Kitobni o'qish: «Как украсть миллион. Жизнь и удивительные приключения Бенвенуто Челлини, гения Возрождения»

© Галинакс Б., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Пролог. Ночь Всех Святых

По городу бродили бледные вампиры с окровавленными клыками, круглоголовые монстры с горящими глазами, черноволосые нечесаные ведьмы с колдовскими метлами, краснорожие рогатые черти с железными трезубцами, бледно-синюшные покойники и покойницы в белых саванах, и много, много всяких чудищ, выродков нечистой силы. В эту ночь они властвовали повсюду: на рыночных площадях, на улицах, в переулках и даже перед зданием Городского Совета. Добрые христиане терпели от них насмешки и гонения; особенно плохо приходилось порядочным девушкам, которых нечисть так и норовила закружить и заморочить, затискать и защипать. Отчаянный девичий визг раздавался то там, то тут, но, странное дело, отцы и матери не бросались на помощь своим дочерям, и женихи не вставали грудью на защиту своих невест; бедным девушкам приходилось отбиваться самим от посягательств злых демонов.

– А что, Джованни, пройдет не так уж много лет, и твою дочь тоже начнут тискать на улицах, – один из сидящих на балконе трактира горожан хлопнул своего друга по плечу. – Хорошо иметь девочку, а?

– Хорошо все, Петруччио, что посылает нам Господь, – отвечал ему тот. – Что же касается воспитания моей дочери, то да поможет мне Святая Сусанна вырастить ее в благочестии и целомудрии! И если в ночь праздника Всех Святых мою Козочку станет теребить всякое дьявольское отродье на маскараде, то это будет означать, что она – честная девушка…

Карнавал. Художник Питер Брейгель-Старший.

– …Ибо в эту сатанинскую ночь нечисть издевается только над непорочными девушками: они вызывают злобу у нечистой силы, – подхватил его товарищ. – Извини, Джованни, я не хотел тебя обидеть. Но все же, дай Бог, чтобы вторым у тебя родился сын! Ему ты смог бы передать свои умения и научить его мастерству; обидно, если такой большой мастер, как ты, не оставит продолжателя своего дела.

– У меня есть ученики, – пожал плечами Джованни.

– Ученики могут перенять твой опыт, освоить твои приемы, но им не передастся твой талант. Поверь мне, старый друг, талант содержится в крови, он передается по наследству от отца к сыну. Дальнейшее – в воле Божьей! Да не тому ли учит нас и Писание? Иисус родился от Бога-отца, а вдохновлен был Святым Духом, – Петруччио для большей убедительности поднял вверх правую руку.

– Не зря ты учился в университете… Но кто же с тобой спорит? Разве я отказываюсь от сына? Ты очень долго отсутствовал в нашем городе, и поэтому не знаешь, что моя жена не могла зачать ребенка в течение восемнадцати лет, а потом преждевременно родила двух мальчиков, умерших из-за невежества врачей. Я думал, что после этого она больше никогда не родит; но через два года, благодарение Пресвятой Деве, у меня родилась дочь. И вот теперь жена снова беременна; по всем признакам опять будет девочка, – ну, и, слава Богу! Все, что дает нам Господь, – все хорошо, – повторил он, вздыхая.

– Еще раз прости меня, старый друг, – виновато произнес Петруччио, наливая вино в стаканы. – За твою дочь и за твою жену! Да разрешится супруга твоя благополучно от бремени!

– Да будет так, – кивнул Джованни.

Не успели они выпить, как к ним подбежал какой-то мальчишка.

– Дядя Джованни! Дядя Джованни! – пронзительно закричал он. – Иди скорее домой, твоя жена рожает!

– Уже?! – поперхнулся вином Джованни. – А врач говорил, что не раньше, чем через неделю!

– Нашел, кому верить! Врачам! – презрительно воскликнул Петруччио. – Я-то учился в университете, и видел студентов с медицинского факультета. Теперь они известные врачи, – а я тебе вот что скажу: я бы им не доверил лечить даже простой насморк, потому что они не умеют лечить и его! Они все специалисты лишь в одной узкой отрасли – по части выманивания денег у людей. Тут уж им нет равных.

– Извини меня, дорогой друг, но я побегу к жене. Если все будет благополучно, приходи на крестины, – Джованни поспешно выскочил из-за стола и побежал вместе с мальчишкой по улице, расталкивая маскарадных чудовищ, попадавшихся ему на пути.

– Беги, беги! Я тебя понимаю! – крикнул Петруччио. – Черт побери, а заплатить за ужин Джованни забыл! – спохватился он через минуту. – Или в нашем городе стали бесплатно кормить новоиспеченных отцов? Ну, а я как же? Хоть я отец многих детей, как я полагаю, но меня-то кормить бесплатно никто не собирается. Что же, я не в обиде: плата за холостяцкий ужин гораздо меньше цены супружеского обеда.

* * *

Когда запыхавшийся Джованни вошел в свой дом, он увидел повивальную бабку, которая несла младенца, завернутого в белые пеленки.

– В первый раз вижу, чтобы ребенок так спешил появиться на свет, – сказала она, смеясь. – Мать еще не успела покричать, как следует, – глядим, а уж дите кричит вместе с ней! Держите подарочек, папаша, которого вы, поди, сегодня не ждали!

– То, что посылает нам Господь, всегда дорого! – произнес Джованни свою любимую фразу и осторожно развернул дите.

– Бог мой, что это? – вскричал он с восторгом. – Да это мальчик?! Ну, точно, мальчик! Возьмите моего сына, подержите его, а я воздам хвалу Господу! – Джованни молитвенно сложил руки перед распятием. – Господи, благодарю тебя от всего сердца! Этот ребенок мне давно желанен, а ты не оставь его, Господь, в его жизни!

При этих словах младенец заерзал в своих пеленках и издал что-то вроде восторженного громкого возгласа.

Джованни прослезился от счастья.

– Смотрите, сколько в нем радости и силы! – воскликнул он. – Я буду не я, если моего сына не ждет великое будущее! Но чему удивляться? Вспомним, кем были наши предки: мы ведем свое происхождение от храбрейшего военачальника по имени Фьорино, служившего самому Юлию Цезарю. Цезарь настолько ценил доблесть и полководческие таланты Фьорино, что назначил его управлять одной из прекраснейших областей государства.

Другой наш предок по имени Лука тоже был славным воином. Будучи безбородым юношей, он вступил в состязание с могучим рыцарем, поразившим множество своих противников, и убил его с такой отвагой, что привел в восхищение всех наблюдавших за их поединком. О, храбрость и удальство – это одни из главных наших качеств, и они, конечно, перейдут к моему сыну!

А дарования, а таланты, – разве их нет у нас? Только что, в трактире, мой старый приятель хвалил мои успехи в искусстве; ему виднее, я же скромно промолчу о них… Но мой отец – о нем я могу сказать без ложной скромности, потому что тысячи людей подтвердят мои слова, – мой отец был искуснейшим архитектором и живописцем, чья слава гремела далеко за пределами нашего города!

Так неужели моего сына Бог не отметил талантом к икусству? Говорю вам, что мой сын превзойдет своими творениями и меня, и моего отца, и многих известных мастеров!

Вот, каким будет мой сын! Дайте дорогу, люди, в мир пришел великий человек!

Глава I. На родине. Флоренция – город мастеров

Часть 1. Об удобстве и пользе сарая в саду. О том, как форма произведения оправдывается его предназначением. Положительное влияние ярости на исход уличной драки. О том, как хорошо при разбирательстве судебного дела иметь знакомого судью

Дом был двухэтажным: на втором этаже жили, на первом размещалась мастерская. Одни двери мастерской выходили на улицу, другие – в маленький садик, находящийся позади дома. Стена садика отгораживала его от тихого переулка, спускающегося к берегу реки Арно, вниз по течению которой начинались загородные поля и огороды, а вверх – тянулись кварталы, примыкающие к центру Флоренции.

С тех пор, как умерла жена Джованни, а дочь вышла замуж, в доме жили только два человека: сам старый мастер и Бенвенуто – его сын. Бенвенуто еще с отроческого возраста понял все преимущества удобного расположения своего дома. По тихому переулку было очень удобно незаметно уходить из дома и также незаметно возвращаться под отеческий кров; помимо этого, в углу садика стоял летний, построенный из толстых жердей сарай для садового инструмента, а в сарае была лежанка, на которой легко можно было разместиться вдвоем. Жизнь в этой части города шла неспешно и размеренно, совсем замирая в полуденный зной и с заходом солнца, так что с весны по осень, и днем и ночью, сарай представлял собой идеальное место для занятий любовью.

Дело было днем: Бенвенуто раздел дочку бочара, которую долго пришлось уламывать, прежде чем она согласилась пойти с ним в сарай. Труды юноши не пропали напрасно: дочка бочара в обнаженном виде оказалась красивее и стройнее, чем она выглядела в одежде. Плечи, грудь, бедра, ягодицы, все было пропорциональных размеров; фигуру несколько портили ноги, которые были немного полнее, чем того требовала общая соразмерность тела, но отклонение в полноте ног не нарушало гармонию телосложения. Бенвенуто нравились все девушки, – просто потому, что они принадлежали к женскому полу, – но дочка бочара нравилась ему больше других.

…Он воздавал ей должное на протяжении двух или трех часов, и мог бы продолжать это приятное занятие до вечера, если бы дверь сарая не распахнулась, и в ней не появился отец Бенвенуто – Джованни.

– Ах ты, негодник, – сказал он, зевая и не обращая никакого внимания на взвизгнувшую девицу, – опять ты здесь закрылся! Я спустился в мастерскую, смотрю – тебя нет. Ну, думаю, надо идти к сараю; где же ему еще быть, этому шалопаю?

– Бенвенуто привел меня сюда, чтобы показать свои работы, – пояснила дочка бочара, поспешно одеваясь.

– Я так и понял, – кивнул Джованни. – Хорошо, что тебя тянет к прекрасному, девочка, но, боюсь, что твой папаша может не оценить этого. Если он прознает о том, чем ты тут занималась, то, пожалуй, он сам выступит в роли живописца и мастерски распишет ремнем твои ягодицы; да и твоему будущему мужу вряд ли понравится, что его жена уже прошла курс обучения под руководством другого мужчины. Этого, однако, теперь не поправить, но, по крайней мере, постарайся сохранить свое доброе имя. Оно заменит тебе потерю утраченного и позволит выйти замуж за какого-нибудь простака. Иди, девочка, и остерегайся дурной молвы: она портит девушек больше, чем мужские ласки.

– Ну, сынок, – обратился он к Бенвенуто, – скажи мне, а когда ты будешь работать? Конечно, проводить время с девушками приятнее, чем трудиться, но это время тратится напрасно, вот какое дело!

– Нет, отец, не напрасно! – горячо запротестовал юноша. – Ты сам знаешь, что занятия любовью освежают мозг, и в нем рождаются десятки новых идей, а без любовной разрядки он сохнет, и в нем не появляется ни один росток замысла. К тому же, я не понимаю, как я могу изображать прекраснейших богинь, шаловливых нимф и томных наяд, не зная женского тела, не прикоснувшись к каждой его складочке, не проведя пальцами по его изгибам, не ощутив всех его округлостей? И как мне передать выражение лица женщины, одержимой страстью, если я не видел женщину в страсти? Как мне творить без этого, ответь, отец?

– Кто спорит, любовь – это основа искусства, – ответил Джованни. – Но если любовь станет мешать твоему творчеству, то ты прогневишь Господа, который дал тебе талант не для того, чтобы ты разменял его на мелкие удовольствия.

– Любовь мешает творчеству? – Бенвенуто загадочно посмотрел на отца. – Пойдем, я покажу тебе свою работу, что успел сделать за эту неделю, пока ты гостил у Козочки и нянчил моих племянников.

– Но я заходил в мастерскую после приезда, и не увидел там ни одного нового изделия, – удивился Джованни.

– Я специально спрятал от тебя то, что изготовил, – засмеялся Бенвенуто. – Идем, отец, мне не терпится услышать твое мнение!

В мастерской Бенвенуто отбросил валявшиеся в углу старые тряпки и достал из-под них восковую модель.

– Это модель того серебряного ларца, который заказал нам синьор Грациано, – сказал он. – Размеры точь в точь такие, какие желательны заказчику, а отделка моя. Ну, как?

Джованни придирчиво рассматривал изделие Бенвенуто. Слов нет, ларец был хорош: его углы были скрыты стройными колоннами, поставленными на манер ротонды, стенки украшены изящным растительным орнаментом из виноградных лоз, а на выпуклой крышке размещены четыре пары обнаженных мужских и женских фигур, которые изображали обнимающихся сатиров и нимф.

– Фигуры, колонны и орнамент будут позолочены, а окантовку крышки и короба я сделаю темно-синей, – пояснил Бенвенуто. – Таким же цветом обозначу углы за колоннами, но точно еще не решил, надо посмотреть, как это будет выглядеть на серебре. Ну, что скажешь, отец? Нравится или нет?

– Не слишком ли это смело – обнимающиеся сатиры и нимфы? Не отпугнет ли это заказчика? – с сомнением произнес Джованни.

– Нет, можешь не волноваться. Он сам просил, чтобы было, как он выразился, «поживее», – ухмыльнулся Бенвенуто. – Вспомни, ларец нужен синьору Грациано для того чтобы хранить в нем баночки с возбуждающими средствами; таким образом, фигуры на крышке призваны горячить воображение синьора и придавать ему дополнительные силы для амурных забав.

– Да, правда, – кивнул Джованни. – В данном случае форма оправдывается предназначением. Но ты уверен, что у тебя получится отливка фигур? Да и растительный орнамент, пожалуй, слишком сложно будет вырезать.

– Не сомневайся, отец. Когда я делал модель, я думал над каждой деталью и прикидывал, как я смогу изготовить все это в металле. Я уверен, что у меня все получится, – гордо сказал Бенвенуто.

– Ну, дай Бог, дай Бог! – пробормотал Джованни, расплываясь в довольной улыбке.

– Эй, Бенвенуто! Бенвенуто! – закричали на улице. – Бенвенуто! Ты дома?

– Да, я здесь! – завопил он в ответ. – Кому я понадобился?

– Беги скорее к воротам святого Галия! Там напали на твоего друга Франческо; ему приходится туго: он один отбивается от нескольких человек. Беги скорее, Бенвенуто, если хочешь спасти его!

– Проклятье! У Франческо так много врагов, что ему не следует гулять без друзей. Извини, отец, я должен помочь ему! – прокричал Бенвенуто уже на бегу.

– Но возьми же с собой хоть какое-нибудь оружие! – воскликнул Джованни. – Эй, сынок! Слышишь, что говорю! Убежал… Боже, спаси его! У нас в городе столько убийц, бандитов и воров свободно ходят по улицам, что к нормальным людям давно пора охрану приставлять. Боже, спаси моего сына!

* * *

Когда Бенвенуто прибежал к воротам святого Галия, он увидел, что его товарищ падает на землю от сильного удара камнем по голове.

– Франческо, они убили тебя! – отчаянно возопил Бенвенуто. – Ну, подлые бандиты, я отомщу вам за него!

Подхватив шпагу Франческо, Бенвенуто с такой яростью набросился на врагов, не разбирая, сколько их – три, пять, десять или сто человек, – что они дрогнули перед таким неистовством.

– Дьявол! Это сам дьявол! – испуганно закричали они и бросились врассыпную.

Бенвенуто побежал, было, за ними, но они разделились на малые группы и скрылись в окрестных переулках. Тогда Бенвенуто перевел дух и вернулся к тому месту, где лежал Франческо. Упав перед ним на колени, Бенвенуто горько сказал:

– Мой бедный Франческо! Как рано ты оставил этот мир! Ты был лучшим среди нас, и никто не мог превзойти тебя в искусстве фехтования; ты стал бы великим воином, если бы не погиб в уличной драке. О, мой бедный Франческо, не добыть тебе теперь бранной славы!

Франческо шевельнулся и слабо застонал.

– Ты жив?! – обрадовался Бенвенуто. – Вот хорошо! А я уже начал оплакивать тебя. Дай-ка я перевяжу тебе голову; просто чудо, что ты выжил после такого удара.

У ворот появилась рота городской стражи во главе с капитаном, которая вела с собой несколько задержанных из числа тех, что напали на Франческо.

– Вот он! – сказал один из них, указывая на Бенвенуто. – Это он набросился на нас и искромсал до полусмерти. А мы порядка не нарушали.

– Что?! – возмутился Бенвенуто. – А кто же, спрашивается, едва не убил моего друга? Или это он сам так ударился головой, что еле дышит?

– Он напал на нас первым! – вскричали задержанные.

– Тише, тише, черт вас всех возьми! – приказал капитан стражи, подняв руку. – Я отведу вас к судье, и он решит, кто прав, кто виноват.

– Но как же Франческо? Он не может идти; к тому же, ему нужна помощь врача, – Бенвенуто посмотрел на капитана.

– Пока что перевяжи его, и этого будет достаточно, – сказал тот. – Мы отнесем его к судье на носилках, которые сделаем из алебард и плащей. Твой друг станет главным вещественным доказательством в деле. А умрет он или нет, на то воля Божья! И не пытайся мне возражать, иначе тебя поведут к судье связанным. Я – представитель власти и заставлю тебя подчиниться ей… Ну, живо перевязывай своего товарища, и вперед! Солдаты, приготовьте носилки.

* * *

Судья Джулиано уже собирался уходить домой, поэтому вовсе не обрадовался, когда в зал заседаний ввели сначала многочисленных задержанных, а потом еще внесли на носилках и пострадавшего.

– Помоги мне святой Гонорий! – скривился Джулиано. – Во имя неба ответьте мне, капитан, кто эти люди, и кто этот несчастный на носилках?

– Драчуны, – коротко сказал капитан. – Те, которые стоят справа от вас, утверждают, что на них сперва напал тот, кто лежит сейчас на носилках, а потом и вот этот молодец, который стоит слева от вас.

– Так оно и было, ваша честь! – подтвердили противники Франческо. – Мы – мирные люди, шли себе по улице, никого не задевали. Вдруг налетел на нас тот, кто лежит теперь на носилках, и начал оскорблять, а после вытащил шпагу и полез драться. Кто он такой, чем мы ему помешали, – мы не знаем, но бился он всерьез: одному из наших проткнул руку, а другому – бок. Видим мы, что он, чего доброго, всех нас перережет, пришлось нам защищаться, – вот, и попали ему по голове.

– Ах вы, мерзавцы! – задохнулся от возмущения Бенвенуто. – Вы говорите, что не знаете Франческо? Подлые лжецы! А кто же на позапрошлой неделе отделал вашего дружка Рикардо? Вы, поди, за него решили отомстить Франческо?

– Ваша честь, спасите нас от этого бешеного! – заголосили они. – Уж его-то мы точно не трогали, а он накинулся на нас с такой яростью, что еще немного, и он порвал бы нас на куски. Свирепость льва – ничто по сравнению с неистовостью этого человека… Глядите, он опять набычился! Ваша честь, быстрее вызывайте стражников!

– Молчать! – судья стукнул ладонью по столу. – Не надо мне указывать, я сам разберусь, что к чему! Ваши слова не вызывают у меня ни малейшего доверия. Вас тут не меньше десятка, а вы утверждаете, что на вас напал сначала один человек, а потом еще один?

– Дозвольте сказать, ваша честь. Мы привели только тех, кого удалось задержать, а вообще их было больше, – заметил капитан.

– Канальи! И вы пытаетесь мне доказать, что тот, кого вы назвали «бешеным», обратил в бегство всю вашу шайку?! – Джулиано даже покраснел от негодования. – Да будет вам известно, негодяи, что я хорошо знаю этого молодого человека и его отца Джованни. Они достойнейшие люди и искусные мастера. Я помню Бенвенуто с того возраста, когда он был еще ребенком, и никогда не замечал за ним ничего предосудительного. Он – тихий и смирный юноша, а вы – вруны и забияки! За драку, учиненную вами, я приговариваю вас к штрафу в две золотые монеты, а если покалеченный вами… э-э-э… как его?

– Франческо, – подсказал Бенвенуто.

– Да, Франческо. Так вот, если Франческо умрет, я посажу вас всех в тюрьму, а того, кто нанес ему смертельный удар – повешу! Пошли вон, недоноски, и смотрите у меня, коли еще раз посмеете обидеть кого-нибудь из добрых граждан.

– Капитан, распорядитесь, чтобы несчастного Франческо отнесли к нему домой, – прибавил судья. – А ты, Бенвенуто, пройди за мной в соседнюю комнату, мне надо кое-что уточнить.

* * *

Плотно притворив дверь, Джулиано довольно потер руки и сказал:

– Ну, Бенвенуто, ты оценил, как я ловко окончил дело? Я оказал тебе услугу, окажи и ты мне ее.

– Какую, ваша честь?

– Важную услугу. Сам Бог привел тебя ко мне. Я ведь собирался зайти в вашу мастерскую, но не мог придумать, как это сделать незаметно.

– Незаметно?

– Видишь ли, Бенвенуто, я хочу заказать тебе перстень и серьги. Именно тебе, поскольку я считаю, что ты – лучший мастер во Флоренции, несмотря на твою молодость. Однако перстень и серьги ты должен изготовить тайно, чтобы никто об этом не узнал.

– Но для чего такая таинственность? – продолжал недоумевать Бенвенуто.

– Дело в том, что они предназначены для некоей молодой синьоры, с которой я… которую я… Ну, ты меня понимаешь! – подмигнул ему судья.

– Да покровительствует вам Венера! Но отчего же, все-таки, тайно? – улыбнулся Бенвенуто.

– Ах, Бенвенуто, ты не знаешь мою жену! – вздохнул Джулиано. – Если она каким-нибудь образом проведает, что у меня есть подружка, она расцарапает меня своими ногтями от лысины до пяток! А если жене станет еще известно, что я подарил своей подружке перстень и серьги, мне не жить больше на свете. О, Бенвенуто, не торопись жениться, умоляю тебя! Послушайся совета того, кто уже двадцать пять лет отбывает эту каторгу… Так ты выполнишь мой заказ?

– Конечно. Я примусь за работу сразу же, как только вы принесете мне материал; кроме того, мне нужно знать размер пальчика вашей возлюбленной, – сказал Бенвенуто.

– Как удачно получилось, что эти мерзавцы напали на тебя! – обрадовался Джулиано. – Ты придешь сюда завтра, якобы для того чтобы дать дополнительные показания по судебному делу, а я принесу тебе мерку с пальца моей цыпочки, золотые монеты для переплавки в перстень и в серьги, а также припрятанные мною драгоценные камни. Мы обсудим, какие из камней лучше подойдут по цвету к глазам, волосам и к любимому платью мой милой подружки. Только умоляю тебе, никому не проболтайся о нашем секрете!.. Мой дорогой Бенвенуто, сделай гарнитур со всем старанием и искусством, а я не обижу тебя с оплатой; не говоря уже о том, что ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, если тебе вдруг случится опять попасть под суд.

Часть 2. О великом искусстве Микеланджело. Наиполезнейшие и любопытнейшие сведения о технике ювелирного дела. Дуэль как самый легкий и доступный способ свести счеты с обидчиком

В большом зале Городского Совета на стене была огромная фреска Микеланджело, изображавшая битву флорентийцев с пизанцами.

В ходе осады Пизы осаждавшие ее флорентийцы, истомившись от невыносимого летнего зноя, решили искупаться в реке. Выставив небольшое охранение, они сняли с себя доспехи и одежду, и с наслаждением бросились в прохладные речные воды.

Пизанцы же, заметив, что лагерь противника остался почти без охраны, решили воспользоваться благоприятным моментом для нападения. Если бы им удалось захватить лагерь, флорентийцы лишились бы не только припасов и оружия, но и одежды. Мало того, они могли бы попасть в плен, причем, в обнаженном виде, что было бы позором на всю Италию. К счастью, дозорные вовремя дали сигнал тревоги: купающиеся воины успели выскочить на берег, схватить оружие и отразить наступление пизанцев.

Может быть, кого-то и удивляло, что из множества других эпизодов, связанных с осадой Пизы, Микеланджело выбрал именно этот, но Бенвенуто понял замысел великого художника: он был восхищен гением прославленного творца, выделившего бой на берегу реки как ключевой момент всей битвы и сумевшего показать в этом эпизоде высшую степень воли солдат к победе.

«Кто бы еще мог так изобразить застигнутых врасплох купающихся людей, что сцена эта приобрела героический характер? – думал Бенвенуто, делая рисунок с картины. – А их жесты, позы, движения? Красота, отвага и величие видны в них. Поистине, ни древние, ни современные мастера не производили ничего столь совершенного… Господи, ты сам есть величайший Творец, ты меня поймешь! Ах, если бы у меня была хоть частица гениальности непревзойденного Микеланджело, я бы больше ничего у тебя и не попросил бы!.. А впрочем, и я кое-что могу, – подумал он через мгновение. – Я чувствую, как мой талант усиливается с каждым днем, как он вбирает в себя впечатления жизни, как подкрепляется он мастерством и как подпитывается духом высокого искусства».

…Закончив рисунок, Бенвенуто направился домой в самом веселом расположении духа. Торговцы в лавках, монахи у ворот обители, стражники, лениво бредущие по улице, девушки, несущие корзины с бельем, мальчишки, плещущиеся в фонтане, и даже нищие, просящие подаяние у церкви, – все они казались ему бодрыми и полными жизни в этот чудесный солнечный день. Бенвенуто улыбался им, а девушкам еще и подмигивал.

Битва флорентийцев с пизанцами при Кашине. Художник Микеланджело Буонаротти.

* * *

– А, Бенвенуто! Наконец-то ты пришел, – сказал ему отец. – Я тут показываю своему старому товарищу ларец, который ты изготовил для синьора Грациано и вазу, что ты сделал для графа Пьетро.

– Неужели это он сделал и вазу, и ларец? – с изумлением воскликнул приятель отца, Петруччио, глядя на Бенвенуто. – Поразительно, что в таком молодом человеке развился такой сильный талант. Поистине, природа щедро одаривает одних, обделяя других! Ты помнишь, Джованни, я предсказывал тебе, что твой сын переймет твои дарования и твое мастерство? Ну что, прав я оказался?

– Прав-то, ты прав, да только не перехваливай его. По двум работам еще нельзя делать такие выводы, – пробурчал Джованни, нарочито хмурясь.

– Талант либо есть, либо его нет. У твоего сына он определенно есть, и талант его будет все расти и расти. Попомни мои слова; потом еще не раз скажешь, что я был прав. Твой Бенвенуто относится к разряду избранных, к тем, кому Господь даровал возможность творить, а поскольку Бог и сам – величайший творец, то и люди, умеющие творить, возвышаются над всеми остальными людьми.

– Бог – творец, поэтому те, кто творят, приближены к Господу… Как вы верно это сказали! Поверите ли, я и сам об этом думал полчаса назад, когда делал рисунок с полотна непревзойденного Микеланджело, – с восторгом произнес Бенвенуто.

– Вот, вот! Не случайно тебе в голову пришли подобные мысли. О, Бенвенуто, высоко ты вознесешься! – Петруччио потрепал его по щеке.

– Не сбивай его с толку, прошу тебя! Парню надо еще многому научиться и многое освоить, – уже действительно недовольно сказал Джованни.

– Научится, он у тебя смышленный, сразу видно! Да и чем я его сбиваю с толку? А разве сам ты – не избранник Бога? А твои предки, о которых ты так любишь всем рассказывать?

– Ну да… – замялся Джованни.

– То-то же! Пусть совершенствует Бенвенуто свое мастерство, ибо талант без мастерства, все равно что певец без голоса. А уж после надо будет Бенвенуто ехать к папскому двору, потому что там можно прославиться и обогатиться; Папе нужны талантливые мастера. Вы слышали о его последней затее? Нет? Странно… Такие новости распространяются обычно быстрее чумы. Папа решил построить дворец для своей любовницы Карлотты, которую он боготворит. Карлотта для него не просто возлюбленная, каковых у него было много, она почти его супруга, и она мать его прелестных детей, сына и дочери, обожаемых им. Папа так любит Карлотту, что ни в чем не может ей отказать: захотелось ей иметь в Риме дворец в мавританском стиле, и он строит для нее такой дворец! Лучшие архитекторы, скульпторы и живописцы приглашены для участия в сооружении и украшении этого дворца, и можно не сомневаться в том, что он будет великолепен. Но также можно не сомневаться, что все участвующие в его строительстве станут очень богатыми людьми, так как Папа не жалеет денег на свои выдумки… Поезжай к папскому двору, Бенвенуто, говорю тебе, поезжай, как только почувствуешь достаточно сил для большого творчества, и будешь ты богат и знаменит.

– Там видно будет, – ответил за Бенвенуто Джованни.

– А хотите посмотреть, как мы с отцом станем делать перстень? – спросил гостя Бенвенуто, хотевший еще в чем-нибудь отличиться перед Петруччио.

– Перстень? – переспросил тот.

– Да, перстень, – вмешался в разговор Джованни. – У нас в городе все знатные синьоры просто помешались на перстнях, после того как некая молодая особа стала носить необыкновенной красоты гарнитур из серег и перстня. Откуда она его взяла, – загадка. Ходят слухи, что это подарок ее таинственного покровителя. Всем нашим кумушкам страсть как охота узнать, что это за покровитель, но с той поры как молодая особа надела гарнитур, она держится скромно, живет замкнуто, никого не принимает. Так что неизвестно, кто подарил ей перстень и серьги, но наши знатные дамы, как я сказал, хотят иметь нечто похожее, – я говорю о гарнитуре, а не о покровителе.

– А лучше – и то, и другое! – расхохотался Петруччио.

– Причем, что означает для них «нечто похожее»? – продолжал Джованни. – Это означает, что такой же, но лучше; напоминающий его, но своеобразный, и уж, конечно, превосходящий прежний! Все ювелиры города сейчас трудятся над подобными гарнитурами; есть заказ и у нас с Бенвенуто.

– Хотите посмотреть, как мы будем делать перстень? – повторил Бенвенуто.

– Любое творческое проявление вызывает у меня живейший интерес, – сказал Петруччио. – Я бы с удовольствием посмотрел, но, наверно, это займет немало времени?

– Да, немало, но я могу рассказать вам, каким образом мы приступим к работе, и мой рассказ займет не более четверти часа! – воскликнул Бенвенуто.

– Как ты навязчив, сынок, – укоризненно произнес Джованни. – Возможно, у нашего гостя есть дела; возможно, он торопится, а ты задерживаешь его.

– О, нет, я не тороплюсь, и готов прослушать лекцию о ювелирном искусстве! – запротестовал Петруччио. – Для чего нам дан разум, как не для того, чтобы пытливо всматриваться во все, что нас окружает, и стараться понять сущность сущего; для чего нам даны способности, как не для того, чтобы использовать сущее в своих интересах; для чего, в конце концов, нам дается талант, как не для того, чтобы он заблистал всеми своими гранями. Вы, ювелиры, лучше меня знаете, что не бывает одногранного бриллианта, но чем больше у него граней, тем он ценнее. Человек не должен уподобляться пауку, который только и делает, что прядет свою паутину, и больше ничего не умеет.

– Как вы здорово изъясняетесь, – Бенвенуто с восхищением смотрел на Петруччио. – Отец то же самое говорит, но не так красиво… Кстати, я еще на флейте играю и пишу стихи.

– Да, на флейте он играет очень хорошо, – подтвердил Джованни. – Он мог бы стать прекрасным музыкантом.

– Он будет им, – уверенно сказал Петруччио. – Твой сын – не паук, он не просидит всю жизнь в своем углу. Ну же, Бенвенуто, я жду твоего рассказа об изготовлении перстня.

– Да, да, я приступаю! – заторопился Бенвенуто. – Поскольку гарнитур той молодой особы, о которой вам говорил мой отец, сделан филигранью, то и мы, разумеется, будем работать с филигранью. Вначале, как положено, изготовим рисунок листвы и сквозных узоров; украшенные впоследствии небольшими алмазами узоры эти будут создавать впечатление объема, роскоши, но, в то же время, изящества и легкости. Затем мы приготовим плоское кольцо из золота по размеру пальца нашей заказчицы: это кольцо послужит нам основой для филиграни. Сегодня мы собирались вытянуть проволоку: тонкую, среднюю и толстую, – каждой будет по три толщины последовательно уменьшающихся. Дальше надо будет сделать зернь, а сделать ее проще простого! Видите тот сосуд, полный толченого угля? В него мы выльем расплавленное золото, – и так получится зернь всякого сорта.

– Бенвенуто! Надо ли рассказывать столь подробно? Ты утомишь нашего гостя всеми этими деталями, – прервал Джованни сына.

– Но он же сам говорил, что ему интересно. Правда, синьор? – Бенвенуто посмотрел на Петруччио.

– Продолжай, продолжай, Бенвенуто! Когда и где я еще услышу наставление по ювелирному делу? Позволь, я только усядусь поудобнее, – сказал Петруччио.

– Еще нам нужно будет сделать припой, который называется третником, так как берутся две унции серебра и одна меди; и, хотя многие имеют обыкновение делать припой с латунью, я бы посоветовал вам, синьор, делать его с медью, – продолжил Бенвенуто.

– Точно, – согласился Джованни. – Для припоя лучше бери медь, мой друг, а не латунь.

– Стало быть, медь? Хорошо, я запомню, – произнес Петруччио, потирая переносицу.

– Но не забудьте аккуратно измельчить припой напильником, синьор! – сказал Бенвенуто. – Затем добавьте на три части припоя одну часть буры, хорошенько размолотой, а после, тщательно перемешав, высыпьте припой в особую коробочку. Еще вам надо будет приготовить адрагантовую камедь, которая представляет собой смолу, что продают аптекари. Эту смолу, размягчив, положите в чашечку или в другой сосуд, как вам будет удобнее. Когда все это у вас будет, приготовьте еще пару щипцов, весьма крепких, как вот эти, – взгляните! Еще нужно иметь маленькую, скошенную скарпель, – вот такую! Видите, какая у нее ручка? Как у резца, поскольку ей мы будем много раз резать проволоку, перегибаемую согласно намеченным нами узорам.

– Замечательно. С принадлежностями мы разобрались. Дальше, как я понимаю, пойдет процесс изготовления? – проговорил Петруччио, прислушиваясь к доносящемуся откуда-то бою часов.

– Да, синьор! – кивнул Бенвенуто. – Мы постепенно начнем накладывать на изготовленное нами кольцо орнамент из проволоки и зерни, время от времени промазывая его адрагантовой камедью, чтобы он не сдвигался, и присыпая его опилками припоя. Но не пересыпьте этих опилок, кладите их ровно столько, сколько надо, чтобы спаять потом узоры орнамента, и не больше!

– Ясно, ровно столько опилок, чтобы спаять, – послушно кивал головой Петруччио.

– Это для того, чтобы ваша работа, когда вы ее спаяете, была самой гладкой и красивой, поскольку от излишка припоя она выйдет грубой, – пояснил Бенвенуто. – А для паяния нужна маленькая печь, – вот она, поглядите! К ней надо будет поднести кольцо с орнаментом, подвешенное так, чтобы было удобно его держать до тех пор, пока не закипит бура и не произведет действие согласно своей природе. Нужно только соблюдать при этом величайшую осторожность, дабы слишком большой жар не сдвинул проволочный узор. Затем вы помещаете свою работу в печь, где расплавится припой, и, таким образом, произойдет окончательная спайка.

– А, окончательная! – оживился Петруччио. – Все было очень интересно…

– Когда ваша работа будет спаяна, вам нужно будет поместить ее в крепкий уксус, – продолжал Бенвенуто.

– С небольшим количеством соли, – добавил Джованни.

– Да, да, с небольшим количеством соли, – сказал Бенвенуто. – И оставить в уксусе вашу работу на целый день и целую ночь. Затем хорошо бы заделать промежутки в орнаменте красивыми прорезями, потому что вещь выглядит намного изящнее, когда в ней филигрань соседствует с нарезным узором. А уж затем можно украшать вашу работу драгоценными камнями, оправляя их соответствующими способами.

– Прекрасно! – вскричал Петруччио, поднимаясь. – Спасибо, Бенвенуто…

– Каждый сорт драгоценного камня требует своего способа оправки, – продолжал Бенвенуто. – Способы же эти таковы…

– Увы, мой милый юноша, сегодня я не успею послушать про способы оправки драгоценных камней, – перебил его Петруччио. – У меня есть еще кое-какие вопросы к твоему отцу по поводу одного важного дела.

– Какого дела? – удивился Джованни.

– Я после тебе скажу…

– Но если мы не будем работать, отец, можно я пойду в город? – спросил Бенвенуто.

– Ты стал спрашивать у меня разрешение? – усмехнулся Джованни. – Иди. Все равно уже поздно начинать работу; возьмемся за нее завтра, с утра пораньше.

– Извините, если я помешал вам трудиться, – сказал Петруччио.

– Ну что ты! Ты такой редкий гость у нас, что твой приезд подобен празднику, а в праздники работать нельзя, – тонко улыбнулся Джованни, довольный своей шуткой.

– И для меня праздник, когда я встречаюсь с тобой, старый приятель! – хлопнул его по плечу Петруччио. – Еще древние говорили, что нет большего удовольствия, чем общение с настоящим другом.

* * *

Бенвенуто пошел на Новую рыночную площадь, где надеялся найти своих товарищей. Он не ошибся: почти все они были здесь, на балконе трактира. Приход Бенвенуто они встретили восторженными криками и тут же заказали еще бутылку вина.

– Выпьем за молодость, дружбу, веселье! Выпьем за вдохновение и талант! За нас, друзья! – провозгласил тост Антонио, миловидный юноша с черными кудрями.

– За тебя, Антонио! Тебе суждено еще больше прославить Флоренцию! Тебе и Бенвенуто!.. Да, Бенвенуто! Антонио и Бенвенуто – лучшие среди нас!.. За Антонио и Бенвенуто! – закричали наперебой молодые люди.

– За нас, друзья! – повторил Антонио и отпил глоток из своего стакана.

– Ты слышал, Бенвенуто, Антонио вчера закончил свою картину, – прошептал Франческо.

– Ту, что он писал для синьора Джулио?

– Да, ту самую. «Христос и Мария Магдалина».

– Антонио, поздравляю тебя с завершением работы! – прокричал Бенвенуто, напрасно стараясь перекрыть шум. – Не услышал. Ладно, потом подойду к нему и поздравлю… Картина действительно великолепная. Ты ее видел? Нет? Как ты мог! – сказал он Франческо. – Сходи и посмотри, пока синьор Джулио не увез ее из мастерской Антонио. Христос на ней – цветущий мужчина, а Мария Магдалина – пленительная молодая женщина. И вот, между ними идет напряженный внутренний поединок: кто кого? Христос ли обратит грешницу к Богу, или она склонит сына Божьего к греху? Он увещевает, а она соблазняет, – и видно, сколь сильна воля Христа и святость его: ведь он имеет плоть человеческую, которая требует своего, однако, как мы знаем из Писания, он не поддался зову плоти и не соблазнился прелестями Магдалины, но привел ее к непорочной жизни. Глядя на картину Антонио, понимаешь все величие земного подвига Христа. Мало кто смог бы устоять перед красотой Магдалины; мы бы с тобой, наверное, не устояли бы!

– Да, я бы точно не устоял! – расхохотался Франческо и поправил повязку на голове.

– Что, болит голова? – сочувственно спросил Бенвенуто.

– А, ерунда! Почти все прошло. Но если бы не ты, меня бы тогда убили, – Франческо обнял его. – Поедем со мной к папскому двору, Бенвенуто! Я собираюсь поступить в гвардию Его Святейшества, как только голова совсем заживет.

– Как странно! Сегодня мне во второй раз предлагают ехать к Папе. Может, это – знак судьбы? – задумался Бенвенуто.

– А кто тебе еще предлагал?

– Друг моего отца. Он говорил о богатых заказах, которые Папа дает мастерам.

– Ну так поехали! Поедем? – горячо скзал Франческо.

– Посмотрим… Эй, Антонио! Антонио! Я хочу выпить с тобой! – Бенвенуто встал со своего места и подошел к Антонио. – Ты написал чудесную картину. Я не завистлив, но ныне я завидую тебе, как утром завидовал непревзойденному Микеланджело. Я бы так хотел приблизиться к его уровню, только приблизиться, ибо превзойти гения нельзя: он поднимается на такую высоту, выше которой только Господь, и по той тропе, по которой прошел гений, другим уже не пройти. Ты, Антонио, тоже гений; ты напишешь, дай Бог, еще много картин, но если ты даже умрешь сегодня, твоя слава не умрет с тобой и переживет тебя на века. Я завидую тебе, Антонио. За тебя, мой товарищ по служению музам!

– За всех, кто служит искусству! – Антонио ударил своим стаканом о стакан Бенвенуто.

– Вы выпили? Без нас?! Что за безобразие! Договорились пить поровну! Трактирщик, еще одну бутылку! – зашумели их приятели.

– Друзья, я хочу сказать! Послушайте же меня! – прокричал Антонио, постучав стаканом по столу. – У меня есть предложение. Слушаете? Так вот, я приглашаю в воскресенье всех вас к себе на ужин.

– Спасибо, Антонио! Я приду обязательно… И я приду!.. Да мы все придем! – завопили в ответ его друзья.

– Вы меня не дослушали! Пусть каждый из вас приведет с собой на ужин свою подружку из числа тех веселых бабенок, которые всегда готовы услужить мужчине за сходную плату. А кто придет без подружки, тот через воскресенье обязан будет поставить ужин на всех. Согласны? – лукаво сошурился Антонио.

В ответ раздался дружный хохот.

– Конечно, согласны! Подружка-то у каждого есть!.. А как же, мы же не кастраты!.. А может, они все-таки есть среди нас? Вот и выясним: кто придет без подружки, тот и кастрат!

– Эй, вы, сидящие в трактире! Чего вы разорались, будто помешанные? – закричал молодым людям рослый солдат из проходившего по площади отряда наемников.

– А тебе какое дело? – ответил ему Франческо. – Иди своей дорогой, и нападай лишь на тех, на кого тебе укажут твои командиры, заводной болванчик!

– Болваны это вы, если не понимаете, что вам говорят! – парировал солдат.

– Послушай, герой, мы находимся не в церкви, не на мессе; мы сидим в трактире. Где же еще и повеселиться, как не здесь? – сказал ему Антонио.

– Слышишь? Они, оказываются, веселятся! – солдат толкнул локтем одного из своих товарищей. – Во Флоренции это называется весельем, а я-то думал, глядя на эту сходку, что тут собрались тронутые умом!

– Они все тут тронутые, – проворчал его товарищ.

– Чего ты к нам пристал? Чем мы тебе помешали? – прокричал солдату Бенвенуто.

– Недоумки, молокососы, сопляки! – выругался солдат. – Разорались, как ослы, впрочем, вы и есть ослы; даже не ослы, а мулы!

– Ах ты, безмозглый баран, вонючая собака, грязная свинья! – ответил ему Франческо. – Иди сюда, я отрежу твои большие уши!

Солдат остановился, сдвинул каску на затылок и, опершись на свою длинную шпагу, с самым наглым видом проговорил:

– Иди ты сюда, сучий сын! Я отправлю тебя к Аврааму.

Франческо вскочил и схватился за шпагу, но Бенвенуто загородил ему дорогу.

– Предоставь его мне! – сказал он. – Твоя голова еще не зажила. Пусть этот наглец уйдет с площади, и я его проучу в безлюдном месте… Не отвечайте ему, – прибавил он, обращаясь к друзьям. – Я расправлюсь с ним.

– Ну что, смелости не хватает сразиться? – продолжал издеваться солдат. – Да и как с вами, сосунками, сражаться; высечь вас, как следует, вот и все!

– Твой отряд уже ушел, – сказал ему Антонио.

– А, хотите меня поскорее спровадить? Значит, нет желающих сразиться? Так я и думал; вы храбры лишь на словах. В вашем дурацком городе все трусы, трусы и импотенты, поэтому ваши бабы предпочитают нас, настоящих мужчин, а уж мы их ублажим, можете не сомневаться! Прощайте, щенки, и не смейте больше задирать свои сопливые носы, а то останетесь совсем без носов! – солдат презрительно оглядел собравшихся в трактире, смачно плюнул в их сторону и затем неспешно покинул площадь.

– Каков наглец! – сказал Антонио, усмехнувшись.

– Чему ты смеешься? – нахмурился Франческо.

– Да разве он не смешон в своей наглости?

– Мне это не показалось смешным.

– Как бы там ни было, но последним посмеется не он, – Бенвенуто сбежал с балкона и помчался за солдатом.

– Будь осторожен, Бенвенуто, – сказал Антонио.

– Задай ему, как следует! – крикнул Франческо.

– Разберись с ним и возвращайся! Мы ждем тебя, Бенвенуто!.. Приди рассказать, что ты с ним сделал!.. Всыпь ему по первое число! – закричали остальные их товарищи.

Бенвенуто скрылся в переулке. Здесь обычно прогуливались шлюхи, поджидавшие клиентов, и солдат успел уже завязать знакомство с одной из них. Обняв ее за талию, он сговаривался с девицей о цене, когда к нему подскочил Бенвенуто.

– Это ты тот самый нахал, который сейчас ругался с нами? – спросил он солдата.

– А ты, что, ослеп? Я тот самый и есть! – насмешливо ответил солдат.

– Ну, так вот, – если бы ты оскорбил только нас, то и тогда тебя следовало бы проучить, пустив тебе кровь. Но ты оскорбил еще и мой город; многие поколения моих предков жили в нем, обустраивая его, прославляя своим мастерством, защищая его от врагов. И я не допущу, чтобы какой-то хам поносил Флоренцию!

– Да? – ухмыльнулся солдат. – И что же будет?

– А вот что! – Бенвенуто со всего маху влепил ему пощечину.

Девица, стоявшая с солдатом, взвизгнула и бросилась бежать; вместе с ней убежали и ее коллеги по ремеслу, так что переулок вмиг обезлюдел.

– Ах ты, мерзавец! – возопил солдат, пытаясь ударить Бенвенуто.

Тот выхватил свою шпагу и направил ее в грудь солдату:

– Я не желаю с тобой драться на кулаках, я убью тебя на дуэли. Вынимай шпагу и сразись со мной!

– Я заколю тебя, как поросенка! – трясясь от злости, просипел солдат.

– Хватит болтать! Сражайся, черт возьми! И знай, что ты не уйдешь от меня живым.

– Получи, сопляк! – сделал выпад солдат.

– И ты получи, негодяй! – отбив удар, Бенвенуто уколол противника в руку.

Солдат, взревев от боли, стал лихорадочно делать выпад за выпадом, стараясь сразить своего противника каким-нибудь хитроумным ударом, но Бенвенуто успешно отражал все атаки и, наконец, изловчившись, нанес укол солдату в шею.

– Дьявольщина, – прохрипел тот, пошатнулся и упал на землю.

Бенвенуто размышлял, что делать дальше. По законам мести следовало добить побежденного врага, и правила дуэли, ведущейся на смерть, тоже это допускали, но по законам милосердия нельзя было бить лежачего; к тому же, существовал еще и полузабытый ныне этикет рыцарского поведения, одно из положений которого гласило, что сражаться с поверженным противником неблагородно. Пока Бенвенуто размышлял подобным образом, солдат, уловивший его колебания, жалобно взмолился:

– Прошу пощады! О, доблестный юноша, пощади! Боже, какая боль! Моя рука! Моя шея! Сколько крови! Пощади меня! Я признаю, что был не прав во всем, но имей снисхождение: я изувечен в боях, контужен пушечными ядрами, меня обливали кипятком с крепостных стен и топили во рву с водой. Ну, подумай сам, могу ли я вести себя нормально? Иногда, я просто не понимаю, что говорю… Пощади меня, мой победитель!

– Ладно, – сказал Бенвенуто. – Я оставляю тебе жизнь, но упаси тебя Господь снова оскорбить мой город или моих друзей!.. Скоро здесь пройдет патруль, он подберет тебя.

– О, благодарю тебя, великодушный юноша! Я закажу молебен о твоем здравии…

– Ладно, не болтай зря! Прощай.

Бенвенуто отвернулся от него и быстро пошел по переулку, чтобы скрыться до появления патруля. Солдат, скривившись в злобной гримасе, погрозил ему вслед кулаком, но Бенвенуто этого не заметил. Он спешил к друзьям, чтобы рассказать им о поединке и своей победе.

Часть 3. Несговорчивая девица. Необычный поступок – лучший выход из затруднительного положения

– Пойдем со мной в воскресенье на ужин к Антонио, Пантасилея. Пойдем, там будет веселая компания и хорошее угощение. Ты не пожалеешь, – уговаривал Бенвенуто знакомую девицу.

– Что это ты вдруг запел соловьем? – отвечала она, подбоченившись. – А еще недавно ты бегал от меня, как от зачумленной. Хотя я любила тебя больше жизни, ты отдал меня своему приятелю Верди, негодник! Что же ты теперь от меня хочешь?

– Не сердись, солнце мое!

– Ты спрятался от солнца в тень, а теперь уже солнце скрылось за тучами.

– Тучи разойдутся, и солнце вновь будет светить мне.

– Солнце светит всем.

– Всем, значит, и мне?

– Тебе не больше чем другим.

– Пусть так же, как другим, но пусть посветит.

– Нет, не дождешься! Считай, что ты упал в глубокое ущелье, куда не проникает свет.

– В ущелье? В ущелье я ходил не раз, и хоть там света нет, но я не потерялся.

– Ну и иди в ущелье это, коль по ущельям ты такой специалист!

– Так ты мне не покажешь путь, Пантасилея?

– Нет, сказано тебе! Проводником для Верди буду, не для тебя.

– Что ж, прощай… Но знай, ты много потеряешь.

– Не знаю, что я потеряю, но ты меня навеки потерял.

Закончив эту пикировку, Пантисилея вздохнула:

– Прощай, бессовестный и бессердечный Бенвенуто, и не смей больше ко мне приставать!

– Не стану, если сама не попросишь.

– Я?! Ни за что! – возмутилась Пантисилея.

– Посмотрим, сколько стоит твое «ни за что», – усмехнулся Бенвенуто.

Ужин в борделе. Неизвестный нидерландский художник, середина XVI века.

* * *

«Но кого же я поведу к Антонио? – подумал он, расставшись с Пантасилеей. – У всех красивых куртизанок в городе есть постоянные дружки, которые исправно платят им денежки и следят за их верностью зорче, чем мужья; ни одна из них не захочет из-за одного вечера лишиться регулярного заработка. Дешевых шлюх, правда, у нас предостаточно, но не могу же я привести в блестящее собрание курицу с ободранными перьями. Где же мне найти красивую подружку на вечер?»

За раздумьями он не заметил, как пришел на свою улицу.

– Привет, Бенвенуто! – окликнул его Диего, сын медника, живущего по соседству с Джованни.

– Привет, Диего! – отозвался Бенвенуто и пошел дальше, но внезапно остановился, вернулся к Диего и принялся осматривать его с головы до ног.

– В чем дело? – смутился тот.

– Слушай, Диего, ты не согласился бы мне помочь кое в чем?

– Помочь? Конечно, Бенвенуто, я готов! Знай, что мы все восхищаемся тобой! Ты – гордость нашей улицы.

– Тебе сколько лет исполнилось? – спросил Бенвенуто.

– Шестнадцать.

– Шестнадцать? Я думал меньше. На твоих щеках ни пушинки, они чистые и гладкие, как у девушки. И над верхней губой у тебя нет ни тени усов.

– Не растут еще, – покраснел Диего.

– Ах, как покраснел! Зарделся маковым цветом, точно невинная девица. А если переодеть тебя в женскую одежду, то, пожалуй, никто и не поймет, что ты мальчик.

– Ты смеешься надо мной, Бенвенуто? – окончательно смутился Диего.

– Ничуть, – ответил Бенвенуто. – Я хотел тебя попросить, чтобы ты сходил со мной в воскресенье на ужин к моему другу Антонио. Но поскольку мы с приятелями сговорились, что каждый из нас приведет с собой девицу, то ты должен будешь изобразить мою подругу. Если ты сыграешь свою роль талантливо, мы здорово над всеми посмеемся, а когда обман раскроется, мои товарищи, полагаю, тоже посмеются вместе с нами. Ты согласен? Помимо того, что ты окажешь мне большую услугу, ты еще сможешь пообщаться с лучшими скульпторами, художниками, ювелирами, музыкантами и певцами из числа молодежи нашего города. Довольно тебе прозябать в одиночестве и бедности, поддержка друзей даст тебе возможность подняться наверх.

Диего потупился и некоторое время не решался проронить ни слова; потом поднял голову и застенчиво промолвил:

– Хорошо, Бенвенуто, я пойду с тобой.

– Вот и чудесно! – обрадовался Бенвенуто. – Завтра после обеда загляни ко мне домой. Я приготовлю для тебя женское платье и украшения. Пока мой отец будет спать, мы примерим все это на тебя. До воскресенья остался один день, и мы должны успеть приодеть тебя как следует.

* * *

Воскресным вечером, когда Бенвенуто и Диего шествовали к дому Антонио, прохожие на улицах останавливались, чтобы посмотреть на эту красивую пару.

Бенвенуто в городе знали многие, но его спутницу не знал никто. Она была поразительно хороша собой и превосходно одета. На ней было бархатное темно-вишневое платье с узкими рукавами, имеющими прорези с подкладкой из серебристой парчи. Из такой же парчи была мантилья с оторочкой из белого меха, накинутая на плечи девушки и скрепленная золотым шнуром (одежду для Диего Бенвенуто взял напрокат у обедневшей баронессы, которая зарабатывала себе на жизнь сдачей внаем своих апартаментов, мебели, столовых приборов и платьев). На голове девушки был алый шелковый берет, из-под которого выбивались густые черные кудри (берет Бенвенуто позаимствовал у знакомой дамы, для которой изготавливал иногда золотые безделушки, а порой оказывал ей еще кое-какие услуги). На шее спутницы Бенвенуто висел на массивной золотой цепочке крупный кулон из рубина, в ушах были вдеты золотые серьги тоже с рубинами, и на пальцы нанизаны кольца и перстни с такими же рубинами (все золото и все камни были фальшивыми).

– Бенвенуто! – кричали прохожие. – С кем это ты идешь?

Он не отвечал.

– Послушай, Бенвенуто, взял бы ты портшез для своей синьорины. Да и охрана не помешала бы: гляди, сколько на синьорине драгоценностей!

Он не отвечал.

– Ишь, как заважничал! Смотри, как бы твоей синьорине не стало плохо: она тащится пешком, в жару, в таком тяжелом платье. Найми для нее хотя бы мула, Бенвенуто!

Он не отвечал.

…Подойдя к дому Антонио, Бенвенуто накинул на Диего тонкое воздушное покрывало и только тогда постучался в дверь.

Они явились на ужин последними.

– Бенвенуто! А я уже подумал, что ты не придешь! – приветствовал его Антонио. – Кстати, познакомься с Андреа и Понтормо, они мечтали тебя увидеть. Андреа любознательнее всех нас; он хочет познать сущность всех вещей и во всем ищет первооснову. Ну а Понтормо – вольный художник, а помимо того, самый жизнерадостный и дружелюбный человек на свете. Веселее товарища просто не найти.

– Эге! – воскликнул Понтормо. – А подружка Бенвенуто не иначе как из высшего общества. Что за нарядное платье на ней!

– Но отчего лицо синьорины скрыто под покрывалом? – подхватил Андреа. – Неужели ее внешность хуже ее платья?

– А мы сейчас это проверим! – Понтормо сдернул покрывало с Диего.

В комнате наступила тишина.

– Вот это да, – протянул Антонио, любуясь красотой спутницы Бенвенуто.

Пантормо же схватил одной рукой Андреа, а другой Франческо, оказавшегося рядом, согнул их шеи, а сам кинулся на колени и шутливо закричал:

– Бегите сюда все, – смотрите, смотрите, какие из себя бывают ангелы небесные! Нет, не ангелы – прекрасные ангелицы!

И тут же продекламировал:

 
О, ангел прекрасный!
О, ангел небесный!
Спаси меня, святый!
Спаси меня, светлый!
 

При этих словах Диего взвел руки и дал Понтормо благословение на манер папского. Тогда Понтормо, поднимаясь с пола, проговорил:

– Папе лобзают ноги, но ангелиц целуют в щеки, – и поцеловал Диего, отчего тот сильно покраснел, что добавило ему прелести.

– Бенвенуто! Эй, Бенвенуто! – шептал Франческо, дергая друга за рукав. – Где ты разыскал такую красавицу? Почему я не знаю ее? Ты меня с ней сведешь, когда сам натешишься?

– Сведу. Хочешь, я отдам тебе ее в конце сегодняшнего ужина?

– В конце ужина? Конечно, хочу! Ты – настоящий друг, Бенвенуто.

– Тебе, Франческо, я готов отдать даже то, чего не имею.

– К столу, друзья! – позвал Антонио. – Позвольте мне на правах хозяина разместить вас за столом по своему усмотрению. Всех дам я попрошу сесть по одну сторону, а посередине пусть усядется подруга Бенвенуто… Бенвенуто, ты нам ее не представил; как ее зовут?

– Помона.

– Помона пусть сядет посредине дамской части стола. С другой стороны стола я попрошу усесться кавалеров, каждого напротив своей дамы. Бенвенуто сядет на главнейшее место среди кавалеров; он заслужил эту честь. Пожалуйста, рассаживайтесь, и приступим к ужину.

Когда все расселись, Андреа, внимательно осмотрев всех женщин, сказал хозяину дома:

– Антонио, дорогой, я знаю, что вы называете подобных особ «воронами». Это прозвище для них сегодня как нельзя кстати. В сравнении с Помоной, с одним из красивейших павлинов какого только можно себе представить, эти вороны смотрятся еще менее интересно, чем обычно.

* * *

Ужин был обильным; самыми изысканными яствами стали свиной рулет и баранина, приготовленная новым способом. К рулету, – запеченному в сыре с овощами и чесноком, нашпигованному куриным филе в сметанном соусе с тертыми орехами, – подавали белое мускатное вино. К баранине, – зажаренной в оливковом масле с луком и пряностями, мелко порезанной на куски, перемешанной с острой брынзой и молодым капустным листом, а потом разложенной на пышных свежевыпеченных лепешках из пресного теста, – к баранине подавали терпкое красное вино.

После ужина молодые люди возымели охоту послушать музыку и пение, благо в исполнителях недостатка не было, и скоро начался концерт, в котором чудные голоса соединились со звуками инструментов.

В то время, когда шел концерт, две соседки Диего-Помоны за столом непрерывно болтали.

– Я приехала во Флоренцию из деревни, – рассказывала одна из них. – Семья у нас большая, а земли мало, что мне в деревне делать? Во Флоренции жил мой двоюродный дядя, старый бездетный вдовец, и он согласился, чтобы я переехала к нему для помощи по дому. Я переехала, и вся домашняя работа свалилась на меня: дядя прогнал свою старую служанку, я одна убирала, стирала, ходила за покупками, готовила еду. Дядя вообще ничем не занимался, он целые дни просиживал в трактире и пропивал свои сбережения, накопленные в молодости, когда он вел собственную торговлю.

Я была моложе его почти на тридцать лет, – мне едва минуло семнадцать, а ему уже давно перевалило за сорок, – но он начал домогаться меня. Я отбивалась, как могла, но однажды, утомившись от работы, я заснула вечером в своей комнате, забыв запереть дверь на засов. Как на грех, дяде именно в эту ночь пришла охота поразвлечься со мною: не успела я опомниться, как он задрал мне подол. Я начала кричать, но дядя пригрозил, что выгонит меня из дома, да еще ославит на весь город как девицу легкого поведения. Что тут поделаешь, пришлось умолкнуть…

Переспав со мной в эту ночь, дядя вошел во вкус и стал постоянно приходить вечерами в мою комнату. Фу, как это было гадко! Вонючий, пьяный, бессильный старик, он чаще всего просто елозил по мне, не в силах проникнуть вовнутрь. Причем, в своей слабости он обвинял меня, говорил, что я холодна, как лед; ругал меня, бил, и заставлял ласкать его особыми способами, – ну, вы понимаете, о чем я веду речь!

Раздраженный своей немощью дядя вскоре стал пить напропалую и пропил остатки денег. Теперь он лупил меня каждый день, утверждая, что я – причина того, что он пьет, а еще, что я объедаю и обворовываю его. Как-то вечером, он привел в дом мясника с рынка. Мясник, толстый и ражий мужчина, смотрел на меня, как на овечку для заклания, и облизывался. Я догадалась, зачем он пришел, но я так устала от попреков дяди, мне так надоели его побои! Мне было все равно, что он продал меня этому мяснику: так в первый раз в жизни я переспала с мужчиной за деньги.

Мясник приходил еще и еще, а вслед за ним дядя стал приводить ко мне и других любителей сладенького. При этом все деньги он забирал себе, а я по-прежнему работала на него и жила впроголодь.

Но Пресвятая Дева Мария сжалилась надо мной! Один из тех, кого приводил дядя, проникся ко мне симпатией и предложил стать его постоянной подружкой. Я согласилась; дурной молвы я уже не боялась, весь квартал знал, чем я занимаюсь. Я ушла от дяди и начала самостоятельную жизнь.

Дядя страшно разозлился и пытался даже угрожать моему другу, но тот его быстро поставил на место: старику так пообломали бока, что он неделю отлеживался. Придя в себя, он вошел в непрерывный запой; продал дом, все свои вещи, а после сгинул без следа. Говорят, мертвого старика, похожего на моего дядю, выловили осенью из реки, но я сама не видела… Вот моя история, вот каким образом я пошла по этому пути.

– А я пошла по этому пути из-за своего возлюбленного, – похватила вторая девица, которой не терпелось рассказать историю своего грехопадения. – Ах, девочки, если бы вы его встретили, то не смогли бы не влюбиться в него! Высокий брюнет с голубыми глазами, широкоплечий, мужественный, обаятельный, – вот он каким был!

Как я на него посмотрела, так сразу и влюбилась по уши! Он взял меня безо всякого сопротивления, и как мы с ним любили друг друга, – ах, девочки, это сказка! Он был жеребчик, хоть куда, никогда больше такого мужчину я не встречала: помню, была у нас ночь, когда мы занимались любовью двадцать один раз. Я-то, понятно, не считала, но он ставил мелом черточки над кроватью после каждой любовной атаки, и к утру на стене оказалась двадцать одна черточка. Не буду вам говорить, какие позиции мы с ним придумывали, скажу только, что он был невероятно изобретателен по этой части…

Увы, наша любовь недолго длилась! Я забеременела, и мой возлюбленный испарился, как утренний туман под лучами солнца. Но я его не осуждаю: разве может такой мужчина нянчиться с детьми? По правде сказать, я и сама не очень-то хочу возиться с ними. Одним словам, я поплакала, поплакала, да и пошла к бабке-знахарке, которая освободила меня от плода.

А после я стала размышлять, чем бы мне заняться? Замуж идти я не хочу, – избавь меня святая Екатерина от домашнего рабства! С родителями жить тоже не хочется, – сплошное ворчание и понукание! Ну, не в прачки же мне подаваться?! Слава Богу, нашлись добрые люди, которые пристроили меня к моему нынешнему ремеслу. Я ни о чем не жалею: сколько интересных мужчин встречаю, сколько денег зарабатываю: в каком другом месте у меня было бы все это?

– А ты как попала на нашу дорогу? – спросила она Диего-Помону, переведя дух.

– Я? Я тоже из-за друга, – ответил Диего тонким голоском.

– Да что ты? Какое совпадение! Расскажи нам о своем дружке. Ну же, не стесняйся, мы все – свои! – стали теребить его девицы.

– Он – удивительный человек. Искусный мастер, великий в своем мастерстве.

– Мы не о том тебя спрашиваем. Расскажи нам, каков он из себя: что у него за лицо, какого цвета глаза и волосы, какая фигура, какой рост?

Диего посмотрел на Бенвенуто, сидящего напротив, и сказал:

– Лицо у него правильной формы, немного вытянутое. Широкий подбородок, нос прямой, глаза карие, большие, волосы густые, вьющиеся, каштанового цвета. Фигура стройная, крепкая, а роста он гораздо выше среднего: большинство людей на улицах меньшего роста, чем он.

– Святая Елизавета! Судя по твоему описанию, твой дружок был не плох! – засмеялась вторая девица. – А теперь расскажи, каков он был в любви? Достаточно ли горяч и темпераментен? Что предпочитал, и не было ли у него каких-нибудь причуд?

– Как ты любопытна! – укоризненно заметила первая девица.

– А что в этом такого? – встряхнула головой вторая девица. – Мы, слава Богу, насмотрелись на мужчин вдоволь и столько о них узнали, что легко можем судить о любых их особенностях. Отчего же нам не поделиться опытом? Да и в нашей работе это может пригодиться. Давай, давай, Помона, рассказывай, мне интересно!

Диего закряхтел, заерзал и принялся крутиться то в одну, то в другую сторону.

– Что с тобой, милая? – спросила первая девица. – Уж не чувствуешь ли ты некоторого беспокойства?

– Да, – ответил Диего. – Я ощущаю что-то мешающее в матке. Мне кажется, что я беременна.

– Ай, бедная! – разом воскликнули обе девицы, и одна из них положила руку на живот Диего, сказав: – Дай-ка я потрогаю, все-таки я тоже была на сносях…

Диего не успел отстраниться, как она обнаружила, что он – не женщина.

– Святые угодники! Да это мужчина! – закричала она. – Ах ты, педераст! Переоделся в женскую одежду и морочишь нас! Поглядите на этого содомита: вот кого привел с собой Бенвенуто! Ага, я поняла, Бенвенуто, о каком дружке нам рассказывал твой переодетый, смазливый красавчик! Ай да, Бенвенуто! Ну и наклонности у тебя!

За столом раздался оглушительный хохот. Бенвенуто поднялся и, переждав шум, сказал:

– Позвольте представить вам моего соседа Диего, которого я попросил сыграть роль моей подружки. Мы устроили этот розыгрыш для вашего веселья и развлечения. Можете наказать нас, если мы того заслуживаем.

– Я накажу Бенвенуто. Вы разрешите? – обратился ко всем присутствующим Понтормо.

– Разрешаем, – от имени всех согласился Антонио.

Понтормо подошел к Бенвенуто и торжественно произнес:

– Хоть я знаю тебя всего три часа, но мне известно обо всех твоих поступках, и вот тебе наказание за них!

Он захлопал в ладоши и завопил:

– Да здравствует этот синьор! Слава синьору Бенвенуто!

– Слава Бенвенуто! – подхватили сидящие за столом так, что от их крика дрогнули огни свечей, а по залу разбежались фантастические тени.

– Ну, ты меня рассмешил! – сказал Франческо, хлопнув Бенвенуто по колену. – Аж слезы выступили!

– Как я и обещал, я уступаю тебе Диего, – подмигнул ему Бенвенуто. – Возьмешь его?

– Я бы взял, но у меня не хватит средств на его содержание, – Франческо бросил взгляд на богатое платье Диего.

– Да, мой друг, все необычное – дорого, но как понравилась всем шутка с переодеванием! – улыбнулся Бенвенуто.

– Я вам легко объясню, в чем тут дело, – вмешался в их разговор подсевший к ним Андреа. – То, что находится в своей среде, не бросается в глаза. Свинья совершенно естественно смотрится в свинарнике, но если поместить ее в курятник, мы увидим в ней гораздо больше свинского, чем в ее родном обиталище. То же касается мужчины в женском одеянии, или женщины – в мужском. Женское или мужское начало больше проявляется в чужом облике, чем в своем собственном: характерные черты мужчины или женщины вылезают наружу из чужой оболочки, – и мы смеемся над тем, чего раньше не замечали!

Часть 4. О силе зависти. О том, как три бывает меньше одного, а один – больше двенадцати. О том, как была жестоко избита и погибла ни в чем не повинная куртка. Душеспасительные разговоры в монастыре. Рассуждения об искусстве на постоялом дворе. Прощание с Флоренцией

– Зря, говорю тебе, зря ты открыл вторую мастерскую. Разве тебе этой мало? Я старею и скоро совсем не смогу работать, ты станешь полным хозяином мастерской, – зачем тебе еще одна? – недовольно ворчал Джованни, провожая сына в город.

– У нас много заказов, надо будет нанять подмастерьев, а где их разместить? Нам обязательно нужна вторая мастерская, – возражал Бенвенуто. – Я не понимаю, чего ты беспокоишься? Наша корпорация дала разрешение.

– Только благодаря моим связям. Во Флоренции и без того избыток мастеров.

– Избыток ремесленников, хочешь ты сказать, а мастеров можно по пальцам перечесть.

– Вот-вот! Именно поэтому ремесленники готовы с потрохами съесть настоящего мастера: его искусство показывает их бездарность и отнимает у них заработок.

– Но оно дает им и пример для подражания; сами-то они не способны создать ничего нового и талантливого.

– Это верно, но ремесленники предпочли бы, чтобы мастера жили подальше от них и не составляли им конкуренцию, а ты открыл мастерскую в самом центре города, рядом с банком, куда ходит много людей.

– О чьих интересах ты заботишься, отец, – о наших, или об интересах тех бездарей, что не могут толком изготовить даже простое серебряное блюдо?

– Не болтай глупостей! Конечно, мне нет никакого дела до их интересов, но я боюсь их зависти и злобы. Зависть и злоба – одни из сильнейших человеческих чувств, и тот, кто одержим ими, способен на многое.

– Не волнуйся! Нашим врагам меня не одолеть, – Бенвенуто поправил маленький нож, вложенный в кожаный пояс, потом поцеловал отцу руку и вышел на улицу.

– Много ли ты навоюешь своим ножичком против завистников, число которых будет все умножаться и умножаться вместе с ростом твоей славы, – печально сказал Джованни, глядя вслед сыну.

* * *

Белоснежные стены домов, их красные черепичные крыши, золоченые шпили старых церквей и разноцветные ажурные купола новых; темно-зеленые верхушки кипарисов и салатово-желтые кроны акаций, блеклые бронзовые скульптуры на площадях и бледные мраморные статуи на крышах дворцов – все колыхалось и плыло в синем горячем воздухе, наполненном нестерпимым огненным сиянием. Пусты были улицы, и в домах воцарилась тишина; лишь изредка из-за прикрытых решетчатых ставен доносилось всхлипывание и старческое кряхтение младенца, измученного жарой.

Бенвенуто спешил в свою новую мастерскую, чтобы укрыться там от зноя и поработать над эскизом двух больших напольных канделябров, заказанных ему епархией. Он задумал сделать один канделябр в виде Минервы, рассеивающей тьму невежества светом премудрости; другой – в виде Аполлона, озаряющего мрак варварства блеском муз.

Минерва уже была готова в воображении Бенвенуто: она, обнаженная, должна была замереть в движении, собираясь сделать шаг правой ногой и подняв вверх правую же руку, в которой и должен был разместиться подсвечник. Тело ее соразмерно и худощаво (истинная мудрость не может быть полной); изящная голова, повернутая чуть влево, увенчана шлемом, кокетливо сдвинутым на затылок так, чтобы показать кудряшки волос на лбу и ушах (женская натура присутствует и в богине). Левой рукой Минерва поддерживает у своего бедра покров, соскользнувший до середины ягодиц.

Что же касается лица богини, то Бенвенуто вначале собирался придать ему суровое и холодное выражение, но передумал. Личико ее должно иметь наивный полудетский вид: во-первых, это привлекательно в художественном плане; во-вторых, с философской точки зрения, мудрость всегда по-детски наивна и вопросительна.

Вроде бы с Минервой получалось неплохо, – оставалось поскорее зарисовать на бумаге, и можно было поразмыслить об Аполлоне…

Бенвенуто, все ускоряя и ускоряя шаги, почти уже бежал по безлюдным переулкам, досадливо отирая капли пота, выступающие на лбу, но добраться до мастерской ему так и не удалось. Он встретил Сальвадоро и Микеле, которые стояли под навесом в дверях своей лавки и сонно таращились на пустую улицу. Бенвенуто замедлил шаги: Сальвадоро и Микеле были его врагами. Они занимались ювелирным делом, но, хотя были старше Бенвенуто, так и не смогли прославиться; а с тех пор как Бенвенуто открыл мастерскую у них под носом, Сальвадоро и Микеле стали терпеть значительные убытки и поэтому ждали удобного случая, чтобы посчитаться с дерзким юнцом.

Завидев его, Сальвадоро и Микеле оживились.

– Гляди-ка, Бенвенуто идет, – сказал Сальвадоро.

– Торопится, – сказал Микеле.

– Ну, как же! Он у нас такой известный. Работы у него навалом, – сказал Сальвадоро.

– Открыл мастерскую у нас под боком для чтобы переманить к себе наших заказчиков, – сказал Микеле.

– За такие вещи проучить его не мешало бы, – сказал Сальвадоро.

– Имеем полное право, – сказал Микеле.

Бенвенуто встал напротив них и ответил:

– А кто вам мешает отбить у меня заказчиков таким же образом, каким я отбил их у вас?

– Ишь ты, он еще вздумал нас наставлять! – сказал Сальвадоро.

– Какой наставник нашелся! – сказал Микеле.

– Вас наставлять? Да сохрани меня Господь от этого! – презрительно фыркнул Бенвенуто. – Если бы вы были почтенными людьми, то есть людьми, достойными уважения, я бы мог смиренно посоветовать вам, как можно, по моему разумению, улучшить ваши работы. Однако поведение ваше свидетельствует о том, что вы люди низкие и недостойные, а потому не только наставлять вас нет у меня ни малейшей охоты, но и связываться с вами я вовсе не желаю. Если же вы вынудите меня защищаться и прибегнуть к силе, то после вините в этом лишь себя, но отнюдь не меня!

Пока Бенвенуто таким образом препирался со своими врагами, в переулке показался двоюродный брат Сальвадоро и Микеле, – Герардо, – погонявший осла, нагруженного кирпичами. Услышав перепалку, Герардо направил осла так, что тот прижал Бенвенуто к стене, и кирпичи посыпались ему на ноги. Бенвенуто вскрикнул от боли, а Герардо нагло расхохотался, глядя на него.

Тогда Бенвенуто мигом обернулся к нахалу и ударил его в висок. Герардо охнул, закатил глаза и упал, как мертвый.

– Вот как надо поступать с такими бесчестными негодяями, как вы! – закричал Бенвенуто, обращаясь к Сальвадоро и Микеле.

– Ах ты гаденыш! – возопил Сальвадоре, вытаскивая стилет.

– Убьем его! – заорал Микеле, вынимая кинжал.

Тут же на шум из лавки выскочили их домочадцы и подмастерья, готовые наброситься на Бенвенуто, как стая волков на оленя.

Бенвенуто разъярился:

– Как, все на одного?! Где же ваша честь, где ваша доблесть?! Ну, все равно!

Он выхватил свой маленький нож и вскричал, бешено сверкая глазами:

– Кто первый?! Уложу на месте! А остальные пусть бегут за священником, ибо доктор тут уже не понадобится!

И хотя Бенвенуто был один, а их было много; и хотя своим маленьким ножичком он вряд ли причинил бы кому-нибудь вред, но никто даже не шелохнулся, чтобы напасть на него или помочь поверженному Герардо.

Бенвенуто, выставив нож, попятился в переулок; медленно отступая, прошел его до половины, а потом развернулся и отправился восвояси.

Весь клан Сальвадоро и Микеле по-прежнему стоял у лавки, застыв в полной неподвижности. В это время осел, оставшийся без хозяина и растерявший кирпичи, начал вдруг истошно кричать, видимо, осознав свои потери, и разбудил обитателей окрестных домов, мирно дремавших после обеда. Ставни стали открываться и в окнах появились заспанные физиономии:

– Господь милосердный, Пресвятая Дева, Святые угодники! Что происходит? Что за крики?.. Да угомоните же этого проклятого осла! Что у нас сегодня творится?!

– Черт его знает, что у нас творится! – выдохнул Сальвадоро, очнувшись от столбняка.

– Дьявол ведает, что у нас происходит! – пробубнил Микеле, приходя в себя.

– Защиты! – хором выпалили они через секунду. – Защиты и справедливости! В суд!

– В суд! В суд! – подхватили их домочадцы.

Уличная драка. Фрагмент картины Питера Брейгеля-Старшего.

* * *

Не успел Бенвенуто успокоиться, как его вызвали на судебное заседание. Когда он туда явился, то предстал, к своему великому удивлению, перед коллегией из восьми человек, обычно собиравшейся для рассмотрения самых важных дел.

– Ну-с, любезнейший, – сказал ему председатель, – твои бесчинства и дебоши давно будоражат весь город. Один раз ты уже привлекался к суду за избиение ни в чем не повинных людей, но, видно, того урока тебе было мало. Теперь ты совершил нечто невообразимое: напал на этих достойнейших граждан (судья показал на Сальвадоро и Микеле) прямо в их лавке. Причем, ты специально готовился к этому нападению, поскольку, как следует из свидетельских показаний, а свидетелей по делу много, ты был вооружен до зубов. В результате ты чуть не до смерти убил двоюродного брата этих почтенных людей, который пытался, на свою беду, урезонить тебя добрым словом: бедняга не смог даже прийти на наше заседание! Ты совершил серьезное преступление, и ответишь за него по всей строгости закона. Есть ли у тебя какие-нибудь оправдания? Хотя, вряд ли они могут быть для такого вопиющего безобразия!

– Ваша честь… – начал говорить Бенвенуто, но заместитель председателя перебил его:

– Господин главный судья, обратите внимание, во что одет этот проходимец! Что за одежду он на себя напялил? Какая-то немыслимая куртка со шнурками и капюшоном, а где головной убор? Может быть, он снял его при входе в зал заседаний? Где твой головной убор, юноша? Нет его? Я так и знал! Господин главный судья, я считаю, что подсудимый своим внешним видом бросает вызов обычаям, принятым в нашем городе!

– Погодите, коллега! Что вы смешиваете все в одну кучу? – недовольно проговорил третий судья, Джулиано, для возлюбленной которого Бенвенуто сделал когда-то перстень и серьги, и от которого получил недавно еще один заказ. – Господин главный судья приказал подсудимому высказаться по существу дела. Мы слушаем тебя, юноша, но помни, что каждое твое слово будет взвешено на весах правосудия.

– Ваша честь, и вы, уважаемый суд, все было совсем не так, как рассказали эти два… гражданина, – Бенвенуто кивнул на Сальвадоро и Микеле. – На самом деле, я и не собирался нападать на них. Я шел в свою новую мастерскую, которая находится в центре города недалеко от лавки и мастерской этих… граждан. Когда я проходил мимо, они стояли на улице, и я, клянусь Распятием, не задел их ни взглядом, ни словом, ни прикосновением! Они сами начали меня оскорблять, а после появился их брат Герардо, который специально толкнул на меня своего осла, нагруженного кирпичами, так что у меня отдавило ноги, а это наглец Герардо еще и насмехался надо мной.

– Врет он, ваша честь! – выкрикнул Сальвадоро.

– Все это – ложь! – подал голос Микеле.

– Помолчите! – оборвал их Джулиано. – Вас мы уже выслушали!

– Но это он атаковал нас! – не унимался Сальвадоро.

– Напал внезапным образом! – присоединился к нему Микеле.

– Набросился! – добавил Сальвадоро.

– Накинулся! – вставил Микеле.

– Господин председатель! Потерпевшие проявляют неуважение к суду! – возмутился Джулиано.

– Соблюдайте тишину в зале, иначе я оштрафую вас! – грозно сказал председатель.

– Итак, юноша, – продолжал он, обращаясь к Бенвенуто, – ты утверждаешь, что не виноват. Однако ты пришел к потерпевшим с оружием? Они говорят, что у тебя в руках был здоровенный тесак.