Kitobni o'qish: «Homo Sapiens. Обезьяна, которая отказалась взрослеть. Занимательная наука об эволюции и невероятно длинном детстве»

Всем матерям, всем отцам и всем младенцам.

Особенно моим.

Хиты научпопа

Brenna Hassett

Growing Up Human: The Evolution of Childhood

© 2022 by Brenna Hassett

© Бродоцкая А., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая
Мэри-все-наоборот. Введение

 
Мэри-все-наоборот,
Что в саду твоем растет?
Колокольчики, волчок
И прелестницы в рядок.
 

Мы, люди, – животные, а животные, как нам всем известно, ведут себя очень странно. Все, что мы знаем о животных из самых разных источников, от уроков биологии в старших классах и документальных фильмов Дэвида Аттенборо¹ до феерических перфомансов Изабеллы Росселлини², даже самому легкомысленному наблюдателю дает понять, что каждая живая тварь освоила в ходе эволюции самые разные приемы выживания на нашей планете. Животные умеют плавать, летать, зарываться в землю; одни ходят, другие бегают, третьи ползают, хлюпая и шлепая. Многие поколения натуралистов неустанно восхищались тем, как много разнообразных ответов дают братья наши меньшие на главный вопрос, звучащий приблизительно так: «Как с этим всем справиться?» Но именно люди придумали массу нестандартных творческих решений, в частности – ни на что не похожее детство, которое радостно машет своему эволюционному прошлому с заднего сиденья такси, мчащегося неведомо куда.

Все вы очень странные. И ваши дети очень странные, и сами вы были очень странными в детстве, да и потом становились только страннее. Конечно, свою роль сыграло и то, что вам нужно было как-то доминировать на планете, но причина не только в этом, а еще и в нашей долгой эволюционной истории, за время которой у нас появились эрекция, скрытая овуляция, фертильный жир, моногамия, рождение незрелых и неподготовленных к жизни младенцев, эволюция отцовства, тайное предназначение бабушек и некоторые совершенно дикие практики воспитания детей, и древние, и современные, благодаря которым мы и превратились в это чудо из чудес – в обезьяну, которая никак не желает взрослеть.

Мы единственные животные на свете, решившие, что хотим не просто жить вечно, а еще и быть вечно молодыми. У нас уходит бездна времени на то, чтобы вырасти. Детство у нас неимоверно затянутое, причем не только по сравнению с животными вообще, но и с человекообразными обезьянами в частности. Забеременеть для нас – задачка со звездочкой, а если нам это удается, мы выталкиваем ребенка в мир недоделанным, и у нас на руках оказывается нелепый младенец, который не умеет ровным счетом ничего. Мы отлучаем этого младенца от груди и отправляем в кошмарный мир малышовой жизни раньше всех других биологических видов, но после этого словно бы… остаемся детьми. Долго-долго. Другие большие обезьяны уже вовсю предаются размножению, а мы все торчим на своем острове Нетландия вместе с Питером Пэном – играем, учимся и занимаемся тем, чем положено детям.

Как так получилось? Ответ на этот вопрос даст история эволюции, поскольку лежит он в нехоженых землях догадок, умозаключений, ископаемых находок и всего прочего, чем занимается наука о далеком прошлом. То, что мы такие странные, – результат бессчетного множества крошечных сиюминутных решений, которые принимали пращуры наших пращуров на протяжении миллионов лет. Носить ребенка на руках или положить в колыбельку? Каким молоком поить и как часто? Что важнее – набирать вес или учиться самостоятельно добывать пищу? Чему учить ребенка и когда? На чем писать – на камне или на глиняных табличках?

Современным родителям тоже приходится изо дня в день принимать такого рода мелкие решения, имеющие кумулятивный эффект, и это играет важную роль, поскольку эволюция не статична. Это не плавная кривая, которая ведет нас к воплощению нашего высшего «Я», совершенного и неизменного. Каждое решение, которое мы принимали, когда воспитывали своих детей, каждое решение, которое принимали за нас, определило сегодняшний облик человечества. А решения, которые мы принимаем сегодня, определяют, какими мы станем завтра.

Главный вопрос этой книги – зачем, собственно, нужно такое удивительное человеческое детство. Какой цели служит оно в функционировании общества и в нашей жизни? К чему может подготовить человека переходный возраст?

Мы с вами будем отталкиваться от биологических этапов роста и развития и на этой основе выстроим примерный план того, как нам удается включать различные механизмы адаптации в разные периоды своего детства. Для этого нам потребуется лучше понять, как разные биологические виды передают наработанные механизмы адаптации из поколения в поколение.

При рассуждениях об эволюции нередко делают упор на самые жестокие аспекты адаптации, на кровавые сценарии «кто кого сожрет», которые по природе своей, конечно, весьма поучительны, в чем мы и убедимся в дальнейшем на примере бедного Таунгского ребенка (не сомневаюсь, он подтвердил бы это, если бы его в далеком-предалеком австралопитекском прошлом не утащил и не съел гигантский орел). Однако на уровне вида смерть совсем не обязательно становится главным событием в жизни особи. Главное в жизни – способность вырасти и добиться успеха как взрослый, который может передать дальше свой генетический материал, а смерть – просто препятствие на этом пути. И если мы пристально взглянем на сложные процессы, стоящие за нашим взрослением, у нас появится возможность всерьез задаться вопросом, почему успех и выживание нашего вида обеспечиваются совсем не так, как у всех остальных животных, и что в нас такого особенного.

На страницах этой книги мы рассмотрим детство, пользуясь сравнением с денежными доходами и расходами. Рождение потомства – это инвестиция: вклад в будущее, в свою генетику, в рост численности вида или того, что когда-нибудь станет видом. Но для человека важнее те инвестиции, которые приходится делать в воспитание ребенка. И сколько же их, этих инвестиций, – уму непостижимо! Жить по принципу «наметать миллиард икринок в надежде, что статистика на твоей стороне» или, наоборот, растить беспомощное, зависимое от тебя существо долго, постепенно, годами, а то и десятилетиями – это, безусловно, совершенно неравнозначное распределение родительских ресурсов.

Но каковы те колоссальные долгосрочные инвестиции в потомство, которые делаем мы, люди? Строго говоря, мы обеспечиваем передачу от поколения к поколению своего капитала, своего наследия, в самых разных формах. Передача по своей генетической линии всевозможных особенностей, ведущих к успеху, – основа функционирования человеческих сообществ, даже в том идиллическом воображаемом прошлом, где царили равенство и братство. По крайней мере, так считает Стивен Шеннан, выдающийся археолог-теоретик³. Есть три основных способа делать инвестиции в ребенка, и на этих страницах мы рассмотрим, какие дивиденды приносил нашему виду каждый из этих способов, поскольку тут мы, несомненно, сильно отличаемся от птиц небесных, которые не сеют и не жнут.

Почему же нам приходится и сеять, и жать? Базовая экологическая модель инвестиций в потомство, которую мы можем применить для разговора, скажем, о лягушках, превращается в значительно более затейливую конструкцию при попытке применить ее к животным, у которых есть больше одного способа передать эволюционные преимущества своим детенышам. Лягушка, которой достаточно продержаться рядом с партнером достаточно долго, чтобы оплодотворить часть икры, нуждается совсем в других инвестициях, чем ваши родители, которые дали вам образование, благодаря которому вы теперь читаете книгу об эволюции детства, со сложной терминологией и переизбытком сносок, причем по доброй воле⁴. Какие инвестиции делают в своих детей родители-люди, а также когда и как они их делают, определяет, какие перспективы в жизни будут у детей в дальнейшем. Мало того, это определяет, каким будет общество, в котором они живут.

Об этих инвестициях и их дивидендах можно рассуждать точно так же, как рассуждал бы банкир: в терминах богатства и капитала. Не нужно сильно напрягаться, чтобы понять, каким богатством обладают все живые существа, – это, собственно, тело, в котором они обитают. По традиции мы исчисляем инвестиции в детеныша в количестве энергии, которую тратит на него родитель⁵, в калориях, которые идут на то, чтобы его выращивать. Репродуктивные стратегии бывают «быстрые» и «медленные», и с этой точки зрения мы можем очень грубо оценить «количество усилий на одного детеныша» и сравнить полученные величины, с одной стороны, при «бессистемном» подходе к деторождению, а с другой – при «сверхсистемном», как у людей. В этом смысле оценивается физический вклад родителя, и этот вклад буквально находит свое воплощение в теле детеныша, которое растет в результате приложенных усилий, поэтому мы назовем такую инвестицию «воплощенным капиталом».

Воплощенный капитал – это калории, пущенные на создание тканей, органов, нервов и т. п., и родители делают эти инвестиции, чтобы обеспечить жизнеспособность потомства. Это выходит далеко за рамки задачи просто зачать и родить нормального детеныша. Воплощенный капитал – это и затраты на функционирование физического тела. Координация движений, гибкость, сила – все это важно не только для выживания, но и для репродуктивного успеха детеныша, и все это строится на плоти и костях. Чтобы обладать физической возможностью выживать и размножаться, нужно располагать воплощенными богатствами, а распределяются они отнюдь не поровну. Животные, которые лучше питались, животные, которые от природы отличаются крепким сложением, побеждают в конкурентной борьбе за ресурсы и половых партнеров, а затем передают свои преимущества потомству, которое, в свою очередь, тоже будет лучше приспособлено к жизни.

Пример воплощенного богатства – детеныш, которого правильно кормят и у которого в целости и сохранности все конечности и все моторные функции. В дальнейших главах мы рассмотрим, как люди в ходе эволюции придумали уникальный способ пускать пищу и ресурсы на поиск партнера, зачатие и рождение ребенка и его вскармливание, точнее даже откорм.

Однако есть и другие способы вкладываться в потомство, и другие виды богатства, которые способны склонить чашу весов в сторону успеха биологического вида, и это рычаги, за которые ухватились люди, когда стали раздвигать границы возможного и выяснять, что еще можно инвестировать в следующее поколение. Учиться жить в мире – это во многом учиться жить с населяющими его людьми, а общественным животным это дает настолько большое преимущество для выживания, что становится главной инвестицией. Это инвестиция в социальный капитал, и, хотя на первый взгляд это кажется чем-то аморфным, предметом забот знаменитостей и сетевых инфлюэнсеров, на самом деле социальный капитал – это самый настоящий актив, и если у тебя его нет, успехов в обществе тебе не добиться.

Как и вороне в борьбе за свое место в вороньем обществе. Они живут стаями и поэтому вынуждены учиться существовать в группе живых существ, которую по-английски называют словом «murder» – «убийство». Для этого в ходе эволюции они приобрели поразительную способность не просто узнавать друг друга, но и понимать, какое общественное положение занимает другая ворона в мире, где, так сказать, ворона вороне волк. Исследователи это поняли, когда устроили своего рода турнир на выбывание между воронами с разной степенью доминирования, а одну из ворон заставили на это смотреть. Ворона быстро определяла будущего победителя, если знала, что одна из противниц имеет высокое общественное положение, а другая – низкое. Это происходило даже в том случае, если она знала только, что одна из ворон победила или проиграла в поединке с соперницей, чей ранг был известен наблюдательнице.

Нам можно обойтись без гипотез о вороньих букмекерах – и без того очевидно, что умение прекрасно разбираться в отношениях очень важно для ворон, и в него стоит инвестировать. Вороненок должен знать, как сохранить свое положение в стае, чтобы пользоваться всеми преимуществами стайной жизни – защитой, помощью в воспитании потомства, подсказками, где можно будет поесть в следующий раз. Ворона, прекрасно маневрирующая в своем убийственном сообществе, заведет массу социальных связей, которые очень выручат ее, если, скажем, на ее территории объявится крупный хищный ворон. От социального капитала зависит и способность избавляться от конкурентов.

Социальный капитал строится на фундаменте того, что Моник Боргерхофф Малдер⁶ и ее коллеги назвали «отношенческим капиталом» – под ним подразумеваются социальные связи (ученые имели в виду человека, но к воронам это тоже относится), которые можно задействовать, чтобы получить помощь при решении разных задач. Связи могут быть кровными, а могут формироваться через другие типы социализации, например, через игру или торговлю, которые со временем образуют социальный капитал. Накопление этого капитала, умение быть социальной вороной требует особых инвестиций, выходящих за рамки ухода и вскармливания. Для этого необходимо социальное обучение.

Социальное обучение – это сложный, требующий больших временных затрат метод передачи информации из поколения в поколение и по всему обществу, который учит тому, чему инстинкт научить не может. Уроки могут быть как самыми простыми (например, что можно есть), так и сложными (например, как изготавливать орудия), но так или иначе многие животные по всей шкале сложности жизни делают инвестиции в способ передачи информации, который позволяет обеспечить потомству адаптивные преимущества, и мы в этом смысле ничем не отличаемся. Более того, мы настолько преданы делу социального обучения, что выделили беспрецедентно много времени на тот этап жизни, когда получаем большинство знаний, – на детство. В дальнейшем мы узнаем, как играют приматы и как наш вид взял на вооружение такое важнейшее дело, как детские игры, и с их помощью сформировал наши социальные миры.

Последняя форма капитала, о которой мы можем вспомнить в связи с инвестициями в потомство, – это, само собой, капитал как он есть. Это материальные богатства, которые можно достаточно легко конвертировать в эволюционные преимущества благодаря повышению шансов на выживание и репродуктивный успех. Люди пока что единственные животные, которые сделали этот последний шаг в обеспечении потомков дополнительными средствами борьбы с собратьями-людьми. Как бы замечательно белка ни запасала орехи, она никогда не сможет конвертировать свои запасы в то, чтобы ее потомки умели добывать больше орехов. Они смогут конвертировать эти орехи лишь в физические преимущества – вырастут более крупными и сильными, станут лучшими белками, но никогда в жизни не придумают, как при помощи своих запасов поработить соседей. (Белки печально знамениты тем, как плохо им удается пользоваться офшорными зонами.) Даже самые умные из наших родичей-приматов не придумали способа превращать свои сокровища в банковские вклады (хотя макак можно в этом заподозрить).

Впрочем, как со всем, что относится к экономической сфере, здесь можно немного пофилософствовать и задаться вопросом, нет ли среди монетизируемых человеческих стратегий успеха таких, что могли бы произойти от некоторых особенностей поведения приматов (например, территориальности и принципов дележа пищи) и наследуемых иерархических социальных структур, которые за ними стоят⁷.

Однако в общем и целом, говоря о материальном богатстве, мы говорим об инвестициях такого рода, которые свойственны только людям, причем только с относительно недавнего времени. Это то богатство, которое позволяет вам покупать модные книги по воспитанию детей, слинги из органического хлопка и услуги высококлассных психотерапевтов, чтобы унять экзистенциальный ужас. Мы сами создали для своего биологического вида такое детство, а теперь настолько не уверены в себе как в родителях, что понятия не имеем, что с ним делать, разве что вкладывать в него деньги, – правда, в этом и состоит вся наша эволюционная стратегия.

Это только на первый взгляд странное высказывание, но если мы внимательно рассмотрим все, что мы делали, в обратном порядке, то увидим, как эти инвестиции и то, где и когда мы решали их сделать, сформировали нас как вид. Последний вопрос, который возникает у нас, когда мы пересматриваем эволюционную историю своего вида, которая подарила нам самое необычное, самое долгое детство на планете, требующее самых больших инвестиций, – насколько далеко мы можем зайти?

На страницах этой книги мы рассмотрим все инвестиционные тропы, хоженые и нехоженые, которыми ходили наши предки – от приматов из триасового периода, похожих на землероек, до наших родственников, живших совсем недавно. Если тщательно рассмотреть все эволюционные возможности, мы увидим, где мы нажали на рычаг, а где чуть уменьшили мощность, чтобы мало-помалу создать детство, которое стало нашим и только нашим – блистательным в своей неповторимости. От толстеньких незрелорождающихся младенцев до вечных детей – каждый шаг на этом пути к современному детству был сделан в процессе эволюции и адаптации.

Если мы хотим знать, почему так произошло, можно сравнить наши способы инвестиций и выбор момента для них не только со стратегиями нашей клады⁸ приматов, но и со всеми другими, какие только можно найти у наших диких косматых собратьев во всем царстве животных. Именно это сравнение поможет нам увидеть, каким мудрым было наше решение инвестировать в детей и как это привело к тому удивительному и чудесному детству, которое позволило нашему виду достичь таких успехов, о каких триасовые малютки-землеройки и мечтать не смели.

Глава вторая
А хорька как не бывало. История жизни и почему она имеет значение

 
Раз обезьянка и хорек
Играли в догонялки,
Хорек пустился наутек
От глупой обезьянки!
Мартышка резво за хорьком
Вдогонку побежала,
Да только смотрит – а хорька
Как не бывало!
 

Давным-давно в далекой-далекой галактике родился герой. А конкретнее, в понедельник 21 сентября 2015 года в Нью-Йорке одна крыса вдохновила весь мир⁹. Эта крыса стала интернет-сенсацией, когда удалось снять на видео, как она тащит вниз по ступенькам нью-йоркской подземки кусок пиццы в два раза больше себя самой с терпением и целеустремленностью, какие в наши дни редко встретишь у крыс. Крыса с мрачной решимостью держала пиццу зубами за уголок и волокла вниз, тащила через каждую ступеньку, потом прыгала, по-прежнему крепко зажав пиццу в зубах, с обрыва в пропасть – на следующую ступеньку, – и иногда оступалась, но так и не сдалась. Форма у куска пиццы, очевидно, не та, чтобы его легко было транспортировать – однако вот же она, крыса, старается как может. Этого хватило, чтобы обеспечить крысе краткий всплеск популярности в интернете, а истории о ней – место в самом начале книги, в которой вообще-то рассказывается о людях.

В этой книге рассказывается о людях. Как заметила Карли Саймон¹⁰ еще в семидесятые годы прошлого века, мы существа довольно тщеславные, и это относится и к нашему виду в целом, и к тому негодяю из хора, который считает себя солистом. Но в этом случае нам и правда есть чем гордиться. Я говорю о животных, поскольку мы пытаемся понять человека, рассматривая его в гораздо более широком контексте экологии и закономерностей (или их отсутствия), наблюдаемых у животных, на которых мы более или менее похожи. А на кого мы похожи? Ну, вообще-то на человекообразных обезьян. Мы очень похожи на человекообразных обезьян. А они очень похожи на других приматов, а те на млекопитающих, а те на позвоночных – и так далее, и тому подобное, пока не окажешься в припеве песни Джони Митчелл¹¹ (да, мы действительно звездная пыль).

Но какие именно особенности нашего большого генеалогического древа повлияли на то, чтобы мы стали людьми?

Мы не обсуждаем детство хорьков, не говорим о черепахах-дошкольниках, а может быть, и стоило бы, поскольку рост и развитие видов подчиняются определенным закономерностям. Задачу создать больше себе подобных можно разбить на части самыми разными способами, и различия в траекториях развития в дальнейшем приводят к совершенно разному образу жизни, каким бы ты ни родился – готовым ко взрослой жизни или мягоньким и беспомощным. В теории понять, как устроена история жизни, очень просто: дробишь каждый этап жизненного цикла на мелкие задачи и смотришь, сколько времени занимают у того или иного вида те или иные стадии – от рождения до полового созревания, а затем до конца детородного периода. На практике нам приходится иметь дело со сложной формулой всех компромиссов, на которые идет каждый вид: сколько детенышей рождается, насколько они при этом крупные и развитые, многие ли из них имеют шанс выжить, сколько нужно в них инвестировать.

Поэтому для начала мы посмотрим, как мы представляем себе взросление у животных, и изучим ту схему, по которой ученые размечают основные этапы жизни, роста и развития: как долго мы вынашиваем детенышей, как долго зависим от родителей, сколько времени проходит, пока мы вырастем, начнем размножаться, умрем. Все это компоненты истории жизни, и этапы, из которых она состоит, неслучайны. Существует связь между такими факторами, как размер животного, вероятность дожить до взрослого состояния, и тем, сколько усилий требуется, чтобы дорастить животное до того момента, когда оно сможет жить самостоятельно. Мы возьмем несколько разных примеров из царства животных и посмотрим, как может быть организована их жизнь и какое давление оказывают на ту или иную особь эволюция и экологическая среда, которые требуют двигаться в том или ином направлении. Но не беспокойтесь, в той песне точно поется о вас.

В самом широком смысле истории жизни бывают двух видов. В случае, когда история жизни быстрая, животное живет быстро, умирает молодым и оставляет многочисленное потомство. Если же история жизни медленная – все происходит прямо противоположно. Разные закономерности долгожительства отражают разные эволюционные стратегии: животные делятся на тех, кто предпочитает размножаться как из пулемета, и тех, кто делает большие инвестиции в относительно малочисленное потомство. Это легко видеть на практике: крысы имеют множество детенышей, которые вырастают меньше чем за месяц, в то время как у жирафов уходит пятнадцать месяцев на то, чтобы изготовить одного жирафенка, и этому жирафенку потребуется еще семь лет, чтобы начать делать новых жирафят. У крыс общие вложения в потомство относительно низки – может быть, несколько кусков пиццы; у жирафов… Думаю, вы можете представить себе, во что обходится выкормить жирафа¹². Здесь стратегии разнятся в диапазоне от Джеймса Дина¹³ с его призывом жить быстро и умереть молодым до философии «живи медленно, умри старым», которой придерживаются практически все остальные.

Что же заставляет животное склониться в ту или иную сторону? Биолог Эрик Чарнов предположил, что чем крупнее животное, тем дольше оно живет, однако тем длительнее у него период незрелости: ему требуется дольше расти, чтобы достичь цели. А раз срок жизни животного зависит от размера, мы можем предположить ожидаемую продолжительность жизни животного, зная его вес¹⁴. Это интуитивно понятно: большому животному вроде жирафа приходится дольше расти, чем маленькому вроде крысы. Если это так, тщательная оценка размеров взрослого животного и той энергии, которая ему требуется, чтобы их достичь, позволит нам предсказать и общую продолжительность его жизни, и сколько времени длится его, как сказали бы мы о людях, детство.

Но хотя общая масса тела – важный фактор в определении того, какая у животного история жизни, быстрая или медленная¹⁵, плохая новость состоит в том, что здесь нет четкой формулы. Животные пользуются разными стратегиями распределения своего времени. Да, вы хотите дорастить детеныша до размеров взрослой особи, но надо учесть еще и размеры новорожденного, и темпы роста до и после рождения, не говоря уже о том, сможет ли этот детеныш внести свой вклад в следующее поколение. Значит, нужно определить инвестиционную стратегию создания следующего поколения.

С точки зрения эволюции многочисленное потомство – это хорошо, если многие из детенышей все равно не доживут до детородного возраста и неразумно тратить на их выращивание слишком много времени и сил. А позволить себе жить медленно и выращивать меньше детенышей можно, когда окружающий мир относительно безопасен. В связи с этим изначально биологи говорили о разнице между животными в нестабильной среде, которая с большой вероятностью поглотит много детенышей, то есть о среде, где главное давление оказывает смертность (r), и животными в стабильной среде, где важнее фертильность (К)¹⁶ (рис. 2.1).

Рис. 2.1. Пример сопоставления стратегий r и К. Продолжительность жизни овинного паука невелика (около одного года), выживаемость потомства при рождении очень мала, в то время как Пиццекрыса и люди идут на различные компромиссы, чтобы сбалансировать выживаемость при рождении и продолжительность жизни

Требования, которые накладывает на закономерности размножения животного уровень риска гибели детенышей, позволяют предсказать, вкладываются ли животные в рождение одного весьма самостоятельного детеныша за раз или в рождение несколько менее самостоятельных детенышей в помете или в кладке. Особенно радикальный подход к размножению – это кладка или нерест, когда животное порождает сотни детенышей одновременно, совсем как Шарлотта¹⁷, овинный паук, которая умерла вскоре после того, как отложила и подготовила яйца. К счастью для следующего поколения паучат, они очень скоро ощущают на себе трагедию жизни: выживаемость у них всего один процент, так что до взрослого состояния дотянут лишь единицы, да и те проживут лишь несколько лет, не более.

Для Шарлотты и ей подобных необходим бессистемный подход к деторождению, поскольку, если большинство детенышей погибает в младенчестве, есть смысл производить как можно больше. Размножение пауков следует проводить по тому же старинному правилу, что и выборы: как можно раньше и как можно чаще (если не планируешь кормить своих детей собственным разлагающимся трупом, как поступают некоторые мамы-паучихи).

Однако есть в животном мире образец материнской преданности, достойный медали за вклад в понимание истории жизни человека, животное, похожее на нас несколько больше паука. С ним вы познакомились в начале этой главы. Прошу любить и жаловать: Героическая мать Пиццекрыса – хотя нет никаких данных, что Пиццекрыса из того ролика была матерью, тем более героической. Съесть кусок пиццы в два раза больше тебя самого – задача, казалось бы, приятная, хотя и сложная, однако средний человек обычно на такое не посягает. Для крысы количество калорий в куске пиццы (около 190 ккал) втрое превышает дневную норму (60 ккал). Но если мы представим себе, что эта неизвестная воришка из метро и правда чья-то мать, ее героизм обретает смысл.

Как мы уже отмечали, сделать млекопитающее – задача трудная. Эти меха и в самом деле дорого обходятся, а ведь еще нужны мозги и кишки посложнее, чем у среднего насекомого. Пиццекрыса вынуждена приложить столько усилий отчасти потому, что так велят основные энергетические механизмы воспроизводства «дорогостоящего» потомства. Жить в тоннелях метро непросто, и хотя у Пиццекрысы может быть одновременно с десяток крысят, примерно половина из них не доживет до того дня, когда они покинут материнскую нору.

И Шарлотта, овинная паучиха, и Пиццекрыса придерживаются репродуктивных стратегий, согласно которым их энергия тратится на то, чтобы предельно повысить количество потомства, а не вкладывать время в его выращивание. Понятно, почему крысы плодятся, так сказать, как крысы: им нужно соблюдать баланс между инвестициями в детенышей и высоким риском потерять часть помета. Это, естественно, приводит к методам воспитания, которые в мире людей заставили бы привлечь органы опеки, однако для нашей Пиццекрысы в них есть свои резоны. Крысиная стратегия состоит в том, чтобы беременности были частыми и короткими и приводили к появлению на свет множества крысят, которые сами будут готовы размножаться меньше чем через два месяца. Эта стратегия и приводит к тому, что численность крыс растет по экспоненте.

Наша Пиццекрыса, в отличие от паучихи, все-таки побудет с детенышами некоторое время после родов, поскольку за малышами нужно ухаживать, однако в ее интересах поскорее отделаться от них, чтобы успеть родить как можно больше пометов. Уравновесим доступность энергии из окружающей среды и количество энергии, которое может запасаться в маленьком тельце, со статистикой выживаемости каждой особи в течение какого-то времени, и обнаружим, что для крыс с их высокой рождаемостью, высокой смертностью и маленькими размерами это совершенно логичный ответ на требования их биологического склада и окружающей среды.

Поэтому, чтобы получить от своих детенышей как можно больше, наши четвероногие друзья, естественно, хотели бы, чтобы те как можно скорее и как можно экономичнее вырастали и становились половозрелыми крысами, поскольку к концу беременности дети Пиццекрысы еще не сформировались окончательно. Они не разбегаются в закат, не то что свежевылупившиеся овинные паучата – идеальные миниатюрные копии взрослых особей с шелковинками в лапках. Нет, крысята выпекаются только до полуготовности, поэтому их надо докармливать после рождения, пока они не станут самостоятельными, а для этого мать снабжает их всевозможными источниками энергии, какие только может добыть – например, через свое молоко после того, как она съест гигантский кусок пиццы из помойки.

Пиццекрыса, в отличие от паука, имеет больше шансов обеспечить детенышей всем необходимым. У нее есть молоко и время, которое она уделяет вскармливанию крысят, – это дополнительные инвестиции в детство, которые делают все млекопитающие. Кроме того, из этого следует, что она проводит со своими беспомощными детенышами гораздо больше времени, чем паучиха. Нужно найти компромисс между тем, сколько мать может инвестировать в беременность, и тем, насколько большими должны вырасти ее детеныши, чтобы выжить, и этот компромисс объясняет, почему крысята появляются на свет словно бы недоделанными – или, выражаясь научно, они незрелорождающиеся. Незрелорождающиеся виды зависят от материнской заботы, и незрелорождающиеся детеныши млекопитающих выходят из утробы с закрытыми глазами и без меховых шубок. Обычно их приходится где-то прятать – в норе, в дупле, в частной школе – пока они не будут готовы к самостоятельной жизни. Противоположность незрелорождающимся видам – зрелорождающиеся (вспомните очаровательного длинненького новорожденного жирафа с узловатыми коленками или идеальных миниатюрных паучат, разбегающихся во все стороны после того, как доели материнский труп)¹⁸.

Между вундеркиндами в мире животных и голенькими утипусечками есть и другое различие. Попробуйте представить их рядом, если сможете – Пиццекрысу с ее крысятами и Маму-Жирафиху весом в тонну. Это и в самом деле непросто, поскольку крысы маленькие, а жирафы огромные, что отражает еще один почти что незыблемый закон животного мира: зрелорождающиеся животные, готовые ко всему, обычно крупнее своих незрелорождающихся беспомощных собратьев.

Однако же возьмем наш вид – мы, прямо скажем, покрупнее крысы, а дети у нас все равно ни на что не способны. Что же это дает? Какая нам польза от того, что мы рождаемся слабыми и беспомощными, как котята? Что плохого в том, чтобы рождаться совсем самостоятельными?

Все дело в распределении времени.

В случае наших крысят дополнительный период зависимости помогает маме добывать энергию, которая необходима ей, чтобы их выкормить: она не может запасать ее в своем крошечном тельце, поэтому вынуждена разбивать ее на порции в течение длительного времени, потому-то крысята и торчат в норе так долго. Даже если Пиццекрыса таких размеров, как и прочие крысы из нью-йоркской подземки, то есть крупная, может быть, даже граммов триста, она выращивает помет общим весом шестьдесят граммов – в пятую часть собственного веса. Причем эти шестьдесят граммов распределены среди помета из пятиграммовых крысят: вместо того чтобы родить одного детеныша весом шестьдесят граммов, крыса ставит на нескольких, от пяти до дюжины, однако инвестировать в каждую беременность может все равно не больше шестидесяти граммов – иначе никак, ведь ее организму тоже нужно функционировать. Именно поэтому ее дети рождаются мелкими, зато их много, и они растут относительно быстро.

Напротив, малютка жираф рождается весом около семидесяти килограммов, хотя это сущие пустяки, когда твоя мама буквально размером с дом. Если жирафиха весит прямо-таки тонну (а на самом деле даже немного больше, около тысячи трехсот пятидесяти кило), а высотой почти два этажа (скажем, плюс-минус пять метров), новорожденный жирафенок ростом два метра уже набирает сорок-пятьдесят процентов своего взрослого роста и около пяти процентов взрослого веса. Вес крысенка составляет около полутора процентов веса матери. При этом из помета Пиццекрысы выживет несколько детенышей, которые превратятся в нескольких взрослых крыс, а один-единственный жирафенок вырастет в одного-единственного взрослого. Для Пиццекрысы, ведущей жизнь в полном опасностей мире нью-йоркской подземки, рассредоточенные риски и минимальные инвестиции – единственный возможный путь. Для Мамы-Жирафихи весом в тонну выживание в саванне означает движение, поэтому во время беременности она отдает все силы тому, чтобы ее новорожденный детеныш уже умел бегать.

Вернемся к наболевшему вопросу о том, имеет ли значение размер.

Если рассматривать конкретно млекопитающих, то общее правило гласит, что у мелких животных, вроде крыс, история жизни «быстрая», а у более крупных, вроде жирафов, – «медленная». Если вспомнить, с чего начинает новорожденный крысенок (пять граммов) и до чего он доходит примерно за полгода (триста граммов для девочек, немного больше для мальчиков), очевидно, что это впечатляющая траектория роста. Напротив, Маме-Жирафихе весом в тонну нужно пятнадцать месяцев, чтобы выносить этот огромный пинающийся клубок узловатых коленок и невероятных шейных позвонков, а потом она потратит еще шестнадцать месяцев на вскармливание детеныша, который вступит в зрелый возраст лишь через много лет.

Крысенок мчится по скоростной полосе, а жирафенок едет по медленной, и при этом между ними зияет колоссальный разрыв с точки зрения абсолютного количества энергии, которую приходится инвестировать в каждого из них. Пиццекрыса вынуждена очень резко наращивать энергетические затраты, не то что жирафиха, которая продвигается вперед медленно, не спеша. Крысе нужно не просто обеспечивать экспоненциальный рост – она должна это делать гораздо быстрее, чем животное, которое живет «медленно». Неудивительно, что она перешла на пиццу.

Учитывая, что жирафенку нужно расти относительно меньше, чтобы достичь взрослых размеров, то есть той важнейшей эволюционной точки, где он сможет сам начать производить новых жирафов, казалось бы, стратегия «родись большим» – очевидный победитель. Если рассуждать о том, что происходит на протяжении очень долгого времени, склонность организма увеличиваться в размерах называется законом Копа. Этот закон гласит, что эволюция подталкивает всех животных к тому, чтобы быть больше. Динозавры, гласит закон, со временем увеличивались, и точно так же поступают и млекопитающие, и моллюски, и все живые существа.

Однако, как вы, наверное, заметили, на самом деле это не совсем так. Наши нынешние динозавры, живущие по соседству, – голуби, вороны, воробьи, – вообще-то стали очень маленькими, на вес пера. Слабое место закона Копа в том, что на то, чтобы вырастить крупное животное, требуется больше времени. Существуют чисто физические ограничения на то, насколько быстро животное может наращивать массу, и они означают, что, хотя крысятам приходится пройти более длинный путь – в том смысле, что им придется увеличить собственную массу во много раз – они могут делать это быстрее, чем более крупное животное, поскольку конвертировать энергию в триста граммов крысы, прямо скажем, значительно проще, чем превратить ее в целую тонну жирафа¹⁹.

Знаменитый биолог Стивен Джей Гульд считал, что мысль, будто эволюция, склонна к наращиванию размеров, основана скорее на том, что мы, люди, просто любим все большое, а не на строгих научных данных, и поэтому закон Копа лишь очередной пример того, как мы навязываем свои моральные установки окаменелостям. В сущности, все так называемые законы роста и развития, которыми мы располагаем, вызывают вопросы. Приятно было бы дать элегантную формулу, которая описывала бы закономерности роста и развития в живой природе, но на самом деле мы не очень хорошо представляем себе, с какими компромиссами имеем дело.

Вычислительная революция конца 70-х – начала 80-х годов прошлого века породила самые разные тенденции, в том числе привившуюся в академической среде опасную склонность переписывать довольно простые тезисы в виде уравнений такой головоломной сложности, что прочитать их физически невозможно. Первые формулы, призванные описать, почему новорожденные детеныши именно таковы, – жуткая мешанина букв, втиснутых в скобки и щедро сдобренных верхними индексами. Но даже если у тебя имеется формула или закон для чего-то, это не значит, что так и есть на самом деле, иначе индейки были бы у нас размером с бронепоезд и пришлось бы серьезно пересмотреть меню праздничных обедов.

Если бы жизнь сводилась к набору простых эпонимических законов, можно было бы взять и составить красивое уравнение от паука до жирафа и аккуратненько вычислить, в каком месте этой оси находимся мы, если учитывать наш размер при рождении и размер, которого мы планируем достигнуть. У жирафов прекрасная долгая беременность, и при рождении жирафенок уже умеет бегать, а его масса составляет пять процентов массы взрослой особи. Крысенок, напротив, проводит в утробе матери совсем немного времени и появляется на свет беспомощным, а его вес составляет всего полтора процента веса взрослой крысы. Если мы, люди, начинаем с отметки в три с половиной килограмма, а наша цель – килограммов шестьдесят или около того (мы и сами в наши дни стали крупнее), значит, наш вес при рождении составляет около шести процентов веса взрослого, то есть примерно столько же, сколько у жирафа с его медленной жизнью и самостоятельными детенышами, и побольше, чем у крысы. Однако же мы живем гораздо дольше и медленнее жирафа, а детеныши у нас беспомощные, а значит, в уравнении должно быть еще что-то, из-за чего история жизни человека становится такой экзотической.

Разница между жирафом, человеком и крысой состоит в том, когда именно делается инвестиция в следующее поколение, в какой момент она передается потомкам. Мы должны учитывать, сколько энергии может запасти мать, насколько быстро развивается плод, что потом будет с детенышем: он окажется локализован в гнезде и матери придется ухаживать за ним целую вечность или тут же примется весело гарцевать – словом, у нас столько переменных, что выявить закономерность, которая охватывала бы все виды, очень сложно.

Однако с параметрами детеныша коррелируют вполне конкретные биологические явления: темп роста в утробе, продолжительность беременности, сколько детенышей рождается одновременно, габариты матери, насколько зависимым или независимым является новорожденный. Все эти факторы и определяют критический объем инвестиций и время, когда их нужно делать, то есть выявляют, какие ресурсы требуются, чтобы дорастить детеныша до половой зрелости и дать ему шанс выиграть в эволюционной гонке.

Все животные, которые когда-либо ходили по земле, а также летали, планировали на паутинках или таскали пиццу по ступенькам, разработали те или иные стратегии, которые уравновешивали риски быстрой и медленной жизни. И приматы – смешные большеглазые крошки вроде долгопятов, лемуров, мартышек и человекообразных обезьян (к которым принадлежим и мы, как ни старайся замолчать этот факт) – не исключение. Все определяется тем, где и как делать инвестиции. Эти стадии инвестиций мы и называем историей жизни – они служат вехами на пути рождения, развития, размножения и смерти.

Что нам нужно понять, так это какие эволюционные факторы повлияли на нашу стратегию истории жизни: сколько времени мы проводим на каждом этапе и какова наша общая стратегия – бессистемная или целенаправленная. Сложность в том, что эволюционных факторов может быть очень много, а разные животные реагируют на них настолько по-разному, что просто голова кругом идет²⁰. Если мы хотим разобраться, почему у людей именно такое детство, нам придется учесть все, что могло бы произойти с животными, биологическая природа и условия обитания которых похожи на наши. Нам нужно знать, какие у нас были варианты, и для этого мы рассматриваем мартышек, лемуров и человекообразных обезьян, карабкающихся по нашему генеалогическому древу. Если разные истории жизни – это истории разных инвестиционных стратегий, нам стоит знать, куда наш вид вкладывает свои кровные.

При этом история жизни очаровательного карликового лемура, к примеру, резко отличается от истории жизни сурового старого орангутана. Если ты родился карликовым лемуром – это, пожалуй, не лучший старт в жизни. Около половины маленьких карликовых лемуров не доживают до детородного возраста, а если и доживают, в дикой природе редко переваливают трехлетний рубеж. А малайское название орангутана – «лесной человек» (uraŋ hutan) – недаром ошибочно переводят как «лесной старик»: орангутаны живут до шестидесяти лет, а иногда и дольше.

Несколько лет назад лесная человечица Пуан, знаменитая самка суматранского орангутана из Пертского зоопарка, скончалась в возрасте шестидесяти двух лет, успев стать матерью одиннадцати маленьких орангутанчиков. Это серьезное достижение, если учесть, что большинство самок орангутанов достигают половой зрелости примерно к пятнадцати годам и в дикой природе обычно рожают детенышей с интервалом в восемь-десять лет. Напротив, у самки карликового лемура за ее краткую жизнь происходит совсем немного репродуктивных событий, и даже если она рожает близнецов, что для ее вида норма, ей все равно удается произвести на свет максимум от четырех до, скажем, двенадцати лемурчиков, причем половина из них, как мы знаем, обречена.

Одиннадцать детенышей против примерно четырех – это на первый взгляд очевидная победа орангутанов с их медленным взрослением. Однако у медленного взросления есть свои минусы. Из этих одиннадцати детенышей тоже осталось бы около четырех, живи Пуан в дикой природе – если предположить, что дикой природы сохранилось бы достаточно для того, чтобы Пуан было где жить. А четыре особи своего вида за шестьдесят лет – это значительно меньше орангутанов, чем экспоненциально растущая численность карликовых лемуров, которые успели бы народиться за то же время. Антрополог Пол Харви подсчитал, что за жизнь одного поколения горилл (которые размножаются так же медленно) может родиться десять миллионов карликовых лемуров.

На сегодня будущее и у карликового лемура, и у орангутана крайне туманное. Джунглям на острове Мадагаскар, в краю веселых лемурчиков, грозит гибель, а уничтожение лесов в Индонезии, вызванное в основном нашей потребностью в дешевом пальмовом масле, которое мы подмешиваем в свои полуфабрикаты, буквально выкуривает орангутанов из их домов. Карликовые лемуры, давно привыкшие к высокой смертности, живут быстро и свыклись с обитанием в нестабильной среде, в которой, как правило, первым гибнет молодняк. Но даже при их приспособленности к быстрой жизни все виды мадагаскарских лемуров рискуют превратиться в лемуров в древнеримском смысле слова, то есть в привидения, из-за ухудшения природных условий.

Если в таком положении оказались карликовые лемуры, легко представить себе, какие опасности грозят медленно живущим орангутанам, чья история жизни адаптирована к стабильной среде, где оправданы годы инвестиций в единственного детеныша. Для животного, которому понадобились сотни поколений, чтобы достичь равновесия со средой обитания, внезапные изменения в ней даже не катастрофа, а смертный приговор.

Где же на этой шкале расположены люди и почему? Как мы вписываемся в широкий спектр быстрой и медленной жизни и какие эволюционные факторы определили нас туда? Мы не настолько беспомощные (незрелорождающиеся), как новорожденный крысенок, но явно не готовы бродить по саванне. Вероятно, то, что мы рождаемся не вполне сформированными, нас не сотня сразу и мы не пожираем свою мать, – это к лучшему, ведь мы, как и крысы, щенки, воробьи и множество других созданий, нуждаемся в материнской заботе. Инвестиции в потомство – столп нашей репродуктивной стратегии. Мы уравновесили биологию и среду, чтобы выработать крайне специфический сюжет истории жизни, о чем и поговорим в нескольких следующих главах, когда будем сравнивать свою жизнь с жизнью животных, больше других похожих на нас.

Эта история жизни объясняет размер наших новорожденных, почему у нас чаще рождается один ребенок зараз, а не близнецы, почему наши дети появляются на свет зрячими, но практически без полезных моторных навыков, и почему нам требуется так бесконечно много времени, чтобы вырастить ребенка. Кроме того, именно история жизни определяет как частоту размножения у человека, так и стартовую и финишную черту нашего детородного возраста, а также почему мы продолжаем жить после этого финиша, в отличие от множества других животных. А главное, в соответствии с основной темой нашего разговора, история жизни подскажет нам, как стоит рассматривать наши инвестиционные решения при воспитании детей, то есть как мы растим новых людей.

Глава третья
Две мартышки прыг в кровать. Как делают новых мартышек

 
Две мартышки прыг в кровать
И давай по ней скакать;
Сорвалась одна мартышка,
У нее вскочила шишка.
Мама вызвала врача,
Врач сердито проворчал:
«Чтобы больше без излишеств
Кувырканий и мартышеств.
Не для этого кровать,
Чтобы шишки набивать».
 

(Пер. Г. Варденги)

Откуда берутся дети? Люди придумали примечательно много эвфемизмов, метафор и откровенного вранья, чтобы описать наш процесс размножения. Когда вы сами были ребенком, вам, вероятно, рассказывали, что детей приносят аисты²¹, что их находят в капусте или внутри персиков. Это откровенная чушь, однако вопрос «Как я сюда попал?», который задают нам Talking Heads²², приобретает колоссальную важность, если мы хотим понять, как у нас возникло такое детство.

На примере Пиццекрысы мы убедились, что детеныши и их детство выглядят по-разному в зависимости от целого сонма биологических факторов вроде размеров и траектории роста. Есть и другая группа факторов, определяющих, какая именно у нас будет история жизни, и они выводят нас за пределы упрощенческого подхода «чем крупнее, тем лучше», которого придерживается большинство в царстве животных. Влияние биологических факторов на нашу жизнь управляется – то есть или подкрепляется, или ослабляется – нашим поведением. Прежде чем детство начнется, нужно, чтобы наши предки повели себя так или иначе, совершили целый ряд поступков, а прежде всего – проделали все то, что ведет к размножению. Это простой биологический процесс, однако то, как мы его осуществляем, является важнейшим фактором, формирующим наше детство.

Если так делают и пчелки, и птички, и даже те блохи, которые обладают относительно академическим складом ума, почему мы должны обращаться к процессу изготовления новых людей в поисках сведений об эволюции человеческого общества? Оказывается, даже на размножение следует смотреть сквозь призму социализации – усвоения культурных норм. В предыдущей главе мы уже обсуждали в общих чертах разные стратегии, доступные для живых существ на нашей планете: говорили о медленной, но стабильной истории жизни в противоположность стратегии «все яйца в одной корзинке». Совершенно очевидно, что у людей история жизни медленная: мы производим дорогостоящих детенышей в небольших количествах (поговорим об этом подробнее чуть позже), а потом вынуждены их долго растить.

Но как же, поинтересуетесь вы с чисто научной точки зрения (поскольку это книга о человеческой эволюции, а не статья в «Космополитен»), как же тогда вообще решиться создать человеческого детеныша с его медленной историей жизни и потом целую вечность ухаживать за ним? Хотя может показаться, что для создания младенца от нас требуется гораздо больше, чем от братьев наших меньших²³, все-таки основы остаются одинаковыми и для пчелок, и для птичек, и для человека. У кого-то должна быть большая гамета (яйцо), у кого-то маленькая (сперматозоид), и эти особи должны найти компромисс между своими потребностями и потребностями гамет, и тогда все получится.

Даже если оставить в стороне надуманные аналогии между социальной иерархией пчел и современной организацией труда, у наших общественных структур есть несколько черт, которые наглядно демонстрируют, насколько отличаются наши репродуктивные практики от того, что принято у наших жужжащих приятельниц. Начнем с того, что мы млекопитающие и как таковые не склонны делегировать задачу изготовления новых особей своего вида одной-единственной самке, тем самым оттесняя существенную часть населения на позицию бесполых трутней.

Разумеется, есть много разных способов увеличить численность своего вида – от партеногенеза (буквально «девственное рождение») у некоторых видов акул и ящериц до полового размножения, в результате которого появляются не просто детеныши, но детеныши-ученые, способные взять генетический материал яйцеклетки и создать клона.

Нам, людям, для размножения (пока что) нужно пройти процесс немного менее сложный, чем создание клонированной овечки Долли. Мы незатейливо размножаемся половым способом, который прекрасно вписывается в более широкий диапазон обычного репродуктивного поведения приматов. Правда, этот диапазон действительно очень и очень широк²⁴. Когда мы говорим о человеческой эволюции, важно помнить, что наши представления о норме определяются культурой, а не биологией. Секс – понятие социальное, а размножение, как правило, требует секса. Поэтому рассмотрим варианты, которые предлагает наше общество, – законы, диктующие, как нам надо размножаться.

У тех из нас, кто по большей части сталкивался с одним определенным нарративом человеческой жизни, есть склонность твердо верить в то, что основа размножения людей – это половой процесс двух особей, принадлежащих к двум разным биологическим полам, абсолютно дихотомическим. Это нарратив, с которым люди сталкиваются в разное время и в разных местах: это и истории многотысячелетней давности, в которых говорится о садах, яблоках и змеях, и современные декларации из налоговой, где нужно поставить галочку, если вы подпадаете под конкретное юридическое определение отношений в паре. Термин «нуклеарная семья», под которым понимается идеальная репродуктивная единица для нашего биологического вида, существует всего лет сто и до недавнего времени означал группу, изобретенную примерно в период промышленной революции.

Многие социальные историки утверждали, что до возникновения современной экономики человечество по большей части жило в группах, состоящих из нескольких поколений людей, связанных между собой разными типами отношений: это, скажем, группы братьев и сестер с их супругами или популярный и сегодня сценарий жизни с бабушкой-пенсионеркой. Однако сегодня мы знаем, что долгая история нашего вида знает примеры и других конфигураций, а поэтому возникает вопрос: можно ли считать современную норму именно тем, ради чего мы столько эволюционировали? Для чего мы рождены: для роли матерого альфа-самца (и/или бессловесных самок в его гареме) или все же эволюция подталкивает нас к созданию пар? Стала ли нуклеарная семья финальной точкой эволюции для всего человечества или же для выживания в этом мире нам нужно образовывать более многочисленные родственные группы? В чем заключается более серьезное воздействие социума на деторождение и природу детства?

Как же нам подступиться к трактовке человеческих репродуктивных стратегий (если, предположим, мы сумеем их выявить) в свете эволюции доступных брачных стратегий, которых в животном мире так много?

Первым делом нам следует изучить биологическую сторону. Биология человеческого размножения по определению асимметрична, кособока. Половое размножение нашего вида требует от самок серьезных вложений, отнимает у них много времени и сил. Что же касается самцов… Ну как вам сказать. Такая разница в затратах и определяет, какие репродуктивные стратегии приводят к большему или меньшему успеху того или иного из родителей. Самки способны родить за свою жизнь лишь ограниченное количество детей – это определяется продолжительностью детородного периода, деленной на продолжительность беременности и кормления, а также, разумеется, всевозможными другими факторами, которые вступают в игру и позволяют женщине сохранять здоровье в той мере, чтобы зачать и выносить ребенка.

Даже при каком-нибудь чудовищном сценарии с созданием детоферм, который привел бы в ужас даже такого мрачного провидца, как Маргарет Этвуд, человеческий организм биологически способен родить максимум одного ребенка в год в течение, скажем, тридцати лет фертильности. Если в реальности такое количество недостижимо, это объясняется (будем надеяться) тем, что женщина отчасти контролирует процесс, а также (к сожалению) тем, что такие темпы деторождения, скорее всего, просто смертельны. Однако самцы нашего вида способны породить практически бесконечное количество потомства, если представится случай. То, что мы с вами не живем в мире «Рассказа служанки»²⁵, вызвано закономерностями поведения, благодаря которым мы понимаем, что это не самый идеальный способ создавать выводки новых людей.

Но что привело нас к нашему нынешнему положению? Подсказки – в извечной конкуренции наших неравноправных гамет, в том, кто, когда и сколько инвестирует.

Самая большая инвестиция в том и состоит, чтобы стать большими. Оказывается, размер имеет значение, по крайней мере иногда. Половой диморфизм – разница в форме и размере между самцами и самками одного вида – сильнее всего выражен у тех приматов, чьи самцы сильно конкурируют с другими самцами за обладание прекрасной дамой. Эта особенность – крупный размер самцов – так свойственная млекопитающим, противоречит картине, которую мы наблюдаем у большей части представителей остального царства животных, где самки обычно крупнее самцов. Считается, что у млекопитающих это результат полового отбора, вызванный конкуренцией самцов. Мне всегда было непонятно, почему только самцы млекопитающих должны конкурировать за самок и становиться крупнее, если конкуренция – стратегия, принятая по всему царству животных.

Но, может быть, дело не в том, что самцы млекопитающих становятся крупнее, а в том, скажем, что самки становятся меньше, поскольку им нужно жертвовать собственными энергетическими запасами в интересах следующего поколения. Однако большинство доминирующих теорий делает упор на то, что самцы млекопитающих больше самок именно из-за полового отбора в форме конкурентных брачных стратегий у самцов. Вероятно, проблема в том, что именно мы измеряем: несомненно, гораздо легче найти бабуинов, которые орут друг на друга в саванне, чем количественно оценить, сколько сил уходит на достаточно утомительную работу по вынашиванию и вскармливанию маленького бабуина²⁶. Но ведь из этого не следует, что одно влияет на приспособленность к размножению, а другое – нет.

Однако остановимся ненадолго на этих распоясавшихся бабуинах, а точнее, на их огромных клыках²⁷. Клыки самца-бабуина, часто обнажаемые, чтобы отпугнуть соперников, могут быть в четыреста раз крупнее клыков самки, поскольку ей, как правило, не приходится никого отпугивать, ее задача – есть траву и время от времени мелких насекомых. У людей эта разница в размере клыков составляет лишь около семи процентов, да и она сглаживается, если взять достаточно большую выборку²⁸. Мы как вид не отличаемся таким уж сильным диморфизмом в частях тела, что бы ни навязывала вам индустрия красоты. Но некоторые приматы отличаются, и им приходится за это платить. «Вооруженные самцы» вроде бабуинов могут клыками покалечить друг друга в драке, как и павианы, макаки, гориллы и другие виды, у которых мальчики крупнее девочек. Вдобавок к дополнительной энергии, которая требуется, чтобы отрастить большие зубы, ярко-красный нос или просто стать крупным, эти самцы должны где-то брать энергию и на пресловутую конкуренцию самцов.

Есть данные, что брачный сезон для некоторых самцов приматов – самый настоящий физиологический стресс. К тому же шансы выжить в случае нападения леопарда вряд ли повышаются, если ты не сводишь глаз с девчонок. Самец какого-нибудь вида обезьян, живущих на деревьях, может так вымотаться из-за спаривания, попыток спаривания и необходимости охранять подругу от посягательств, что ему всерьез грозит опасность внезапно перестать встречаться в природе.

Физические инвестиции в размножение, естественно, не ограничиваются зубами. Неудивительно, что требованиям адаптации подвержены и детородные органы как таковые – настолько, что у приматов, придерживающихся разных брачных стратегий, наблюдаются и совершенно разные закономерности в размерах гениталий. Например, у шимпанзе огромные яички относительно размера тела – в среднем по сто восемнадцать граммов при среднем весе шимпанзе сорок четыре килограмма, то есть 0,2 процента от веса тела. Утверждают, что причина в том, что самцу шимпанзе нужно выработать много спермы, чтобы у его генетического материала были шансы в борьбе, поскольку самки шимпанзе обычно спариваются с большим количеством самцов и в их организм попадает довольно много конкурирующего семени. Для шимпанзе тратить энергию роста на развитие большого количество ткани, вырабатывающей сперму, – разумная стратегия, как и для бабуинов, макак и других приматов, где с каждой самкой могут спариваться несколько самцов. Чемпионы среди приматов в этой категории – карликовые лемуры: крошечные, с белку размером полуобезьяны обладают яичками объемом около пятнадцати кубических сантиметров (у человека такое соотношение дало бы яички размером с грейпфрут).

Такая брачная стратегия в условиях полностью симметричной конкуренции приводит к конкуренции спермы, а это значит, что у самцов должны быть большие яички, и все зависит от того, лучше или хуже выживают их сперматозоиды. У самок это может означать половую охоту (эструс) лишь в определенные периоды, что сужает окно для зачатия и повышает эволюционное давление на самцов. Кроме того, это иногда способствует формированию так называемой копулятивной пробки – это прием, позволяющий самцам физически удержать внутри самки определенную часть спермы, а дополнительные депозиты просто не пропустить.

А что можно сказать о брачных системах, в которых нет подобной симметрии? Если брачная система предполагает, что в стае лишь один самец, например, горилла в своем гареме, отношение размеров яичек к общим размерам тела гораздо меньше: 170-килограммовый матерый самец снабжен скромными яичками весом всего в тридцать граммов (0,002 процента общего веса тела). Уменьшению размеров яичек способствует, видимо, и моногамия. Возьмем, к примеру, гиббонов, обделенных нашей любовью: гиббоны – тоже человекообразные обезьяны, но недостаточно эффектные, чтобы тягаться с шимпанзе, орангутанами и гориллами, которыми мы так увлечены. Так вот, эти славные маленькие приматы, живущие в моногамных парах, снабжены яичками весом 5,5 грамма на каждые 5,5 килограмма массы гиббона – это 0,1 процента его веса. А люди? Тут мы не рекордсмены: яички весом каких-то сорок граммов при среднем весе шестьдесят пять кило, то есть 0,06 процента веса. Если поискать наше местоположение на кривой брачных стратегий приматов на основании одного только размера яичек, мы находимся где-то между системой «самец и гарем» и моногамией.

Размер яичек не единственный характерный показатель принадлежности к той или иной брачной системе. Гениталии животного вынуждены адаптироваться к задаче поставлять и получать репродуктивную амуницию в зависимости от среды, где происходит размножение. Влагалище и пенис²⁹ тоже реагируют на требования отбора: форма и размер обоих органов меняются, чтобы максимизировать возможность получить просто потомство (у мужчин) или потомство, стоящее затраченных усилий (у женщин). О пенисе мы знаем относительно больше – будем надеяться, потому, что его легче наблюдать, а не потому, что он стал объектом едва ли не патологического интереса определенного типа человекообразных приматов, которые то и дело проводят анатомические исследования обезьян. Однако стоит помнить, что самка найдет ответ на каждое эволюционное усовершенствование пениса, причем ответ будет таким, который удовлетворяет ее эволюционные интересы.

Пенис примата, «устройство для внутреннего ухаживания», не достигает затейливости, которую мы наблюдаем в царстве животных (например, он не закручен винтом, как у неожиданно эксцентричного самца кряквы)³⁰, однако есть различия по длине и форме, а также соответствующие брачные стратегии. У приматов чем сложнее пенис (пенильные шипы, изысканные головки, дополнительная длина, os baculum, она же приапова кость), тем большая конкуренция будет происходить внутри самки. Сложный пенис – попытка гарантировать, что до яйцеклетки доберется сперматозоид именно этого самца, а не множества других, которые уже успели с ней совокупиться. Это называется «скрытый выбор самки» – довольно неприятная и странная концептуализация (буквальная) родовых путей самки как черного ящика, в который попадает много сперматозоидов, но победителем выходит только один.

Утверждалось (и в академическом контексте, и нет), что у людей для их размеров достаточно большие пенисы по сравнению с остальными приматами. Как мы только что обсуждали, большой и сложный пенис – это признак, что конкуренция самцов была важным фактором в нашей эволюции. Однако, как бы ни хотелось людям считать иначе, в наших пенисах нет ничего особенного. Мы входим в топ-15 по длине и достигаем неплохих результатов по толщине, но в целом человеческий пенис, пожалуй, один из самых незатейливых среди пенисов нынешних приматов. У нас нет ни шипов, ни хитроумных головок, ни приаповой кости, ни внушительной длины – ничего такого, чем может похвастаться настоящий, преданный своему делу полигинный примат. Самцы нашего вида даже не так обильно вырабатывают семенную жидкость и сперматозоиды, как животные, которые рассчитывают, что их сперма выиграет в конкурентной борьбе. Человеческая сперма не настолько вязкая, чтобы мешать конкурентам, а у шимпанзе она такая клейкая, что вполне может преградить путь семенному материалу конкурента.

Не внушают особого уважения и наши показатели по частоте совокуплений: у нас копуляций в час меньше, чем у более конкурентных видов приматов, а количество сперматозоидов снижается быстрее (на восемьдесят пять процентов после двух-трех эякуляций), тогда как шимпанзе готов на следующий заход уже минут через пять. Даже продолжительность копуляции и та зависит от эволюционного давления. Мало того, что более продолжительная копуляция или половой акт, при котором партнеры скрепляются намертво, препятствует проникновению генетического материала конкурентов, как полагают ученые. Возможно, свою роль играет и фактор среды. Древесные виды тратят на процесс несколько больше времени, чем наземные, поскольку те могут стать легкой мишенью, если, гм, отвлекутся. Галаго предаются утехам целый час, а орангутаны могут продержаться около четырнадцати минут. А самцам человека в исследовании сексуального поведения Кинси³¹ приписывается средний показатель всего в две минуты. Это небольшой бонус с точки зрения недавней эволюционной истории высококонкурентных брачных систем с участием множества самцов (или для продолжительной жизни на деревьях).

Роль самки в спаривании приматов – тема довольно унылая, что ни читай, хоть журналFolia Primatologica³², хоть светскую хронику. Во многом потому, как пишет антрополог Кэтрин Дреа в недавнем обзоре, что никто, начиная с Дарвина, не мог себе представить самку, контролирующую собственную сексуальную жизнь.

Наши представления о половом отборе с функционально-биологической точки зрения сложились благодаря наблюдениям за играми фруктовых мушек в сороковые годы прошлого века. Самцы фруктовых мушек имеют самые разные показатели репродуктивного успеха, а из этого следует, что любое повышение репродуктивного потенциала значительно увеличивает шансы передать генетический материал следующему поколению. Это породило убеждение, что инвестиции самца в то, чтобы произвести впечатление на дам, и есть самая наиважнейшая деятельность с точки зрения эволюции, а биолог с довольно спорной репутацией Роберт Триверс³³ возвел эту идею в ранг официальной нормы для приматов с точки зрения того, кому приходится больше всего трудиться, чтобы родить ребенка. Это формулируется как постоянный конфликт – дешевая сперма против дорогостоящих яйцеклеток с беременностью и всем остальным в придачу, – при котором самцы постоянно стремятся к спариванию, а самки пытаются быть разборчивыми.

Однако что годится фруктовой мушке, то не годится самке примата. Нам надо отойти от идеи, что единственный способ выбора партнера – это чемпионат по обезьяньим смешанным боевым искусствам на звание чемпиона в конкуренции. У приматов сложная общественная жизнь, и это проявляется в репродуктивных стратегиях самок, если, конечно, ученые потрудятся посмотреть в ту сторону.

Самки приматов занимаются сексом не только ради размножения: в частности, бонобо известны тем, что практикуют секс ради социализации. То, в какой степени секс служил социальным актом, а не жестким биологическим орудием эволюции, стало для первых исследователей настоящим потрясением, ведь сначала они предположили, что первый зарегистрированный случай гомосексуального поведения двух молодых самцов бонобо объясняется лишь тем, что их заперли в зоопарке³⁴. Ученые были готовы увидеть только доминирующего самца и покорных самок или, вероятно, пару из самца и самки. Но бонобо с радостью предавались сексу всевозможными способами и при помощи всевозможных анатомических деталей, и это вынудило приматологов и весь остальной мир всерьез задуматься, что считать «естественным» в сексе. Секс у бонобо не всегда связан с размножением: при помощи секса они успокаиваются после драки, заводят и поддерживают дружеские связи, просто развеивают скуку. Иначе говоря, бонобо, как и многие другие приматы, занимаются «коммуникативным» сексом – социальным сексом, который скрепляет союзы, устанавливает иерархию и в целом исполняет самые разные функции, не имеющие отношения к зачатию детеныша.

Самки некоторых приматов, например наши женщины, сделали еще один шаг на пути «секса по другим причинам» и приобрели в ходе эволюции «скрытую овуляцию», при которой никто, включая саму самку, не знает, фертильна ли она в тот или иной момент. Это еще больше ослабило связь секса и размножения.

У многих видов самки громко и четко оповещают весь мир, что у них эструс, при помощи целого ряда звуковых и визуальных сигналов. Течка у кошки, например, происходит в течение ограниченного времени, поэтому кошка должна привлекать поклонников³⁵ в нужный момент, поскольку кошки и коты не взаимодействуют ни по каким другим причинам, кроме собственно спаривания. Для большинства видов приматов «нужный момент» совершенно очевиден по очень заметному припуханию или изменению цвета гениталий, а у остальных признаки не такие броские и даже неуловимые: например, слегка краснеет кожа на лице, меняется запах, появляются особые повадки. Пример очень броских визуальных сигналов фертильности, распространенных среди приматов, – ярко-красные зады некоторых обезьян, от макак до бабуинов и шимпанзе. Эти изменения вызываются гормональными циклами, которые определяют, когда происходит овуляция (окно фертильности), и цель большинства приматов, видимо, заключается в том, чтобы разрекламировать себя на пике фертильности и таким образом заполучить детеныша.

Самки человека во время овуляции меняются совсем неуловимо, и, чтобы это заметить, надо очень постараться – по сравнению со, скажем, самкой павиана анубиса, чьи распухшие гениталии могут составлять до четырнадцати процентов ее веса³⁶. Почему мы решили скрывать, когда мы фертильны, вызывает жаркие споры в академических кругах.

Одни говорят, что держать овуляцию в тайне – это способ держать в такой же тайне отцовство и, вероятно, беречь потомство от детоубийственных порывов некоторых самцов, которым хочется зачистить территорию. Однако тут возникают некоторые сложности с самой концепцией детоубийства: надо учитывать, что приматы вряд ли представляют себе, что такое отцовство. Еще одна линия аргументации строится на том, что самки человека обзавелись скрытой овуляцией, чтобы казалось, будто они фертильны всегда: наши безволосые ягодицы с заметным слоем жира подражают сексуальным припухлостям других приматов, когда мы принимаем привычную позу для прямохождения³⁷. Другие исследователи возражают, заявляя, что мы вообще перестали демонстрировать фертильность, когда встали прямо, поскольку в такой позе гениталии не видны. Добро пожаловать в мир эволюционной антропологии, где чему угодно найдется правдоподобное объяснение – и несколько неправдоподобных в придачу, – стоит только захотеть.

Факт остается фактом: физические признаки овуляции у самки человека незначительны – изменение температуры тела, припухшая кожа. Зато в поведении и настроении налицо более существенные изменения. Поведение самки может быть важной частью стратегии размножения, и в этом нет ничего удивительного. Согласно исследованию, в ходе которого изучалось, какие чувства испытывают женщины в состоянии полового возбуждения к своим партнерам и другим мужчинам в разные фазы цикла, складывается впечатление, что женщины во время овуляции не особенно расположены к своим постоянным партнерам. Кроме того, самки человека готовы заниматься сексом всегда и не ограничиваются только теми днями, когда могут забеременеть.

Один из главных вопросов приматологии в том и состоит, зачем, собственно, самки тратят время на нерепродуктивный секс. Другие животные не утруждают себя этим, а если учесть, сколько это требует сил и хлопот и как велик риск встречи с агрессивным партнером и других катастроф, вполне резонно усомниться в том, что дело того стоит. Однако самки приматов, сохраняющие сексуальную восприимчивость на протяжении всего цикла и скрывающие, в какой момент они на самом деле фертильны (и готовы к встречам с новыми партнерами), вероятно, обеспечивают себе больше возможностей утаить, что они обогатили генофонд своего потомства – либо спарившись с несколькими самцами, которым после этого вряд ли захочется убивать детенышей, которые могут оказаться их сыновьями и дочерями, либо скрепив полезные для матери отношения. Самки, практикующие промискуитет, могут к тому же захватить всю сперму, которая пошла бы на зачатие детенышей, и заполучить все ценные ресурсы гамет, оставив других самок без потомства.

Брачные стратегии самок приматов бывают самыми разными – в диапазоне от полного отсутствия намеков на овуляцию до демонстрации розовых раздутых гениталий для того, чтобы прямо конкурировать со всеми остальными самками, пытающимися разрекламировать себя в поисках бойфренда, и даже, вероятно, до стремления захватить все запасы спермы. Вдобавок к конкурентной рекламе самки могут объединяться, чтобы влиять на брачную стратегию. Например, самки бонобо, сторонницы свободной любви, вместе поддерживают своих любимых самцов, создавая коалиции, которые повышают или подрывают доминантный статус и, следовательно, регулируют репродуктивный успех самца.

Самки разрабатывают и другие стратегии конкуренции. Одна из самых интересных представляет собой различные способы применения так называемого копуляционного призыва, то есть, в сущности, звуков, которые издает самка примата во время секса. Они могут и вдохновлять партнера (у некоторых макак крики самки влияют на время эякуляции), и просто служить похвальбой – пусть все вокруг знают, как славно самка проводит время. Казалось бы, странная мотивация для примата, однако самки шимпанзе кричат громче, когда занимаются сексом с высокопоставленным самцом, которого лучше сделать своим сторонником, поскольку это полезно и матери, и потенциальному детенышу. Однако они помалкивают, если за ними наблюдают другие самки, – вероятно, чтобы смягчить конкуренцию и избежать агрессии товарок.

Бонобо, которые спариваются или по крайней мере играют в сексуальные игры с кем угодно и более или менее всегда, тоже регулируют издаваемые звуки в соответствии с социальным окружением и кричат громче с некоторыми партнерами и при определенных видах секса. В какой-то степени сексуальные крики приматов входят в их репертуар социализации и передают гораздо больше, чем просто информацию о половом акте с целью размножения.

Не исключено, что сложная сексуальная политика наших предков и сделала необходимыми речь и язык, хотя наша анатомия, по-видимому, настойчиво сигналит, что мы не из той части спектра, где отчаянно конкурируют на сексуальной почве. У нас налицо все признаки моногамного вида. Но это не точно.

Глава четвертая
К невесте едет мистер Квак. Неужели моногамный брак – это редкость?

 
К невесте едет мистер Квак верхом, верхом,
К невесте едет мистер Квак верхом,
И кольт, и сабля – все при нем,
И кольт, и сабля – все при нем,
К невесте едет мистер Квак верхом, верхом…
 

Все животные придерживаются четкой стратегии, когда решают, как делать самую первую инвестицию в следующее поколение. Из этой стратегии формируются правила размножения, или брачные системы, структурирующие поведение и общественную организацию биологического вида.

Социальная структура приматов состоит из головокружительно разнообразных групп. Они различаются и по численности, и по соотношению количества самцов и самок, и по долгосрочности и краткосрочности союзов, а следовательно, мы можем получить что угодно: и отца-султана-в-гареме, и папашу-с-отпрыском-на-шее, и даже нас со всеми Адамами, Евами и налоговыми декларациями. Термином «социальная организация» антропологи называют взаимодействия, составляющие внутреннее устройство жизни приматов: с кем ты занимаешься грумингом, с кем живешь, спариваешься или так или иначе имеешь дело. Социальная структура приматов имеет обширный спектр – от отшельника до гуляки. Социальная организация – с кем ты дружишь – не менее разнообразна. Основы социальной жизни и закономерности репродуктивного поведения неразрывно объединены прочной петлей обратной связи.

Каковы же варианты организации разномастного общества приматов? Их так много, что это производит сильное впечатление. Главой группы может быть взрослый самец, или же он становится главой группы в определенное время года либо в определенном возрасте. Группа может состоять из родственниц-самок и неродственных им самцов, из неродственных самок и родственников-самцов, из тех или других с одним партнером детородного возраста и противоположного пола. Распространены группы самок с одним самцом, а также группы из нескольких самцов и нескольких самок. В пределах больших групп могут возникать маленькие, состоящие из братьев и сестер, особей определенного возраста или самок, связанных узами женской солидарности.

Можно прожить жизнь как пара гиббонов, едва выносящих своих соседей, а можно сократить вдвое количество семейных неприятностей и жить как орангутан, который бродит по джунглям Борнео – иногда с детенышем, но в целом наслаждаясь блаженным одиночеством. А есть еще мандрилы – необычайной красоты обезьяны из парвотряда узконосых обезьян, которые живут своего рода метагруппами из взрослых самок с детенышами, лишь иногда взаимодействуя с самцами, которые бродят поодиночке. Эти группы бывают настолько огромными, до семисот особей, что приматологи сдались и стали называть их ордами (hordes). Гораздо менее распространена третья социальная структура приматов – пара. В таких урезанных группах живет всего около десяти-пятнадцати процентов приматов (рис. 4.1).

Рис. 4.1. Социальные объединения приматов весьма разнообразны

Что касается социальной организации жизни приматов, тут мы получим совершенно новый набор переменных. Тот, с кем ты ищешь подножный корм, не обязательно тот, с кем ты спишь, а с тем, с кем ты спишь, у тебя не обязательно общие детеныши. У одних видов за новорожденными ухаживают самцы и самки, которые не приходятся им родителями, а у других чужаки могут их убить. Одни приматы решают, жить или умереть новорожденному, на основании статуса его родителей, у других к детенышам относятся скорее как к групповому проекту. У одних взрослые детеныши остаются жить с матерью, а у других отправляются на поиски новой группы. Одиночки и пары могут странствовать по территории своих сестер и других родственников, а могут часть времени посвящать вылазкам для поиска новых партнеров. Это же дикая природа, в конце концов.

Но что означает для примата выбор того или иного варианта из всего этого разнообразия? Что говорит нам размер группы или склонность жить с матерью о том, какие факторы среды и механизмы адаптации влияют на способ размножения? Как вы, должно быть, догадались, организация той или иной группы формирует брачную систему, а брачная система определяет, какие детеныши продолжат жить и кто станет матерью или отцом. Несмотря на то что приматы взвалили на себя бремя полового размножения с участием двух биологических полов, которое оставляет мало простора для разнообразия и изысков, весь этот простор был ими с энтузиазмом освоен.

Существует целый ряд полигамных (с множеством партнеров) брачных систем, состоящих из высокостатусного самца или самки, которые распоряжаются гаремом из нижестоящих особей. Например, мартышка-матриарх, если выбирает себе двух или более самцов, перестает быть моногамной и переходит к полиандрии. Полиандрия – это брачная система из одной самки и нескольких самцов, полигиния – из одного самца и из нескольких самок. О полигамии вы наверняка наслышаны, поскольку она до сих пор популярна в некоторых кругах сапиенсов³⁸, однако у приматов есть несколько вариантов реализации этой стратегии.

При «лихорадочной полигинии» (scramble polygyny) одиночки-самцы бешено носятся туда-сюда, высматривая подходящих самок, – бесконечная череда интрижек на одну ночь (или на десять минут). Но лихорадочно метаться туда-сюда все же лучше, чем реализовывать более конкурентные стратегии защиты самок, когда самцы готовы из шкуры вон выпрыгнуть, лишь бы помешать другим самцам совокупиться с самками, которых они охраняют. Есть еще и «копуляция украдкой», когда самцы прячутся за спинами других, более доминантных самцов. Как мы уже видели, прямая конкуренция опасна и дорого обходится самцам. Мало того, что им нужно не пострадать и не погибнуть, необходимо быть еще и достаточно крупными, чтобы победить.

В обществе приматов не у всех равные шансы стать родителями. Брачные системы варьируются от монополии самцов до монополии самок, а при любой монополии есть не только победители, но и побежденные. Вероятно, самый яркий пример – это матерый самец гориллы: бьет себя в грудь, монополизирует всех дам и – какая прелесть! – издавна служит метафорой конкуренции между самцами нашего вида, несмотря на то что из всех современных человекообразных обезьян мы, пожалуй, меньше всего похожи на этих могучих вегетарианцев (за исключением всех моих соседей из северного Лондона).

Смешанные группы – тоже не самый прямой путь к светлому будущему эгалитарных брачных практик. Доминантные особи все равно подавляют остальных авторитетом и не оставляют менее внушительным соседям шансов с кем-то спариться. Даже когда принято жить в парах, нет гарантии, что никого не вытеснят из генофонда.

Возьмем, к примеру, обманчиво умильную и безобидную на вид игрунковую обезьянку, или мармозетку, которую нередко считают ушастым и хвостатым образцом супружеской верности. Однако жизнь в моногамном раю для наших мелкомордых друзей совсем иная, чем кажется со стороны³⁹. Хотя они живут группами, в которых много самцов и самок, скорее всего, брачный союз в группе будет только один, поскольку одна-единственная главная мармозетка-командирша подавляет фертильность всех остальных самок-соперниц, используя для этого неприятное сочетание насилия и выделений из желез внешней секреции. И все это ради того, чтобы и дальше доминировать в размножении. Какие там Адам и Ева!

Поскольку приматология очень долго была клубом для мальчиков, большинство брачных стратегий, о которых мы знаем, отводят главную роль самцу: он либо конкурирует с другими самцами, либо прячется за ними, чтобы добраться до девчонок, которые в других обстоятельствах были бы ему не по калибру. Сами видите, как легко увидеть в таких стратегиях антропоморфизм. И тогда становится понятно, как, в сущности, странно, что мы почти никогда не слышим о том, как в ходе эволюции появились сугубо женские стратегии вроде скрытого зачатия или выбора партнера (или когда вырабатываешь пятой точкой феромоны, подавляющие чужую фертильность), в то время как по меньшей мере некоторые из этих стратегий совершенно очевидно применяются у людей. Но в головокружительную пору зарождения антропологии мы были абсолютно уверены, что сумеем выявить эволюционные основы всего на свете – и нашей социальной структуры, и нашей социальной организации, и нашего брачного поведения – стоит лишь провести тщательное исследование ныне живущих приматов, чтобы понять, «как мы раньше это делали», и назвать эволюцией все, что мы делали иначе. Все можно объяснить – просто и функционально.

Наши более склонные к уединению родственники, вроде знаменитого глазастика-долгопята, как считается, избегают излишних волнений, поскольку только и делают, что крадутся в ночи, прячась от хищников и разыскивая пропитание. Они вполне могут себе позволить странную жизнь в парах. Напротив, наши более общительные родичи-приматы, по-видимому, избегают нападений леопардов, прибегая к стратегии «лучше спрятаться в толпе». Функциональность и среда обитания, казалось бы, позволяют объяснить все до единого аспекты жизни приматов: если в среде не хватает ресурсов, она может прокормить лишь ограниченное количество обезьяньих ртов, однако, чем больше обезьяньих глаз будет высматривать пищу, тем больше, вероятно, будет совокупная выгода – и все эти факторы влияют на размеры группы и на особенности социальной организации, которая должна быть создана в результате. Для красавцев-мандрилов это военная организация.

Хотя приматы похитрее обзаводятся компанией ради защиты, ведь мандрилы, разгуливающие по саванне, превратились бы в сухой корм для крупных кошачьих, если бы их не защищала собственная «орда». Им необходима особая брачная стратегия, чтобы как-то регулировать общее количество обезьян в группе. Ученые, люди, которых культура приучила считать конкуренцию естественной, а увеличение размера группы – зеленым светом для доминирования и иерархического поведения, полагали очевидным, что мандрилам придется выстроить гораздо более конкурентную брачную систему, чем простенькие парные узы, как у долгопятов. И да, мандрилы конкурируют за партнерш.

Развитие «лихорадочной» брачной системы означает, что самцы мандрилов дерутся друг с другом за право спариваться с самками. При соответствующем истолковании хода эволюции получается, что эти сверхагрессивные самцы мандрилов устраивают незнамо что из семейной жизни, поэтому их необходимо маргинализировать до поры до времени, пока они не понадобятся для спаривания, и так далее и тому подобное – вплоть до того, что мы объясняем все общественное устройство мандрилов жутковатой гипотезой про самцов-абьюзеров. И вот здесь нам надо быть осторожнее.

Убийственные наклонности самцов-мандрилов и правда производят впечатление – совсем как их яркие красно-сизые зады. Но с той же убедительностью можно описать устройство сообщества мандрилов как крайне эффективное распределение женских обязанностей по уходу за детенышами и стройную систему социальных отношений, а не просто объяснить все необходимостью держать самцов на расстоянии. Когда мы описываем разные брачные системы и разные общества, которые за ними стоят, мы должны помнить, что вопросы брака регулируют не только мужчины, чтобы нам ни говорили культурные предрассудки.

Разговор о доминировании самцов в обществе приматов вызовет у любого читателя-человека ощущение дежавю. Чувствуется сильнейшая тоска определенных слоев человеческого общества по гипермаскулинности некоторых обществ приматов, когда слышишь, как упорно они повторяют псевдонаучные доводы о важной роли альфа-самцов в организации нашего социума⁴⁰. Есть такие эволюционные нарративы, которые всегда будут будоражить воображение публики, видимо, потому, что их можно подогнать под актуальные западные социокультурные нормы. А это, в свою очередь, вызывает кризис в кругах эволюционных антропологов, которые только за голову хватаются.

Вот, скажем, исследование, цель которого – проверить, действительно ли женщинам очень нравится розовый цвет, а следовательно, установить, что все гендерные стереотипы имеют под собой эволюционную основу. Ученые рассматривают выборку студентов одного британского университета⁴¹ и приходят к выводу, что да, да, нравится, еще как! Мало того, этот вывод объявляется универсальным, потому что в выборку входили китайские студенты, а поскольку Китай не Великобритания, все общие предпочтения признаются универсальными. Тот факт, что в выборку вошли китайские студенты, воспитанные в тех же культурных нормах, что и их британские соученики – настолько, что они спокойно учились в Великобритании, – похоже, ничуть не смутил организаторов эксперимента.

Так или иначе, подобные исследования – девочки любят розовый! мужчины играют в мяч! люди обожают жареное! – тут же приобретают глубокий эволюционный смысл, ведь все на свете так или иначе должно служить адаптации. Есть даже отдельная научная дисциплина, эволюционная психология, посвященная выявлению эволюционных принципов, которые стоят за каждым нашим поступком и каждым решением.

А теперь целое исследование утверждает, что самка человека в ходе эволюции приобрела любовь к розовому цвету, и в СМИ это треплют на все лады. Дело доходит до того, что результаты пытаются как попало объяснить задним числом в эволюционных терминах: мол, миллионы лет назад какая-то наша прапрабабка оказалась в репродуктивном выигрыше, поскольку предпочитала клубнику, или что-то в этом духе. И неважно, что ядовитых красных плодов на свете больше, чем съедобных и вкусных, а привычная нам клубника – это гибрид французских и североамериканских сортов, выведенный в XVII веке. Главное – у нас есть причина, по которой женщины любят розовый, и мы твердо убеждены, что они действительно его любят. А вопрос, не входят ли в обширный культурный багаж испытуемых глубоко внедренные гендерные правила, касающиеся розового цвета, не считается важным. Это же наука.

Нет, конечно. Никакая это не наука. Просто выдумки. И это лишь половина всей правды. Проницательный читатель, должно быть, заметил, что все разговоры о брачных системах сводятся к восхитительным перспективам, выгодам и компромиссам для самцов. Защита самок, конкуренция самцов – ни одна из этих стратегий не предполагает активной роли самки⁴². Между тем получить детенышей приматов без самок приматов невозможно, а, как гласит пословица, всем нравится разное – кому арбуз, а кому свиной хрящик. Ученые десятилетиями описывали брачные стратегии приматов как турнир конкурирующих стратегий самцов⁴³, и лишь в конце ХХ века было сделано неожиданное открытие, которое все изменило: на свете есть и самки.

У самок приматов свои эволюционные потребности, совсем как у нашей старой приятельницы Пиццекрысы: нужно уравновесить энергетику беременности и вскармливания, позаботиться о том, чтобы тебя не утащил какой-нибудь орел, пока ты едва передвигаешь ноги на последних сроках, проследить, чтобы твоего детеныша не убили свои же сородичи. Брачные стратегии становятся очень сложными, если нужно учесть еще и мотивацию участвующих в процессе самок. По данным наблюдений, у самок бабуинов отсутствует мотивация терпеть толкущихся вокруг самцов, которые требуют от них секса. А вот у самок мармозеток имеется сильная мотивация окружать себя самцами, готовыми целый год таскать на руках их до идиотизма тяжеленных детенышей.

Это эволюционная необходимость, а не просто досужие мизогинные умозаключения, на которые так легко перейти, когда стремишься антропоморфировать все подряд. Самка примата все-таки имеет право голоса в брачной стратегии. Ее потребности тоже учитываются. Это один из первых пунктов, которые нам необходимо понять, чтобы разобраться в процессе производства человеческих детей. Существует широкий диапазон форм социального поведения, и те, кому оно свойственно, не всегда стремятся к одним и тем же промежуточным целям, однако главная цель у них одна, и все с этим согласны, – произвести потомство, которое добьется успеха.

Так как же мы? Какая стратегия привела нас в этот мир – со скрытой овуляцией, самцами и самками примерно одного размера и привычкой заниматься сексом ради социализации? Мы обладаем всеми признаками моногамного вида, но что это означает в реальности? И какую роль это играет в особенностях нашего детства? Мы, люди, бросаем колоссальные телевизионные и печатные ресурсы на то, чтобы задать этот вопрос в целом ряде частных случаев⁴⁴, а хороший адвокат по разводам в одну минуту разнесет в пух и прах все наши представления о моногамии.

Если беспристрастно взглянуть на все, чем занимаются приматы в дикой природе, оказывается, понятие моногамии довольно-таки неоднозначно. Иногда оно означает, что у тебя дети только от одного партнера, а иногда – что ты проводишь время только с одним партнером, а детей тайком заводишь с несколькими другими. Иногда моногамия – это создание пары на всю жизнь, а иногда – только до тех пор, пока не подвернется кто-то получше. Но как ее ни определяй, в животном мире она встречается исключительно редко: моногамию выбирают меньше десяти процентов животных, а если исключить птиц, девяносто процентов которых очень стараются создать пару, и того меньше.

Другие млекопитающие в целом не приветствуют моногамию: вариант моногамной брачной системы рассматривают лишь около пяти процентов видов. Однако «свою половинку» ищут целых пятнадцать процентов приматов – приходится признать, что они все-таки очень странные. Вопрос в том, почему это так. Моногамия среди приматов почти исключительно наблюдается на тех ветвях нашего генеалогического древа, которые сгибаются под тяжестью маленьких миленьких лемуров, и эти ветви расположены дальше всех от нашей. Помимо упомянутых лемуров, моногамию практикуют гиббоны и сиаманги, мармозетки и тамарины. Гиббоны, конечно, человекообразные обезьяны, но их никак нельзя назвать нашими ближайшими родственниками. Тем не менее они практикуют жизнь в постоянных парах – примерно как мы.

Как же мы до этого дошли? Существует целый ряд теорий эволюции парных уз. Одна из них гласит, что постоянные пары возникли по инициативе самок, которые хотели завербовать себе защитников – как от других самцов, которые могли нагрянуть и убить их детенышей, так и от агрессии самцов в целом. Другая – что пары возникли по инициативе самцов, решивших посвятить все свое время контролю за тем, чтобы никто, кроме них, не имел шансов спариться с их самкой. Не исключено, что парные узы возникли, чтобы самцы могли обеспечить себе доступ к спариванию, когда самок мало и они склонны разбредаться, или чтобы самки могли найти того, кто будет оберегать их от хищников, когда высок риск нападения.

Одна из теорий эволюции парных уз строится на том, что они позволяют самцу «знать», какие из детенышей его. Я далека от того, чтобы обвинять ранних естествоиспытателей в том, что они были одержимы идеей отцовства, на удивление резонирующей с идеями патриархальной системы, которую только и заботило, как бы передать капитал следующему поколению, а вовсе не с очевидными реалиями мира природы. Однако считать, что именно этим активно интересовались первые обитатели нашего генеалогического древа, по меньшей мере странно.

Пожалуй, одна из самых смелых гипотез – это что эволюцией социальной моногамии двигало в основном детоубийство или, скорее, угроза детоубийства. Недавно Кит Опи и его коллеги провели впечатляющее исследование сотен видов животных, которое продемонстрировало, что детоубийство и правда является одним из важнейших факторов, подталкивающих к моногамии. В основе лежит мысль, что самцы-детоубийцы истребляют чужих детенышей, чтобы на их место пришли их собственные потомки. Чтобы точно установить отцовство детеныша, самка примата старается создать устойчивую пару. Все остальные факторы – объем инвестиций обоих родителей в детеныша и потребность заручиться доступом к самкам, которые иначе могут просто уйти, – играют третьестепенную роль. Поэтому поговорим о детоубийстве.

В середине семидесятых годов прошлого века, когда выдающийся приматолог Сара Хрди была еще аспиранткой, она отправилась на склоны горы Абу в Раджастане, чтобы понаблюдать за обезьянами гульманами в рамках работы над диссертацией. Она отметила, что самцы-гульманы часто устраивают набеги на соседние группы и, захватив их, убивают новорожденных детенышей. Однако, по мнению Хрди, бессмысленная жестокость была на самом деле очень даже адаптивной жестокостью. Очистив группу от детенышей неустановленного происхождения, новые самцы-разбойники прокладывают дорогу для собственного потомства. Дело не только в том, что уже родившиеся детеныши могут конкурировать с еще не рожденными за ресурсы, а в том, что этих детенышей не надо будет вскармливать материнским молоком, а следовательно, самки из группы быстро станут снова фертильными.

Идея об эволюционном значении детоубийства основывается на довольно забавной предпосылке, которую недавно раскритиковали антропологи Холли Дансворт и Энн Бьюканан в своей заметке в онлайн-журналеAeon, а именно что животные, начиная с карликовых лемуров, у которых мозг размером с горошину, понимают, что такое отцовство. Авторы рассуждают примерно так: учитывая, какая сложная мыслительная задача – связать спаривание с рождением детенышей, какие сложные понятия и огромные временные рамки приходится для этого осмыслить, не будет ли несколько экономичнее утверждать, что детоубийство не целенаправленная эволюционная стратегия, а явление скорее случайное? Может быть, самцы вообще склонны убивать детенышей, просто не убивают отпрысков тех самок, с которыми как-то связаны, но при этом не рассуждают о том, «чей» это детеныш. А если добавить к этому, что до самого недавнего времени в большинстве человеческих сообществ представления о зачатии были в лучшем случае смутными⁴⁵, становится затруднительно понять, как работает механизм избирательного детоубийства.

В одном недавнем обзоре качества данных одержимость антропологов моногамией и ее причинами сравнивается с рассуждениями вымышленного спецагента ФБР по имени Фокс Малдер: «Если велик риск похищения инопланетянами детей, значит, инопланетяне моногамны». – «Они моногамны». – «Следовательно, риск похищения инопланетянами детей велик»⁴⁶.

Верно подмечено. Под моногамией мы понимаем все что угодно – от брачных законов в авраамических религиях и рассуждений о наследственности до двух тамаринов, которые повышают себе окситоцин, занимаясь взаимным грумингом (надо сказать, у тамаринов среди приматов едва ли не самая красивая шерсть). Иногда пара создается на всю жизнь, иногда на сезон, иногда заменяют самца, иногда самку. Причем, как бы мы ни определяли моногамию, мы требуем, чтобы у этого специфического способа искать брачных партнеров была какая-то «причина» – детоубийство, забота о потомстве, манера самки далеко забредать. А ведь нередко это может быть просто стечением внешних и внутренних обстоятельств, которое мы не можем истолковать, поскольку вообще неважно разбираемся в том, какие факторы влияют на эволюцию любого животного, тем более ведущего сложную социальную жизнь. Эволюция – это сложно, и мы постоянно открываем новые факторы (например, значение женщин), которые вынуждают нас заново рассчитать модели, которыми мы всего несколько лет назад так гордились.

Оказывается, выявить адаптивную суть человеческого поведения невероятно трудно, поскольку нам нужно крайне осторожно формулировать вопросы о том, что такое адаптивность и что мы приучились делать в результате эволюции. Так как история есть история, а люди (как правило) есть люди, потребовались некоторые усилия, чтобы вывести наши представления об эволюционном прошлом за рамки сравнений с гаремами у горилл и с сугубо субъективными представлениями о человеческом обществе с оттенком несбыточных мечтаний. Такая упрощенческая картина социальной эволюции приматов (мужчины хотят секса, женщины хотят мужчину и/или электробытовую технику)⁴⁷ была ослепительно ясной – чудо, что мы вообще в ней усомнились. Однако и в науке случаются чудеса⁴⁸, и в семидесятые годы прошлого века они происходили в антропологии особенно часто. Так мы подошли к более тонкому пониманию своей эволюционной истории, которого придерживаемся и сегодня.

Судя по всему, люди довольно плохо понимают, как живут другие люди. С годами коллективное воображение восполняло бреши в наших культурных познаниях соблазнительными фантазиями. Трудно побороть искушение заподозрить, что за увлечением полигамными культурами вроде реалити-шоу «Сестры-жены» стоит тот же инстинкт, который привел к отвратительной фетишизации якобы «первобытного» состояния человеческой сексуальности. Человеческие брачные системы на самом деле очень рационально устроены. Даже в тех социальных системах, где допустимо многоженство и многомужество (такие тоже существуют), репродуктивные отношения развиваются преимущественно в устойчивых парах, просто эти пары не всегда создаются на всю жизнь и не всегда означают то, что вы под ними подразумеваете.

Интересное исследование живущего в Намибии народа химба наглядно демонстрирует, что количество детей, рожденных женщинами не от постоянных партнеров, особенно высоко там, где у женщины меньше всего прав в браке, а это значит, что, несмотря на эволюцию очень строго регламентированной и кодифицированной брачной системы, в большинстве человеческих сообществ остается еще множество путей для полового отбора.

Генетические исследования едва ли не самых моногамных приматов – лемуров, парочками странствующих по Мадагаскару, – выявили такое, что, пожалуй, эти полуобезьяны заслуживают своего реалити-шоу: оказалось, что более сорока процентов детенышей якобы моногамных родителей являются чужими. В человеческой популяции частотность отцовства вне пары, как считается, составляет от одного до десяти процентов – установить точнее затруднительно, поскольку подобные вопросы со стороны ученых вызывают бурю эмоций. Оценки, согласно которым едва ли не тридцать процентов детей оказываются «подсунутыми» небиологическим отцам, которые по неведению растят их как своих, я бы сказала, страдают от «эффекта Джерри Спрингера» – в честь телеведущего, на скандальном шоу которого вскрывались супружеские измены. Это разве что те случаи, когда отцовство вызывает сомнения и его стоит проверить, поскольку на роль отца есть несколько кандидатов. И хотя феномен отцовства вне пары, безусловно, существует, на самом деле у нас его частотность реже, чем у многих других животных.

На первый взгляд моногамия не самая гениальная идея. Это черная дыра, в которую уходят ресурсы. Если самец и правда занимается детьми, детеныш на шее – кошмарная трата сил; более того, таскать за собой младенца – это, пожалуй, самое худшее, что ты можешь сделать, если хочешь найти подругу получше. Папаша тратит на ношение отпрыска драгоценные калории, которые мог бы пустить на то, чтобы отточить свои навыки драки на клыках и завоевать особенно привлекательную самку. А для мамаши буквально что угодно лучше, чем поддерживать социальные связи с таким папашей: вместо этого она могла бы общаться с родными и близкими, находить больше пищи, обсуждать драки на клыках⁴⁹. Однако ни тот, ни другой партнер в паре не может выкроить время на участие в агрессивных развлечениях, цель которых – найти кого-то другого, ведь у них есть детеныш, который сам не выживет. Он в них нуждается. Их дальнейшие репродуктивные изыскания отложены на неопределенный срок, а чудовищное количество энергии, которое высасывает из них детеныш, тратится исключительно на него одного.

Отсюда мы, пожалуй, можем вывести занятный возможный ответ на вопрос: «Почему моногамия?» – потому что у пары рождается отпрыск, требующий ухода. Беспомощный новорожденный, который растет целую вечность, больше и дольше рискует стать жертвой самцов-детоубийц, и неважно, отдают ли они себе отчет в своих действиях. Кроме того, возможно, беспомощный детеныш обеспечивает самцу занятость и не оставляет времени на разбойные нападения, и поэтому мы сегодня практически не наблюдаем детоубийств у приматов, живущих в устойчивых парах, и вынуждены вносить этот фактор в вычислительные модели как нечто присущее нашим предкам.

Что возникло раньше – парные узы или беспомощный детеныш, полностью зависимый от родителей, – вопрос, явно относящийся к семантической области птицеводческих метафор. А наверняка мы можем утверждать лишь то, что наши дети – существа дорогостоящие, странные и абсолютно ни к чему не пригодные. Чудо, что они у нас вообще бывают.

Глава пятая
Джорджик Коржик. Зачатие, плодовитость и жир

 
Джорджик Коржик – трус и хам!
Перецеловал всех дам,
А как дамы за порог,
удирает со всех ног.
 

Что бы вам ни говорили в школе на уроках секспросвета, у людей беременность после полового акта наступает лишь в тридцати процентах случаев, даже если речь идет об удачно выбранном моменте и оба партнера абсолютно фертильны. И только в молодости: с возрастом фертильность у женщин прямо-таки обрушивается с нормального для приматов плато. Мужчинам в этом смысле легче – или труднее, в зависимости от того, нравится ли тебе растить маленьких детей, когда сам ты уже в летах⁵⁰. Хотя многие мужчины способны вырабатывать жизнеспособные сперматозоиды, даже когда сами уже не очень жизнеспособны, у некоторых с возрастом падает качество потомства.

Однако плодовитость примата – довольно резкое слово, обозначающее способность родить детеныша, – зависит от нескольких факторов. Для этого, естественно, нужны яйцеклетки и сперматозоиды, а также брачная система, благодаря которой родители сходятся друг с другом, и все это мы обсуждали в предыдущих главах. Однако для зачатия нужно стечение самых разных обстоятельств, чтобы все это впоследствии обрело форму новорожденного. И эти обстоятельства показывают, что мы, люди, ни на кого не похожи в том, когда мы размножаемся, насколько часто и что от нас для этого требуется.

Вообще-то удивительно, что люди вообще умудряются размножаться, если учесть, насколько плохо мы умеем беременеть: около пятидесяти процентов менструальных циклов – пустышки, но даже если подгадать верно, шансы все равно лишь около тридцати процентов. У большинства других приматов здоровые особи, спаривающиеся в нужное время, обеспечивают себе беременность в девяноста – девяноста пяти процентах случаев. Каково?! Менструальный цикл у большинства приматов, как и у людей, длится около тридцати дней. Однако не у всех видов циклы продолжаются круглый год, поэтому показатели успеха применимы лишь к очень ограниченному окну возможностей.

Сезонные дети – идея разумная с эволюционной точки зрения, если рассчитываешь на один рекордный урожай, чтобы протянуть на нем весь год. В частности, сезонное размножение практикуют мадагаскарские лемуры, поскольку на Мадагаскаре наблюдаются очень резкие сезонные колебания: пищи или вдоволь, или совсем нет. Сезонное размножение распространено у животных, и многие виды приматов подгадывают так, чтобы размножаться всем одновременно. Тогда детеныши рождаются как раз в то время, когда доступно больше всего пищи, – как раз когда нужно особенно хорошо питаться и маме на последних сроках беременности и в период вскармливания, и детенышам, когда они переходят с молока на другую пищу.

Сезонность накладывает жесткие ограничения на доступное для размножения время, однако есть и другие факторы – скажем, хищники. Очаровательные и очень даже съедобные детеныши саймири в пределах каждой группы рождаются с разницей не больше недели – примерно в феврале-марте. И неслучайно именно тогда над головой кружит особенно много голодных птиц, мечтающих закусить вкусной новорожденной обезьянкой.

Механизм, обеспечивающий дни рождения на одной и той же неделе, называется «синхронизация эструса», то есть циклов фертильности. Возможно, вы слышали, что так поступают и человеческие женщины, но эволюционные причины этого все никак не удается определить. С этой идеей, на первый взгляд логичной с точки зрения эволюции, только одна загвоздка: это неправда.

Реалии современной жизни обеспечили нам обширную базу новых восхитительных данных – расписание менструальных циклов в мобильном приложенииClue. Несмотря на якобы неопровержимую городскую легенду, что у женщин, которые проводят вместе много времени, синхронизируются репродуктивные циклы, данные о нескольких тысячах пользовательниц приложения подтвердили то, что уже предполагало множество менее масштабных исследований. Менструальные циклы у женщин не синхронизируются – наверное, потому, что каждый февраль у нас над головой не кружат хищные птицы, которые норовят нас сожрать. Однако женщины, вероятно, синхронизировали человеческую склонность к когнитивным искажениям и ложным воспоминаниям, и это привело их к убеждению, что и циклы у них синхронны.

Однако сезонность размножения наблюдается и у людей. Если вам в начальной школе приходилось смотреть на одноклассников и ненавидеть всех, с кем у вас общий день рождения, тут дело не только в иронии судьбы, заставляющей делиться тортиком. У других животных вроде наших друзей лемуров и вкусненьких саймири сезонность размножения вызвана давлением факторов среды (сезонными колебаниями доступности пищи, присутствием хищников). А как узнать, что наступил нужный сезон? Точно так же, как мы узнаем, что время года сменилось: по подсказкам вроде яркости солнечного света.

В тех климатических поясах, где яркость солнечного света меняется в течение года, у рождаемости есть выраженные пики и провалы. Сезонность рождения гораздо ярче выражена в северных широтах, где недостаток солнечного света действительно является проблемой, а в уютных экваториальных регионах она сведена к минимуму.

Если сопоставить дни рождения детей на дальнем-дальнем Севере, на 70,7° северной широты, на острове Улукхаток в Арктической Канаде, с теми, кто живет в несколько более умеренном климате Папуа – Новой Гвинеи на 4° южной широты, мы заметим очевидную разницу в сезонности рождения. И дело не только в погоде за окном (а если и в ней, то еще и в том, чем людям нравится заниматься при такой погоде). Дети на Улукхатоке рождаются в самом конце зимы и ранней весной, а значит, зачинают их весной и летом, что гораздо больше говорит о том, что предпочитают делать люди в хорошую погоду, чем о требованиях эволюции. Зачать человеческого детеныша можно когда угодно, а не только в «подходящее время». Распределение дней рождения в исследованиях Папуа – Новой Гвинеи не имело ничего общего с картиной, которую наблюдали на Улукхатоке, однако оно говорило об обществе, занимавшемся зачатием, ровно столько же.

В одном сообществе, где выращивают и, откровенно говоря, фетишизируют ямс, принят такой строгий запрет на секс в месяцы жизненно важного сбора урожая ямса, что об этом не разрешается даже шутить. Неудивительно, что у них мощный пик рождаемости в октябре – через девять месяцев после того, как в январе запрет снимается.

В городских сообществах северного полушария рождаемость имеет отчетливо выраженный сезонный характер с пиком преимущественно с июля по сентябрь. Октябрь в северных широтах – самое подходящее время для зачатия, после чего и рождаются июльские дети. Чем ближе к югу, тем сильнее сдвигается этот период: в тропиках люди чаще рождаются с сентября по декабрь, а в южном полушарии – с января до начала лета.

Однако мы, люди, никто без диктата культуры, поэтому в мире повсеместно так много Львов и Дев – а все из-за рождественских (новогодних, зимних) праздников (рис. 5.1). Сезонность рождения колеблется в наших больших городских сообществах даже в зависимости от классовой принадлежности и уровня образования: есть данные, что родители, которые могут себе позволить выбирать, подгадывают время рождения ребенка так, чтобы, например, обеспечить ему оптимальное начало обучения в школе. Как этим дальновидным родителям удаются подобные фокусы, другой вопрос, поскольку у человеческой беременности есть еще одна удивительная особенность: мы просто отвратительно умеем зачинать детей.

Рис. 5.1. Сезонность рождаемости в разных широтах. Данные по странам в зависимости от местоположения столицы. UNdata, United Nations Statistical Division (данные на 2022 год; звездочкой отмечены маленькие выборки). Обратите внимание, что для 0–10° южной широты данные отсутствуют

Даже если нам удается забеременеть, шансов родить у нас все равно гораздо меньше, чем у наших родственников-приматов. Примерно двадцать-тридцать процентов оплодотворенных яйцеклеток живет меньше пяти недель – это настолько мало, что многие женщины даже не успевают узнать, что у них наступила так называемая «биохимическая беременность». Еще тридцать процентов беременностей заканчиваются выкидышами. Между тем бабуины, которые не в состоянии даже управиться с тестом на беременность, получат веселого крошку-бабуина в восьмидесяти пяти процентах случаев имплантации эмбриона.

У людей необычайно высока доля неудачных беременностей, то есть выкидышей, и мы один из крайне немногочисленных видов⁵¹, у которых бывают специфические осложнения беременности вроде преэклампсии, когда артериальное давление выходит из-под контроля и за этим следуют судороги, а иногда даже смерть как довольно-таки жесткий сценарный ход, если дело происходит в костюмированной драме, время действия которой – двадцатые годы прошлого века⁵².

Так почему у нас так плохо получаются дети? Существуют два взаимосвязанных фактора, и один из них более или менее компенсирует другой: нам редко удается забеременеть в тот или иной конкретный менструальный цикл, зато у нас много менструальных циклов и, соответственно, много попыток. Циклы круглый год – хороший способ компенсировать наши паршивые показатели успеха.

С нашей стороны и правда круто устраивать себе месячные круглый год: с одной стороны, это говорит о том, что по сравнению с нашими родичами-приматами люди очень устойчивы к стрессогенной среде. С точки зрения доступности пищи у шимпанзе меньше возможностей, чем у нас: голодные месяцы у них и правда голодные настолько, что просто невозможно зачать детеныша, поскольку материнский организм включает режим аменореи: самка отключает репродуктивную функцию и перестает вырабатывать яйцеклетки. Между тем наши женщины, если они здоровы и нормально питаются, могут ожидать, что на протяжении жизни у них будет около четырехсот пятидесяти менструальных циклов, то есть месячных. Это и в самом деле гораздо больше, чем мы могли бы ожидать, если бы несколько напористее исследовали границы своих репродуктивных возможностей. Если бы мы жили в одном из множества сообществ, чей образ жизни не базируется на наличии супермаркета, мы бы кормили детей грудью не несколько месяцев, а несколько лет, у нас было бы больше детей, чем нынешние один-два на семью в среднем, и у нас уходило бы больше времени на беременность и/или лактацию и, соответственно, меньше на нормальные месячные⁵³.

Живущие на Бали догоны, земледельцы, чей образ жизни не базируется на наличии супермаркета, придерживаются, как говорят демографы, режима «природной фертильности» – это означает, что они просто не прибегают к тем средствам контрацепции, за которые надо платить⁵⁴. У них за весь период детородного возраста бывает около ста менструальных циклов. Надо учесть, что перенасыщенность организма гормонами яичников, которые повышаются у нас каждый раз во время менструации, повышает риск болезней, зависимых от гормонального фона, в том числе и рака груди. Еще в XVII веке врачи отмечали, что у женщин, ставших монахинями (предположительно целомудренных и бездетных), повышается риск рака груди.

Однако есть у нас менструальный цикл или нет, сам факт, что мы способны обеспечивать его ежемесячно, по-прежнему изумляет. Таких менструаций, как у современных женщин, нет больше ни у одного животного, более того, у большинства видов в принципе нет никаких менструаций. Мы и наши двоюродные сестры-обезьяны Старого Света, бесхвостые и человекообразные, и еще прыгунчики и два вида летучих мышей – вот, собственно, и все животные на свете, которые решили, что для регулировки размножения стоит выделять некоторые расходные материалы с кровью, и это механизм адаптации.

Прежде всего, разумеется, надо понять, почему у женщин вообще есть циклы, что совершенно не обязательно, согласно очень интересному подкастуPERIOD, ведущая которого, Кейт Клэнси, сама по себе очень интересный антрополог. Затем придется преодолеть некоторые серьезные культурные сложности – и нет, речь идет не о табу вроде «менструальных хижин», о которых первые антропологи оставили столько заметок, но о том, что происходит прямо здесь и сейчас, в развитых странах.

Мысль о том, что женщины во время некоторых фаз менструального цикла становятся «нечистыми», многие годы довольно настойчиво подкреплялась «научными фактами». Высказывались довольно занятные предположения, что будто бы женщины во время менструации выделяют некий «менотоксин» – ядовитое вещество, которое губит посевы, а у младенцев вызывает астму и колики⁵⁵. Это удалось опровергнуть в результате крайне смелого экспериментального исследования, в ходе которого женщин во время месячных и в период их отсутствия просили трогать цветы, а потом смотрели, что произойдет с этими цветами⁵⁶. Не то чтобы передовые научные методы, но все же шаг вперед по сравнению с работами исследователей (мужчин), которые пытались выявить эволюционную роль менструации, подсчитывая, сколько чаевых получают стриптизерши в разные дни месяца⁵⁷.

Как ни смехотворно это звучит, подобные токсичные во всех смыслах идеи применялись и при изучении эволюции человеческого размножения. Менструация, которая служит для уничтожения некачественных сперматозоидов, защищает от некоторых болезней, являясь частью цикла иммунитета или «отбирает» жизнеспособные эмбрионы – это, пожалуй, все-таки полезнее с эволюционной точки зрения, чем способность раз в месяц нанести незначительные повреждения цветочной композиции в центре банкетного стола.

Некоторые ученые ХХ века (и некоторые охотники на ведьм XVII века) очень удивились бы, узнав, что женщины вовсе не выделяют никаких ядов во время менструации и что для сперматозоидов и сопровождающих их патогенов мы не более губительны, чем для цветов. А вот идея «разборчивой матки» довольно интересна. Она предполагает, что у женщин есть какой-то встроенный механизм, который определяет, сколько энергии мы собираемся инвестировать в ту или иную беременность. Кроме того, она предполагает, что у нас есть причины для такой разборчивости, поскольку не все комбинации яйцеклетки и сперматозоида являются высококачественными. Это, вероятно, объяснило бы наши никуда не годные показатели успеха при беременности: мы просто не вырабатываем столько хороших эмбрионов, сколько другие виды.

Мы, подобно обезьянам старого света, прыгунчикам и упомянутым летучим мышам, занимаемся сексом, как вы помните, когда заблагорассудится. Это означает, что к тому времени, когда мы будем готовы к оплодотворению своих яйцеклеток, они уже успеют созреть и немного залежаться – и будут несколько более склонны к генетическим сбоям. Если мы допустим, чтобы такие нежизнеспособные эмбрионы пили нашу кровь (чем и занимаются эмбрионы человека, приматов, прыгунчиков и упомянутых летучих мышей), это, откровенно говоря, будет пустой тратой крови. Лучше просто выбросить все и начать заново.

А может быть, вся затея с менструацией – это просто превентивный удар, который наносит мать в борьбе за свою матку, поскольку наши эмбрионы по природе своей оккупанты и кровопийцы. У животных, у которых нет месячных, подготовку к беременности запускает собственно наличие эмбриона. У животных вроде нас (а также обезьян, прыгунчиков и летучих мышей) мать располагает встроенным механизмом контроля качества, который очищает матку от тканей, сохраняющих беременность, если что-то не заладилось. Так что, по-видимому, ежемесячные кровотечения и связанные с ними неудобства – это просто досадный побочный эффект наших высоких стандартов качества. (Поздравляю! Если вы это читаете, значит, вы высококачественный эмбрион.)

Есть и еще одно, последнее препятствие⁵⁸ к тому, чтобы забеременеть, и оно состоит в том, что для этого необходима взрослая самка. Помните наш парадокс с крупными самцами и маленькими самками? Так вот, хотя может сложиться впечатление, будто взрослые самки кругом кишмя кишат, однако им, чтобы вырасти и стать взрослыми самками, нужны существенные инвестиции. Это подводит нас ко второму важнейшему аспекту истории жизни: к необходимости выбирать, когда перестать растить самих себя и начать растить следующее поколение. История жизни может быть не только быстрой и медленной: момент, когда вы делаете зачатие возможным, – понятие растяжимое, и это в основном и определяет, как живут все животные на нашей планете, в том числе и мы. Разница между созданием самого себя и созданием кого-то другого и есть та грань, которая отделяет ребенка от взрослого⁵⁹. Сколько времени мы проведем в левой части уравнения – это и есть продолжительность нашего детства.

Из главы 2 мы знаем, что есть некоторые (фрагментарные) правила, определяющие, насколько быстро или медленно живет животное. Неудивительно, что похожие рассуждения натолкнули нас на мысль о двух стратегиях истории жизни применительно к детству. На одном конце спектра у нас животные, которые быстро растут и медленно размножаются. На другом – те, которые растут медленно, а размножаются быстро (относительно). Например, кошки ловко размножаются, если им позволить, и многие лапочки-пушистики изумляли своих владельцев тем, что умудрялись забеременеть в нежном возрасте шести месяцев. Кошка готова размножаться, прожив на этом свете всего три процента отведенного ей времени⁶⁰. А гренландские полярные акулы дожидаются более почтенного возраста, лет ста пятидесяти, то есть живут в идиллическом детском мирке добрых тридцать семь процентов своего неспешного века (как предполагают, он длится лет четыреста).

А как же мы и наши родичи-приматы? Мы достигаем зрелости годам к пятнадцати, а доживаем, скажем, до восьмидесяти, так что тратим на детство восемнадцать-двадцать процентов жизни и новых людей в это время не делаем. Орангутаны, не особенно славящиеся динамичностью, достигают репродуктивного возраста где-то между шестью и одиннадцатью годами. Гориллы, шимпанзе и бонобо включаются в процесс примерно в семь лет, но лишь в неволе. В дикой природе шимпанзе и бонобо начинают репродуктивную жизнь лишь на несколько лет позднее, ближе к девяти-десяти годам.

Вот тут-то и начинается самое интересное. Продолжительность детства – насколько быстро мы достигаем репродуктивного статуса – не незыблема. Она может меняться, адаптироваться. А раз она может адаптироваться, можете поставить последний грош на то, что мы ее адаптировали, а вместе с ней и всю нашу стратегию истории жизни. Вот о чем мы говорим в этой книге: как мы, люди, распорядились картами, которые нам сдали, и как мы и сегодня продолжаем настраивать свои основные рабочие параметры. А если так, на какие рычаги мы давим, чтобы изменить этот фундаментальный аспект своей стратегии истории жизни?

Ну что ж. Прежде всего, чтобы особь примата, оборудованная женскими половыми органами, размножилась после спаривания, нужно, чтобы она удовлетворяла двум условиям: была половозрелой и способной выносить детеныша. И то и другое требует энергии и гораздо сильнее, чем вы, возможно, думаете, зависит от среды. Например, достижение половой зрелости у самок приматов зависит не только от возраста или генетики, но очень сильно связана также с питанием и накоплением жира.

Молодые самки макак-резусов⁶¹, которые придерживались диеты с высоким содержанием жиров, достигали половой зрелости на несколько месяцев раньше своих нормально питавшихся товарок. Они не становились ни жирнее, ни крупнее, просто раньше достигали репродуктивного статуса, поскольку эволюция все-таки хочет, чтобы вы быстрее начинали делать детей, а не толстели. Верно и противоположное: у двух самок орангутанов, страдавших расстройством пищевого поведения, первый менструальный цикл начался гораздо позднее, чем у тучной самки.

В неволе животные обычно достигают репродуктивного возраста гораздо раньше, чем их дикие сородичи. Это принято объяснять влиянием спокойной размеренной жизни, которую ведут купающиеся в роскоши человекообразные обезьяны в неволе, в противоположность спокойной размеренной жизни, перемежающейся эпизодами жуткого насилия, социального секса, нападений охотников, которую ведут такие же обезьяны в дикой природе. Интересно, что это не относится к гориллам, которые к семи годам готовы производить новых горилл независимо от того, где они живут, в зоопарке или на воле. Это говорит о том, что, несмотря на постоянные угрозы нападения хищников и на статус исчезающего вида, в дикой природе гориллы все-таки достигают идеального энергетического баланса. Конечно, трудно переесть, если ешь исключительно листья.

Похоже, без определенного количества жира невозможно обеспечить гормональные изменения, которые, в свою очередь, запускают процесс полового созревания – изменений, без которых детеныш не превратится в потенциального производителя. Так обстоит дело у приматов, по крайней мере у самок. Это связывают с тем, что жировая клетчатка – один из немногих источников гормона эстрогена в организме, помимо собственно половых органов, и чем больше жировые запасы, тем выше может быть уровень эстрогена. У девочек, у которых выше процент жира в организме, первые месячные, как правило, наступают раньше. И мы тешим себя мыслью, что в этом есть эволюционный смысл, как и в сезонном размножении: ни к чему приниматься за изготовление детей, если у тебя нет энергетических запасов, которые обеспечат успех в этом нелегком деле.

В целом принято думать, что современный образ жизни человека с самым что ни на есть положительным энергетическим сальдо и является причиной того, что первая менструация у девочек наступает во все более раннем возрасте. Мы подозреваем, что в прошлом половая зрелость у девочек наступала значительно позднее, чем сегодня, поскольку в сообществах, живущих без чудовищно огромных вливаний энергии в виде рисово-фруктовых хлопьев для завтрака, первые месячные у девочек наступают примерно лет в двенадцать, не раньше. В ходе масштабных исследований, проведенных в развитых сообществах, дружески расположенных к рисово-фруктовым хлопьям, была выявлена связь между ожирением у детей и наступлением половой зрелости у девочек.

Именно это позволило выдающейся исследовательнице Роуз Фриш⁶² выдвинуть гипотезу «критической массы тела». Она заключила, что существует нижний порог уровня жира в организме, и, если его преодолеть, организм подаст репродуктивной системе сигнал, что пора включаться. Роуз Фриш изучала спортсменок, и ее исследования легли в основу общепринятого представления о том, что у самки человека должно быть не меньше семнадцати – двадцати двух процентов жира в организме, чтобы быть фертильной, и чем раньше этот показатель будет достигнут, тем раньше настанет детородный период.

В дальнейшем генетические исследования выявили целый ряд локаций в геноме человека, отвечающих за то, когда у девочки начнутся месячные. Считают, что многие гены регулируют функции тех же гормонов и набора веса, поэтому, вероятно, петля обратной связи в организме устроена несколько сложнее, чем простая модель «туда калории, сюда гормоны». Половое созревание у мальчиков, которое сводится к достаточно медленным изменениям в размерах половых желез и выработке гормонов, труднее отследить: оно не знаменуется конкретным событием, как у девочек. К тому же оно значительно хуже изучено, по причинам, которые, подозреваю, вызваны неврозами, глубоко укоренившимися в культуре тех сообществ, которые проводят исследования репродуктивной системы человека.

Так или иначе, выявить причины, запускающие выработку половых гормонов и появление миллионов жидких усиков, оказалось гораздо труднее, так что присяжные пока так и не вынесли вердикт, что же считать главным фактором, влияющим на возраст наступления половой зрелости у мальчиков⁶³. Однако в ходе исследований большого количества мальчиков на протяжении длительных периодов было установлено, что у них, как и у девочек, вес в детстве влияет на возраст наступления пубертата: чем больше вес, тем раньше наступает пубертат. Мальчики отстают от девочек на год-другой, однако наблюдения за возрастом, в котором они переступают этот порог, показывают, что в соответствии с тенденцией набирать больше жира в детстве половая зрелость настает все раньше и раньше.

Не исключено, что важно не просто количество пищи, поступающей в ваш организм, но и то, что именно вы едите. Обширное обследование детей, проведенное в Китае, выявило, что высококачественная диета связана с более поздним наступлением пубертата, однако количество жира в организме по-прежнему играет роль. Масштабные исследования, проводившиеся в других странах, подтверждают: то, в каком возрасте ты сможешь размножаться, зависит не только от количества еды, но и от ее качественных показателей. Если в рационе чуть меньше мяса и колы и чуть больше клетчатки и изофлавонов (это такие волшебные эстрогеноподобные вещества, которых много в бобовых и орехах), это, похоже, дает подросткам больше времени на то, чтобы отрастить скелет и все остальное, прежде чем очертя голову бросаться в энергетический омут размножения.

Исследование, проведенное в Тайбэйском медицинском университете, показало, что каждый грамм животного белка в день приближает возраст первых месячных у девочки на два месяца. Правда, здесь тоже налицо некий цикл, поскольку, чем раньше у матери наступила половая зрелость, тем крупнее у нее будут дети – и у них самих половая зрелость тоже наступит раньше. Где-то у нас в голове звучит тихий, но настойчивый голосок, требующий, чтобы мы нагуливали жир, ведь тогда у нас будет больше детей.

Одержимость жиром не ограничивается детскими годами. Иначе чем можно объяснить закуску к пиву?) Жир нужен самкам не только для того, чтобы достичь половой зрелости. Им нужно сохранять способность размножаться, то есть успешно выносить беременность. Женщины, страдающие расстройствами пищевого поведения, кормящие матери и профессиональные спортсменки с низким процентом жира в организме, особенно гимнастки и танцовщицы, нередко настолько недобирают калорий, что у них совсем прекращаются месячные. Если доля жира в организме меньше той самой отметки в семнадцать – двадцать два процента, у женщин не может быть овуляции, и менструальный цикл отключается. В большинстве случаев его удается восстановить, снизив энергетические затраты и повысив долю жира, но сам факт, что в трудных обстоятельствах система, в сущности, выходит из строя, указывает на то, как важна роль жира в размножении человека.

Мало того, что у нас есть нижний порог уровня жира, необходимого для размножения, нам вообще требуется гораздо больше жира, чем другим приматам. Наши лабораторные самки резусов удерживают долю жира в рамках от восьми до восемнадцати процентов, а женщинам, у которых доля меньше семнадцати процентов, трудно размножаться. Однако это ерунда по сравнению с шимпанзе. Недавнее исследование показало, что в организме самки шимпанзе от нуля до девяти процентов жира, а ведь эти обезьяны гораздо ближе к нам, чем макаки, с точки зрения эволюционной истории. Исследователи, притаившиеся в Национальном парке Амбосели в Кении с духовыми ружьями, заряженными транквилизаторами, обнаружили, что самки бабуинов в дикой природе вполне довольствуются двумя процентами. Однако – и эту оговорку надо держать в голове, размышляя об адаптации, – самки бабуинов, сумевшие организовать себе безбедную жизнь на помойке за отелем «Лодж», набирали двадцать три процента жира в организме. Угадайте, на что они тратили всю эту дополнительную энергию? Чем они в основном занимались? Правильно, рожали больше детенышей.

Это подводит нас к следующему соображению, которое следует учитывать, рассуждая о том, как мы делаем детей. Зачем нам столько жира? Одна из гипотез, почему у нас в целом так много жира внутри и снаружи, состоит в том, что люди привыкли жить в условиях неопределенности. На протяжении нашей эволюции источники пищи при всем их богатстве и разнообразии не отличались сезонной предсказуемостью, а особенность нашей экологической ниши в том и состоит, чтобы находить новые съедобные вещи и новые способы их съесть и не умереть. Гораздо безопаснее таскать необходимую энергию при себе, чем рассчитывать, что окружающая среда вдруг расщедрится. Отчасти этот механизм заметен по сезонности размножения приматов или отсутствию таковой, например, когда благоразумная обезьянка саймири подгадывает, чтобы ее детеныши родились в период изобилия, поскольку она, в отличие от нас, не носит с собой запасы жира.

В том, чтобы запасать жир, есть свои преимущества. Например, белые медведи живут, бросаясь из крайности в крайность: то объедаются, то голодают. Огромное количество жира, которое умудряются накопить самки за тучные месяцы, позволяет им не просто пережить тощие, но и выдержать все энергетические расходы на размножение во время спячки⁶⁴. Для множества видов, чье сезонное меню колеблется от «уйма» до «ой», запасать жир – это способ поддерживать энергетический баланс.

Однако у этого есть и отрицательные стороны. Прежде всего, чтобы таскать большое тело, нужно много энергии. К тому же, как весьма деликатно отметили исследователи, наблюдавшие жизнь довольно пухлых макак на деревьях, лишний груз приводит к нежелательным последствиям при «терминально-веточном питании», как они выразились, – то есть когда в сухой сезон общипываешь тонкий конец ветки, поддерживающей твой вес⁶⁵. Те же самые исследователи указали, что, хотя лабораторным обезьянам жир полезен, дикие макаки должны быть проворными и ловкими, чтобы задействовать все источники пищи, без которых им не выжить. Они просто не могут позволить себе инвестиции в жир, в то время как мы предаемся им самозабвенно. А кому в первую очередь выгодны наши жировые запасы? Следующему поколению.

Глава шестая
Скорее-скорее пирог испеки! Радости беременности

 
Душенька-пекарь, возьми-ка муки,
Скорее-скорее пирог испеки!
 

В предыдущих главах мы поговорили о самых разных сложных схемах, которые используют приматы, чтобы порождать потомство. Многое было сказано о конкуренции самцов, детоубийстве, сложностях создания пар, а в конце мы великодушно снизошли и до самок. Было, прямо скажем, непросто обеспечить себе зачатие, и мы бегло рассмотрели разные факторы, которые, вероятно, привели к тому, что у самцов и самок разная продолжительность периода роста и развития. Однако мы почти не коснулись собственно выращивания младенца в утробе – а ведь это, как вы наверняка понимаете, имеет некоторое отношение к организации детства.

В ходе истории жизни хронология компромиссов, определяющих наше детство, начинается даже до момента зачатия и, как мы узнаем из дальнейших глав, у некоторых наших ближайших родственников превращается в своего рода бесконечный цикл взаимозависимости⁶⁶. Однако из всех вариантов инвестирования при размножении нашего вида, пожалуй, наиболее очевидной переменной является время, которое тратится на истощение сил старшего поколения при создании следующего.

Беременность – в том виде и той продолжительности, как у нас, – тоже адаптивна. Вспомним главу 2, где мы говорили о незрелорождающихся, беспомощных крысятах и сравнивали их со зрелорождающимися, готовыми к самостоятельной жизни жирафятами. Можно делать инвестиции очень рано, еще во время беременности, и растить в себе жирафенка целую вечность, зато потом он родится готовеньким, а можно отложить инвестиции на потом, когда родятся крошечные крысята, которым потребуется вся энергия, какую только может дать пицца.

Однако родительские инвестиции – это не «или – или». Как вы, должно быть, знаете по собственному опыту или по опыту близких знакомых, у которых есть детеныши нашего вида, мы относимся к категории незрелорождающихся беспомощных младенцев. Но почему? Какая муха укусила нас, пока мы брели по эволюционному ландшафту, что теперь мы предпочитаем больших, тяжелых, лысых детей? Не самое полезное приобретение, когда надо сражаться с пещерным львом⁶⁷. Эта глава посвящена именно инвестициям, которые нам необходимо сделать от зачатия до собственно рождения детеныша, который, как можно надеяться, вырастет человеком, – и мы разберем, почему мы прекращаем эти инвестиции на настолько раннем этапе.

Эта глава обернулась по большей части самонаблюдением, поскольку была написана автором во время беременности, и я исходила из предположения, что тема беременности покажется мне крайне увлекательной, раз это со мной происходит, и у меня возникнет непреодолимое стремление написать об этом. Однако, если бы не тот факт, что беременность играет крайне важную роль с эволюционной точки зрения, у меня не возникло бы ни малейшего желания написать о ней⁶⁸. Есть женщины, для которых беременность – особая, чарующая пора, проникнутая яркими эмоциями, но в моем случае все оказалось ожидаемым⁶⁹, а весь процесс показался мне настолько затянутым и скучным, что я и сама не могла толком сосредоточиться на сюжете, а уж тем более заставить сосредоточиться кого-то другого. Как я ни старалась найти хоть что-то интересное, чтобы продемонстрировать высокоадаптивную природу человеческой беременности во всей ее важности, в результате в голову лезли в основном мысли о том, как я соскучилась по американскому фастфуду, а с течением времени – еще и по своим ногам.

Как выяснилось, это, собственно, и все. Человеческая беременность при удачном стечении обстоятельств не должна быть полна ярких событий. Это просто девятимесячный марафон досадных неудобств, которые в моем случае были довольно невелики – за что я благодарна – и ни на что особенно не повлияли, кроме обхвата талии⁷⁰. Но так бывает не всегда. Беременность у человека обладает целым рядом особенностей, в частности, потенциально может оказаться смертельной, а это как-то не очень адаптивно на первый взгляд. К тому же она в принципе стала возможной благодаря механизму адаптации, который может считаться одним из самых странных в жизни млекопитающих за всю их историю.

Мы плацентарные млекопитающие, и такое определение позволяет нам обособиться от яйцекладущих диковин вроде утконоса, а также от более распространенных сумчатых вроде кенгуру, тасманийского дьявола и глубоко непонятого и неправильно с научной точки зрения называемого североамериканского поссума. Быть плацентарным млекопитающим – очень странный опыт, даже страннее, чем быть яйцекладущим. Яйца-то были всегда. Прибавить к яйцам молоко, благодаря чему утконос добился статуса млекопитающего, строго говоря, даже кошерно⁷¹. Напротив, плацента в эволюционной хронологии до нас не встречалась. Это небольшой орган, который формируется в организме плацентарных млекопитающих во время беременности и только на время беременности и служит своего рода фильтром между матерью и плодом, который иначе воспринимался бы как инородное тело и, соответственно, отторгался бы.

Плаценты необходимы для продолжительной осады, которую ведет эмбрион по отношению к своей млекопитающей матери, и именно поэтому сумчатые вроде поссумов носят своих крошечных детенышей в больших защитных сумках: их рудиментарные плаценты просто не могут поддержать существование плода больше нескольких дней, поэтому их детеныши вынуждены рождаться в своего рода «маточное чистилище», или во внешнюю матку – в сумку. Плацента отфильтровывает отходы и все, что может навредить плоду, а также доставляет ему материнские антитела, защищающие ребенка, и насыщают его непрерывным потоком растворенных в крови питательных веществ – вполне в духе графини Батори⁷².

Пока что все достаточно странно, но подождите. Плацента – это, строго говоря, не человеческий орган. Генетический код, который велит организму вырабатывать синцитин – вещество, создающее плаценту, – на самом деле заимствован из РНК-вируса. Примерно сто тридцать миллионов лет назад что-то в нас ухватило кусочек другого чего-то, что мы теперь называем эндогенным ретровирусом человека (HERV-W), и задействовало его способность вырабатывать синцитин для создания плаценты, чтобы мы могли сбалансированно выращивать свое потомство внутри, а не снаружи, где оно становится вкусными яйцевидными конфетками для хищников. Кооптировать вирусную ДНК – да уж, странный шаг, хотя и не такой уж необычный, в сущности: раз уж вирусы могут адаптировать нас под свои нужды, будет только честно, если мы время от времени будем отвечать им тем же.

Главное в другом: у человекообразных обезьян вроде нас плаценты сами по себе очень странные. Мало того что их создают адаптированные вирусные РНК – вот ведь жуть! – они еще и отправляют организму матери всякого рода зашифрованные команды. Плаценты у приматов и только у приматов отвечают за гормональные сигналы, не позволяющие матери отторгать плод. Плаценты приматов регулируют выработку гормона кортиколиберина, название которого запоминать не обязательно, достаточно помнить, что он влияет на то, когда именно ребенок родится. Время тут очень важно, а если вырабатывать весь кортиколиберин в плаценте, а не в мозге, как Пиццекрыса, дети рождаются позднее.

По-видимому, это часть закономерности, которая наглядно прослеживается в человеческих беременностях. Наша плацента – система не только фильтрации, но и инфильтрации. Плацента крепится непосредственно к стенке матки и поставляет внутрь все необходимое для роста ребенка. Однако она обеспечивает ему не просто больше доступа к питательным веществам, но и больше контроля над матерью, чем у других видов приматов. Человеческая плацента регулирует питание плода и, что примечательно, ведет себя при этом крайне пристрастно – ставит интересы плода выше интересов матери, причем настолько, что, если что-то пойдет не так, это может нас убить.

В самом начале беременности эмбрион вторгается в систему кровообращения и перестраивает ее, создавая себе небольшую уютную гавань в материнском теле, где он может купаться в крови матери безо всяких ограничений. Плацента контролирует главные артерии, которые снабжают ребенка кровью, а значит, если ребенок почувствует, что недополучает питания, он может потребовать и получить через них больше крови. Давление у матери поднимается, и, если упустить этот момент, головные боли, вызванные повышенным давлением, и отеки, симптомы преэклампсии, могут быстро перейти в судороги, инсульт и смерть.

Человеческая плацента обожает посылать матери гормональные сообщения о желаниях ребенка. Она вырабатывает человеческий плацентарный лактоген (еще одно сложное название, которое необязательно запоминать), который велит организму матери вырабатывать после еды больше вкусных, питательных сахаров, а если ее организм активно старается это уравновесить, вырабатывая больше инсулина, начинается сахарная война на истощение – гестационный диабет. Постоянная жажда и позывы к мочеиспусканию, слабость – да, это похоже по описанию на обычную беременность, но такой дисбаланс может привести к смерти или серьезным осложнениям в диапазоне от того, что ребенок будет слишком крупным, до вышеупомянутой преэклампсии. Гестационный диабет как патология вызывается своим же собственным ребенком и может не только подорвать силы матери, но и потенциально убить ребенка. Но в какой-то момент эволюционного пути мы решили, что ради роста в утробе можно смириться с дополнительными требованиями.

На первый взгляд все это какой-то ужасный, инвазивный, изнурительный способ делать детей. На второй взгляд это ужасный способ делать вообще любых детенышей. Однако для нас это единственно возможный способ родить нового человека – нашего, фирменного: толстого, большого и беспомощного. Это подводит нас к следующей примечательной особенности человеческих беременностей, которая оказалась для меня особенно существенной, когда обнаружилось, что я не могу утопить в вине начало крайне затяжной пандемии 2020 года. То, что у человека беременность длится девять месяцев, – это вранье. Мы вынашиваем детей не девять месяцев. На самом деле это девять месяцев, перерастающие в десять: сорок недель, причем плюс-минус две недели, – это абсолютно нормально. И даже здесь мы снова наступили на те же грабли: если поместить нас на шкалу истории жизни животных, мы окажемся – да, вы догадались – очень странными.

Все млекопитающие в ходе эволюции разработали процесс подготовки детеныша, который проходит наполовину внутри, наполовину снаружи: часть инвестиций в ребенка делается еще в утробе, а часть – после рождения. В этом весь смысл молока. Продолжительность беременности у млекопитающих выстроена в соответствии с этим. Один из способов охарактеризовать родительские инвестиции – оценить, сколько времени мы позволяем ребенку кооптироваться с матерью физически, то есть сколько длится беременность.

Вспомним о быстрых и медленных историях жизни из главы 2 и увидим, что у больших и медленных млекопитающих в целом и беременность долгая и медленная, а у мелких животных срок ожидания меньше. Мама-Жирафиха весом в тонну создает свой шедевр около четырехсот тридцати дней, то есть год и два месяца, а наша добрая приятельница Пиццекрыса смастерит своих пять – двенадцать крысят всего-то за двадцать дней плюс-минус. А мы тем временем терпеливо выжидаем девять месяцев⁷³, когда же появится ребенок, который при рождении настолько физически беспомощен, что не может даже толком двигать головой.

Среди млекопитающих наблюдается и более общая закономерность: чем крупнее рассчитываешь быть, когда вырастешь, тем более «законченным» рождаешься, и детеныши очень крупных животных рождаются лучше подготовленными к жизни в большом мире, чем те, кто не стремится к таким высотам. Мелкие животные вроде нашей подруги-крысы вкладывают в беременность много сил, чтобы быстро вырастить детенышей, а более крупные не должны выделять на вынашивание потомства настолько большую часть ресурсов. А это, в свою очередь, заставляет вспомнить и то, что мы узнали о крысятах из главы 2: их мать не в состоянии запасти всю энергию, которая нужна ее детенышам, чтобы стать полнофункциональными крысами.

Беременность – это инвестиция в следующее поколение, причем инвестиция рискованная и истощающая ресурсы. Крупные животные играют в игру с дальним прицелом, уделяя особое внимание тому, чтобы их дорогостоящая беременность привела к рождению высококачественного детеныша, а мелкие распределяют ставки на целый помет в надежде, что хотя бы у нескольких детенышей все сложится благополучно. Потому-то жирафиха и занимается этим год с лишним, а Пиццекрыса – меньше месяца. Так что классический ответ на вопрос, почему у нас такая долгая беременность, состоит в том, что вырастить примата нелегко, и это дополнительное время нужно нам, чтобы обеспечить детенышам необходимую энергию. Долгая беременность позволяет нам вырастить плод не спеша.

Помните, в предыдущей главе мы говорили о важнейшей роли жировых запасов в способности иметь детей? Так вот, главное в беременности – насколько хорошо вам удается передать эти жировые запасы требовательному маленькому чужаку, который пролез к вам в матку. Наверняка вы слышали выражение «есть за двоих» – и в наши дни призыв «есть за двоих» звучит скорее как ожидание праздника, а не жесткая биологическая необходимость⁷⁴. Сегодня многие беременные во всем мире снижают калорийность рациона, особенно в третьем семестре, когда тучи несколько сгущаются. Как ни поразительно, но дополнительный расход калорий во время беременности – скорее гипотеза, чем доказанный факт, поскольку его очень трудно рассчитать при постоянных колебаниях массы тела и активности беременной женщины – и к тому же сложно уследить, что именно она ест. Развитые западные сообщества официально считают, что в третьем триместре это всего около двухсот лишних калорий в день, то есть меньше шарика мороженого (но десять соленых огурчиков).

У всех нас свои представления о наборе веса во время беременности, не всегда реалистичные⁷⁵, но наши толстые женщины обладают тем преимуществом, что могут носить дополнительные запасы в удобных местах – на бедрах, ягодицах и бюсте, – на случай, если придется сохранять беременность, когда окружающая среда перестанет снабжать их мороженым со вкусом арахисового масла. В отличие от Пиццекрысы, мы можем носить на себе достаточно энергии, чтобы не зависеть от любых продовольственных кризисов, из-за которых у других животных случаются выкидыши или даже спонтанно рассасывается развивающийся в утробе плод.

К счастью, в реальности у нас было очень мало возможностей проверить, как влияет на течение беременности снижение калорийности рациона. Лучше всего изучены последствия Нидерландской голодной зимы 1944/45 года, когда блокада Нидерландов привела к голоду в городах, и в самые тяжелые времена беременные женщины, по оценкам, получали где-то от 700 до 1400 калорий в день. Женщины, которые получали в третьем семестре меньше 1500 калорий в день (притом, что рекомендуемая норма – 2000) и либо теряли вес, либо набирали меньше полкило в неделю, рожали детей с весом примерно на триста граммов меньше нормы, но все же рожали. Похоже, мы устроены так, чтобы сохранять беременность даже в ситуациях, когда ресурсов мало или их количество колеблется, и если ради этого мы слегка перебираем мороженого – что ж, пусть так.

Способность запасать энергию и потенциально передавать ее определяет метаболические условия, и эти метаболические условия не высечены на генетических скрижалях, а в свою очередь отчасти определяются средой и рационом. В конце концов, мы то, что мы едим, а то, что мы едим, по-видимому, влияет на то, как растут дети в утробе матери. Приматы, в своей решимости адаптироваться и процветать распространившиеся по всей планете, занимают все возможные ниши и придерживаются всех возможных диет. Среди них есть почти исключительно насекомоядные вроде глазастых, но безмозглых лори⁷⁶, обретающихся у самого подножия генеалогического древа приматов, и узкоспециализированные листоядные, вроде горилл⁷⁷, на другом конце спектра.

Довольно долго существовала четкая грань между приматами, налегавшими на белки, и вдумчивыми жевунами – любителями плодов, зависящими от урожайных сезонов. Те, у кого были хорошие источники белков, растили детенышей в утробе быстрее всех, а те, кому приходилось потрудиться, чтобы добыть калории, естественно, растягивали этот период. Это отчасти объясняет, почему у приматов не наблюдается обычной для млекопитающих закономерности «у мелких короткая беременность, у крупных долгая». Дело в том, что у нас в отряде самые мелкие придерживаются белковой диеты, а более крупные животные с большей вероятностью предпочитают листья и плоды. Кто накачивается калориями, тот и должен быстрее вынашивать детенышей.

Однако гипотезу о том, что количество калорий определяет, сколько времени детеныш проведет в утробе, ставят под сомнения исследования, выявившие, что листоядные животные – и полуобезьяны-лемуры, и похожие на нас тонкотелые обезьяны – вынашивают детенышей пропорционально быстрее, чем питающиеся сладкими калорийными фруктами лемуры и макаки того же размера, что и тонкотелые обезьяны. Это неожиданно, если не учитывать, что важно еще и качество калорий и то, откуда они берутся. Листья как источник белков лучше, чем фрукты, а главное – доступны круглый год, в отличие от сезонных фруктов. Если речь идет о качественном белке, то не только долгопяты, но и некоторые другие приматы вселяют страх в других, более мелких и съедобных животных в округе. Мы знаем, что шимпанзе охотятся, а другие виды поедают падаль, то есть мертвый белок, однако ни шимпанзе, ни самый страшный хищник на планете – человек – не получает столько калорий из белка, сколько долгопят. (Даже современные американцы, эти апологеты потребления животного белка, добывают из продуктов животного происхождения только тридцать шесть процентов калорий – сравните со ста процентами, которых добились целеустремленные острозубые полуобезьяны.)

Нам, людям, есть что сказать о том, чего требует от нас беременность, а с появлением эволюционной науки мы нашли новые способы превознести старые идеи. Затяжная беременность – это на первый взгляд глупая и даже опасная идея: бегать по эволюционной саванне своего воображения, мечтать о соленых огурчиках и мороженом со вкусом арахисового масла…⁷⁸ Современная медицина и люди в целом считают беременных женщин едва ли не самой беззащитной группой населения, подверженной большому риску. Опасностей, грозящих будущей матери, так много, что и не перечислишь: даже упомянутое мороженое может оказаться плохо пастеризованным. А от соленых огурчиков повышается давление. Бегать? По саванне? На жаре?! Да это же верная смерть. Список всего, что беременная женщина должна и не должна делать в индустриально развитом мире, – выдающийся пример того, какой рискованной мы считаем беременность. Мы остро ощущаем, как велика вероятность, что все это к добру не приведет, даже если для многих неожиданностью будет узнать, что выкидышем заканчивается каждая третья беременность.

Мы как вид очень боимся за своих беременных, а когда мы боимся, мы начинаем суетиться и причитать. Из-за этой суеты на планете появилось полным-полно табу, из-за которых беременные женщины только страдают⁷⁹. Во многих местах приняты (или были приняты до недавнего времени) правила, что можно и чего нельзя есть во время беременности.

Ничего слишком острого в Перу, никаких ананасов в Бангладеш. В Намибии, если есть рыбу, у ребенка будут рыбьи глаза, а в Боливии опасно есть рыбу с зубами, ведь зубы могут перерезать пуповину. Нужно очень внимательно следить, мясо каких животных ест будущая мать, поскольку в Танзании дети будут вести себя как все, что вошло в меню. Если съесть кого-то, кто странно ходит, вроде рептилий, у ребенка будет некрасивая походка – так считают в Центральноафриканской Республике. В Нигерии съеденные матерью улитки сделают отпрыска ленивым, а если съесть лягушку в Китае, ребенок будет непослушным. Если поесть верблюжатины в Нигере, беременность продлится год, правда, тот же риск несут в себе и другие продукты – манго в Непале и Индии, папайя в Индии и Таиланде. Холодную еду не рекомендуют в Буркина-Фасо, а есть кислое категорически запрещают во Вьетнаме. Тайские дети тупеют от кофеиносодержащих напитков, а замбийские лысеют от яиц.

За каждым из этих правил, как и за любыми пищевыми табу, стоит целая сокровищница интереснейших антропологических данных. Часто встречаются запреты на мясо или яйца, что несколько противоречит здравому смыслу, поскольку мясо – богатый источник питательных веществ, а ребенку стоит обеспечить хорошее питание. Но во многих человеческих культурах считают нужным притормозить потребление бекона по вполне разумной причине, ведь бекон – слишком уж богатый источник питательных веществ. Как мы видели в предыдущей главе, слишком крупный ребенок – это двойной риск: преэклампсии и диабета. В некоторых областях Ганы беременным женщинам не разрешают пить молоко, чтобы они сами или их дети не набрали слишком много веса и избежали трудных родов. Однако у некоторых табу, по-видимому, нет научной основы, например, у запрета на зеленые листовые овощи в Эфиопии⁸⁰. Бывают и табу, не связанные с пищей, например, сулящие несчастье тем гватемальским матерям, которые случайно не вовремя посмотрят в небо, ведь если увидишь солнечное затмение, у ребенка будет волчья пасть.

Но вдруг и правда во время беременности – или зачатия – можно сделать что-то такое, что повлияет на будущего ребенка? Есть, безусловно, одна переменная, которая, похоже, интересует всех, и эволюционные антропологи разделяют с основной частью человеческой популяции интерес к биологическому полу⁸¹ как средству передачи генетического материала из поколения в поколение.

Пожалуй, никто из приматов не был так знаменит убийственной одержимостью этим вопросом, как печально известный английский король Генрих VIII⁸². Популярная история обвиняет Генриха в том, что он порвал с католической церковью, поскольку та не разрешила ему развестись с первой женой. После этого он начал жениться серийно, так как за двадцать три года первого брака, в остальном, как считается, не вызывавшего возражений, так и не сумел заполучить наследника мужского пола. Его второй жене Анне Болейн тоже не удалось родить мальчика; она продержалась три года, после чего ее обезглавили и заменили Джейн Сеймур, которая смогла родить Генриху сына, однако вскоре скончалась⁸³. Теперь-то мы знаем, что это была чудовищная несправедливость. Учитывая, что человеческие дочери обычно получаются из двух Х-хромосом⁸⁴, а женщины способны дать только одну, роковая вторая Х-хромосома неизбежно поступала из гамет Генриха. Его жены не могли выбирать биологический пол детей. Что бы они ни делали, это не изменило бы результат случайной генетической лотереи, которая определяет биологический пол, и у них в этом вопросе не было никакого права голоса. Или все-таки было?

В целом человеческие детеныши рождаются в соотношении сто один мальчик на сто девочек, то есть примерно пятьдесят процентов детей мужского пола на сорок девять процентов женского. Определяют биологический пол ровно две хромосомы, поэтому в целом вариантов только два – однако не всегда, – и эти два варианта, по-видимому, распределяются достаточно случайно, чтобы большинство животных, размножающихся половым путем, рожали поровну самцов и самок. А вот когда в этом соотношении намечается перекос, биологи приходят в страшное возбуждение. Если соотношение полов нарушено, следовательно, что-то его нарушает. Очевидно, если у каких-то животных в дикой природе наблюдается подобное несоответствие, у этого есть те или иные поведенческие объяснения.