотрудничеством с таким человеком, как Феррари, покорившим в мире автоспорта существенно более высокие вершины, чем они, и имевшим доступ к последним моделям «Alfa», стоило дорожить и всячески его культивировать. Феррари понимал эту их слабость и эксплуатировал ее по максимуму, не только в плане повышения продаж Alfa Romeo, но и в плане налаживания своих социальных связей.
Если в его жизни и были разочарования, то связаны они были с периодически возвращающимися проблемами со здоровьем, начавшимися еще с войны, и шаткой, нестабильной карьерой гонщика, которая к тому времени уже увяла до нескольких спорадических заездов в год: в небольших гонках и скоростных подъемах в гору. Дополнительным источником раздражения были его планомерно ухудшавшиеся отношения с Лаурой.
ОНИ ПРЕВРАТИЛИСЬ ВО ВПОЛНЕ ТИПИЧНЫЙ ДЛЯ НИЗШИХ КЛАССОВ ИТАЛЬЯНСКОГО ОБЩЕСТВА БРАК, В КОТОРОМ ФЕРРАРИ В СВОИХ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ВИЗИТАХ В МАЛЕНЬКУЮ СЕМЕЙНУЮ КВАРТИРУ ИГРАЛ РОЛЬ ДОМАШНЕГО ТИРАНА,
а остальное время занимался поисками новых сексуальных приключений, ограничивавшихся в основном связями со вспыльчивыми, развязными и часто дрянными женщинами, которых привлекали гламур и опасность автоспорта. Он все чаще стал искать утешение и приятную компанию в таких местах, как «Café San Pietro», где разговоры о быстрых машинах – и еще более быстрых женщинах – продолжались порой до тихих и туманных утренних часов.
Феррари также был завсегдатаем ночных попоек, проходивших в квартире обаятельного ветеринара Ферруччо Тести, периодически подрабатывавшего производством минеральной воды. Он постоянно мелькал на спортивной сцене Модены, был безумным энтузиастом автогонок и имел наметанный глаз фотографа. И действительно, великолепные фотографии Тести сформировали впечатляющее портфолио итальянского автоспорта этой эпохи.
Домашние дрязги усугублялись враждебностью, кипевшей в отношениях Лауры и матери Энцо. Мать и невестка стали презирать друг друга почти с самого знакомства, и Феррари быстро оказался меж двух огней. Он был предан своей матери, как и большинство итальянских мужчин, и делал все, что мог, чтобы поддерживать ее в Модене (как будет это делать до конца ее дней), но старался при этом по максимуму разъединять ее со своей женой. Он никогда не комментировал эти семейные конфликты публично, но напряжение между двумя женщинами тяжким бременем лежало на нем долгие годы и, без сомнения, было важным фактором, побуждавшим его искать женское внимание на стороне.
Но, несмотря на полную раздоров домашнюю жизнь и скромные достижения на гоночных трассах, казалось, что на излете десятилетия жизнь заготовила для этого 31-летнего и весьма дородного эмильца массу разных возможностей.
Вопреки стараниям Бенито Муссолини, оставившего Италии богатое комическое наследие, страна на самом деле жила вполне неплохо, по крайней мере, до октября 1929 года, когда случился крах на Уолл-стрит и мировую экономику захлестнуло мощное цунами. Согласно народным легендам, все достижения дуче ограничивались осушением Понтинских и Кампанских болот да регулированием расписания поездов на железных дорогах, но их едва ли можно назвать правдивыми. В период с 1922 по 1930 год было начато более 5000 крупных общественных проектов, включая и строительство первых в мире четырехполосных скоростных магистралей. Более того, к концу десятилетия в Италии было уже 320 миль таких суперскоростных трасс. Страна лидировала по части прогрессивных технологий строительства дорог и прокладывания туннелей. Кроме того, были предприняты серьезные усилия для снижения уровня безграмотности населения, до войны доходившего до 40 %, и к 1930 году этот позорный показатель был сокращен вдвое. Прочие усилия фашистского правительства, включая кампанию по борьбе с мафией на Сицилии, были не такими успешными, хотя в 1931 году префект Палермо Чезаре Мори преждевременно объявил о том, что его четырехлетнее преследование организованной преступности привело к полному очищению Сицилии от бандитов.
Муссолини урегулировал старые территориальные споры в тирольском регионе и подписал Латеранские соглашения с Ватиканом, разрешившие, в свою очередь, «римский вопрос», который он сам называл «бельмом на глазу нации». Примерно в то же время фашисты решили, что у Италии с ее 41 миллионом жителей слишком мало населения, чтобы страна могла претендовать на статус великой державы. Была поставлена цель довести число итальянцев до 60 миллионов человек, и ради ее достижения было введено несколько радикальных схем по части социальной инженерии, в числе которых были запрет контрацептивов, ограничение эмиграции и налог на холостяков. Возраст заключения брака был снижен до 16 лет для мальчиков и до 14 для девочек, а в 1932 году стоимость проезда по железной дороге до Рима была снижена для молодоженов на 80 %. В 1933-м был учрежден первый для Италии официальный «День матери», который должен был отмечаться в канун Рождества и служить дополнительным стимулом к деторождению. Повлияла ли эта новая государственная политика на рождение первого и единственного ребенка Феррари, появившегося на свет в 1932 году, неизвестно, но программы по всей видимости, оказали некоторый эффект в национальном масштабе, поскольку к 1934 году численность населения страны увеличилась почти на 1,5 миллиона человек, хотя из-за Великой депрессии уровень рождаемости и упал ниже показателя десятилетней давности.
К началу 1930-х Италия начала воинственно заявлять о своих претензиях на территории отсталой, промышлявшей работорговлей Эфиопии, и в связи с этим поднялся вопрос об отмщении за позорное поражение итальянских отрядов от рук кучки босоногих абиссинских племен, случившееся в сражении при Адуе в 1896 году. Было много всего сказано о том факте, что экспансионистская политика в Африке, пышная торжественность фашистских позеров и увеличение производства вооружений были попросту тем хлебом и зрелищами, которыми правительство пыталось отвлечь население от жестокой реальности экономических проблем, но едва ли будет правильно так говорить. Исследование мировой экономики по странам Лиги Наций за 1934/35 г. показывает, что по уровню благосостояния (или его нехватке) Италия находится на том же уровне, что и остальные индустриальные страны, которые потрясла экономическая Депрессия. В конечном итоге Муссолини действительно ввел самого себя и своих соотечественников в заблуждение чрезмерно раздутым и напыщенным милитаризмом, но в первые десять лет после знаменитого Марша на Рим созданный им странноватый альянс социализма и крупного бизнеса, работающего на свободном рынке, работал удивительно успешно.
В 1930 году импортные пошлины на автомобили были удвоены, что, по сути, исключило с итальянского рынка французских, немецких и американских автопроизводителей, хотя вот Генри Форду, чьи симпатии в отношении Муссолини, а позже и Адольфа Гитлера, хорошо задокументированы, очень быстро удалось учредить итальянский филиал своей компании в Милане. Но главным эффектом от возросших тарифов стало превращение Fiat в монополиста на рынке легковых автомобилей Италии, и этот статус туринский концерн сохраняет по сей день. Alfa Romeo и несколько других небольших производителей остались в бизнесе только в качестве поставщиков люксовых и спортивных автомобилей для высших слоев общества. Однако, с постепенным наращиванием Италией производства военной техники и вооружений, усилия Alfa понемногу сместились в сторону производства грузовиков, разведывательных автомобилей и авиационных двигателей.
Энцо Феррари переживал эту охватившую страну суматоху, сконцентрировав все свое внимание на маленьком тесном мирке автомобилей и национальной мании вокруг автогонок.
НИ ОДИН ДРУГОЙ НАРОД В МИРЕ НЕ ПОЛЮБИЛ ЭТОТ СПОРТ ТАК ЖЕ СТРАСТНО, И ДАЖЕ В САМЫХ МАЛЕНЬКИХ ГОРОДАХ ИТАЛИИ БУЙНО РАСЦВЕТАЛИ АВТОМОБИЛЬНЫЕ КЛУБЫ, ОРГАНИЗОВЫВАВШИЕ САМЫЕ РАЗНЫЕ ГОНКИ – СКОРОСТНЫЕ ПОДЪЕМЫ В ГОРУ И РАЛЛИ ПО БЕЗДОРОЖЬЮ, – ЧТОБЫ ТОЛЬКО ПОКРЫТЬ СЛАВОЙ СВОИ РОДНЫЕ РЕГИОНЫ И ПОДНЯТЬ ИХ ПРЕСТИЖ.
На контрасте предпринимательский дух американцев подтолкнул их обратиться к гонкам на дистанцию в полмили и милю по грунтовым покрытиям гужевых дорог и ярмарочных территорий, плату за вход на которые можно было собирать более эффективно. Там основную массу участников составляли механики из рабочего класса и разного рода ремесленники. В Англии надутые эдвардианцы законодательно запретили гонки по дорогам общественного пользования, и все соревнования в стране были ограничены заездами на нескольких специализированных треках, где собирались только очень богатые люди («нужная публика и никакой толкотни»).
В Италии же автоспорт преодолевал все социальные барьеры и по популярности соперничал с футболом и велогонками. И, хотя центром его развития оставался индустриальный север, гонки вроде уже упомянутой Targa Florio по грунтовым дорогам бедной Сицилии или Coppa Sila, проходившей в глубинах аграрного «большого пальца» Италии, приковывали к себе серьезный интерес в национальном масштабе. Великие и без пяти минут великие старались быть поближе к автоспорту, даже сам дуче предлагал финансовую помощь, чтобы только Alfa Romeo не сдавала позиций в международных соревнованиях Гран-при и поднимала престиж Италии. Его лихой зять, граф Галеаццо Чиано, министр иностранных дел Италии и бывший любовник герцогини Виндзорской, передал в дар организаторам гонки в Ливорно именной кубок в свою честь. И хотя автогонки были почетным делом для дворян, часто на стартовых решетках с ними бок о бок сидели обычные мещане – Феррари в том числе, – и эта громадная, всепоглощающая любовь к быстрым автомобилям вносила такой дух эгалитаризма в автоспорт, какой был неведом во всех прочих аспектах жизни итальянцев.
По иронии судьбы, успехи другого автопроизводителя дали толчок к созданию гоночной команды, которой будет уготовано носить имя Феррари и с которой начнется его восхождение к вершинам международной известности. Болонья была родным домом для братьев Мазерати, семьи из пяти энтузиастов от автоспорта, ведомой старшими Альфьери и Эрнесто, накапливавшими опыт участия в гонках аж с 1907 года. В 1926 году они начали производство собственных гоночных автомобилей и к 1929-му создали «sedici cilindri» (16-цилиндровую) машину для Formula Libre, установив в нее бок о бок пару 8-цилиндровых моторов (такую конфигурацию впервые опробовали братья Дюзенберг девятью годами ранее).
Машиной было очень тяжело управлять, но она была заряжена мощью и была способна выдавать на прямых умопомрачительную скорость. 28 сентября 1929 года Баконин Бордзаккини, гонщик с лицом ребенка, сел за руль «Maserati» и проехал на ней по десятикилометровому прямому участку дороги в предместьях Кремоны, показав среднюю скорость в 248 км в час. Бордзаккини был одним из лучших пилотов Италии и популярным в народе героем, хотя позже ему придется отступить под натиском фашистов, которым не нравилось его имя, данное ему родителями в честь русского революционера Михаила Бакунина, и сменить имя на Марио Умберто. В 1929 году предельная скорость в 248 км/ч была просто чудовищной, хотя двумя годами ранее калифорниец Фрэнк Локхарт, управляя «Miller», в котором стоял мотор с наддувом и промежуточным охлаждением, притом вдвое меньшего размера в сравнении с «Maserati», развил скорость в 275 км в час на высохшем озере Мёрок и проехал круг по овальному треку Калвер Сити на скорости 232 км в час. Этот факт упомянут здесь лишь для того, чтобы показать, что в ранние годы, до того как попасть в рабство к легким и непритязательным автомобилям, их показному блеску и обилию в них разного рода гаджетов и приспособлений, инженеры американского автопрома шли в авангарде технологического прогресса.
Нет нужды говорить, что достижение Локхарта было проигнорировано – если о нем вообще знали – после славного заезда Бордзаккини. Его достижение было воспринято с таким воодушевлением, что автомобильный клуб Болоньи устроил масштабный банкет в честь гонщика и доморощенных парней, построивших ему машину. Энцо Феррари, неизменно присутствовавший на местной автоспортивной сцене, пришел на банкет, заняв на нем видное место, и выбор этого места – по случайному стечению обстоятельств или по подготовленному заранее плану – оказал значительное влияние на его будущее.
По обеим сторонам от него за банкетным столом оказались два самых ярых автомобильных энтузиаста региона. Альфредо Каньято был членом известной семьи купцов из Феррары, занимавшихся текстилем и пенькой. Альфредо регулярно ездил в Болонью в ярмарочные дни в компании своего старшего брата Аугусто. Несколькими неделями ранее Альфредо посетил дилерский центр Феррари на Виа Монтеграппа и за наличные приобрел там новый 1,5-литровый 6-цилиндровый спорткар «Alfa Romeo». И хотя у него был лишь небольшой опыт гонок на мотоциклах, он рискнул заявиться на своей новой «Alfa» на Circuito delle Tre Province, где удивил многих, заняв шестое место в общем зачете. Третьим в той же гонке финишировал знатный уроженец Бергамо, много лет живший в Болонье, Марио Тадини. Высокие результаты, показанные ими на длинном и тяжелом этапе, проходившем по трассам общего пользования, распалил их энтузиазм, и когда они сели за стол по обе стороны от Феррари, то были готовы выслушать любые его предложения по развитию их нарождающихся карьер автогонщиков.
В подобных обстоятельствах Феррари был силой, с которой следовало считаться. У него был серьезный послужной список не только в мире гонок, но и в инженерном департаменте Alfa Romeo и в отделе продаж фирмы. Разумеется, дирижировал их разговором именно он, и у него была одна центральная тема: у них есть деньги, а у Феррари есть связи и опыт в гоночном деле, так почему бы не объединить таланты и не сформировать senderia – гоночную конюшню, – чтобы совместными усилиями продвигаться к своим целям в спорте. Сделка будет простой: будет зарегистрировано товарищество с ограниченной ответственностью – societa anonima, – учредители которого будут покупать, а быть может, однажды и строить скоростные, производительные автомобили высокого класса и соревноваться на них. Разгоряченные вином, они предались мечтам о собственной всепобеждающей гоночной команде, пока вокруг них продолжались шумные празднования. Феррари заверил Каньято и Тадини, что с его связями в штаб-квартире Alfa в Портелло долго ждать выгодных сделок по лучшим новым машинам не придется. Более того, его связи в бизнесе аксессуаров могут принести дополнительное финансирование предприятия от производителя шин Pirelli и производителей систем зажигания Shell Oil и Bosch, помимо прочих. Что еще лучше, новая конюшня сможет благодаря репутации Феррари в высших эшелонах автоспорта привлечь лучших профессиональных пилотов, которые будут соревноваться в гонках по всему континенту и тем самым приносить славу и – что важно – увеличивать доход новоиспеченной компании.
Соглашение о формировании команды было составлено 15 ноября 1929 года, а все необходимые акционерные документы были поданы в государственные учреждения 29-го числа. Общий бюджет составил 200 тысяч лир (примерно 100 тысяч долларов в до-Депрессивных деньгах). Братья Каньято и Тадини внесли 130 тысяч лир; Феррари нашел немаленькую сумму в 50 тысяч; взнос Ферруччо Тести составил 5 тысяч лир; Alfa Romeo – 10 тысяч; Pirelli 5 тыс. Окончательный контракт был подписан 1 декабря в офисе моденского поверенного Феррари, Энцо Леви, и в этот день была официально учреждена Societa Anonima Scuderia Ferrari. Леви останется адвокатом Феррари на долгие годы, и в своих мемуарах Феррари расскажет, какой была максима Леви: «Любой компромисс лучше успешной тяжбы». Феррари продолжал: «Поначалу я полагал, что эту догму едва ли можно назвать типичной для еврейского народа, наделенного, как я полагал, значительным интеллектом, но интеллектом инстинктивно деструктивного рода. Впоследствии я начал осознавать всю мудрость его философии».
По иронии судьбы, почти в то же время, когда создавалась Scuderia, ряд старых итальянских автомобильных компаний погрузился в финансовый кризис, который вытеснит их из бизнеса еще до конца года. Жертвами Великой депрессии станут Ceirano, Itala, Chiribiri и Diatto – предположительно, на автомобиле этой марки Энцо Феррари учился водить.
Десятки других богатых мужчин заключали аналогичные договоренности, чтобы объединить свои усилия в автоспорте, но Scuderia Ferrari была в этом плане уникальна.
ГОНЩИКИ НИКОГДА НЕ ОСТАЮТСЯ ПОЛНОСТЬЮ УДОВЛЕТВОРЕННЫМИ СВОИМИ БОЛИДАМИ И БЕЗ КОНЦА ПРОДОЛЖАЮТ КОЧЕВАТЬ В ПОИСКАХ ИДЕАЛЬНОЙ МАШИНЫ.
Это справедливо и в случае Варци с Аркангели, перебежавшими после Coppa Ciano из Alfa в стан прямых конкурентов Maserati. Впереди предстоял важный Coppa Acerbo, проходивший в Пескаре, и Феррари решил самолично заменить ушедшего Аркангели, который, как выяснилось позже, вернется в Scuderia после той гонки. Варци же доказал правильность своего решения перейти в Maserati, выиграв заезд на 8-цилиндровой модели «26M» у Нуволари, чья «P2» сошла с дистанции по причине поломки свечей зажигания. Феррари, управлявший «6C-1750», не стал помехой Варци и также не сумел финишировать. (Несколькими неделями ранее он также участвовал в относительно малопрестижной гонке Circuito Tre Province, проходившей на широкой трассе в треугольнике между Болоньей, Пистойей и Моденой, и также сошел с дистанции. Эти этапы плюс прошедшая ранее гонка в Алессандрии были единственными гонками, в которых Феррари самолично принял участие в 1930 году.)
Последней крупной гонкой для Scuderia в сезоне стал этап в Монце 2 сентября, по итогам которого Варци одержал убедительную победу над «P2» Нуволари, Бордзаккини и Кампари (вернувшимся под крыло Феррари, чья конюшня фактически выступала в роли ширмы для завода Alfa Romeo).
Scuderia завершила сезон 8 ноября банкетом в моденском отеле «San Carlo», где все звезды конюшни, а также старые заводские работяги Бацци (который скоро присоединится к Scuderia) и Рампони за одним столом с Феррари, Тадини и Каньято праздновали благоприятное начало деятельности предприятия. Команда приняла участие в двадцати двух гонках и подъемах в горы и одержала восемь побед. Стоит признать, что некоторые из побед и финишей на высоких местах случились в борьбе с соперниками из «низших лиг», но тем не менее победа есть победа. Разумеется, менеджмент Alfa был доволен, а сам Феррари мог рассчитывать на продолжение сотрудничества как с заводом, так и с крупными спонсорами конюшни. Продажи 1750-х частным лицам росли, и этот рост продолжится по мере того, как успехи Scuderia на гоночных трассах будут становиться все многочисленнее и масштабнее. А это обязательно произойдет, поскольку даже в день праздничного банкета, плавно перетекавшего в ночь, угрюмый гений-затворник Витторио Яно продолжал сутулиться над чертежной доской где-то в Милане, внося последние штрихи в образ будущей грандиозной гоночной машины под кодовым названием «8C-2300».
И, что важнее всего, в кармане у Феррари лежал контракт, подписанный двумя неделями ранее. Он формально связывал Нуволари с его командой. Последние детали были улажены 20 октября, и тогда же был подписан контракт, остававшийся в силе на протяжении всего сезона 1931 года. Договоренность была простой: Нуволари получает 30 % всех призовых денег, спонсорских отчислений от производителей шин, масла, свечей и т. д., а также все «стартовые деньги», которые ему будут платить организаторы гонок. Также, по условиям, конюшня покрывала все его командировочные расходы, связанные с гонками и испытаниями машин, и обеспечивала его страховкой, на случай аварии, в 50 тысяч лир.
Это было щедрым предложением по тем временам, хотя у Феррари никогда не было репутации щедрого в таких вопросах человека. Более того, чем большую известность будет приобретать его конюшня, тем более скупым он будет становиться: в будущем он будет все чаще полагаться на карьерные амбиции пилотов и их стремление быть причастными к столь величественной и прославленной организации. Но в тот момент, в тот увядавший день 1930 года, он был благодарен судьбе уже за то, что получил возможность привлечь на свою сторону столь влиятельную персону, какой был Тацио Нуволари, и, разумеется, долго не торговался по поводу цены. Но обратите внимание, что Феррари ловко обошел такой нюанс, как зарплата: она Нуволари не гарантировалась. Не считая командировочных расходов, которые гонщику оплачивала конюшня, все прочие его вознаграждения зависели только от процентов с предполагаемых будущих побед. Теоретически, если бы Нуволари не удалось заработать никаких призовых, а поступления от спонсоров и приток «стартовых денег» прекратились бы, он бы не заработал ни цента. Феррари внедрит такую же систему и в соглашения с другими своими пилотами-профессионалами. Джентльмены-любители, с другой стороны, понимали, что членство в Scuderia есть статья расходов, а не источник дохода. Они платили за привилегию войти в ее ряды, а взамен получали техническую помощь, подготовку и транспортировку своих автомобилей к местам проведения гонок. Феррари получал с этого неплохую прибыль и быстро сделал вывод: богатые дилетанты всегда будут готовы платить большие суммы денег, чтобы только иметь возможность якшаться с профессионалами.
С Нуволари и Бордзаккини в стае, с доступом к Кампари и Аркангели на важные гонки кадровый состав его конюшни становился сильнейшим во всей Италии. Заменять их могли Тадини, братья Каньято и Скарфьотти, помимо прочих, на которого всегда можно было рассчитывать в плане готовности платить просто за саму возможность погреться в ярком свете пилотов-суперзвезд. А на заднем плане стоял Энцо Феррари, с каждым днем умножавший свои познания в деликатном ремесле управления всеми этими своенравными, неуживчивыми марионетками, которых он дергал за ниточки.
Глава 5
Пока холодная, туманная зима 1931 года понемногу уступала в Эмилии дорогу ранней весне, у Энцо Феррари были все причины полагать, что его Scuderia благополучно достигла половой зрелости и теперь готова к успешной юности, хотя в этом деле очень многое зависело от Яно и остальных сотрудников гоночного департамента Alfa Romeo. Если новая «8C» будет работать так же хорошо, как на ранних испытаниях, то первые места им обеспечены. Однако с каждым днем правительство Муссолини требовало переброски все больших средств и кадровых резервов на проектирование и разработку военной техники в ущерб автомобильному аспекту деятельности компании, который теперь сильно страдал в свете творившегося по всему миру экономического хаоса.
Однако деятельность Scuderia продолжалась с привычной изолированностью от более серьезных аспектов жизни. Все внимание было сосредоточено на гоночном предприятии, и каждый новый день Феррари начинал в главной автомастерской на первом этаже, закопченном, грязном помещении, битком набитом токарными, шлифовальными и фрезерными станками на ременных приводах, запускаемых рукоятками, которые рядами возвышались до самого потолка, словно стальные стропила. И он по-прежнему много времени проводил в разъездах, мотаясь в Милан и в священные чертоги Alfa, чтобы продвигать дело Scuderia. Он забирал у завода дополнительные запчасти, получал технические консультации, а также лоббировал выделение конюшне одной из желанных новых «8C».
Хорошие новости пришли, когда завод решил, что Scuderia надо передать два спорткара «8C-2300» для участия в предстоящей Mille Miglia. Для Феррари это был большой успех. Он чувствовал, что его одного удостоили чести обставить дебют роскошной машины, но менеджмент Alfa руководствовался другими причинами, выходившими за рамки исключительно щедрости. Машины подготавливались второпях, и Яно не был убежден, что они готовы к гонкам. Следовательно, если Scuderia Ferrari выставит их на соревнования от себя, всю вину за позорную неудачу можно будет возложить на конюшню, квартировавшую на Виале Тренто и Триесте, а не на официальный гоночный департамент Alfa в Портелло.
Феррари, конечно же, был готов пойти на этот риск, хотя «8C» под управлением Нуволари и Аркангели должны были получить поддержку от не менее чем восьми других автомобилей старых моделей, включая и отлично показавших себя «1750-х» под управлением Кампари, Бордзаккини и Тадини. Соперниками их были громадный 7-литровый «Mercedes-Benz SSKL» с наддувом, рулил которым Руди Караччьола, а также брутальный 5-литровый «Bugatti» Варци. Как ожидалось, толком не протестированные «Alfa» вскоре столкнулись с проблемами с шинами и отстали. Но Варци рано сошел с дистанции, и только Кампари удалось удержаться на боевом расстоянии от Караччьолы, который и победил, показав рекордную скорость. Он стал одним из трех неитальянцев, выигравших эту сложную гонку. Кампари пришел к финишу вторым, уступив немцу целых 11 минут.
Череда слабых результатов и мелких бедствий продолжала преследовать команду вплоть до 24 мая, когда на Гран-при Монцы дебютировала облегченная, одноместная версия «8C» с открытыми колесами и узким кузовом. Гонка должна была продолжаться десять часов, из-за чего Нуволари потребовалось объединить усилия с Кампари и вместе управлять новой машиной, тогда как Бордзаккини и «Нандо» Минойя должны были сесть за руль второй «8C». Также в колоде был другой монстр, двухмоторная «Alfa Tipo A» – хот-род с двумя двигателями от «1750-х», установленными один к другому и развивавшими, как считалось, 230 лошадиных сил. Все три эти великолепные машины были выставлены на гонку от завода, а персоналу Scuderia Ferrari остались лишь роли статистов. Во время свободных заездов Феррари наблюдал, как перед разогревочным кругом весельчак Аркангели забирается внутрь «Tipo A». Аркангели был знаменит своим веселым и демонстративно нерелигиозным поведением за пределами трассы, но в тот день было не до шуток. «Джиджоне» на скорости вылетел с трассы на затененном деревьями повороте Монцы, носящем название Лесмо, и его выбросило из кабины «Tipo A». Гонщик погиб. И хотя он участвовал в Гран-при не под флагом Scuderia, этого любимого многими пилота считали частью семьи. Траур был долгим и очень эмоциональным. Разумеется, Энцо Феррари не впервые столкнулся со смертью на гонках. Утрата Сивоччи, его первого наставника в деле, едва ли забылась, как и шокирующая смерть Антонио Аскари во Франции. Феррари был в Монце и в 1928 году, когда богатый итальянский спортсмен Эмилио Матерасси потерял управление своим 1,5-литровым «Talbot» на главной прямой трассы и врезался в собравшуюся толпу, убив себя и еще 23 зрителя. Но гибель Аркангели, бывшего членом Scuderia и фигурировавшего в планах на предстоящий сезон, стала первым случаем, когда смерть пилота коснулась лично Феррари.
Несмотря на страшную утрату, Alfa Romeo сумела в тот уик-энд добиться громкого триумфа. «8C» оказались быстрыми и надежными, по итогам продолжительной гонки они заняли первое-второе места и таким образом получили прозвище «Monza», а кроме того, вдохновили мастеров на создание разнообразных вариаций машины.
С течением сезона и усилением бремени военных обязательств, выпавших на долю завода, Scuderia стала теснее сотрудничать с гоночной программой Alfa. Более того, сам босс вернулся к участию в соревнованиях. В июне 1931-го в ходе подъема в гору Боббио-Монте Пениче Энцо Феррари, управляя специальной версией «8C-2300 Mille Miglia» с кузовом от Zagato, показал быстрейшее время на тринадцатикилометровом подъеме и, таким образом, одержал последнюю победу в своей несколько усеченной и неубедительной гоночной карьере.
Но потом до него дошли даже еще более важные новости, с личного фронта. Лаура была беременна. Трудно сказать, было ли пополнение семейства запланированным, поскольку они с Лаурой были женаты десять лет и ранее ничто не указывало на то, что они планируют заводить детей. Однако под давлением фашистов, требовавших заводить семью с детьми и затруднивших аборты – а то и вовсе сделавших их невозможными, – у Энцо не оставалось выбора, кроме как принять появление нового Феррари, поселившегося в маленькой квартире с двумя спальнями на втором этаже гаража.
Однако ему все так же предстояли гонки, подготовка машин к ним и необходимость удовлетворять запросы клиентов. Понемногу его предприятие начинало обретать некоторую изысканность и определенный имидж, отделявший его политику и автомобили от завода Alfa. Механики команды начали делать свои особые модификации Alfa, хотя им по-прежнему не разрешалось заниматься собственно производством новых деталей, которые могли бы заменить те, что изготавливались на заводе в Милане. Однако рядом с серийными номерами начали появляться инициалы «SF», которыми помечались все ключевые компоненты моторов, шасси и приводных механизмов и которые должны были упростить сборку и стать своего рода символом королевского одобрения автомобилей, готовившихся механиками в Модене. Scuderia также удалось обзавестись парой неплохих грузовиков, с помощью которых осуществлялась транспортировка гоночных болидов к местам гонок. На моделях «Lancia 254» и «Ceirano 45» были установлены специальные закрытые кузова, произведенные Carrozzeria Emilia. В них можно было перевозить на дальние расстояния гоночные автомобили плюс запчасти к ним. Ярко-красные бока больших грузовиков были украшены названиями спонсоров, причем Pirelli досталось самое видное место.
Энцо Феррари предстояло предпринять последнюю попытку добиться успеха в гонках, и итог этой затеи красноречивым образом продемонстрировал ему, почему его будущее – за офисным столом, а не за дрожащим рулем гоночной машины. Гонка называлась Circuito delle Tre Province – он уже дважды безуспешно принимал участие в этом региональном этапе. Трассой был один полный круг длиной в 127 километров, проходивший вокруг Апеннин юго-западнее Болоньи. Далее он пересекал перевал Абетоне, расположенный на высоте более 1200 метров, и завершался там же, где и стартовал – в маленьком городке Порретта. Серьезных соперников у Scuderia не было. Бордзаккини вместе с Феррари получил большой спорткар «8C-2300», тогда как Нуволари досталась маленькая «1750-я».
Эта гонка стала классическим примером того, насколько трудно было опередить Нуволари, и неважно, как мало шансов на итоговый успех у него было. До последней минуты он не мог принять решение, стоит ли ему участвовать в столь незначительном событии: он сообщил своему стародавнему механику и Санчо Пансе по имени Децимо Компаньони о том, что совершенно незнаком с трассой, а следовательно, босс, дважды гонявшийся здесь прежде, будет иметь над ним серьезное преимущество. Однако он все равно проинструктировал Децимо подготовить машину к старту следующим утром.
К тому времени как он и Децимо пересекли на своей «Alfa» финишную черту, и Феррари, и Бордзаккини уже сошли с трассы. (Как и в случае с Mille Miglia, победитель гонки определялся в соответствии с затраченным на прохождение трассы временем.) Подгоняемый толпой кричащих зрителей Нуволари рванул с места в ожесточенную погоню. Небольшой отрезок дороги, испещренной выбоинами и ямами, шел параллельно железнодорожным путям, а затем пересекал их переездом со шлагбаумом. Двигаясь на абсурдно высокой скорости, Alfa наскочила на кочковатые пути и подпрыгнула, вылетев на малую орбиту. Децимо видел, что падение неизбежно, и ухватился за пару рукояток, находившихся в кокпите, чтобы удержаться (в те времена никто не надевал ремней безопасности). Но столкновение оказалось слишком мощным. Рукоятки оторвались, и несчастного механика выбросило на хвостовую часть машины. Ему едва удалось избежать попадания под колеса взбесившегося болида. Нуволари ударил по тормозам, чтобы остановиться и оценить понесенный урон. Столкновение сломало систему рычагов дроссельной заслонки и погнуло подвеску автомобиля.
Децимо быстро починил тягу дросселя с помощью подручных средств – в данном случае кожаным ремнем, – и тандем дальше повел свою «Alfa»; Нуволари работал тормозами и коробкой передач, пока Децимо одной рукой дергал за импровизированный трос дросселя, а другой держался за машину. Но рукоятки оторвались, и это значило, что ему пришлось держаться за машину с внешней стороны. Это, в свою очередь, привело к тому, что летевший навстречу гравий и камешки сдирали ему кожу с руки. Превозмогая боль, Децимо убрал руку, чтобы перевязать кровоточащую плоть своим носовым платком.
Через пять километров пути они увидели машину Бордзаккини, недвижно стоявшую на обочине трассы. Теперь им оставалось обогнать только Феррари. Децимо утверждал, что догнать его будет невозможно, что только раззадорило Нуволари, начавшего гнать еще быстрее. Они преодолели извилистый перевал Абетоне, едва сохраняя контроль над своей «Alfa» в крутых поворотах над обрывами, от которых не защищали никакие отбойники – их попросту не было. На контрольной точке в Сестоле их проинформировали, что у Феррари 40-секундное преимущество. До финиша в Порретте оставалось каких-то 35 километров, и шансов сократить столь внушительное отставание от более мощной машины за столь короткую дистанцию не было практически никаких. Но благодаря стараниям Децимо, натягивавшего свой ремень до предела, и скорости Нуволари, швырявшего «Alfa» в повороты на полном ходу, они стали стремительно сокращать дистанцию. Когда они проносились через финишную линию, за ними наблюдал пораженный Феррари, с лица которого наверняка не сходила недоуменная ухмылка, ведь победа ускользнула от Энцо – все решили лишь несколько секунд. Эта гонка стала заключительной в карьере Феррари, хотя его гоночная лицензия (№ 16), выданная Автомобильным клубом Италии, действовала в течение еще нескольких лет. Он объяснял, что рождение сына стало причиной завершения им карьеры, но это утверждение стоит воспринимать скептически. Много лет спустя он писал: «Я принял решение больше не участвовать в гонках в январе 1932 года, когда родился мой сын Дино. Моей последней гонкой предшествующего сезона стал подъем в гору Боббио-Монте Пениче 14 июля. На холмах над Пьяченцой я дебютировал на новой «Alfa Romeo 2300», спроектированной Яно, и привел ее к победе. Но в тот день я пообещал себе, что, если мой сын явится на свет, я перестану участвовать в гонках на машинах и посвящу себя делу организации таких гонок и соревнованиям на автомобилях. Я сдержал свое слово…
Более того, я не могу утверждать, что был выдающимся гонщиком. Уже в то время меня посещали сомнения на этот счет, потому что я знал, что ношу в себе громадное препятствие своей гоночной карьере. Водя машину, я относился к ней уважительно. Когда кто-то хочет добиться в гонках блестящих результатов, ему необходимо понимать, когда нужно обращаться [с машиной] жестко и без церемоний… Подытоживая, скажу, что я был неспособен заставлять машину страдать. И эта вот
ЛЮБОВЬ, КОТОРУЮ В СВОЕМ ПОДСОЗНАНИИ Я МОГУ ОПИСЫВАТЬ ПОЧТИ ЧТО СЕКСУАЛЬНЫМИ И ОЧЕНЬ ЧУВСТВЕННЫМИ ТЕРМИНАМИ, ВЕРОЯТНО, И БЫЛА ГЛАВНОЙ ПРИЧИНОЙ, ПОЧЕМУ Я ТАК МНОГО ЛЕТ НЕ ХОДИЛ СМОТРЕТЬ НА ГОНКИ СВОИХ МАШИН. ДУМАТЬ О НИХ, ВИДЕТЬ ИХ РОЖДЕНИЕ, А ПОТОМ НАБЛЮДАТЬ ЗА ИХ СМЕРТЬЮ – ПОТОМУ ЧТО В ГОНКАХ ОНИ ВСЕГДА ПОГИБАЮТ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОДЕРЖИВАЮТ ПОБЕДЫ, – НЕВЫНОСИМО».
Типично напыщенная проза Феррари, имеющая мало отношения к истине.
НЕТ ПОЧТИ НИКАКИХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ТОГО, ЧТО ЕМУ БЫЛО ДЕЛО ХОТЬ ДО ЧЬИХ-НИБУДЬ АВТОМОБИЛЕЙ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О СВОИХ СОБСТВЕННЫХ. С САМОГО НАЧАЛА ОНИ БЫЛИ ОРУДИЯМИ, С ПОМОЩЬЮ КОТОРЫХ ОН ИСКАЛ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ САМОЛЮБИЯ.
В противоположность Этторе Бугатти, который был страстно увлечен эстетикой машин в духе Баухауса, Феррари никогда не выражал подобных сентиментальных чувств, если не считать приведенного выше отрывка, написанного, скорее всего, с целью оправдать те унижения, что ему доводилось испытывать в соперничестве с более быстрыми пилотами вроде Нуволари. Автомобили были лишь инструментами, не больше и не меньше, и они должны были прославлять имя Феррари на гоночных трассах по всей Европе. Своих автомобилей у него не было, за исключением совершенно невыразительных легковых седанов, а кроме того, он никогда не колебался, когда было нужно отправить успешный гоночный болид на свалку, как только тот устаревал.
Решение Феррари покончить с гоночной карьерой, вероятнее, было связано с меняющимися требованиями его карьеры и осознанием ограниченности своих талантов гонщика, нежели с крепкой, искренней любовью к новорожденному сыну. Без сомнений, тот факт, что Нуволари нагнал его на маломощном и побитом автомобиле, стал для Энцо предупредительным сигналом, указавшим на то, что его время и энергия принесут Scuderia гораздо больше пользы, если он не будет самолично рулить ее машинами.
Поэтому, когда гости в лице членов Scuderia, сотрудников Alfa и буржуа из «почетного эскорта» конюшни собрались в моденском Ristorante Boninsegna 21 ноября на ежегодный банкет, всем было понятно, что свою последнюю гонку Феррари уже отгонял. Но это почти не имело значения. В Монце только что была завершена длительная серия испытаний шин Pirelli, большая часть которых проходила при непосредственном участии Нуволари. Испытания лишь сильнее упрочили положение Scuderia как сильнейшей гоночной организации, и обеспечили ей доступ к лучшей резине, которую выпускала эта престижная итальянская марка.
Ежегодный банкет становился традицией, прочно входившей в распорядок компании Феррари. Рестораторы подготавливали особое меню для гостей, а сами блюда подавались в сочетании со многими литрами «Ламбруско». Председательствовавший на банкете Феррари с характерным для себя чутьем на театральность устраивал длинные и эмоциональные представления пилотов, произнося нараспев их имена и вручая каждому золотую цепочку с именным жетончиком. Короткой, но красноречивой хвалебной речи был удостоен павший товарищ, «Джиджоне» Аркангели, после чего механики команды получили серебряные запонки и денежные бонусы. Феррари также раздал собравшимся первое – как окажется впоследствии, из многих – издание личных воспоминаний, посвященных прогрессу команды: итоги сезона, изложенные в его фирменном лаконичном, хорошо натренированном и местами даже загадочном стиле, который он за годы отточит до совершенства, превратив в отдельный подвид искусства. Озаглавленная «Duo Anni di Corse» («Два года гонок») маленькая книга содержала иллюстрации за авторством доктора Тести, по-прежнему остававшегося миноритарным акционером Scuderia и понемногу превращавшегося в жаждущего признания талантливого фотографа-любителя. Его документальные свидетельства первых кампаний команды обеспечили историков невероятно ценной информацией о тех бурных временах.
Во втором сезоне конюшня, по словам самого Феррари, добилась относительно скромных успехов. Команда упрочила свое положение доверенного подчиненного Alfa Romeo в гоночных войнах и тем самым получила доступ к последним технологическим достижениям и лучшим машинам завода. Что лучше, самый популярный гонщик Италии выступал в составе Scuderia, а внушительный бюджет, сверстанный для нужд команды, позволял Феррари подойти к началу сезона 1932 года с большими надеждами.
На предстоящий год состав команды пополнится новым именем, а кроме того, будет расширен охват гоночных соревнований. Пьеро Таруффи был 26-летним чемпионом по мотогонкам, имевшим впечатляющее резюме. У него была докторская степень в промышленном проектировании (что даже в одержимой регалиями и титулами Италии считалось серьезным академическим достижением), а кроме того, он был умелым теннисистом-любителем, гребцом, бобслеистом и лыжником. В 1931 году Таруффи выступил в составе Scuderia в двух малозначимых заездах, и в обоих победил. В предстоящем году он планировал сменить дальнейший курс своей карьеры и переключиться с мотогонок на автомобильные гонки. Это подтолкнуло Феррари к расширению сферы деятельности и включению в состав Scuderia небольшой конюшни гоночных мотоциклов. По иронии судьбы, крепнувший воинственный шовинизм Феррари в этой ситуации был вынужден уступить нуждам команды, и он все-таки приобрел небольшую флотилию из 500-кубовых английских мотоциклов для Гран-при Norton and Rudge. В то время итальянские производители мотоциклов попросту не выпускали машины, которые могли бы соперничать с лучшими образцами из Англии, и команда приняла решение закупиться за морем. Эти попытки Scuderia добиться успеха в мотогонках растянулись на три сезона – 1932, 1933, 1934 гг. – но в историю конюшни вошли лишь маленькой заметкой на полях. 14 апреля 1932 года Таруффи выиграл Гран-при Европы на Norton 500, а другие гонщики, ведомые Джорандо Альдригетти и Гильельмо Сандри, одержали победы в ряде региональных этапов, проходивших на север Италии. Но в целом двухколесная авантюра конюшни осталась в памяти лишь как недолгое увлечение, резко контрастировавшее с автомобильной сферой деятельности Scuderia Ferrari, становившейся все более профессиональной и серьезной.
В канву эволюции команды, все дальше отходившей от дилетантизма, вписывалось и удаление от дел в Scuderia основателей, стоявших у ее истоков – Марио Тадини и братьев Каньято, покинувших конюшню зимой 1932-го. Сначала Тадини продал свою долю в предприятии Альфредо Каньято, который, в свою очередь, продался богатому пьемонтскому дворянину графу Карло Феличе Тросси. Тросси, человек с длинным носом и всегдашней трубкой во рту, задумчивым взглядом и копной зачесанных назад черных волос, был уникальной личностью. Имевший громадное состояние, источниками которого были банки и земельные активы, Тросси являлся большим поклонником автомобилей и спорта. Его фамильный замок в Гальянико, неподалеку от Бьеллы, был оборудован гоночной мастерской, доступ в которую закрывал подъемный мост. Там граф часто присоединялся к небольшой свите своих механиков, чтобы поработать над своими автомобилями – всегда в паре льняных белых перчаток! «Диди» Тросси, как его называли равные по статусу, заменил Каньято на должности президента Scuderia, но этот титул был, по сути, лишь почетным званием. Энцо Феррари заправлял всем предприятием, а Тросси выступал лишь в роли источника финансирования и гонщика, которого можно было привлекать дублером основного состава на более важные гонки и на которого можно было рассчитывать в незначительных гоночных соревнованиях.
19 января 1932 года Лаура родила Феррари первенца. Это был мальчик с тяжелыми веками, доставшимися от отца, и выдающимся, слегка скошенным книзу носом своей матери. Ему дали имя Альфредо в честь покойного брата Энцо и незамедлительно прозвали Дино. С самого рождения он был хрупким, болезненным ребенком. Нет сомнений, что его отец оторвался от рутинных хлопот управления Scuderia на достаточно длительное время, чтобы как следует отпраздновать пополнение в семье. Однако весьма трудно поверить, что в этот период интенсивного, лихорадочного роста компании Энцо Феррари, бывший, по собственному признанию, плохим мужем и, по косвенным свидетельствам, невнимательным родителем, тратил много времени на слепую любовь к своему новорожденному сыну.
Неотложные дела включали в себя подготовку обновленных «Alfa Romeo 8CM» к предстоявшей в скором времени Mille Miglia. Старые связи с фирмой-производителем карбюраторов Memini были порваны, и уже формировались новые – с фирмой Эдоардо Вебера, находившейся в Болонье. Новое сотрудничество породит на свет уникальный веберовский дизайн двухдиффузорных карбюраторов и принесет громадные дивиденды обоим предприятиям. Ferrari будут оснащаться карбюраторами Вебера вплоть до 1980-х годов, когда их заменят топливные инжекторы, и во многом автомобили марки были обязаны своими внушительными лошадиными силами высочайшему качеству комплектующих от Weber. В начале 1932 года Феррари запустил совместный исследовательский проект в сотрудничестве с Weber и Shell Oil, чтобы побольше узнать о связи между разными видами топлива, индукции и дизайном камер сгорания. Это исследование принесет долгосрочные дивиденды всем трем фирмам.
К тому моменту Mille Miglia уже превратилась из рядовой автогонки по дорогам Италии в общенациональную манию. Миллионы зрителей, порядок в рядах которых поддерживали легионы чернорубашечников, ополченцев и карабинеров, выстраивались вдоль трассы, оккупируя даже самые отдаленные ее горные участки. Победителя ждали слава и богатство – равно как и тех, кто построил чемпионскую машину. Alfa Romeo доминировала в Mille Miglia вплоть до прошлого года, когда она потерпела позорное поражение от рук немцев, и теперь ответственность за возвращение Италии на вершину было возложено на широкие плечи Энцо Феррари.
Вновь менеджмент Alfa Romeo призвал в ряды своей официальной команды Нуволари, Бордзаккини и Кампари, тогда как Феррари была поставлена задача обеспечить им внушительную поддержку еще пятью «8С» с главной машиной под управлением Тросси, тремя «1750-ми» и одной «1500-й», отданными на откуп братьям Каньято. Гонка началась в раннеутренние часы в Брешии и завершилась в том же городе почти пятнадцать часов спустя. В этот короткий период вся Италия либо не отлипала от радиоприемников, либо толпилась вдоль отрезков трассы, устремляя прищуренные взгляды в облака пыли и летевшие за проносившимися машинами камни и затыкая уши от рева моторов без глушителей. Победу одержал Бордзаккини, побивший рекорд Караччьолы, установленный годом ранее, и тем самым смывший позор от победы Mercedes-Benz. Тросси пересек финишную черту вторым в компании своего друга и соседа-аристократа маркиза Антонио Бривио Сфорцы, выступившего в роли второго пилота и штурмана.
Пока тепло поздней весны распространялось по всей долине реки По, Scuderia открывала свою уже привычную многоэтапную кампанию по Италии: члены команды готовились соревноваться в самых разных гонках, значимых и не очень, длинных и коротких. Ни один из этих этапов не был достаточно важным, чтобы конюшня смогла забрать свою первую скрипку у Alfa Romeo – на заводе Нуволари и Бордзаккини ожидали, когда Яно внесет последние штрихи в свое самое свежее творение, одноместную, monoposto, гран-прийную машину, официально названную «Tipo B», но тут же прозванную «P3». Этой стройной, гибкой, 215-сильной гоночной машине с двумя нагнетателями в моторе было суждено стать одной из самых знаковых вех в проектировании автомобилей за все времена. Под управлением Тацио Нуволари она победит в своей первой гонке 5 июня в Монце. Эта волнующая победа на Гран-при Италии стала триумфом для завода Alfa, и состоялась она без какого-либо участия Scuderia. Новые «P3» были эксклюзивной собственностью завода, который теперь был в большом долгу перед правительством Муссолини как с финансовой, так и с философской точек зрения, а посему Энцо Феррари и Диди Тросси довелось увидеть эскадру новых машин своими широко раскрытыми от удивления глазами лишь в боксах Монцы, куда они пришли простыми зрителями.
Пока Alfa Romeo отправляла свои болиды по трассам континента, чтобы соперничать там с Maserati и Bugatti на крупных Гран-при, Феррари оставалось только поддерживать жизнедеятельность фарм-команды материнской компании. Ассортимент его автомобилей состоял из теперь устаревших моделей «8C» и «1750», а в числе его пилотов остались лишь голодные до побед любители и амбициозные экс-механики. Это было время разочарований для Ferrari, которая всего годом ранее была в шаге от того, чтобы стать официальной гоночной командой завода. Но теперь, когда «P3» показала столь впечатляющий потенциал, а рассеянная, хаотичная политика завода в отношении гонок стремительно набирала обороты, у него не осталось другого выбора, кроме как отойти в сторону и терпеливо руководить работой своего выводка дублеров, стремясь одержать с ними столько побед во второразрядных соревнованиях, сколько было возможно.
ОН ХОРОШО ЗНАЛ О ХРУПКОСТИ ЭТИХ МАШИН И ИХ СКЛОННОСТИ СБРАСЫВАТЬ ЛЮДЕЙ СО СВОИХ «СПИН», СЛОВНО ПЕРЕНЯТОЙ У ЛОШАДЕЙ ДИКОГО ЗАПАДА. ОН ПОНИМАЛ РИСКИ, ПРИНИМАЛ ИХ САМ. НО ОДНОВРЕМЕННЫЙ УХОД КАМПАРИ И БОРДЗАККИНИ БЫЛ СЛИШКОМ ТЯЖЕЛ, ЧТОБЫ ОН МОГ ЛЕГКО ЕГО ВЫНЕСТИ.
Это событие заставит его отделить жестокий, бессердечный бизнес автомобильных гонок от дружелюбной оборотной его стороны – непринужденных бесед в барах, торгов с богатым клиентом о продаже новой «Alfa», ежедневной рутины в мастерской – ибо до того дня он еще не имел дел со смертью своих. Да, Аркангели пал на этом поле боя, как прежде гибли Сивоччи и Аскари, помимо прочих, но все они гибли не в машинах Scuderia. До того зловещего дня гарцующий жеребец не был окроплен людской кровью, и, когда это случилось, для Энцо настал переломный момент. С того дня Энцо Феррари всегда будет проводить тонкую, незримую воображаемую линию, отделяющую его от его гонщиков. Изредка он будет допускать проникновение сквозь этот барьер, но, по большей части, мужчины, которые будут впоследствии выступать за команду Энцо Феррари, будут существовать и работать вне границ его персонального эмоционального поля.
Тот черный день закончился еще одной трагедией. В третьем и заключительном заезде граф Чайковский потерял управление своей «Bugatti» и разбился в том же самом месте, где встретили свою смерть Кампари и Бордзаккини. На месте аварии начался пожар, в котором граф и сгорел. После этой бойни весь мир итальянского автоспорта погрузился в траур и пучину разнообразных слухов, плодившихся час от часу. «Duesenberg» Тросси был назначен главным виновником (и остается таковым по сей день), ведь предположительно именно из его картера вытекло масло, растекшееся по трассе. Но Джованни Канестрини, который, несмотря на свою склонность к постановочным гонкам ради наживы, был в целом добросовестным журналистом, сообщал, что после гонки лично проинспектировал машину Тросси и не обнаружил никаких неисправностей в системе подачи масла. Машина сошла лишь по причине сгоревшего поршня. Как бы то ни было, чудаковатая машина по-прежнему оставалась главным козлом отпущения, повинным в этой чудовищной гоночной трагедии, хотя более вероятно, что три летальных исхода спровоцировали излишне агрессивная езда гонщиков и влажное покрытие трассы в сочетании с жесткой резиной, использованной на этом предельно скоростном треке.
Тяжелая утрата особенно сильно ударила по Нуволари, который всю ночь провел в госпитале Монцы, утешая скорбящих жен погибших гонщиков. Когда его спросили о том, как смерть отразилась на его собственной манере езды, он ответил философски: «Такое случается, когда меньше всего ждешь. Если бы мы постоянно думали об опасностях, подстерегающих нас повсюду, мы бы никогда не сделали и одного круга».
Энцо Феррари исполнил свой долг, почтив память Кампари и Бордзаккини на их похоронах, но работа гоночной конюшни, тем не менее, продолжилась без пауз и остановок. Луи Широн, прозванный «коварной лисой» за свой вкрадчивый, почти не привлекающий внимания стиль вождения, был сохранен конюшней в качестве замены Кампари, и неделю спустя в чехословацком Брно он опередил Фаджоли, выиграв гонку, в которой Scuderia заняла первые два места. Но в тот год фортуна Scuderia словно двигалась по спирали, и впереди команду ждал еще один трагический сюрприз. Последняя для команды Феррари гонка в том сезоне проходила неподалеку от Неаполя и являла собой подобие Mille Miglia: гонка по маршруту длиной в 480 километров по итальянскому «сапожку» называлась Кубком принцессы Пьемонта. Этот этап едва ли мог соперничать по своему масштабу с международными этапами Гран-при, регулярным участником которых Scuderia являлась, однако ее любительская команда была представлена там в солидном составе. Барбьери и Коммоти одержали легкую победу, но она едва ли могла перевесить горечь от утраты многими любимого и ценимого в команде Гвидо Д’Ипполито. Его «8C-2600MM», которую он делил с Франческо Севери, натолкнулась на фермерскую телегу (движение по общественным дорогам никогда полностью не перекрывалось ради таких гонок), и в результате столкновения Д‘Ипполито погиб на месте.
Когда члены Scuderia собрались на свой ежегодный банкет по случаю закрытия сезона, встреча получилась гораздо более сдержанной в эмоциональном плане, нежели в предыдущие годы. Трое их коллег были мертвы, а величайший гонщик Италии, начинавший год в их рядах, переметнулся к Maserati. Что еще хуже, из Германии приходили слухи о том, что гитлеровский режим занят финансированием полномасштабного наступления на мир автогонок Гран-при, которое может вскоре отправить на свалку истории все действующие модели болидов, включая и «P3». Позитивные моменты заключались в том, что Scuderia теперь могла считать себя полноправным официальным представителем Alfa Romeo в больших автогонках, а также рассчитывать на помощь талантливых Бацци и Маринони, вошедших в ее ряды. Впервые со времени своего образования Scuderia могла считаться ведущим игроком в высшем эшелоне бизнеса, способным соперничать с такими гигантами, как Bugatti и Maserati – а также с ожидавшимся немецким натиском. Несмотря на все смерти и желчь в его адрес, Энцо Феррари мог вспоминать прошедший сезон с некоторым удовлетворением, свойственным лишь человеку с алмазной прочности стремлением побеждать любой ценой.
Глава 6
Энцо Феррари знал, что в 1934 году Scuderia будут ждать громадные перемены и масса неизведанного. Стремительно ухудшавшееся экономическое положение Alfa Romeo вынудило итальянское правительство в начале 1933 года целиком включить завод в IRI (Istituto di Ricostruzione Industriale), в составе которого она пребывает и по сей день, и поставить у его штурвала Уго Гоббато, человека железной воли. Казалось, что политика нового директора увязывалась с желанием Феррари руководить всей гоночной программой завода целиком. Гоббато был молодым, энергичным инженером, поднявшимся на вершину иерархии благодаря своим выдающимся административным навыкам. Он был во многих отношениях антиподом Феррари; один подходил к работе тщательно и методично, другой склонялся к постоянным импровизациям. Гоббато был классическим человеком организации, что объясняло его восторженное участие в деятельности фашистской партии. Феррари же был больше одиночкой, полагавшимся на свой собственный острый ум, нежели на коллективную мудрость комитетов. 1931 год Гоббато провел в России, помогая коммунистам с организацией крупнейшего в мире завода по производству подшипников. (В то время сталинский режим активно пользовался помощью многочисленных западных инженеров, чтобы ускорить процесс индустриализации страны. Некоторые, как Гоббато, клевали на их щедрые приманки. Другие, как Фердинанд Порше, нет.)
Вернувшийся теперь в Италию и возглавивший полностью национализированный завод, который теперь почти целиком был занят производством вооружений для военных нужд, Гоббато принял в ноябре 1933 года решение, по которому Alfa Romeo должна была прекратить участвовать в соревнованиях от своего имени и передать свой гоночный департамент в ведение Scuderia Ferrari. Гоббато, вне всяких сомнений, четко дал понять, что верность фашистской партии имела критическую важность для любого, кто надеялся вести бизнес с Alfa Romeo. И хотя Энцо Феррари никогда не выражал никакой конкретной политической ориентации, в первую очередь он был прагматиком, понимавшим, что с чувствами Гоббато необходимо считаться, а то и вовсе открыто их поддерживать. Как и в случае со многими итальянцами, потребление Феррари фашизма сводилось к диете из жидкой похлебки, которая была далека от густого, наваристого бульона гитлеровских национал-социалистов или холодного супа ленинского марксизма. Муссолини казался могущественным, находчивым лидером, и массы его обожали, по крайней мере на расстоянии, с которого можно было бы комфортно наслаждаться его эксцентричным поведением, словно неким ура-патриотическим театром. Несмотря на охватившую юг страны бедность и ворчание коммунистов севера, страна на всех парах плыла вперед под его протекцией, не догадываясь о том, куда это путешествие может ее завести. Многие из очевидных успехов фашистов – общественные проекты, тяжеловесная и неуклюжая социальная инженерия, а также наращивание военной мощи – казались доказательствами возрождения сильной, единой Италии, напоминавшей о временах Римской империи. Но это было большое заблуждение. За фасадом из парадов, громкой риторики, маршей в броской новой униформе пыхтела, двигаясь вперед, все та же раздробленная на регионы, циничная, изолированная, оппортунистическая Италия, которую слабо впечатляла вся эта суета – она оставалась все той же, что и раньше. Да, люди воодушевленно встречали дуче, взмывали руки к небесам в фашистском приветствии, мечтали о могуществе и славе, но в конечном счете, когда ночь спускалась на их дома с запертыми окнами, люди осознавали, что все это лишь очередная игра и что если они хотят выжить, надеяться им нужно только на свою смекалку и способность играть в древнюю игру под названием жизнь в своем, итальянском стиле.
Мало кто из людей лучше Феррари разбирался в нюансах этой игры, а потому в 1934 году он, движимый вперед своим реалистическим мышлением, вступил в ряды фашистской партии. Его деловые отношения с Гоббато и Alfa Romeo требовали этого. Нет никаких доказательств того, что он был искренне преданным делу партии членом, хотя в информационных бюллетенях Scuderia следующие четыре года преобладал воинственный тон, созвучный с доктриной партии. Фашистские лозунги сквозили во всех текстах, и традиционное для Феррари стремление уколоть своих конкурентов – братьев Мазерати, немецкие команды, некоторых отдельных пилотов и спонсоров, впавших в немилость, – стало более выраженным и резким. Феррари – всегда бывший хладнокровным бизнесменом – не собирался разрушать выгодное соглашение с Alfa Romeo из-за какой-то глупой, по сути, совершенно не относящейся к делу политической доктрины. Если в моде фашизм и он способен обеспечить Scuderia новые победы в гонках, пусть будет так; Энцо Феррари будет прилежным фашистом.
Поскольку официальная заводская гоночная команда Alfa Romeo вновь в своей порывистой манере погрузилась в состояние спячки, Яно и его подшефным инженерам были поручены другие задачи, в числе которых была разработка новых мощных двигателей для самолетов-истребителей. Феррари же пока пришлось обходиться теми шестью «P3» monoposti, стоявшими в гараже. Но было одно условие: два богатых алжирца, Ги Молль и Марсель Леу, уже заказали для себя новые «P3», а значит, Scuderia придется взять их в состав команды, чтобы выполнить обязательства завода.
Это породит осложнения, но они будут с лихвой компенсированы подписанием не кого-нибудь, а такой знаменитости, как Акилле Варци. С уходом Нуволари серьезный, неулыбчивый Варци открылся для предложений Феррари. Было широко известно, что этот титулованный, расчетливый профессионал отказывался выступать за одну команду с темпераментным, взрывным Нуволари. Но с учетом того, что и Maserati, и Bugatti, казалось, все глубже увязали в песках отсталых технологий, а Scuderia, имевшая в своем распоряжении хваленые «P3» monoposti, процветала, для Варци было логичным шагом сменить команду. Феррари знал, что Акилле – человек с тяжелым характером, но зато его можно мотивировать гордостью. И, само собой, он предполагал, что с присутствием рядом такого молодого льва, как Молль, который будет подгонять его, Варци сможет достичь невообразимых высот в новом сезоне.
Несмотря на то что Молль был относительно новым лицом в автоспорте, его мастерство безусловно было известно Феррари. Двадцатитрехлетний новичок, еще вчера ребенок, Молль получил шанс принять участие в первом для себя серьезном гоночном соревновании двумя годами ранее – от более опытного, старшего товарища Леу на Гран-при Марселя. Молль финишировал третьим вслед за Раймоном Соммером и Нуволари и привлек к себе немало внимания на пит-лейне своим резким, проворным стилем вождения. Ги был сыном француза и испанки и отличался дерзостью, упрямством и отчаянной храбростью, и Феррари считал его за это архетипичным гонщиком. Сладить с ним будет тяжело, особенно когда он будет действовать в связке с горделивым Варци, но Феррари обретал все большую уверенность в своих способностях контролировать завышенное самолюбие пилотов и манипулировать им. Более того, в Молле он разглядел качества будущего чемпиона. Что же до Леу, то ему на пару с Маринони была уготована второстепенная роль. Следовательно, основной состав будет включать в себя Варци, Широна и Тросси в такой последовательности, а Молль будет выступать в роли своего рода тылового агитатора – рвущегося в бой дублера, которого будут бросать на амбразуру всякий раз, когда кто-то из первых скрипок будет спотыкаться.
Эта ситуация с машинами и пилотами позволила Scuderia забраться на самую вершину иерархии команд Гран-при на старте сезона 1934 года. За четыре сумбурных года предприятие Феррари выросло из крошечной региональной гоночной конюшни в эксклюзивного представителя знаменитого завода, чьи автомобили были самыми быстрыми и мощными на международной гоночной сцене. Буквально все журналисты автоспортивной прессы предсказывали, что в предстоящем сезоне Scuderia будет доминировать. Безусловно, у команды Bugatti был Тацио Нуволари и новый 240-сильный «Type 59», но эта машина была классическим болидом «старой школы» с неразрезным мостом и механическими тормозами («Alfa» имела схожие устаревшие компоненты, но продвинутая независимая подвеска и новая система торможения уже находились в разработке, тогда как Этторе Бугатти отказывался осовременивать свои машины). У братьев Мазерати были отличные «8CM» с двигателями в 2,9 литра, снабженные полноприводными гидравлическими тормозами (впервые европейские дизайнеры гоночных автомобилей реализовали такую систему в своих машинах, хотя построенный в Америке Duesenberg представил ее еще одиннадцать лет назад на Гран-при Франции), но их фирма была маленькой, и, чтобы финансировать свою гоночную программу, которой сильно не хватало наличных средств, ей приходилось полагаться на продажи своих машин частным командам. И, разумеется, всеобщее мнение сводилось к тому, что мощные, надежные, отличные в управлении «Alfa P3», попавшие в руки таких виртуозов, как Варци и Широн, едва ли столкнутся с серьезным сопротивлением соперников.
Но с севера уже надвигалась новая, неизвестная ранее проблема. Гоночный сезон 1934 года должен был ознаменоваться введением новой формулы, которую старейшины автоспорта придумали с целью замедлить гоночные машины до более разумных скоростей. Еще в октябре 1932 года базировавшийся во Франции AIACR объявил о том, что с 1934 по 1937 год этапы Гран-при будут проводиться в соответствии с новой, так называемой «750-килограммовой формулой».
Это мнимое улучшение действующих правил было автоспортивным аналогом закона Смута-Хоули о тарифе и пакта Бриана-Келлога 1928 года, авторы которых фантазировали о разоружении: они лишь подстегнули рост того, что, по задумке, должны были снизить. Но если закон о тарифе и пакт создавались ради мира и процветания, то целью введения 750-килограммовой формулы было снижение возраставших скоростей болидов. Как выяснилось, она привела к полностью противоположному результату. Логика новой формулы, требовавшей, чтобы гоночная машина для этапов Гран-при весила максимум 750 килограмм (примерно 1650 фунтов) минус шины и все жидкости (охлаждающие, смазывающие, тормозные и т. д.), была оригинальной по своей задумке, но абсолютно фиктивной на практике. Считалось, что двигатели той эпохи, трехлитровые с наддувом производства Alfa, Bugatti и Maserati, имели почти максимально возможный вес, который могли вынести на себе автомобили, вписывавшиеся в новую весовую формулу. Следовательно, чтобы построить более габаритные, более мощные моторы, инженерам потребовалось бы оснащать машины и более крепкими, тяжеловесными шасси и ходовыми. За счет удержания веса в означенных рамках, рассуждали авторы правила, автоматически удастся ограничить и мощность машины.
Это предложение казалось абсолютно разумным, учитывая, что тогдашние гоночные команды пользовались металлургическими достижениями и технологиями производства шасси двадцатилетней давности. Их инженеры были одержимы лошадиными силами, они полагали, что гонки выигрываются исключительно за счет максимальных скоростей на прямых. Они уделяли мало внимания таким тонкостям, как коэффициент сопротивления шины боковому уводу, облегчение веса, торможение, рулевое управление, дизайн подвески, и прочей инженерной эзотерике. Их машины, даже в некотором смысле продвинутая «P3», были по своей сути жесткими четырехколесными платформами, на которые водружались моторы. В пределах этого болота косных, устаревших технологий 750-килограммовая формула казалась совершенно обоснованной.
Но если бы кто-нибудь решил установить большой, чрезвычайно мощный двигатель на продвинутое, легковесное шасси с превосходящей конкурентов устойчивостью на трассе, новым представлениям об ограничении скорости было бы найдено противоядие. Именно эта мысль и зародилась в умах двух энергичных инженеров. По случайному совпадению, оба они базировались в швабском промышленном городе Штутгарт. Там доктор Ханс Нибель работал директором головного офиса проектирования Daimler-Benz AG. В нескольких милях от него, в офисе частной консалтинговой фирмы, заседал известный австрийский инженер доктор Фердинанд Порше. Обоих посетила, по сути, одна и та же идея, хотя их подходы были полностью противоположными – как минимум, в плане расположения моторов в их поразительных новых автомобилях.
К 1932 году Депрессия очень сильно подкосила немецкую промышленность. Количество сотрудников Daimler-Benz сократилось вдвое до уровня 1928 года, и тысячи квалифицированных немецких рабочих оказались выброшенными на улицу. Этот экономический коллапс был лишь одной из причин, по которой страна впала в массовый психоз и возвысила безумного художника, архитектора и обойщика на полставки Адольфа Гитлера. В январе 1933 года он стал канцлером Германии и маршем, растянувшимся на 12 лет, повел страну к позору и почти что забвению. Но, как и в случае со всеми деспотами, в его мегаломании порой находилось место и вспышкам рациональности. К примеру, Гитлер был ярым сторонником передвижения на личных автомобилях, и в конечном итоге это приведет к массовому производству Volkswagen’ов, которое будет продолжаться еще очень долгое время после его кончины. Он быстро осознал потребность в развитой дорожной системе и к 1934 году назначил доктора Фритца Тодта из Мюнхена контролировать строительство четырех тысяч километров самых современных скоростных магистралей в мире (тот сумел построить дорог на 2100 километров, прежде чем программа была свернута в 1942 году). Идея состояла в том, чтобы использовать гигантскую дорожную систему как для передвижения гражданского транспорта, так и для перемещения техники и боеприпасов в военное время. Разумеется, то же обоснование было в 1950-е и 1960-е у создания 64-тысячной в километрах дорожной сети в Америке, которая должна была связать между собой штаты США.
Гитлер интересовался автогонками, хотя и не был ярым энтузиастом, и в марте 1933 года он принял предложенный менеджментом Daimler-Benz план по производству машины для Гран-при, способной покорить мир. Оправдание этой затеи было простым: машина продемонстрирует европейским массам немецкие технологии и тем самым станет мощным пропагандистским инструментом для Нового порядка. Программа должна была развиваться под патронажем новообразованной NSKK (Nationalsozialistische Kraftfahrkorps, или Национал-социалистический механизированный корпус), полукомического ополчения, занимавшегося автомобильной деятельностью. Возглавил его корфюрер-хлыщ по имени Адольф Хюнлайн, давний сторонник Гитлера, попавший в тюрьму за попытку захвата телефонной станции в ходе провалившегося в 1923 году в Мюнхене Пивного путча. NSKK, состоявший в общей сложности из 500 тысяч членов, был по своей сути бесполезной организацией, над которой в народе откровенно потешались, говоря, что в его рядах nur Saufer, keine Kampfer, т. е. «одни пьяницы, никаких бойцов».
В ходе берлинского автомобильного салона 1933 года было объявлено, что Гитлер поддержит усилия по созданию серьезной немецкой гоночной программы для Гран-при и что компании, которая подготовит гоночную команду, будет выплачена субсидия в 500 тысяч рейхсмарок. Было известно, что Daimler-Benz уже подготовил проект и что де-факто между правительством и уважаемой старой фирмой существовала договоренность. Якоб Верлин, мюнхенский менеджер компании и фанатичный нацист, был близким соратником Гитлера. Он договорился о прямом государственном финансировании штутгартской штаб-квартиры завода. Daimler-Benz, несмотря на все свои последующие заверения в собственной невиновности, внес значимый вклад в военные усилия нацистов и должен был стать главным бенефициаром правительственной гоночной программы благодаря выгодным контрактам на производство грузовиков и отменных авиационных двигателей DB601.
Но, ко всеобщему удивлению, вторая фирма сделала весомую заявку на получение доли государственных субсидий. В 1932 году на руинах четырех истощенных Великой депрессией компаний – Audi, Horch, DKW и Wanderer – был образован Auto Union, и теперь он также заявлял о готовности выставить свою гоночную машину. Она была создана Фердинандом Порше, работавшим независимо, и новая компания приняла ее на вооружение. После встречи Гитлера с Порше и двумя представителями Auto Union, состоявшейся по окончании берлинского автошоу, было решено разделить субсидии между Daimler-Benz и Auto Union и тем самым породить соперничество, которое бы стало дополнительным стимулом для достижения успеха.
Много всего было написано о поддержке нацистского блицкрига, которую оказали две эти фирмы. Часто повторялось, что правительство очень щедро их субсидировало, но надежные, заслуживающие доверия историки утверждают, что финансирование – шедшее через германское министерство транспорта – было куда меньшего объема, чем было необходимо для содержания успешной гоночной команды. Возможно, что обе компании потратили на них суммы, превышавшие объемы правительственных субсидий в десять раз. Но, конечно, они получили дополнительную компенсацию в виде военных контрактов, займов на выгодных условиях и жестокого преследования профсоюзов со стороны государства.
Даже такой проницательный наблюдатель мира автогонок, как Энцо Феррари, тогда не мог иметь даже смутного представления о том сокрушительном ударе, который в скором времени будет нанесен по нему и его теперь устаревшим «P3». Инженерные департаменты под руководством Порше и Нибеля уже завершили работу над прототипами, которые превратят «Alfa» в отжившее свой век старье – как только будут исправлены последние недочеты разработок. Их проекты были поразительными как в плане инженерной креативности, так и с точки зрения потенциальной мощности машин. Модель «Daimler-Benz W25» (которая будет выступать в соревнованиях под названием бренда компании Mercedes-Benz) имела полностью независимую подвеску, громадные гидравлические тормоза, четырехступенчатую трансмиссию, оснащенную задним дифференциалом и восьмицилиндровым двигателем с наддувом объемом 3,3 литра, развивавшим 314 лошадиных сил – почти на сто больше, чем у «P3», которые собиралась выставлять на соревнования Scuderia. Машина «Auto Union» была даже более впечатляющей. «Type A» от Порше помимо ультрарадикального дизайна имела еще и более объемный мотор (4,4 литра) с 16-ю цилиндрами, располагавшийся позади пилота. Он имел два нагнетателя и развивал мощность в 300 лошадиных сил. В так называемом P-wagen была установлена пятиступенчатая коробка передач и полностью независимая подвеска, как и в «Mercedes-Benz».
И хотя две машины кардинально различались в плане расположения двигателей, инженерные философии, породившие их на свет, были практически идентичными. И в «Mercedes-Benz W25», и в «Auto Union Type A» для обрамления их мощных моторов в больших количествах использовались облегченные сплавы, чтобы машины не выходили за обозначенные рамки в 750 килограммов допустимого веса. Также в обоих болидах использовалась гибкая независимая подвеска, которая была полным антиподом старых итальянских и французских вариаций, больше подходивших повозкам XIX века, запряженным волами, чем современным автомобилям. Подобные продвинутые компоненты в сочетании с гидравлической тормозной системой, обтекаемыми кузовами и практически неограниченным бюджетом на исследования и разработки, заведомо обрекли команды старой формации – в том числе и Scuderia Ferrari – на полное поражение.
Международное автоспортивное сообщество целый год муссировало слухи о предпринимаемых Auto Union и Mercedes-Benz усилиях, и нет никаких сомнений в том, что Феррари был в курсе этих проектов. Но, разумеется, он не был слишком уж встревожен. До крайности пропитанная откровенным шовинизмом итальянская пресса – которую он читал запоем – открыто выражала свою уверенность в неизбежном успехе хваленых «Alfa» и с немалым презрением отзывалась о слухах, связанных с революционными новыми машинами, что приходили из Германии. У нее почти не было оснований ожидать от закаленных в битвах «P3», прекрасно подготовленных к соревнованиям инженерами Бацци и Маринони, чего-то другого, кроме как чемпионского сезона. Однако команда понесла две серьезные потери на техническом фронте. Команду с благословения Феррари покинул молодой Эудженио Сиена, составивший тандем механика и пилота со швейцарским гонщиком Вальтером Грошем в новообразованном гоночном предприятии. Феррари относился к этому приятному и амбициозному молодому профессионалу с некоторой отеческой благожелательностью, и, в отличие от многих покинувших Scuderia людей, Сиена был удостоен пышной прощальной вечеринки по случаю ухода. С Рампони же все вышло иначе. Он отбыл в Англию, чтобы занять там должность главного механика в независимой команде американского эмигранта Уитни Стрейта, выступавшего на соревнованиях на Maserati (потом он, утолив свою юношескую страсть к автоспорту, станет председателем совета директоров Rolls-Royce). По Рампони никто не скучал. Он сделал немалые деньги на мошеннической схеме со ставками в Триполи, и, по свидетельствам своих соотечественников, стал нестерпимо наглым и самодовольным. Оскорбил ли он как-то фашистов – что, возможно, и стало причиной его дезертирства – или все же нет, неизвестно, но какое-то время он продолжал жить в Англии, пока позже не перебрался в Южную Африку.
Также покинул конюшню Луиджи Фаджоли. В феврале менеджер команды Mercedes-Benz Альфред Нойбауэр привез в Монцу прототип «W25S» для тестирования. Пилотом болида должен был стать импульсивный, заносчивый Манфред фон Браухич, выходец из знатной гамбургской военной династии и племянник Вальтера фон Браухича, дослужившегося до звания генерал-фельдмаршала в 1940 году, но разжалованного всего год спустя, после того как вермахт не сумел взять Москву. Манфред, чье рвение часто перевешивало его реальное мастерство, разбил одну из машин, и на замену ему был вызван Фаджоли. Старому Разбойнику из Абруцци, как его называли, на тот момент было 36 лет, и из семи гонок, в которых он принял участие в составе Ferrari в 1933 году, он выиграл три и еще трижды приходил вторым. Он был трезвомыслящим, но неуживчивым и упрямым гонщиком с менталитетом драчливого боксера, искренне убежденным в том, что придурковатые менеджеры гоночных команд никогда не оценивали его навыки по достоинству. А Фаджоли умел пилотировать. Он продемонстрировал свое мастерство Нойбауэру в Монце, и на предстоящий сезон Mercedes-Benz нанял Луиджи гонщиком команды. Публично Феррари выражал крайнее негодование в связи с этим, как он считал, предательским актом Фаджоли, но эта театральность наверняка была показной и скрывала за собой ясное понимание того, что Фаджоли был таким же профессионалом, как и сам Энцо, и в гонках выступал за ту команду – или страну, – которая была готова платить ему больше всех. Энцо Феррари хорошо понимал, что работает в суровом и требовательном деле, в котором с каждым прошедшим днем становится все меньше общего с романтическими образами спорта, притягивавшего его к автомобилям в молодые годы.
Антонио Бривио, друг и сосед Тросси, перешел в Bugatti, но эта потеря была несравнима с потерей Фаджоли. У Тонино Бривио была твердая рука, и на него можно было рассчитывать в гонках спорткаров, но теперь, когда Scuderia сконцентрировалась на крупных международных соревнованиях Гран-при, его джентльменский подход к спорту попросту утратил актуальность. Исход сезона будут решать отважные профессионалы и полупрофи с горячими сердцами, вроде молодого Молля, тогда как дилетантам придется искать другие способы утолить свою жажду спортивного соперничества. В то же время Феррари все сильнее разочаровывался в своем direttore sportivo, Марио Лолли, богатом джентльмене и гонщике-любителе, который должен был заниматься рутинными задачами, касавшимися заявок на гонки и контрактов, решать вопросы, связанные с организацией поездок, и т. д. Лолли владел только итальянским, что сильно ограничивало его возможности в работе за границей. Феррари, с другой стороны, искусно овладел французским, бывшим в те времена главным универсальным языком континента, и еще до начала сезона заменил Лолли на Нелло Уголини, имевшего больший опыт путешествий – его назначение стало еще одним примером всевозраставшей серьезности и интенсивности гоночной программы Scuderia.
Первый Гран-при сезона должен был состояться в Монако, и Феррари самолично возглавил свою свиту, поведя ее на запад, в крошечное княжество. С той поры и до наших дней трасса практически не изменилась, хотя блестящую романскую архитектуру, украшавшую извилистую трехкилометровую трассу, давно уже заменили высотные здания с апартаментами, кондоминиумами и люксовыми отелями. Трасса, впервые выложенная еще в 1929 году, представляла собой просто сеть из нескольких проспектов, шедших мимо порта, с поворотом у входа в знаменитое на весь мир казино, и скоростной, открытой прямой, пролегавшей мимо пристани вдоль бульвара Альбера Первого.
Впервые в истории позиции на стартовой решетке определялись в соответствии с временем гонщиков в квалификации, а не по старинке, жребием. Луи Широн, уроженец Монако, был фаворитом у публики. Сын бывшего метрдотеля Широн впервые обрел репутацию сердцееда, когда работал danseur moderne в Hotel de Paris, своего рода элегантном мужском эскорте, в котором платили за танцы. Во время войны он был персональным водителем маршала Фоша. К моменту гонки он был вовлечен в сенсационный любовный треугольник, который в скором времени сотрясет континентальную спортивную сцену. Многие годы у него была романтическая связь с милашкой Элис «Бэби» Хоффман-Тробек, красоткой-полиглотом, родившейся в Хартфорде, штат Коннектикут, в семье отца-немца и матери-шведки. В конце 1920-х Широн выступал в гонках за команду, находившуюся во владении тогдашнего супруга «Бэби», наследника фармацевтической империи Hoffman-La Roche Фредди Хоффмана. К 1932 году милая дама оставила своего мужа-плейбоя ради Широна, но брак между одержимым тщеславием Широном и женщиной, которая была старше него на несколько лет, был совершенно невозможен. «Подстилка Широна», как ее называли за глаза, тем не менее продолжала быть его верной спутницей вплоть до зимы 1933 года. В то время друг и партнер Широна по команде, немецкий ас Руди Караччьола, потерял свою преданную жену Шарли, погибшую под лавиной в горах Швейцарии, где она каталась на лыжах. Бэби все время находилась рядом с Караччьолой, пытаясь его утешить, и так преуспела в этом деле, что гонщик влюбился в нее, а она ответила ему взаимностью. Трехсторонние отношения были секретом Полишинеля для всех, кроме Широна, который прознал о ситуации лишь два года спустя. В 1937 году Караччьола и Бэби Хоффман поженились.
Обычное шасси monoposto «Alfa» было удлинено на 15 сантиметров и усилено вторым двигателем, установленным позади пилота. Потом Бацци и инженер Арнальдо Розелли спроектировали и построили безумно сложный трансмиссионный блок, связывавший передний и задний 8-цилиндровые моторы «Alfa» (использовавшиеся для Гран-при) с задними колесами (оглядываясь в прошлое, понимаешь, что полный привод мог бы устранить ахиллесову пяту этой машины – износ шин). Бацци, всегда суровый спартанец, был известен тем, что работал круглыми сутками и питался лишь изредка, закусывая вино порциями пасты. Именно он ввел запрет на курение в мастерских – это правило и по сей день действует на заводе Ferrari.
Нужно было построить пару болидов bimotore. В одном будет два 3,1-литровых гран-прийных двигателя «Alfa» с наддувом, тогда как во втором будет установлена пара более ранних гоночных экземпляров объемом 2,9 литра каждый. Обе машины весили примерно 2800 фунтов (примерно на тонну больше, чем их 750-килограммовые соперники из Германии) и имели от 520 до 540 лошадиных сил. Ожидалось, что на скоростных прямых в Триполи, где был запланирован их дебют, они будут развивать скорость свыше 320 километров в час. Машина с более объемным двигателем была отдана Нуволари, а Широн получил близнецов в 2,9 литра. Машины получились угрожающе быстрыми, но их чудовищный вес мгновенно съедал шины, словно те были сотканы из тончайших макарон капеллини. Нуволари финишировал четвертым, сменив по ходу гонки тринадцать покрышек; Широн пришел пятым. Караччиола, управлявший своим обычным гран-прийным «Mercedes-Benz», одержал легкую победу. Две недели спустя «Scuderia» вновь попытала счастья на треке АФУС. И вновь износ резины стал фатальным недостатком новых машин: Нуволари удалось развить скорость не выше 280 км в час, после чего его бельгийские покрышки Engelbert в буквальном смысле истерлись в труху. Они настолько не подходили монструозной машине, что президент фирмы Жорж Энгельберт, как утверждалось, лично отблагодарил Нуволари за то, что тот, общаясь с прессой после гонки, не стал жаловаться на их недостатки и акцентировать внимание на износе. Широн, ведший машину так, как ведут по альпийской гололедице, двигался аккуратно и таким легким шагом привел второй bimotore ко второму месту, но сильно отстал от победителя. Сигнал был четким; машины, несмотря на интересные технические характеристики, были попросту слишком тяжелыми и неповоротливыми для тогдашних гоночных шин. Но, разумеется, этим машинам можно было найти другое применение, чтобы избежать позора…
Ранее в тот год Ханс Штук установил международный рекорд в Классе С на прямой, разогнавшись до 320 км в час. Покорение этой отметки итальянцами на родной земле стало бы для них великолепным пиар-ходом и стерло неприятные воспоминания о фиаско в Триполи и Берлине. Попытка побить рекорд Штука была запланирована на 15 июня на том же шоссе, автостраде Флоренция – Виареджо, на горизонтальном участке между двух съездов в сторону деревни Альтопашо, что неподалеку от Лукки. Обутый теперь в британские шины производства Dunlop, выпускавшей суперскоростные вариации своей резины для «Bluebird’ов» сэра Малкольма Кэмпбелла – поставивших несколько рекордов скорости на земле – габаритный bimotore был готов лететь вперед под тяжестью свинцовой ноги Тацио Нуволари. Еще до наступления полудня он несколько раз пролетел вперед-назад по автостраде, показав рекордное время. Побив ряд международных рекордов, установленных Штуком, он развил максимальную скорость в 336 км в час. Среди аплодировавших зрителей нашелся кто-то, отметивший, что рекорд сделан «Ferrari/Alfa» и Нуволари, самым быстрым автомобилем и самым быстрым гонщиком в мире соответственно, наряду с Кэмпбеллом и его «Bluebird» (державшим абсолютный рекорд, равнявшийся 484 км в час).
Утверждается, что эта машина была первой, носившей табличку с именем Феррари, хотя историки спорят о ее родословной, и некоторые из них настаивают, что она была попросту хот-род-версией Alfa Romeo. Тем не менее рекорд произвел в стране фурор и укрепил репутацию Scuderia в то время, когда ее передовые машины для Гран-при с удручающей регулярностью терпели тяжелые поражения от немцев.
Был еще один недолгий последний триумф для Scuderia Ferrari, прежде чем она окончательно капитулировала под натиском немецких команд. Случился он на Гран-при Германии на «Нюрбургринге», на трассе, которая повсеместно считается самым требовательным гоночным треком в мире. Вполне логичным было то, что величайший автогонщик из живущих – а может, и самый великий за все времена – Тацио Нуволари, стал ключом к этому потрясающему моменту в истории автоспорта.
К 28 июля 1935 года «Alfa Romeo» была уже списана в неудачники всеми, кроме самых безумных, плохо информированных и слепо преданных итальянских поклонников автоспорта. Даже они понимали, что эти гибкие и изящные, но совершенно устаревшие автомобили были лишь пушечным мясом на колесах для всепобеждающих немцев. Но Феррари продолжал сражаться, оснащал старые машины независимой передней подвеской и другими обновлениями в надежде добиться немного улучшенных результатов. В отчаянной попытке увеличить мощность машин моторы болидов Нуволари и Широна были увеличены в объеме до 3,8 литра, но такие модификации только сильнее нагружали и так слабую трансмиссию. Машины стали настолько ненадежными, что механики Scuderia прозвали их «Ponte di Bassano», в честь моста рядом с Венецией, который в ходе Великой войны бесконечное количество раз подвергался бомбардировкам и всякий раз заново восстанавливался.
Подъем немецких команд породил общенациональную манию на автоспорт, и в июле месяце казалось, что все население Германии стеклось на «Нюрбургринг», или просто «Ринг», как его называли. Там люди собирались лицезреть Grosser Preis von Deutschland, самую дорогую и самую престижную европейскую гонку из всех – и, несомненно, победить на этом этапе должен был кто-то из пары «Auto Union»/«Mercedes-Benz».
Следуя традиции, крупные команды-участницы забронировали номера в отеле «Eifelerhof» в близлежащем городке Аденау, и именно там перед гонкой собралось крошечное братство отважных мужчин-пилотов. Нуволари прибыл в сопровождении своей настрадавшейся за время его карьеры жены Каролины и старшего сына Джорджо. К ним присоединились Широн и Бривио, заменивший заболевшего Дрейфуса. Против трех «Alfa Romeo» выстроилась настоящая танковая армада немецких машин: пять «Mercedes-Benz» и четыре «Auto Union», украшенные алюминиевыми кузовами (отсюда и прозвище «Серебряные стрелы»), номерами красного цвета и угрожающими красно-черными свастиками. Пять «Maserati», одна-единственная «Bugatti» и английская «ERA» заполнили оставшиеся позиции на стартовом поле, но для собравшейся толпы (порядка 400 тысяч человек рассеялось по лесам и рощам, окружавшим гигантскую трассу) интрига сводилась лишь к тому, какая из немецких команд одержит победу. Несмотря на то что Нуволари вдохновенно выступил на разминке, сравнявшись с быстрейшим квалификационным временем, которое показал дерзкий Бернд Розмайер, публика не считала его серьезным претендентом на победу. Его «резюме» было простым: стареющий, 43-летний, до известной степени утомленный гонками итальянец, который регулярно то ломал трансмиссии, то загонял двигатели своих измученных машин – но чаще врезался на них в какие-нибудь недвижимые объекты.
На заре в день гонки мелкая морось, словно одеялом, укрыла окружающее трек нагорье Айфель. Но к тому времени, как легионы нацистских штурмовиков эскортировали двадцать стартующих автомобилей к широченной стартовой решетке, солнце уже начало пробиваться сквозь разметанные по небу облака, однако большую часть дня покрытие трассы оставалось мокрым. Передний ряд решетки состоял из двух «Mercedes-Benz» под управлением Караччиолы и Фаджоли и одной «Alfa» Нуволари: образовался эдакий механический сэндвич, где начинка из красного итальянца оказалась втиснутой меж двух, как считалось, будущих победителей. Но этот день стал днем Тацио. Он рванул на своей старой «Alfa» с линии так, словно ей в топливный бак ввели дозу амфетаминов внутривенно. Он отважно лидировал первые несколько кругов, но недостаток скорости на финишной прямой длиной в пять километров (и имевшей в конструкции несколько изъянов в виде горбатых мостов, каждый раз подбрасывавших машину в воздух) съедал его отрыв от планомерно нагонявших «Mercedes-Benz» и «Auto Union». Что еще хуже, Бривио, а затем Широн сошли с трассы из-за проблем с трансмиссиями, и Нуволари остался единственным бойцом Scuderia, продолжавшим борьбу.
На одиннадцатом круге по громадной трассе Нуволари остановился на рутинную дозаправку топлива, но вынужден был задержаться с возвращением после того, как у механиков отказал насос, и им пришлось, расплескивая бензин, наполнять бак вручную из канистр. К тому моменту, как рассерженный из-за задержки Нуволари прыгнул обратно в кокпит «Alfa», его обогнало уже пять машин, и он откатился на шестое место.
В этот момент начался, как считают многие, один из величайших подвигов пилотирования в истории автоспорта – у гонщика-титана почти не оставалось шансов на победу на потрясающей, сложнейшей трассе. Казалось, что Нуволари в этот момент переместился в какое-то другое измерение мастерства. Даже массы простых зрителей, смотревших за гонкой, опершись на заборы или сгрудившись у костров в близлежащих чащах, чувствовали, что наблюдают за работой мастера. Он почти не тормозил в поворотах, способных обычного человека вывернуть наизнанку: этих извилистых изгибах и лощинах Flugplatz, Bergwerk, на знаменитой Karussell и опасных изломах Pjlanzgarten. Он врывался в виражи на полном ходу, а потом дергал свою «Alfa», швыряя ее в череду страшных заносов, и вертелся, как безумный, отставив локти, чтобы только не потерять управление. Манфред фон Браухич захватил лидерство на поздних стадиях гонки, в то время как другие немецкие асы либо сошли, либо отстали. Нойбауэр и остальные члены команды Mercedes понимали сложившуюся ситуацию. Они ощущали мистическое присутствие маленького человека-бультерьера, змеей извивавшегося по изгибам массивной трассы. Их пилот тоже был хорош, пусть он и не до конца отточил свое мастерство и порой показывал свой взрывной темперамент. Порой ему сильно не везло, из-за чего в конечном счете к нему прилепилось прозвище Pechvogel, «невезучая птица», но в тот день он был на более быстрой машине, и родная публика не сомневалась, что он сдержит сумасшедшие атаки Нуволари, который, безбожно уничтожая соперников на своем пути, невероятным образом прорвался на второе место. Ну, конечно же, его старая, реликтовая «Alfa» не сможет выдержать такую нагрузку.
Оставалось три круга, и Нуволари сократил отрыв фон Браухича до шестидесяти трех секунд. Пока немец завершал свой двадцатый из двадцати двух кругов, его команда отчаянно сигнализировала ему с пит-лейна, предупреждая об угрозе. Гитлеровский холуй Хюнляйн наблюдал за гонкой из башни для прессы, и с каждой секундой его беспокойство нарастало. В руках у него был текст речи, типичная шаблонная ура-патриотическая бравада, заготовленная по случаю очередной немецкой победы. Он должен был произнести ее перед десятком радиомикрофонов и толпой нацистских журналистов-обожателей. На предпоследнем круге Нойбауэр уже знал, что его пилот в беде. Наблюдатели с разных отрезков трассы докладывали о том, что Нуволари сокращает дистанцию, будто подхвативший бешенство заяц. Хитроумный гоночный менеджер вышел к границам трассы в тот момент, когда Браухич стремительно проносился мимо. На передней правой покрышке его машины показался белый шов – «линия разлома», предупреждавшая о том, что резина стремительно истончается. Нуволари пролетел рядом спустя тридцать секунд. Децимо Компаньони, его преданный механик, принявший на себя весь огонь гнева Ниволы в ходе пит-стопа, потянулся за маленькой бутылкой коньяка, спрятанной в ящике для инструментов. Давление становилось невыносимым. Сможет ли Нуволари совершить подвиг? Оставался один сумасшедший круг длиной в 22,5 километра.
Бригада штурмовиков NSKK в черных мотоциклетных шлемах стояла у подъемника, готовясь поднять на флагштоке, возвышавшемся над главной трибуной, гигантскую свастику. Башня с репродуктором транслировала запись «Песни Хорста Весселя» в ожидании немецкой победы. А тем временем на треке Нуволари, порхая меж стволов высоченных елей, окружавших трассу и закрывавших теперь ее влажное покрытие от заходившего полуденного солнца, продолжал свой яростный натиск камикадзе. Массы зрителей, оккупировавшие трибуны, что спускались к пит-лейну, и собравшиеся там команды услышали из громкоговорителя шокирующие вести. Это был голос репортера, располагавшегося на 180-градусном, наклоненном вираже Karussell, что находился примерно в шести милях от финишной линии. «Браухич проколол шину! – вопил голос. – Нуволари обошел его! Браухич пытается угнаться за ним на спущенной шине!»
Отчаяние. Унижение. Полное поражение. Нуволари пересек финишную черту, став очевидным победителем гонки. За ним проследовал Штук, потом Караччиола, потом Розмайер и только потом плачущий Браухич. Хюнляйн порвал бумагу со своей речью и угрюмо побрел к пьедесталу победителей.
ТРАДИЦИЯ ПРЕДПОЛАГАЛА, ЧТО НА НАГРАЖДЕНИИ НУЖНО ПРОИГРАТЬ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГИМН СТРАНЫ ПОБЕДИТЕЛЯ ГОНКИ, НО НЕМЦЫ БЫЛИ НАСТОЛЬКО УВЕРЕНЫ В СВОЕМ УСПЕХЕ – И ЕГО НЕИЗБЕЖНОСТИ, – ЧТО НЕ ПОДГОТОВИЛИ НИ ОДНОЙ ПЛАСТИНКИ С ЗАПИСЬЮ ИТАЛЬЯНСКОГО ГИМНА. НО НУВОЛАРИ, ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, ПРОДУМАЛ ТАКУЮ НЕПРЕДВИДЕННУЮ СИТУАЦИЮ И ПРИВЕЗ С СОБОЙ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ПЛАСТИНКУ,
которую слегка подвыпивший Децимо доставил к зданию для прессы.
По ходу своей безумной игры в догонялки Нуволари также успел заметить, что над главной трибуной для прессы висел, развеваясь на ветру, итальянский флаг. Он выглядел дешевой, сотканной из низкопробной ткани тряпкой и резко контрастировал с чистыми и яркими красно-черно-белыми знаменами нацистов, окружавшими его со всех сторон. Нелло Уголини вспоминал, что первые слова, которые потный, измотанный Нуволари произнес, выбравшись из-за руля своей «Alfa», были такими: «Скажите немцам, чтоб принесли новый флаг!»
Идеальной концовкой истории этого удивительного поражения нацистов могло стать дальнейшее публичное унижение их команды и поникшие, смурные лица проигравших, но не судьба, не в этот раз. Нуволари пользовался огромной популярностью у немецких энтузиастов автогонок, и после того, как первый спазм националистического разочарования прошел, немцы устроили маленькому итальянцу изумительный прием. Особенно тепло и с уважением к нему отнеслись сотрудники немецких команд, и, если бы не сопротивление Варци, его с удовольствием приняли бы в ряды Auto Union – там он смотрелся бы уместнее, чем за рулем сильно потрепанной «Alfa Romeo».
Энцо Феррари, разумеется, нигде не было видно. Он находился дома, в Модене, как и всегда, и узнал о невероятном подвиге своего гонщика от Уголини, сообщившего ему новости из дальних краев по телефону. Новость о том, что пилот-ас его Scuderia одолел лучших немецких гонщиков на их родной земле, должно быть, принесла ему невероятное удовлетворение, но он был наделен слишком развитым даром предвидения, чтобы обманывать себя. Эта победа во многих отношениях была чистым фартом и стала возможной не только благодаря в высшей степени вдохновенному пилотированию Нуволари, но также благодаря проколу у Браухича и многочисленным механическим проблемам, замедлившим темп таких соперников Тацио, как Караччиола и Штук. Победа стала моментом всеобщей, национальной радости и поводом для празднований, к которым итальянцы приступили с типичными для себя живостью и охотой, но Феррари в первую очередь трезво оценивал реалии сегодняшнего дня и оттого хмурил брови. Если правительство Муссолини не обеспечит его конюшню колоссальными финансовыми вливаниями, сдержать натиск немцев будет невозможно, и итальянский гимн больше не будет звучать над трассами европейских Гран-При, а флаг фашистской Италии больше не будет развеваться над пьедесталом почета. В этом он был уверен.
Глава 7
Несмотря на признанное всеми отсутствие у Энцо Феррари интереса к политике, он понимал, что вторжение Муссолини в Абиссинию, начавшееся 3 октября 1934 года, повлечет за собой большие перемены не только в работе его гоночного предприятия, но и в жизни всей его родной страны. Это вторжение было глупой, нереализуемой авантюрой, мотивацией для которой в большей степени были злоба и неуместная гордыня, нежели стремление приобрести какие-то выгоды или продвинуть национальные интересы. План нападения на это древнее, засушливое, кишащее мухами королевство, теперь именовавшееся Эфиопией, сидел в мозгах дуче с 1928 года и замышлялся исключительно как акт возмездия за поражение итальянцев в кровавой войне 1895/1896 годов и их последующее изгнание из Абиссинии.
На ход каждодневной работы Феррари бомбардировки босоногих аборигенов в далекой Африке почти никак не влияли. Как и большинству итальянцев, ему почти не было дела до правительства, но как житель севера он презирал Рим, считая его выгребной ямой, полной коррупционеров, позеров и ломак знатного происхождения и примыкавших к ним шарлатанов из правительства. На пике своего могущества фашистская партия имела в своих рядах не более 800 тысяч членов, а ее поддержка чем-то напоминала нефтяное пятно, разлившееся где-нибудь в водах Неаполитанского залива: она простиралась на многие мили в ширину, но толщиной была лишь в несколько сантиметров. Итальянцы всегда поддерживали (и продолжают поддерживать) функционирование теневой экономики, превосходившей по значимости влияние любого правительства, находившегося у власти, будь то фашистское, коммунистическое, центристское, левого или правого толка. Следовательно, дела конюшни шли в обычном режиме, за исключением одного критически важного аспекта: Alfa Romeo начала ощущать тяжелейшее давление со стороны правительства, выражавшееся главным образом в требованиях фашистов увеличить производство военных материалов, но не только. Также Рим рассчитывал, что завод улучшит свои результаты на Гран-при. Что еще хуже, Витторио Яно стал сдавать. Знаменитый дизайнер, казалось, начал терять хватку, главным образом из-за того, что ему приходилось работать вне сферы своей компетенции. Гоббато поручил Яно проектирование радиального авиационного двигателя для истребителей с воздушным охлаждением (кодовое название AR D2), и эта затея была обречена на провал. К чести Яно, он был настоящим экспертом по созданию оборотистых, малолитражных автомобильных силовых установок на водяном охлаждении, на многие световые годы отстоявших в техническом плане от гигантских, тихоходных, радиальных двигателей с воздушным охлаждением, которые требовались военно-воздушным силам. Разочаровывающие результаты проекта AR D2 побудили Гоббато отстранить Яно от осуществления общего технического надзора проектов Alfa Romeo и ограничить его деятельность участием в разработках легковых автомобилей и грузовиков.
Это урезание ответственности, разумеется, подорвало если не многолетнюю преданность инженера фирме, то, как минимум, его энтузиазм, и все дальнейшие его усилия были лишены вдохновения и носили нерегулярный, прерывистый характер.
Для Гран-при Италии в Монце он подготовил новую гоночную машину, которая стала шагом вперед в сравнении с устаревшими «P3», но ее потенциал все же был ограниченным. Новая «8C-35», как ее назвали, являлась не более чем обновлением старой машины и имела улучшенную версию восьмицилиндрового двигателя, происхождение которого было нетрудно отследить: корнями он восходил к мотору «P2», спроектированному инженером десятилетием ранее. Справедливости ради, он почти завершил проект 4-литрового «V12», способного выдавать 370 лошадиных сил, но разработанные им концепции шасси, казалось, зашли в тупик и были начисто лишены смысла. Если немецкие машины были низкими и широкими – для снижения центра тяжести, – то «8С» Яно была высокой и узкой, что само по себе отрицало законы физики. Однако, по словам историка Scuderia Луиджи Орсини, Яно был твердо уверен в том, что высокая машина – это правильно. Защищая свою позицию, которая, по словам Орсини, была «недостойной великого инженера», Яно настаивал, что высокий кузов его проекта сокращает эффект крена автомобиля, а не увеличивает его. Это был полнейший вздор (что Яно тихо признал впоследствии на деле, став дизайнером в Lancia), безусловно негативным образом повлиявший на производительность автомобиля. Но Нуволари обратил в свое преимущество независимую подвеску и улучшенные гидравлические тормоза и успел показать быстрейшее время круга на итальянском Гран-при в сентябре – пока не сошел с трассы из-за сгоревшего поршня. (Затем он пересел на сестринскую машину Рене Дрейфуса и финишировал вторым.)
Итальянская пресса вновь бредила несбыточными ожиданиями. Журналисты понимали, что машины, вышедшие на старт в Монце, по-прежнему были оснащены старыми моторами от «P3» в 3,8 литра, но обманывали самих себя, утверждая, что, когда в «Alfa» будут установлены новые двигатели V12, машины сравняются по качеству с немцами. Завод заключил довольно странную сделку со Scuderia, продав Феррари шесть своих «8C» по сходной цене, но потребовав при этом, чтобы все призовые деньги возвратились Alfa Romeo. В то же время все «стартовые деньги», выплаты от спонсоров и т. д. Феррари мог оставить себе, а пилоты его команды получали скидки на приобретение легковых автомобилей марки: на тот случай, если они захотят таковые приобрести.
Энцо Феррари был поглощен жизненными хлопотами эдакого capo, главы банды, гоночной команды, и вся его энергия концентрировалась на соревновательном календаре команды. Производство легковых автомобилей «Alfa» практически прекратилось, и в результате продажи его дилерского центра почти сошли на нет. За вычетом выручки от продаж нескольких экземпляров нового спорткара «Alfa 8C-2900» избранным любителям и седанов «6C-2300 Pescara» с кузовами, сделанными на заказ с расчетом на богатых джентльменов, его заработки почти целиком обеспечивал автоспорт. В этот момент своего развития Scuderia имела чистый доход примерно в один миллион долларов в год, но из-за наличия в штате свыше тридцати механиков и техников и огромных трат на перемещение по всей Европе для участия в гонках Феррари был вынужден экономить: он вел весьма скромную жизнь, по-прежнему обитая в маленькой квартире в две спальни, располагавшейся над мастерскими Scuderia. Маленький Дино оставался болезненным ребенком со слабыми конечностями, он часто подолгу был прикован к постели из-за болезни, не позволявшей ему заниматься обычными мальчишескими делами. Энцо Феррари был жестким и требовательным «надсмотрщиком», и люди, окружавшие его в те времена, вспоминали, что Дино побаивался отца из-за его взрывного, нестабильного характера. Из-за крайне ограниченного ареала перемещений его отца, сократившегося теперь почти исключительно до пределов долины реки По и находившихся в ней городов, маленькая семья Феррари скатилась к рутинной жизни по шаблону, какую вела вся нижняя половина итальянского среднего класса. Энцо Феррари был мужчиной простых вкусов, и даже после того, как он стал богатым и известным жителем Модены, он не изменял своим привычкам простого, невзыскательного человека. И конечно же, в 1930-е годы, когда каждый грамм его энергии и каждая лира из кармана направлялись обратно в бизнес, жизнь его была скромной и скудной.
Когда Италия вторглась в Абиссинию, команда проводила испытания «8C» в Ливорно. Несмотря на то что всю страну охватил ура-патриотический пыл, а в самой Scuderia нападение стало темой оживленных дискуссий, Феррари не уделял этому событию никакого внимания. Как не удосужился он упомянуть и о том, что, когда команда пыталась в феврале 1936 года пересечь французскую границу, чтобы поучаствовать в открытии гоночного сезона в По, ее завернули на мосту Святого Людовика. Этот эпизод стал одним из десятка предупреждающих сигналов, свидетельствовавших о том, что международная обстановка стремительно ухудшается, однако Феррари, по видимости, не чувствовал необходимости акцентировать на этом внимание. (Быть может, он был прав в своих суждениях. Отказ, полученный его командой, стал одной из нескольких ничтожных санкций против Италии и был настолько же тривиальным, насколько и бессмысленным.)
Это не означает, что Феррари и его предприятие были полностью изолированы от влияния фашистов. В ходе этого периода команда публиковала периодическое издание, называвшееся La Scuderia Ferrari, в котором велась хроника деятельности конюшни. Она была полна фашистской бравады и льстивых слов в адрес Муссолини и его соратников. И хотя нет причин полагать, что Энцо Феррари питал какие-то особые симпатии по отношению к движению, журнал его компании, в который он писал и который лично редактировал, выражал горячую поддержку линии партии. В конце концов, у него, обязанного всем Alfa Romeo, которой владело государство, очевидно не было другого выбора.
Сезон 1936 года начался без Диди Тросси. Согласно официальной версии, этот выдающийся любитель покинул команду потому, что всепоглощающая атмосфера профессионализма оказалась ему не по нутру. Но, должно быть, его хорошенько подтолкнул к выходу Феррари, занявший должность главы конюшни и ставший единственным центром силы в Scuderia. Уход Тросси положил конец уловкам с его президентским статусом, ибо с самого образования команды все руководство в команде осуществлял только Феррари.
Широн и Дрейфус также покинули Scuderia. Караччиола устроил Широна в команду Mercedes-Benz. Был ли этот поступок простым проявлением дружбы в отношении старого партнера по команде или был продиктован желанием Караччиолы приблизить к себе Бэби Хоффман, неизвестно, но Широн дал свое согласие и переехал в Штутгарт, а в качестве оправдания своего ухода привел тот факт, что Феррари урезал ему денежные выплаты по контракту. Некоторые утверждали, что Mercedes-Benz пригласил Широна в свои ряды для того, чтобы снять нараставшее напряжение между Францией и Германией, но у этой теории почти нет реальных обоснований. Ведь среди французских пилотов были другие, более квалифицированные для этой роли, в том числе Дрейфус. Но тот факт, что отец Дрейфуса был евреем, мгновенно лишил гонщика шансов попасть в немецкую конюшню, и он возвратился во Францию, чтобы присоединиться к обреченной на неудачу команде Talbot. Если бы Дрейфус получил шанс выступать за немцев, он мог бы войти в высший эшелон автоспорта – так считали многие. Но, как и в остальных сферах жизни Третьего рейха, доступ в автоспорт еврейству был закрыт.
Ключом к успешной генерации внушительных сумм «стартовых денег» в Scuderia был, разумеется, невероятно популярный Нуволари, вновь подписавшийся выступать за команду в 1936 году. Вероятно, его подтолкнуло к этому правительство Муссолини, которое попросту не потерпело бы перехода на сторону немцев и Варци, и всеми любимого Нуволари. Бривио тоже остался в команде, а вдобавок она получила мощное усиление в лице 29-летнего Джузеппе «Нино» Фарины. Сын старшего из двух братьев Фарина, имевших в Турине собственную фирму по производству автомобильных кузовов, был своего рода человеком эпохи Ренессанса: помимо многочисленных талантов в разных видах спорта он имел докторскую степень в политических науках. После недолгого заигрывания с карьерой в армии он пришел в автоспорт и под периодическим присмотром Нуволари быстро забрался наверх иерархии итальянских гонщиков-любителей. Известный своим грубоватым, высокомерным стилем пилотирования – непременными атрибутами которого были задранный а-ля дуче подбородок и полностью вытянутые к рулю руки – Фарина в 1935 году с переменным успехом выступал за Maserati, после чего перебрался в Scuderia. Феррари, которого всегда привлекали гонщики с легкими суицидальными наклонностями, быстро счел, что у молодого человека блестящее будущее. Также к команде на новый сезон присоединился Карлос Пинтакуда, толковый ремесленник, результативно выступавший в классе спорткаров (он выиграл Mille Miglia 1935 года) и временами демонстрировавший проблески гениальности за рулем болидов Гран-при.
Но даже несмотря на наличие в команде Нуволари, выступавшего с невероятным пылом и вдохновением, какие были бы в пору человеку вдвое его моложе, новый сезон стал настоящей катастрофой для Alfa Romeo (как и для Mercedes-Benz), а для Auto Union обернулся легкой прогулкой к триумфу. Неизменно находчивый доктор Порше увеличил литраж силовых установок V12 в своих «Auto Union» до шести литров и тем самым нарастил их мощность на выходе до 520 лошадиных сил. Это было почти на 150 «лошадок» больше, чем выдавал 12-цилиндровый мотор, построенный Яно и представленный на этапе в Триполи в мае. Более того, в составе Auto Union был выдающийся пилот Бернд Розмайер, тевтонец-вундеркинд, которому было суждено в свой второй полноценный сезон в гонках выиграть пять из 11 этапов Гран-при. Также он привел команду к полному разгрому принципиальных соперников из Mercedes-Benz, которые допустили редкую для себя оплошность в инженерных расчетах и выставили на соревнования «W25S» с короткой колесной базой и такими характеристиками управляемости, какие больше соответствовали напуганной лошади. Для Акилле Варци год тоже стал неудачным. У него начался роман с Ильзе Питш, экс-супругой некогда выступавшего за Auto Union пилота Пауля Питша, и она каким-то образом (споры вокруг причины, побудившей ее это сделать, не утихают до сих пор) сумела убедить склонного к депрессии и хандре Варци разделить с ней ее пристрастие к морфию. Это разрушило карьеру гонщика еще до начала войны. Но падение Варци мало что значило для Scuderia Ferrari, как и для Нуволари, водившего в своей привычной маниакальной манере, но, несмотря на это, сумевшего выиграть лишь четыре гонки, включая и американский Кубок Вандербильта, в котором немцы участия не принимали. V12, называвшиеся «12C-36S», были приличными автомобилями, несомненно третьими по скорости машинами класса Гран-при в мире, но против «Auto Union» они были бессильны. (Розмайер даже уел Нуволари в его излюбленной игре в мачо, обогнав старого мастера в условиях густого, как гороховый суп, тумана в гонке Eifelrennen на «Нюрбургринге».)
В июне началась гражданская война в Испании, и Муссолини стал оказывать огромную поддержку республиканцам во главе с Франко. Многие помнят, что немцы и русские оказывали воюющим сторонам львиную долю помощи извне, но на самом деле их поддержка была ничтожной в сравнении с 50 тысячами солдат, 150 танками, 600 самолетами и 800 первосортными артиллерийскими орудиями, которые перекочевали в Испанию из Италии. Эти дополнительные военные обязательства (хотя абиссинцы к тому времени уже были, по сути, подавлены) увеличили нагрузку на завод Alfa Romeo и привели к приходу в компанию человека, которого Энцо Феррари ненавидел, пожалуй, сильнее, чем кого бы то ни было еще за всю свою 70-летнюю профессиональную жизнь.
Bepul matn qismi tugad.