Kitobni o'qish: «Повесть об Апостолах, Понтии Пилате и Симоне маге»

Первое издание этой книги имело подзаголовок «Деяния Апостолов, рассказанные Ремом, сыном Сидония-галла (В переводе со старофранцузского Бориса Романова, с собственным PostScriptum)».

На обложке: картина Альбрехта Дюрера «Четыре Апостола», 1526 год (из статьи Википедии «Четыре Апостола», Автор: Альбрехт Дюрер – The Yorck Project (2002) 10.000 Meisterwerke der Malerei (DVD-ROM), distributed by DIRECTMEDIA Publishing GmbH. ISBN: 3936122202., Общественное достояние, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=150421)

Предисловие

Большие художественные произведения о событиях евангельских времён появляются весьма редко. Можно вспомнить разве что «Камо грядеши» (“QuoVadis”) Генриха Сенкевича, «Серебряная чаша» Томаса Костейна, «Варавва» М. Корелли, «Иуда» Т. Гедберга или «Комиссия по делу Христа» О. Мандино.

К таким книгам, скажу без ложной скромности :) можно отнести и мою «Повесть об апостолах, Понтии Пилате и Симоне маге». Эта книга – увлекательно изложенная и расширенная автором версия канонической книги Нового Завета «Деяния святых апостолов».

Напомним читателю, что каноническая книга Нового Завета «Деяния святых Апостолов» (лат. ActusApostolorum или ActaApostolorum) повествует о событиях, происходивших вслед за евангельскими. Традиционно считается, что её автором является евангелист Лука, автор третьего Евангелия. Деяния начинаются с описания Вознесения, которым заканчивается Евангелие от Луки. Деяния – единственная книга Нового Завета, которая имеет характер исторической хроники. Среди других новозаветных книг она выделяется также необычайно широкой географией действия – от Иерусалима до Рима и большим количеством действующих лиц, многие из которых безусловно историчны и упоминаются в других исторических источниках.

«Повесть об апостолах, Понтии Пилате и Симоне маге» – это рассказ о тех же событиях молодого римлянина Реми Оттона, ставшего волею случая свидетелем и участником многих событий тех времён, происходивших в Иерусалиме. Если канонические «Деяния святых Апостолов» занимают объём около 40 страниц, то в “Повести об Апостолах…” почти 200 страниц (более трёсот в формате eBookна Amazon.com). Все события «Деяний святых Апостолов» изложены в моей книге гораздо более подробно, и, как положено в беллетристике, с увлекательными детективными сюжетами, которые при этом, как я полагаю, нисколько не противоречат книге Нового Завета – и при этом делают более понятными некоторые загадочные места канонической книги св. Луки.

В книге немало страниц посвящены не только христианской тематике, но и зороастризму, ессеям, и, отчасти, буддизму. Сюжет книги связан также со «спецслужбами» Понтия Пилата в Иудее: одно из главных действующих лиц на протяжении всего сюжете – офицер службы Афрания (того самого, который описан в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова).

Впервые моя книга «Повесть об апостолах, Понтии Пилате и Симоне маге» была опубликована в издательстве «Искусство СПб» в 1999 году небольшим тиражом, и с тех пор не переиздавалась. Книга, я думаю, может быть интересна всем, кто интересуется христианством, зороастризмом, буддизмом, иудаизмом, а также всем любителям приключенческого жанра.

На обложке – картина Дюрера «Четыре апостола» (Durer Albrecht. "Four Apostles"). Слева направо: апостолы Иоанн и Пётр, евангелист Лука и апостол Павел.

Теперь, после этого предисловия, предлагаю вниманию читателя повесть Реми Оттона.

Глава 1. Чудо Вознесения

Прошло сорок дней с тех пор, как из гробницы на краю Гефсиманского сада исчезло тело распятого на кресте Иисуса из Назарета, которого Его ученики называли Иисусом Христом и Спасителем, Мессией. В первые дни после загадочного исчезновения в Иерусалиме было много шума, – ведь все знали, что по просьбе первосвященника иудейского синедриона Каиафы гробница охранялась римскими легионерами. К вечеру третьего дня после казни, во второе воскресенье апреля, всему городу стало известно, что заграждавший вход в гробницу огромный камень с утра был кем-то отвален, а гробница в скале оказалась пуста, – лишь один лоскут от погребальных пелен нашли там легионеры каппадокийской когорты и не могли ничего объяснить. Хотя главные враги Назарянина саддукеи и говорили, что тело выкрадено учениками, но им никто не верил: все знали что именно саддукеи глаз не спускали с этой гробницы.

Однако не верили и ученикам Иисуса, которые утверждали, что Он воскрес на третий день после распятия на Голгофе: если даже их Учитель и воскресил из мертвых за месяц до своей казни Лазаря из пригорода, и многие были тому свидетели, то как человек может воскресить сам себя? Если Он являлся своим ученикам после смерти, то пусть они в это и верят, – так в конце концов рассудило большинство, и через месяц после казни в огромном Иерусалиме вряд ли было больше нескольких сотен людей, которые ещё обсуждали эту загадку. Каких только пророков и чудес не видел Иерусалим! Сотни лет стекались сюда чародеи и маги не только из Палестины, но и из Сирии, из Египта, других дальних стран! Иногда, бывало, и умирали здесь, или бывали убиты, но никто не воскрешал сам себя, это уж факт. Может быть Назарянин был самым великим из всех, кто проповедовал и совершал чудеса, но человек не может воскресить сам себя. Его ученики либо лгут, либо тронулись умом, – так думало большинство, кто слышал рассказы об этом. Так думал и я почти до того сорокового дня после загадочного происшествия в Гефсиманском саду.

За два дня до этого, – до того, как я стал свидетелем чуда, – мои родители, знакомые с некоторыми учениками Распятого, говорили меж собою, что те по-прежнему утверждают свое, – что воскресший из мертвых Иисус Христос несколько раз являлся им в теле, что Он жив и вновь учит их. И ещё – ученики якобы ожидают нового чуда: по закону Моисееву, что как первенцы в иудейских семьях должны быть принесены на сороковой день по рождении в храм Иерусалимский, так и первенец из мертвых всего рода человеческого должен явиться на сороковой день по Воскресении в небесный храм перед лицом Сущего, – так сказал один из учеников. Уже забытые было подробности последних дней и проповедей Распятого, и казни вновь и вновь обсуждались тем вечером, пожалуй впервые в моем присутствии.

Не знаю почему, но эти рассказы сильно взволновали меня. С мыслью о чуде я заснул и с этой же мыслью проснулся утром, и решил узнать подробности, и где это чудо должно произойти.

Родители говорили об учениках Назарянина и вчера и ранее сочувственно, но скорее жалея их, чем веря. Я в свои пятнадцать лет не очень-то умел сочувствовать, но в чудеса я верил и конечно же хотел их видеть! Я слышал рассказы о воскрешении Лазаря, – как этот спеленатый с головы до ног труп, четыре дня пролежавший в гробнице-пещёре в Вифании, на глазах у сотен людей по громкому слову Иисуса вышел из пещёры живой, а ещё минуту до этого трупный запах шёл из нее… Я считал личным упущением, что не видел чудо воскресения Лазаря, чудо воскресения самого Иисуса, и мне хотелось верить, что оно было, что Он жив! Теперь у меня в запасе было время и я хотел увидеть, как Воскресший общается со своими учениками и как Он уйдет на небо…

Найти учеников оказалось не так просто, родители не знали где они обитают теперь, они не показывались на людях с тех самых безумных для Иерусалима дней. К тому же, хотя мы уже десять лет как прибыли из Галлии в миссию прокуратора Иудеи, и родители обжились в Иерусалиме основательно, но барьер между нами и иудеями был по-прежнему высок. Среди последних семидесяти учеников Иисуса было несколько не иудеев, но ни одного галла среди них не было, мы все здесь друг друга знали. На поиски, как я понял, у меня оставалось два дня: на сороковой день после того воскресения (16 Нисана по их счету) ожидалось чудо. За эти два дня я обегал все пригороды Иерусалима, поговорил со всеми своими знакомыми сверстниками, и только к вечеру накануне назначенного дня я узнал, что некоторых из учеников видели пару раз за Кедроном и Иосафатской долиной, на Елеоне, на северном холме этой горы.

Наступала пятница, по их счету это было 26-го Ияра, а я считал дни по древнему жреческому календарю, которому научили меня родители. По этому календарю год начинался со дня весеннего равноденствия, и отдельно считались солнечные и лунные месяцы, и дни этих месяцев. Теперь шёл второй месяц, и солнечный и лунный, и дни совпадали, оба были 27-е дни, дни небесных тайн, и это укрепляло мою уверенность в том, что небывалое совершится.

Вскоре после восхода солнца я был уже на северном холме, и поудобней устроился недалеко от широкой тропы в Вифанию, среди невысоких кустов, рядом с одной из диких маслин, которых росло здесь немало. День наступал ясный, с холма хорошо был виден Иерусалим, тропа в Вифанию была пуста. Я приготовился ждать долго, и взял с собой из дома узелок с козьим сыром, белыми лепешками и молоком. Через час из Вифании в город по дороге далеко внизу холма прошли несколько крестьян, а моя тропа была по-прежнему пуста в обе стороны, – по ней вообще редко ходили, были в Иерусалим дороги покороче. Ближе к полудню я слегка подкрепился, лег в тень маслины и заснул. Заснул спокойно и почему-то был уверен, что не прозеваю чудо и что оно произойдет именно здесь, на северном холме масличной горы. Спал я долго, и мне снилась лестница на небо, по которой в свете дня легко и бесшумно поднимались и спускались как будто бестелесные люди в белых одеждах, наверное ангелы иудейских пророческих книг, о которых рассказывали родители после встреч с ессеем Садоком, о котором я ещё расскажу.

Когда я проснулся, Солнце уже заметно склонилось к Иерусалиму, небо по-прежнему было ясное, безоблачное, было очень жарко. Почти сразу я увидел вдали на тропе со стороны Иерусалима десяток маленьких фигурок, не спеша шедших вверх, именно сюда, на северный холм. Лучи Солнца как будто мягко вели их. Иногда они останавливались и что-то обсуждали, окружая человека в белой накидке. Когда они подошли поближе, оказалось что их одиннадцать, и двенадцатый был русоволосый, с небольшой бородкой, в белой накидке-таллифе. Он выделялся среди них, простых иудеев, по виду рыбаков или крестьян. Было тихо, и ветерок едва шевелил листья маслин, и ничего больше ещё не было слышно. По мере их приближения становилось заметно прохладнее, жара как будто спадала, и воздух становился по-осеннему ясен. Скоро я начал различать отдельные слова, но смысл ускользал от меня, хотя арамейский, на котором они говорили, я знал уже довольно хорошо.

Кто был русоволосый в белой одежде? Иисуса в Иерусалиме я видел несколько раз. Обычно Он проповедовал в их храме, а нас, не иудеев туда не пускали, но дважды я видел и слышал Его беседы с людьми: один раз возле купальни Вифезда около овечьих ворот, – год назад, когда Он исцелил там больного, калеку чуть ли не с рождения. Другой раз это было около храма, уже в последний Его приход в город, после воскрешения Лазаря, когда толпы окружали Его и шли за Ним. В пятницу 14 Нисана, в день казни Назарянина, родители не выпускали меня из дома, боясь беспорядков. И посыльный от прокуратора оповестил нас с утра о возможных беспорядках, что возбужденные саддукеи столпились около претории, а в толпах на улицах снуют ещё и фанатичные зилоты, для которых выхватить из-под накидки кинжал и полоснуть чужестранца – заветная цель. К тому же, как оказалось, в тот день по обычаю, накануне пасхи выпустили из тюрьмы какого-то разбойника, – в общем денек был ещё тот! Отец, помню, в очередной раз сокрушался, что до сих пор торчит в этой дикой провинции и ругал иудеев, их фанатизм, упрямство, презрение ко всему чужому и к власти цезаря. У отца было немало хороших знакомых среди книжников, к которым он ходил иногда, но никто толком не мог объяснить отцу про этого Иешуа. Всем им было ясно, что Он необыкновенный человек, этот Галилеянин, никто даже не мог вспомнить подобного человека, и иудейские знакомцы отца сравнивали Его с предсказанным в их Пятикнижии Мессией, но чем больше Иисус говорил, тем более становилось непонятно, чего же Он хочет, – хотя говорил Он среди простых людей очень просто, я сам слышал.

Сначала думали, что Галилеянин выступает за ученых и умных фарисеев, или даже за ессеев, у одного из которых крестился в воде. Но потом знакомые книжники отца стали отзываться о Назарянине с недоумением, потом и вовсе раздраженно, хотя и признавали, что даже некоторые старейшины в Синедрионе, как Никоим, по-прежнему уважают Его и сожалеют только, что Его правда в конечном счете неприемлема ни для кого. "Это как если бы наш Господь спустился на землю, и вместо славы Израиля стал бы говорить о спасении каждого, да ещё теперь и не только в Израиле!", – говорил отцу при мне старый книжник Аарон, один из знакомых отца, – "Да Он и называет Себя теперь Сыном Господа, и куда не посмотри в книги Отцов, почти все сходится про Мессию, только что не из Вифлеема пришёл". Было много таких разговоров, однажды Аарон пришёл сильно возбужденный и с порога сказал отцу: "Из Вифлеема! Его ученик Левий рассказал мне, и старуху нашёл, Саломию, которая принимала Младенца у Марии!" Отец даже привстал, – он, надо сказать, очень интересовался Галилеянином и часто обсуждал все происшествия и слухио нём с матерью. Но это было почти все, что я слышал о Галилеянине от отца и его иудейских знакомцев. Обычно в самом начале разговорово нём меня отсылали из дома к моим друзьям, или в наш внутренний двор или в мою комнату.

Последний разговор, который я слышал уже после казни, был у отца с одним из книжников и тем же Аароном. Отец выяснял тогда у гостей, когда родился Иисус. Иудеи не отмечали свои дни рождения из-за законов Моисея, да если бы даже и захотели, то их запутанный солнечно-лунный календарь с плавающим началом года (когда ячмень заколосится!) не позволил бы им это. Даже две переписи, проведенные Квиринием в этой провинции, когда были также и попытки привязать иудейский календарь к римскому, плохо удались. Это знали даже мы, мальчишки, и какое-то время дразнили иудейских сверстников, – "не знаешь когда родился, не знаешь куда сгодился", – но отец скоро запретил нам эти маленькие радости.

Почему-то именно сейчас, когда одиннадцать и русоволосый медленно поднимались по дороге на северный холм Елеона, я пытался вспомнить, что выяснил тогда отец про день рождения Галилеянина. Я уже не сомневался, что это был Он, хотя это казалось невероятным!.. Тридцать три, это я вспомнил сразу, – они быстро выяснили, что прошлой осенью Ему было 33 года. Потом Аарон вспомнил, что в последний день праздника Кущей, прошлой осенью, спросили Его в ожесточенном споре в Храме с фарисеями, сколько Ему лет, что Он позволяет Себе так разговаривать со старейшинами, и Он сказал в тот день, что сегодня 33, и сказал ещё: "Авраам, отец ваш, рад был увидеть день Мой: и увидел и возрадовался. На это сказали Ему иудеи: Тебе нет ещё и пятидесяти лет, – и Ты видел Авраама?" – Фарисеи умели даже в таком бурном споре тонко пошутить: ведь дело было в Храме, который был построен Иродом как раз почти пятьдесят лет назад, и они пытались перевести спор в шутку: мол, Ты моложе нашего Храма, а говоришь об Аврааме как никто из наших старейшин, которые ещё видели как Храм строился, не говорит; о Храме, который, кстати, Ты грозился недавно разрушить и затем воздвигнуть в три дня… Аарон тогда нахмурился и замолчал. "Ну и что?" – спросил отец. "Эээ, потом он сказал такое, что никто говорить не смеет, только первосвященник в святая святых. И ты не спрашивай".

… И тут меня словно молния ударила: до меня дошло, о каких трех днях говорил Иисус, – это ведь о Своем будущем распятии и воскресении на третий день после казни говорил Он!

А я молчал сейчас, лежа в траве, затаив дыхание и начиная бояться, что меня обнаружат. Вернее было не страшно, но как-то неудобно. Кто я такой, чтобы подсматривать за ними, – мелькнула мысль. Но ветерок затих, наступила полная тишина, как будто специально для меня, и я успокоился и почувствовал себя легко, даже как будто чуть парил над землей, не чувствуя ни ее, ни свое тело.

Они были уже довольно близко и шли теперь молча, что-то обдумывая и глядя себе под ноги. Только Иисус, – это был Он, я узнал Его, – только Он смотрел вперёд, вдаль, и глаза Его вбирали все, и от него наверное исходила та прохлада, которая была так приятна и делала воздух по осеннему ясным.

– И все же, Господи, не в сие ли лето восстановишь Ты царство Израилю? – это спросил один из них, с твердыми чертами лица, и его тут же укоризненно и тихо поправил самый младший из всех, юноша немногим старше меня, может на пару лет. Он сказал было:

– Симон, ведь говорили уже…

Но Иисус знаком руки остановил их, – прямо напротив меня, они были теперь прямо напротив меня, всего на расстоянии не более двадцати локтей! Остановил и сказал:

– Не надо Иоханан, только ты, Иаков и Кифа знают это, а другим скажу ещё: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти; но вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святой, и будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли…

Тут Он полуобернулся в мою сторону и, как будто видя меня (но ведь не мог видеть, Его ученики не видели, и я даже не дышал в тот момент!), добавил к сказанному:

– И за двадцать локтей отсюда слышат меня народы от края земли, и через две тысячи лет отсюда не услышит Меня мой народ, который был Мой, а теперь ваш ещё и не ваш уже. И это не вам я говорю сейчас, Иоханан и Иаков, Кифа и Андрей, все вы, а тому, кто слышит сейчас за двадцать локтей. Вам же – путь до края земли, вы – Мои свидетели и посланники…

Меня била мелкая дрожь и я боялся дышать. Если бы Он позвал меня сейчас, я не знаю, смог бы я подняться или нет. Думаю, что по одному движению Его глаз я перенесся бы по воздуху прямо на дорогу. Я уткнулся головой в землю и закрыл глаза. Когда я открыл их, они медленно шли вверх по широкой тропе в сторону Вифании. Прохлада и ясность удалялись вместе с ними, и я почувствовал жар вечернего Солнца. ещё чуть слышно долетал до меня их разговор, отдельные слова, но я уже не понимал их. Ветерок вновь шевелил листву, а я привстал и смотрел им вслед.

Hад вершиной холма на востоке поднималось легкое белое облако, похожее на ласточку с раскинутыми крыльями. Одиннадцать почему-то остановились не доходя до вершины, а Иисус медленно шёл дальше, вверх по тропе, шёл как будто прямо в облако и чуть паря над травой. Я протер глаза… Чем дальше уходил Иисус от застывших на дороге рыбаков, тем больше Он становился! Я протер глаза, чтобы избавиться от иллюзии, но это продолжалось.

Стоя на коленях под маслиной, я видел, как Он становился все выше и выше. Чем дальше, тем выше! Он поднял руки и они как будто срослись с крыльями облака-ласточки. Спокойное сияние исходило от этой теперь уже гигантской, в треть неба фигуры в белом, с белыми крыльями. Теперь казалось уже, что Он застыл на месте, и только растет вместе с облаком, повернувшись к нам лицом, и огромные глаза Его сияли в облаке как два неярких Солнца, а длинные русые волосы уже сливались с облаком. В этом сиянии уже неразличимы были на земле у дороги Его ноги в сандалиях, и только два серебристых столба струились вверх, скрываясь в вышине. Я стоял на коленях, наверное разинув рот. Думаю, что Его ученики на дороге испытывали те же чувства. И вдруг в этих двух колоннах стали различимы две фигуры, тоже в белых одеждах, и двинулись к людям на дороге.

Не помня себя, я кинулся вверх и бежал что есть духу прямо к ним, к этим ученикам, к чуду! Ведь надо же было спросить, что они видели, видели ли они? В те минуты я забыл, что это совсем незнакомые мне люди, иудейские рыбаки и крестьяне, что между нами пропасть. Мы все были свидетелями чуда, или только я, – вот что для меня было действительно важно в тот миг. Две высокие фигуры в белом меж тем уже стояли рядом с учениками, с обоих сторон дороги, края их накидок скользили тихой волной по траве. Меня они как будто не видели и обращались только к ученикам:

– Мужи Галилейские! Что вы стоите и смотрите в небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придёт таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо.

Сказав только это, обе фигуры исчезли; только воздух, где они стояли ещё секунду назад, светился. Я уже не мог сдерживаться. Я закричал прямо в спины ученикам Иисуса, закричал на своем галльском наречии, на котором говорили только в семье:

– Парни! – но тут же сообразил, и перешёл на койне, который знали все в Иудее, – Вы…Вы…Что вы видели?! Спины дружно вздрогнули и в легком облачке дорожной пыли все они как по команде повернулись ко мне. Сначала мне показалось, что они потрясены моим появлением не меньше, чем всем предыдущим. Один из них даже пошатнулся и протер глаза, как будто я был призраком, а не их ушедший только что в небо Иешуа! – Кто ты? Как тебя зовут? И как ты оказался здесь? – первым спросил меня бородатый и курчавый, с зелеными глазами рыбак, которого немного времени назад Иешуа называл Кифа, по-еврейски Камень.

– Я Рем, сын Сидония-галла, начальника писарей из претории. Мой отец знает книжника Аарона, и Никодима-старейшину, и ессея Садока, и эллинов из семидесяти ваших, – лихорадочно перечислял я тех, кто мог быть им знаком и симпатичен. – Я… тут был и видел… Все видел… Это правда? Это – чудо, которое вы ждали?

– Ты был там, на северном холме? В двадцати локтях от нас? – Это сказал, что-то сообразив и вспомнив, видимо, странные слова Иисуса, Кифа, и все бурные эмоции переливались огнем в его сине-зеленых глазах.

– Зачем ты был там? – Затем Кифа спросил у других, не дожидаясь моего ответа: – Кто знает Сидония-галла? Фома, ты всех в городе знаешь, и ты Иоханан, ты знаешь всех чужих, кто он?

Иоханан, самый молодой, кивнул головой и сказал что знает, и добавил что-то по арамейски, что я не понял. Но Кифа сразу успокоился и только повторил свой вопрос ко мне:

– Зачем ты был здесь, на холме?

Я рассказал сбивчиво, все как было. Они слушали молча, потом обменялись несколькими фразами на малопонятном мне галилейском диалекте. Потом Иоханан сказал на койне всем, и для меня:

– Христос знал, что Рем был здесь, в двадцати локтях от нас. Значит, он может идти за нами.

Строгий, с резкими чертами Симон (потом я узнал, что он бывший зилот), сказал:

– Позади нас, на двадцать локтей.

Все улыбнулись. Словно гора спала с плеч. Мы медленно двигались в сторону Иерусалима, и я, наконец, задал главный вопрос:

– Что это было? Чудо?

– Для тебя да, чудо. Для нас – Первенец из мертвых всего рода человеческого предстал пред Отцом Своим на сороковой день по воскресении, по закону Моисееву и по Новому Завету с Отцом нашим.

До сих пор я слышал только от отца (а он – от книжников, а те – от Назарянина) слова о Новом Завете (и то – лишь само это слово), но меня эти иудейские законы мало интересовали, хотя им была подчинена вся ежедневная жизнь иудеев в Иерусалиме, и римляне вынуждены были считаться с этими законами и заветами Моисея. Меня поразило другое, что не мог понять никто, – ни иудеи, ни римляне, ни я. Как Он воскрес из мертвых и что мы видели сейчас? Это было похоже на фантастический сон, и если бы одиннадцать галилеян только что не подтвердили мои видения, я решил бы, что все это, что было полчаса назад, приснилось мне.

Солнце между тем клонилось к закату, а мы подходили к броду через чистый поток Кедрона.

– Рем, – сказал мне Симон-Кифа, – теперь, если захочешь, ты можешь быть с нами. Среди семидесяти, избранных Христом этой зимой, есть самаряне, сирийцы, еллины, и после зимы многие присоединились к Христу. Теперь, значит, среди нас будет ещё и свободный галл, гражданин Рима.

Последнее он сказал кажется с легкой усмешкой в голосе, но я решил уже не реагировать на иудейские насмешки и приколы, – как называл я про себя все их запутанное и жесткое особенное. Иисус снимал все это Своим взглядом из облака, Своими глазами, которые теперь уже не забыть никогда.

– Хочу быть с вами, – сказал я. Кифа продолжил:

– Ты знаешь Долину сыроварен, близ Храма? А дорогу Овечьей тропы из нее? Ну вот, эта дорога упирается как раз в ворота дома Иосифа-книжника. Приходи через десять дней к этому дому, а до этого разыщи еллинов-семидесятников и Николая Антиохийца из них же. Фома объяснит тебе, где их найти. Поговори с ними, там познакомишься и с другими. Они расскажут тебе многое, чтобы этот день казался тебе не только чудом, но и промыслом Христовым.

***

Десятки вопросов роились в моей голове, но галилеяне уже расходились по двое, по трое, и я, чтобы показать им, что и я чего-то стою, крикнул им в догонку:

– А знаете почему облако было похоже на ласточку? Потому что сегодня день неба, и священный тотэм сегодня – ласточка!

Это я только что вспомнил из отцовского жреческого календаря и спешил удивить их своей осведомленностью. Иоханан обернулся и серьезно ответил мне:

– Что же, молодец, Рем. Тебе надо встретиться ещё с персом Бахрамом из наших новых учеников, – у него тоже есть древний календарь, календарь Авесты, и он тоже разгадывает небесные знамения. И ещё поговори с нашими из ессеев, вы сговоритесь вместе.

Фома, быстрый и хорошо говоривший на греческом, немного задержался со мной и объяснил, где найти учеников-еллинов, и Николая, и Бахрама, и ессеев. На тропе среди смокв у самого входа в город мы растались и с ним… Среди шумных толп в Иерусалиме я шёл как во сне. Если бы не Кифа, Иоханан и Фома, живые люди, которые были свидетелями всего, что я видел сегодня, я сейчас думал бы, что видел сон. Теперь наоборот, – в толпе мне казалось что именно сейчас я вижу сон, а там, на холме за Кедроном была явь.

Дома сразу заметили мое состояние. Я рассказал отцу и матери все, что видел, и про свой разговор с учениками Иисуса. Мы жили тогда с краю квартала у претории Понтия Пилата, и стена нашего внутреннего двора выходила в иудейскую часть города. В Иерусалиме любые новости разносились быстро, в один час, но вечерние толпы на улицах вели себя как обычно и отец сказал, что никто в городе ничего не знает, и не видел ничего в районе Елеонской горы. Тогда я вспомнил и рассказал ещё о странной приятной прохладе и ясности воздуха, окружавшей воскресшего Галилеянина и учеников в радиусе примерно пол стадии вокруг них: может только в этом кругу и видно было все, чему мы были свидетелями? Другого объяснения не было, на том и порешили.

Позже, ближе к ночи, к нам пришёл ещё нередкий гость, римский сотник Лонгин, державший стражу на Голгофе в ту самую пятницу, накануне пасхи, когда был распят Иисус. Отец был знаком с Лонгином ещё раньше, но после того дня они встречались почти каждую неделю у нас дома, и Лонгин искал учеников Распятого, потрясенный всем тем, что видел на Голгофе. Я с восторгом повторил свой рассказ во всех подробностях для Лонгина. Сначала он не хотел поверить даже в то, что русоволосый в белой накидке среди одиннадцати на дороге был тем самым воскресшим Иисусом, и Лонгин расспрашивал о чертах Его лица, каков Его взгляд, голос, бородка, усы, одежда. Он спрашивал, были ли видны на руках и ногах следы от гвоздей, которыми прибили Его к кресту. Этого я не рассмотрел с двадцати локтей, а стопы ног из-за кустов вообще не видел, и белая накидка была длинная, почти до травы, до земли. И руками Он в мою сторону не показывал, только лицом оборотился однажды. Лонгин почему-то огорчался именно из-за этого, что я не видел следы гвоздей, хотя в остальном, как оказалось, мое описание полностью совпадало с Тем, кого он шесть часов видел рядом на кресте, и слышал Его голос. Я обещал узнать у моих свидетелей про все, что интересовало Лонгина, но он предложил даже пойти со мной по тем адресам, которые дал мне Фома.

Отец и мать обрадовались, – они не хотели, чтобы я один влезал в эту запутанную иудейскую историю, какой бы чудесной в прямом и переносном смысле она ни была. Лонгин ещё более успокоил родителей, напомнив что Марк Пилат и его жена Клавдия сочувствовали Галилеянину, и если в последние месяцы изредка и вспоминает кто-либо в претории эту историю, то с возмущением против иудейской верхушки и фанатизма толпы. Впрочем, были и такие, кто презирал всех иудеев чохом, а общение с кем-либо из них считал позорным для римлянина.

Разговор был долгий. Мне на всю жизнь запомнился этот вечер, когда впервые в жизни я на равных говорил с отцом и с матерью, и с мужественным Лонгином. Мы вышли в наш внутренний двор, на мраморную площадку рядом с прудом, под звездное ночное небо. Отец распорядился принести кувшин своего любимого фалернского вина и фрукты. Под раскидистой маслиной, за низким широким столом продолжился этот разговор. Впервые в жизни отец налил вина и мне. Я весь вечер пил одну чашу маленькими глотками, чтобы не опьянеть быстро и запомнить этот разговор.

Я не знаю точно, в каких богов верили тогда мои родители. Они, конечно, поклонялись римским богам во главе с Юпитером в положенные веселые праздники, но верили своим галльским жрецам, из древнего рода которых происходил мой Сидоний. ещё он верил в персидскую древнюю премудрость, которую называл Авестой, и говорил, что в ней корни всех верований. Он привез некоторые свитки Авесты из своего давнего путешествия с посольской миссией Рима на восток, ещё до моего рождения, и очень дорожил этими свитками. В них были и предсказания о Спасителе всего человечества, который выведет всех на новый путь в начале новой эры, названной там эрой Рыб. Все это вспоминали и обсуждали в тот вечер.

Ночь была безлунной. Звездное небо над головой медленно вращалось, над нами плыло созвездие Скорпиона. Мы вышли на плоскую крышу восточного крыла дома. В Иерусалиме было тихо и темно. Только угадывались на фоне звездного неба купол иудейского храма, очертания Антониевой башни, Хасмонейского дворца с бойницами, да виднелись отсветы факелов в претории, все остальное тонуло во мраке и тишине. Базары, караван-сараи, нижний город с его кривыми улочками и налезающими друг на друга лачугами, – все уже спало в темноте. На горизонте восходил красноватый Марс и яркая звезда рядом с ним. "Это Насхира, звезда подающая стремя", – сказал отец, – "она не терпит умников и приносит удачу бойцам. Хватит умничать, пора спать". Действительно, была уже глубокая ночь.

Все утро и часть дня я ждал, когда Лонгин освободится от своих доблестных каппадокийцев, от службы. Он пришёл уже далеко за полдень, уже не в своих сверкающих доспехах, а в свободном хитоне. Мы поели, выпили гранатовый сок с молоком. Через полчаса я и Лонгин были на окраине нижнего города, у Верблюжьего пруда, где стояли не самые худшие дома поселенцев-парфян, когда-то, до римлян, бывших завоевателей и благодетелей Иудеи.

Почти сразу мы нашли по описанию дом Бахрама, того самого, о котором сказал мне вчера Иоханан. Он жил один в двух небольших и очень чистых комнатах дома, дверь второй выходила в красивый внутренний двор, поросший густым разнотравьем. В пристройке к дому висели пучки этих трав, с приятным свежим запахом. Бахраму было около двадцати, большая черная парфянская борода, аккуратно расчесанная, уже украшала его. О персах и их магах я имел тогда весьма смутное представление, и думал о них как о фокусниках, только может покруче. Лонгин, видно, больше знал о Парфии и магах, так как с порога сказал Бахраму несколько слов на незнакомом мне языке, после которых Бахрам улыбнулся приветливо, хотя и явно недоверчиво. Впрочем, потом выяснилось, что это мне показалось. Но тогда я поспешил предъявить ему записку от Фомы. Бахрам назвал его по-гречески Дидим (Близнец) и стал по-восточному гостеприимен. Но не только. Какой-то свет появился в его глазах.

Он рассказал нам, что ещё ребенком в парфянском городе Ктесифоне, что близ Тигра и Евфрата, видел молодого Иисуса! Оказывается, Галилеянин до своих тридцати лет много путешествовал, был в Индии, на Тибете, и оттуда пришёл к ним в Парфию, изучать Авесту и учиться у жрецов-магов. Отец Бахрама был одним из таких жрецов, хранителем песенных молитв-ясн Зардешта, которого еллины называли Зороастр, сын Звезды. Иисус провел в Парфии несколько лет, подолгу жил в Ктесифоне, и иногда бывал в доме Дарьяна, отца Бахрама. Вот тогда, ещё ребенком, Бахрам и увидел Его впервые.

У нас с Лонгином было много вопросов, и отвечая, Бахрам попутно объяснил нам, что магами у них называют именно жрецов, и магом может стать только родившийся в семье жреца-мага, и только после первого возрасного порога, который для жреца составляет около тридцати лет, когда цикл планеты Сатурн дает форму для внутреннего мира человека, для его мировоззрения. Поэтому сам он ещё не маг, а только мобед, средний чин парфянского жреца. Бахрам рассказал также, что издревле Сатурн считался планетой-покровителем Иудеев, и жрецы Авесты знали уже давно, что будущий Спаситель человечества, предсказанный Авестой, будет родом из Иудеи, и давно ждали рождения Спасителя, и отслеживали в небесах все констелляции, все соединения Сатурна с другими планетами и звездами.

И вот тридцать шесть лет назад они дождались наконец заветного соединения звезды королей Юпитера и планеты иудеев Сатурна в созвездии Рыб. Они знали также, что знак Рыб связан с наступившей двести лет назад новой эрой, которая продлится ещё две тысячи лет, – и все это вместе было для жрецов Авесты знаком будущего рождения Спасителя. Все так, – продолжал Бахрам, – но соединение Юпитера с Сатурном в Рыбах только предвещало рождение Спасителя через год или два, потому что так было за год или два до рождения пророка Моисея, известного не только иудеям и египтянам, но и всему восточному миру. Поэтому маги стали ждать следующего небесного знака, который уже никто не мог высчитать ни по каким звездным и планетным таблицам, и который исходил бы прямо от Отца Небесного.

И вот через два года, тридцать четыре года назад, ранней весной на небе вспыхнула новая яркая звезда, что бывает очень редко, раз или два в тысячу лет. Положение этой Новой звезды на небе помогло магам уточнить время рождения Спасителя, – по их расчетам Он должен был родиться осенью того же года. Через семьдесят дней Новая сбросила свой яркий блеск, но маги уже не теряли ее из вида и это было для них знаком того, что пора отправляться в путь, в далекую Иудею.

Небольшой караван вышел из Ктесифона как раз в мае, примерно в эти дни, – продолжал Бахрам свой рассказ. Лонгин, сидевший рядом со мной на синем ковре в углу комнаты, впервые позволил себе прервать его вопросом, какой же год по римскому счету получается годом рождения Спасителя? Выходил 749-й год от основания Рима.

"Он мой ровесник", – сказал Лонгин явно довольный этим простым совпадением, на что Бахрам ответил, что Спаситель никому не ровесник, поскольку Он Сын Божий, а не только человеческий.

– Но ведь Он родился от мужчины и женщины, – неожиданно храбро спросил я, – и получил ответ, который потряс не только меня, у которого ещё борода не росла, но многоопытного сотника Лонгина:

– От женщины, да, от Мариам из Назарета, вы потом увидите ее. Но ее обручник Иосиф не был отцом Иисуса, и никто из живущих на земле не был Его отцом. Он родился у девственницы от Духа Святого, и это было предсказано в Авесте.

Лонгин нервно улыбнулся. – Лучше бы ты не говорил этого, Бахрам. Даже если сама Мариам утверждает так, или так написано в Авесте, все равно в это никто не поверит, так не бывает. Лучше бы вам молчать об этом. – Рем, ты видел вчера то, что назвал чудом. И после этого ты думаешь, что Галилеянин рожден от греха? Лонгин, у тебя было много женщин, очень много. Скажи, хоть раз наслаждаясь с женщиной и желая ребенка, ты не знал, что ребенок будет как все люди, и не воскреснет, и не вознесется на небо?

– Но кто же был Его Отцом? – робко спросил я.

– У всех народов есть предания о том, что отпадшие от Бога духи входили к дочерям человеческим, и некоторые племена считают себя потомками этих духов. В это, что падшие ангелы могут входить к земным женщинам, человеку верится довольно легко. К Марии в Иерусалиме сошёл не падший ангел, а Дух Святой, и в это вы не хотите поверить? В Авесте есть предсказание об этом, и в иудейской Торе тоже есть. Ты говоришь, Лонгин, что даже если это правда, то лучше бы молчать об этом? Вы ещё мало знаете об Иисусе. В Его жизни есть столько загадок, что ещё тысячи лет люди будут споритьо нём и Его Учении. Если молчать с самого начала обо всем, что не вмещается в разум, то лучше вообще ничего не говоритьо нём. ещё живы будут некоторые из двенадцати Апостолов, когда начнут спорить и о них, и не будут верить свидетелям. Я уже убедился в этом недавно, в случайной встрече с Симоном из Гиттона, – даю слово, все ещё услышато нём. И вы все это испытаете, если пойдете с Апостолами одной дорогой.

– Ладно, – сказал Лонгин, – возвращайся на ту дорогу, по которой ваши персидские маги шли в Иерусалим тридцать четыре года назад.

– По той дороге осенью, вскоре после осеннего равноденствия, они прибыли в Иерусалим. Наши маги полагали, что в Иерусалиме уже знают о рождении Спасителя, – Он должен был родиться накануне равноденствия, так показывали их расчеты, но в Иерусалиме никто ничего не знал. Более того, через день или два поисков и расспросов среди иудейских книжников и ессеев выяснилось, что книжники давно запутались в своей Торе и книгах Пророков, и даже астрологи-ессеи ожидали Мессию на сто лет раньше и теперь просто молились о Его приходе и хранили сокровенные книги, которые так и не помогли им понять, когда придёт Мессия. Хуже того, вскоре маги поняли, что были слишком открыты в городе, где ежедневно плелись дворцовые интриги и кругом сновали доносчики жестокого правителя Ирода Великого. В дом, где они остановились, с утра пришли посланцы Ирода и с подобающими церемониями, но настойчиво пригласили их во дворец. Они пошли, и рассказали Ироду то, что могли знать и его астрологи: о бывшем два года назад соединении Юпитера и Сатурна. Ирод принял их великолепно, с уважением и благодушием, но больше о Спасителе маги ему ничего не сказали, – пусть думает, что Ему теперь два года, а не две недели от роду, – так решили они. Тем же вечером, выйдя от Ирода, они нашли на небе свою путеводную звездочку. Она только что взошла над горизонтом точно на юге от Иерусалима. Они пошли за ней со своими пожитками и дарами, ругая себя за вчерашние расспросы. Надо было сразу идти за ней, доверяя в этом деле небу, а не надеясь на землю. Но ведь и маги не могли знать все о чужом далеком народе и городе… Они шли по вечерней дороге теплой осенью за звездой, и были теперь уверены, что она укажет им путь. Через два часа показался за садами небольшой городок. "Вифлеем, город Давидов", – сказал им встречный одинокий прохожий на окраине. Звезда склонялась к горизонту, уже проваливаясь за крышу какого-то сарая или овина.

– И в этом сарае были Младенец и Мария? – с восторгом спросил я.

– Да, Рем, да! Лонгин, ты ещё не веришь в Сына Божьего?

– А ты когда поверил в Него, Бахрам?

– Мне повезло больше, чем вам. Я поверил ещё ребенком в Ктесифоне. Ведь ещё и сейчас живы наши маги, те трое, которые принесли в дар Младенцу золото, ладан и смирну, талисманы защиты духа, души и тела. Мой отец не был с ними, но один из них жил и живет в Ктесифоне, хотя он уже и очень стар. Год назад, как только я стал мобедом, они направили меня сюда, в Иерусалим, чтобы быть рядом со Спасителем. Но мы опять недооценили иудейскую верхушку, силу их Синедриона и фанатичность народа. Я не успел и не смог войти даже в число семидесяти Его учеников, так бурно и грозно разворачивались здесь события. Да и врядли я мог что-то изменить здесь, простой мобед из Ктесифона, и не за этим меня посылали. Спасителю не нужны защитники, Ему нужны свидетели и посланники, – Апостолы, как называют их эллины. Уже после Голгофы я разыскал их и рассказал все, что мне было поручено и что я знал сам.

– Бахрам, – спросил я, – а ты будешь через неделю у Иосифа Аримафейс – кого? Иоханан, по-гречески Иоанн, пригласил меня туда.

– Конечно. Приходи и ты, Лонгин. Постарайся снять римские железа со своей души, и не обижайся на меня. Ты, воин, окунулся в великие тайны жрецов всего мира, и теперь ты понял, почему не всем дано знать даже малую часть этих тайн. Представь, я рассказал бы все это, что сказал вам сегодня, иудейской толпе, или твоим доблестным каппадокийцам. Что было бы? Иудеи забили бы меня камнями, а твои благородные воины подняли бы меня на копья, если бы придали какое-то значение моей персоне… В этом городе лучше быть разбойником, чем болтливым жрецом. И вот ещё что, Рем и Лонгин. Когда будете общаться с Апостолами, особенно с Петром, Иоанном и его братом Иаковом, больше слушайте, меньше говорите. Что надо, они вам сами в свое время скажут. Они, особено эти трое, уже выше всех жрецов мира, поверьте мне пока на слово. Ничто Лонгин, что они простые рыбаки, вернее были ими. Три с половиной года они каждый день были со Спасителем и мы ещё увидим, какие дары Он завещал им. Не знаю каким промыслом ты, безусый Рем, попал вчера на северный холм Елеона, но поверь мне, если бы не слова Иоанна и записка Близнеца-Фомы, я бы не стал говорить с тобой об Иисусе, что бы ты не рассказывал мне про вчерашнее чудо. Они – Свидетели и Апостолы, а мы – лишь помощники им. Так?

Так. Мы вышли из дома Бахрама молча. Последние его слова не очень-то понравились мне. От них отдавало какой-то жесткой дисциплиной, чуть ли не военной, а в легионеры я идти не собирался. Другое дело Лонгин, – я искоса посмотрел на него, – ему может и по душе такая дисциплина, хотя подчиняться иудейским рыбакам, или хотя бы и великим Апостолам, как назвал их Бахрам, он все равно не будет, – подумал я тогда. Странно все таки: как только я оказывался в поле свидетелей Иешуа, я безоговорочно, с открытым ртом слушал и подчинялся. Почти также и Лонгин, который, правда, шесть часов стоял рядом с Распятым. Ладно, подумал я, разберемся. Главное, что приключений интереснее этого в жизни у меня не было, и присниться не могло. Так молча, думая каждый о своем, дошли мы с Лонгином до нашего дома, где расстались до следующей встречи.

Честно говоря, на подходе к дому мои мысли уже переменились, и я хотел порасспрашивать Лонгина о женщинах, и попросить свести меня с какой-нибудь шлюхой помоложе, – мое мужское начало мучало меня уже не только вечером и по утрам, но и днем, забивая всякие другие мысли и заставляя мысленно раздевать и дико насиловать всех встречных женщин, от 15 до 50 лет. Поэтому, наверное, я сразу поверил Бахраму о непорочном зачатии Мариам, и поэтому же хотел попросить Лонгина свести меня с какой-нибудь девицей, женщиной, или шлюхой, – мне было все равно, лишь бы было. Но, взглянув ещё раз искоса на Лонгина, я решил отложить это дело на день-другой. Столько ждал, ещё потерплю. А может и сам застану наконец соседскую Лигию, дочь Марка Крысобоя, одну… Вот уж мало ей не покажется!

Через день мы пошли к скифу Мосоху, бывшему рабу Иосифа Аримафейского, которого этот ученый богач отпустил не так давно на вольные хлеба. Слугам Иосифа жилось хорошо и у него дома, и не каждый согласился бы уйти на волю в Иерусалиме, но скиф ушёл. Бахрам познакомился с ним ещё в доме Иосифа, и почему-то пригласил меня и Лонгина к нему домой. О скифах мы почти ничего не знали, их почти не было в Иерусалиме.

По дороге Бахрам рассказал, что когда-то, давным-давно, когда ещё и иудеев тут не было, где-то в этих землях была целая колония южных скифов. Тогда они ещё и не назывались скифами, а считали себя внуками Яфета-Ария, который был сыном Ноя и братом Сима, того самого, от которого пошли праотцы иудеев и многих других народов. От Яфета, по преданию, пошли эллины, латины, и мы, галлы, и вот, оказывается ещё и скифы. Потом, но ещё задолго до переселения сюда иудеев, южные скифы смешались здесь с местными племенами, и где и кто теперь их потомки, сказать было врядли возможно. Но Мосох был северным скифом, захваченным в плен в какой-то стычке с южными соседями (для нас и южные их соседи были северными) и проданный затем в рабство в Иудею. В доме Иосифа Мосох не раз видел и слышал Иисуса, и познакомился со многими Его учениками и с Бахрамом.

Мосох оказался русоволосым гигантом лет тридцати пяти, с кудрявой бородой и тонкими чертами лица, с зелеными глазами. Он плохо говорил по арамейски, но хорошо на койне. Жил он с молодой эллинской вдовицей, совсем молодой и очень веселой, под стать Мосоху. Она во время нашего разговора то и дело появлялась в комнате, и дух женской плоти и ее молодой запах каким-то диким резонансом неслышно звучал в разговоре, и раскачивал его как лодку на широкой реке. Если ей удавалось вставить слово, то казалось, что лодка перевернется.

Впрочем, это были мои личные ощущения. Гигант лишь добродушно улыбался на ее слова, Лонгин прятал усмешку в бронзовых складках своего лица, Бахрам был совершенно спокоен, а я… Я почти ничего не запомнил из этого разговора. Из-за нее. Помню, что Мосох добродушно подтвердил легенду о южных скифах, и сказал, что он ещё на родине, до пленения, слышал предание о Южной Оселе. Здесь ему удалось узнать, что скорее всего эта Южная Оселя была где-то в районе теперешней Галилеи, но не более того. Слишком давняя то была история. Но это, между прочим, отчасти объясняло, почему иудеи недолюбливают своих единокровников из Галилеи и считают их дикарями. Бахрам, похоже, придавал всему этому серьезное значение, интересовался названиями южных скифских поселений, сравнивал их с названиями галилейских городков, и потом спросил:

– А что, Мосох, может статься так, что земной корень Иисуса на севере, из той самой Южной Осели?

– Мосох добродушно улыбнулся и видно было, что этот вопрос не очень-то занимает его.

– Корень мужчины в его корне, а корень женщины в мужчине. Корень Спасителя – Корень всех корней, в Нем уже нет теперь ни мужчины, ни женщины, ни иудея, ни еллина, ни римлянина, ни руса (ещё и так он называл свое племя). Ты, Лонгин, не стремись перепрыгнуть свое римское и воинское, ты, Бахрам, жреческое, а ты, Рем, – мальчишеское и галльское. Будьте самими собою. Ты, Лонгин, устал от своей службы и от женщин, а ты, Рем, устал от того, что нет ни службы, ни женщин.

Мосох, похоже, немного устал от разговора, который я описал здесь очень кратко, и позвал свою подругу на звонком и певучем быстром языке. Она вбежала, глянув сначала на меня, потом на Лонгина, потом на Бахрама, потом села гиганту на колени и что-то зашептала ему в ухо. "Да, этому помоложе, – сказал он глядя на меня и рассмеялся. – А то никогда не женится, если начнет со старухи, – так, Елена?"

Здесь не было ни травы аруны, ни захватывающей мудрости Бахрама. Какой-то вольный дух гулял в этих простых комнатах, здесь истина была как будто нагой, без белых жреческих одежд и римской бронзы и блеска. Елена быстро накрыла стол, принесла простую еду, фрукты, вино, много вина. Потом ушла на полчаса, пока мы подкреплялись, и появилась с подругами, одна лучше другой, – это подтвердил потом и Лонгин, поскольку я к тому времени уже захмелел от первой чаши вина и мне всякая молодая женщина показалась бы желанной.

Бахрам и Лонгин недолго ещё сидели с нами. Выпив ещё и попрощавшись с хозяевами и со мной, поскольку Мосох и Елена категорически отказались меня отпустить, да я и сам вовсе не спешил никуда, они ушли, и я даже не помню, увели ли они с собой хорошеньких подруг Елены. За столом рядом со мной, с обоих сторон, сидели ещё две ее подруги, а Мосох с Еленой сидели напротив и время от времени понемногу подливали всем терпкое и крепкое вино…

В ту ночь в одной из комнат дома Мосоха сбылись все мои желания. Домой я пришёл только на следующий день, к обеду. Мать сказала, что стоило мне пойти к дикарю, как я и вести себя стал по дикарски. Оказывается Лонгин вчера по дороге в преторию зашёл к моим родителям и предупредил, что я приду от Мосоха не раньше утра, но я пришёл все же только к обеду. Я подумал, что сказал бы на это Мосох, и решил, что он бы только улыбнулся.

Глава 2. Избрание

Приближался иудейский праздник, второй великий после пасхи, на пятидесятый день от нее. Дней за пять до него утром я встретился ещё раз с Бахрамом, Мосхом и Николаем Антиохийцем, о котором говорили мне Пётр и Иоанн. Николай передал нам приглашение Петра на собрание всех учеников Иисуса. Вот это да! Я уже считался учеником Иисуса! Я спросил, не ошибся ли он насчет меня, ведь я всего лишь пять дней как знаком с ними, и сам ещё вовсе не уверен, что понимаю даже начала Его Учения? "Все так, – отвечал Николай, – но на тебя указал Сам Христос, и ты был последним, на кого Он указал. Так считают Апостолы. Твое дело, принимать ли приглашение, но они считали себя обязанными передать его".

Задумчивый шёл я домой. Конечно, ничто не обязывало меня идти на их собрание. Я видел чудо, только этого я и хотел сначала. А сегодня вечером я собирался идти к своей рыжей Летиции, подруге Елены. Но я чувствовал также, что в моей жизни произошёл какой-то перелом. Наверное, отец с его рассказами о древних жреческих книгах, и мать с ее верой в чудеса подготовили меня к этой встрече. За обедом я все рассказал им. Мать выжидательно посмотрела на отца. Он молчал. В это время раздался стук в дверь, – пришёл Лонгин.

– Вот что, Лонгин, брось-ка монету, какая у тебя? – спросил отец.

У него оказался золотой динарий с императором Тиберием и с десяток простых драхм.

– Бросай золотой, Лонгин. Если упадет Тиберием вверх, не советую тебе, Рем, ввязываться в эту историю. Если же мы не увидим лик нашего Тиберия, иди.

Лонгин, ещё не поняв в чем дело, высоко подбросил монету. Звонко шлепнув по столу, она покрутилась и осталась стоять на ребре! Значит, выбор оставался за мной, и отец тут же подтвердил это, и Лонгин сказал, что это должно быть так, и спросил, о чем бросали жребий. Я рассказал ему, и добавил, что Тиберий, надо думать, и не слышал ничего о каком то распятом Иешуа из Назарета, а если и услышит, то наплевать ему на эти иудейские примочки и прибабахи. Не так ли давно и мы все так думали про всю эту историю с Галилеянином? Я склонялся к тому, чтобы принять приглашение Петра. Я видел чудо и, может быть, увижу ещё, – для меня самого это был наверное главный аргумент.

– Не запутаешься ли ты в иудейских премудростях? – спросила мать.

– Вы ведь знаете, что с этой зимы среди учеников Иисуса есть и си рийцы, и критяне, и римляне, и много эллинов, и перс, и даже скиф-рус.

– Да уж, скифом ты нас прямо убедил, – рассмеялся Лонгин. – Но если серьезно, Сидоний, я с той страшной пасхи верю им, ученикам Распятого. Я не знаю, Божий ли Сын был Галилеянин, но таких людей я не встречал ни в каких племенах, и не слышал о таких. Это был Человек.А Рем, раз решил, пусть идет. И передай Симону-Петру, что сотник Лонгин сочувствует им.

– А откуда ты знаешь, что Пётр там главный? – спросил я.

– Афраний, помощник прокуратора, к которому тянутся нити всех секретов Иерусалима, ежедневно докладывает ему о всех собраниях в городе, – где соберутся больше тридцати, там уже есть доносчик Афрания, или он где-то рядом. Кое-что знают легаты, и мы, сотники. Везде в Иерусалиме есть глаза и уши Кесаря , – запомни это, Рем, и будь осторожен. Прокуратор посочувствовал тогда Галилеянину потому, что Его ненавидели саддукеи и разогретые ими иудейские толпы. А если завтра иудеи возлюбят память о Распятом, то как знать, как знать…

***

… В самой большой, просторной зале дома, названного мне Николаем, собралось больше ста человек, может быть сто двадцать. Там были все одиннадцать Апостолов; все семьдесят учеников, избранных Иисусом прошедшей зимой; около тридцати следовавших за Ним с самого начала, но не избранных ранее, и ещё родственники, и примерно десять женщин. Я, Бахрам и Мосох сели в одном из углов. Шепотом Бахрам сказал мне, что среди женщин и мать Иисуса, и показал глазами на маленькую женщину лет сорока на вид (а было ей тогда почти пятьдесят), скромную и миловидную, в темной синей накидке, с тонкими, как у Сына, чертами лица, а нижняя часть лица, как мне показалось, была точно Его. Вокруг Марии было ещё несколько молодых женщин, одна из них очень, очень красивая.

– А кто был женой Иисуса, – шепотом спросил я Бахрама, – не эта ли, в желтой накидке?

Бахрам также шепотом ответил мне, что среди Апостолов не принято говорить об этом, а женами-сестрами среди них называют всех женщин, принявших учение и сопровождающих их. Мы шептались, пока большинство присутствовавших, иудеи, негромко и певуче поизносили свои молитвы на арамейском. Но вот молитвы прекратились, настала тишина, и Пётр встал из-за центрального стола, вокруг которого сидели одиннадцать Апостолов, Мария, безумно красивая женщина в желтой накидке и ещё четверо неизвестных мне иудеев, не старых, но старше большинства людей в этом зале. Потом я узнал, что это были сводные братья Иисуса, сыновья обручника Иосифа от первого брака, ещё до того, как Мария была обручена ему Храмом. Сам Иосиф умер уже давно, четырнадцать лет назад, и я не успел больше расспросить о нём моих соседей, настала полная тишина. Пётр начал говорить.

– Мужи-братия! Надлежит теперь исполниться тому, что в Писании предрек Дух Святой устами царя Давида об Иуде, бывшем вожде тех, которые взяли от нас Иисуса. Иуда был сопричислен к нам и получил вместе с нами жребий сего небесного служения. Но он был от земли нечистой, и приобрел землю неправедною мздою. Когда же низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его. И это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так что земля та на отечественном наречии названа Акелдама, то есть "земля крови". В книге же Псалмов Давида написано о поношающем, давшем желчь и уксус: "Жилище его да будет пусто, и да не будет живущего в нем", и о том, чья молитва в грехе творится: "Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой". После его предательства дали Господу нашему на кресте желчь и уксус, и молитвы Иуды творились в грехе. Итак надобно, чтобы один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и общался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его. – Так сказал Петр.

Я понял не все, так как только один раз слышал о каком-то Иуде, который за два дня до пасхи ушёл от учеников Иисуса, и привел затем храмовую стражу в сад, где они отдыхали ночью, которая и отвела Иисуса ранним утром в пятницу на суд Синедриона. Я знал также, что этот Иуда исчез после этого, а через два дня его нашли не то повесившимся, не то с распоротым животом, – одни говорили так, другие этак. Но остальным собравшимся, кажется, все было ясно. Началось обсуждение.

Сначала говорили только Апостолы. Скоро они решили, что достоинство должен принять один из семидесяти, избранных ещё самим Иисусом в январе этого года, и бывший также с ними от начала Его служения, от крещения на Иордане. Таких среди них нашлось около сорока. Десятерых они отвели, припомнив им те или иные проступки, по моему очень незначительные. Осталось тридцать. Потом встал апостол Иоанн, самый молодой среди них, однако бывший ещё и учеником Иоанна Крестителя до начала Иисусова служения. Он напомнил всем, что двенадцать были избраны Иисусом ещё и так, что каждый из них стал частью небесного Свидетельства, небесных знаков или созвездий.

Он напомнил всем, что Креститель вышел из ессеев, и что большинство близких Иисусу и учеников Его были ессеями или близкими им ("так, так" -подвердили в зале), а ессеи всегда сверяли и сверяют свои дела с небесными свидетельствами и знамениями. "Двенадцать небесных Свиделей восходят на востоке каждый день, – сказал он, – и каждый из нас двенадцати был связан с одним из них солнцем рождения, и так выбрал нас Иисус, и так должно быть. Дух Святой во всей Своей полноте может объять всех нас только если мы останемся под Его небесным законом и не нарушим Его. Иуда Искариот был от знака земли, от Тельца египетского. Теперь мы должны знать, есть ли среди приуготовленных к выбору рожденные под Тельцом?" – Так сказал Иоанн.

Бахрам и я слушали все это с чрезвычайным вниманием. Это все очень интересовало и меня, и его, да и все в зале слушали Иоанна внимательно, были согласны с ним. Я много слышал о знаках Зодиака от отца, и он даже научил меня составлять гороскопы рождения. От ессея Садока я также много узнал об этой древней науке, которую эллины называли астрологией. Ессеи славились в Иудее как знатоки астрологии и, по рассказу Садока, со времен Ирода Великого власти не преследовали их общину во многом потому, что именно ессеи предсказали когда-то молодому безвестному Ироду его будущее правление Иудеей. Не знаю, много ли было в этом собрании вышедших от ессеев, но речь Иоанна никого не удивила, все отнеслись к его предложению с полным одобрением. Среди тридцати приуготовленных к выбору оказалось три "Тельца", – оказывается хотя бы месяц своего рождения многие иудеи если и не отмечали никогда, то все же помнили. Вообще среди этого крепкошеего народа "Тельцы" встречались пожалуй чаще, чем рожденные под другими знаками, но среди учеников Иисуса, как мы с Бахрамом в дальнейшем выяснили, их было меньше. Было, значит, три "Тельца".

Один из трех сказал, что не уверен в своем небесном знаке, так как родился за три дня до Пятидесятницы в год второй переписи Квириния, и не знает, было ли Солнце его рождения в Тельце, или уже в следующем знаке. Они не стали уточнять это, – хотя, как шепнул мне Бахрам, он мог бы это быстро сделать, да и Иоанн тоже. Они просто оставили двоих, у которых Солнце при рождении было точно в Тельце, да и по их крепким шеям и плотной стати это было видно. Одного из них звали Иосифом Варсавою, а другого называли просто Матфий. Если бы они начали обсуждать сейчас, кто из них более достоин, думаю, что скоро они бы не договорились. Но Пётр предложил не обсуждать их достоинства, а положиться на волю Божию, и бросить жребий.

Второй раз в этот день жребий решал судьбу на моих глазах: первый раз это касалось меня самого, а теперь – этих двоих! Но здесь не бросали монету с изображением Тиберия, иудеи ненавидели его, а в этом зале – и его монеты. У иудеев был древний обычай жеребьевки: в полу одежды или в непрозрачный сосуд бросали игральную кость, и загадывали, что выпадет. Так поступили и теперь, видно, игральная кость была припасена Петром заранее. Иосиф загадал шестерку, Матфий – двойку. Было объявлено, что бросать будут до тех пор, пока не выпадет шестерка или двойка. Пётр бросил игральный кубик в сосуд, потряс его и опрокинул на стол. Вскрик радости раздался среди тех, кто сидел за ним: сразу выпала двойка, а это поняли как знак, что двоих приуготовили правильно. Если бы сразу выпала шестерка Иосифа, они радовались бы также. Значит, они все делали правильно, и Господь одобрил это. Матфий по жребию был причислен теперь к одиннадцати.

После этого состоялась трапеза с преломлением хлебов и вином. Я много расспрашивал Николая об Иуде Искариоте, его загадка взволновала меня. Как мог всезнающий Иисус выбрать такого ученика, и как мог Иуда предать такого Учителя?! Этого я не понимал, здесь была какая-то загадка. Загадка была и в смерти Иуды: почему одни говорили, что он повесился, а другие, что он упал на дороге и распорол живот? По дороге домой я ещё расспрашивал об этом Бахрама, но про Иуду он знал ещё меньше, чем Антиохиец. Он только рассказал мне несколько притч Иисуса, которые Он рассказывал в Иерусалиме в последние дни, но эти притчи вроде бы ничего не объясняли.

Домой я пришёл поздно, и сразу лег спать. Приснился мне, конечно, Иуда…

Глава 3. Иуда Искариот

Кипящий от страха неизвестности Иуда идет к первосвященникам. "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца", – наверное и такая мысль время от времени мелькает в его голове. Но вообще-то он, единственный апостол из Иудеи, в крови которого необоримо предубеждение к галилеянам, этим полу-язычникам и гордецам, надеется на мудрость первосвященников, которые обещали ему честно разобраться с этим Назарянином, и, если Он убедит их, стать Его приверженцами и защищать Его. Все эти галилеяне, и Иисус, слишком горды и непрактичны. Сколько было возможностей договориться с фарисеями, со старейшинами, и многие уже давно были на Его стороне. Но каждый раз в решающий момент словно бес вмешивался. Учитель требовал от них сразу полной веры, – к какой даже они, апостолы, шли долго и трудно. И фарисеям тоже, надо признаться, словно бес мешал относиться к Учителю более уважительно. Не дразнить Его своими придирками и ученостью. И чем дальше и убедительнее Учитель словом и чудом показывал свою Истину, тем глубже проходил раскол, – и ни один из апостолов пальцем не пошевелил, рта на раскрыл с фарисеями, чтобы примириться. Все они, галилеяне, смотрят в рот Учителю. А ему, Иуде, уже давно надо было понять это и договориться сначала со старейшинами, а потом и с первосвященниками. Но он все ждал, что Учитель Сам скажет ему, или намекнет в одной из Своих притч.

И вот вчера, в среду, Он рассказал притчу о трех рабах, которым Господин дал серебро в оборот. Один из рабов ничего не делал, закопал и хранил серебро; другой сумел обернуть серебро в два раза, а третий – в пять раз. И первого раба Господин осудил, и назвал лукавым, а тех, которые сами решились действовать, возвеличил, каждого в меру успеха. Иуда сразу понял, – ведь серебро было у него, в казначейской коробке. Учитель вчера сказал ему этой притчей – действуй, пришёл твой час. Он тоже видел, как и Иуда, как все уже видели, что дальше будет взрыв, хаос. Все видели, что людьми в Иерусалиме словно бес овладел в надежде на чудо, на разрешение сразу всего. Разве этого хотели они и Учитель? Нужны годы и годы, чтобы люди изменились изнутри, чтобы сердцем приняли Царство Небесное. Даже им, ученикам, понадобились годы быть рядом с Ним, чтобы понять это. Наконец-то Учитель сказал ему, Иуде – действуй. И даже когда он уже собрался идти, подозвал всех учеников и указал им на бедную вдову, которая положила в сокровищницу Храма все, что у нее было – две лепты. И это понял Иуда. Конечно, если надо будт, он отдаст первосвященникам все, всю их казну. Согласие с Храмом стоит в сто, в тысячи раз дороже. Если первосвященники скажут: ты пришёл к нам, а вчера были у Храма и только смотрели вы все, как другие жертвуют, а теперь просишь нас, – он отдаст им все деньги. Вот, сказал бы он, Учитель сказал отдать вам все. Хотя нет, нельзя говорить от Учителя, Он же не сказал ему прямо, только притчей…

Но вчера у Кайафы все решилось просто и быстро. Они готовы встретиться с Учителем (они назвали Его Учителем, а не Назарянином!) ночью, в саду где Он бываетс учениками. Да, ждать больше нельзя, и днем бес владеет городом и людьми. Хоть предстоящей ночью, хоть на Пасху, – чем раньше, тем лучше. Они будут ждать Иуду теперь в любое время, слово за Учителем. Это было вчера вечером. А сегодня Иуда не отходил от Учителя ни на шаг, ждал слова. Теперь-то Он должен сказать прямо, не притчей – иди! Поэтому он и сел за столом этой тайной вечери в этом странном доме рядом с Учителем, – пусть остальные возмущались, не мог же он сейчас все объяснить им. И Учитель его не прогнал, и успокоил всех. Вымыл всем ноги, – и ему, Иуде. Вымыл всем ноги, – это тоже был знак: любой мог идти. Он всем вымыл ноги, но никто не понял…

Любите друг друга… Иуда любил их всех, иначе зачем бы он шёл сейчас к Кайафе? А потом Учитель сказал, что кто-то предаст Его. И все стали спрашивать, кто? Один он, Иуда, спросил "не я ли?" Ему-то нужно было знать точно… "Один из двенадцати, обмакивающих со Мною в блюдо", – сказал. Но все обмакивали, а в тот момент он и Иоанн. И сразу ему, Иуде, сказал: "Что делаешь, делай скорее ". Вот и все. После этого надо было идти, и он пошёл. Иоанн – Его любимый, конечно не про него Он сказал. Но и не он, Иуда, – ведь сразу Учитель сказал, – иди! А если даже он, и он не понял притчу о серебре, ни притчу о вдове, то все равно ничего не изменить. Времени больше нет, все равно завтра все решится, и куда ему идти, если "что делаешь, делай скорее". Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

При нем тридцать сребреников, которые вчера ему дали в доме Каиафы напоследок – странная сумма. Они сказали, что так положено, таков храмовый порядок: любое сотрудничество с чужим, не храмовым служащим, должно оплачиваться. И все же он не решился положить эти деньги в казну, и черт с ними. Уже сегодня все решится, через несколько часов.

Полная Луна светила в бездне, прямо над домом Каиафы и Анны, за Храмом. "Азохэн вэй, Иуда", – в подворотне дома Каиафы сверкнули белки глаз и ему оскалился приветливой улыбкой вампира храмовый подметальщик, маленький смуглый чернобородый человек, Саул Клеопа, – храмовый подметальщик и любитель астрологии, подозреваемый Каиафой в педерастии. Иуда молча шагнул в ворота. "Господи! Когда же Каиафа вышвырнет этого педика?" – тоскливо подумал он. И молча вошёл во двор дома. До него как-то сразу дошло, что он как муха попал в какую-то огромную паучью сеть. Каиафа и Анна, держащие в служках храма этого чернобородого педика!.. Куда он пришёл? На минуту все смешалось в его голове. Может это астролог Савл все подстроил? Зачем он встретил его? "Сейчас спрошу у Каиафы… Пусть сначала скажет, зачем держит у себя педика?" Потом он вспомнил твердый, уверенный взгляд Иисуса, потом Его слова "…делай скорее", – он так долго ждал этих слов!..

Двери дома во дворе открывались, спокойный голос позвал его войти. Иуда тоскливо посмотрел на огромную Луну прямо на кромке крыши. Она как будто катилась по ней… Или крыша поехала влево? Хоть бы рухнула! Нет, ещё раз спокойный голос позвал его войти. Он узнал голос Малха, странного хозяина той горницы, где остались Иисус и одиннадцать, и, уже не думая ни о чем, вошёл…

***

Наверное, я громко застонал во сне, потому что мать в тот момент разбудила меня и с тревогой спросила, что со мной? Я не помню, что я ей сказал, но видимо успокоил ее. Она ушла, а я снова провалился в ту страшную ночь. Вернее, был уже день, пятница 14-го Нисана, и всем в Иерусалиме было уже известно о решении Синедриона и Понтия Пилата о смертном приговоре для Назарянина. Всем было известно, а я как будто был какой-то тенью рядом с Иудой, и следовал за ним. Состояние его было близко к помешательству, он даже забыл забрать из дома Каиафы свой денежный ящик, в котором были деньги общины. На эти деньги старейшины и купили затем "землю для погребения странников", в том числе и самоубийц, о которой говорил Петр.

И дух, и душа Иуды были черны от горя и ненависти ко всему миру. В горле было сухо и жгло кишки в животе, – вернулась застарелая болезнь, о которой он полностью забыл за последние три года. Он спрятался от мира в тот пасхальный вечер в лачуге нищего глухонемого по имени Авва, которого вылечил сам прошлой весной от сильных болей в голове, и у которого с тех пор иногда бывал. Авва обрадовался, заулыбался беззубым ртом, пошёл ещё за вином. Иуда почти не пил все эти три года, не больше чем Сам Иисус, – как и все другие апостолы. Но выпить он мог много. Он пил весь вечер пятницы и всю ночь, утром чуть-чуть поспал, потом опять пил. Авва ходил за вином несколько раз. Старался по губам понять, что говорит Иуда. Но он прикрывал губы рукой, когда говорил, или отворачивался, или выл в угол лачуги. И только вечером в субботу, от других нищих и немых в Иерусалиме Авва узнал, что случилось. Он пришёл без вина, что-то сунул в карман накидки Иуды, лег на лежанку у стены и отвернулся, даже не взглянув на него.

За полночь с субботы на воскресенье в тяжелом безысходном похмелье, с больной головой, ни о чем не думая и ничего не соображая, Иуда вышел на окраину Иерусалима, на дорогу в Виффагию. Вообще-то он хотел пойти в Вифанию, в дом воскрешенного Иисусом Лазаря, – хотел спросить у него, что такое смерть, – но мысли путались и он не был уверен, что идет правильно, и иногда забывал, зачем и куда идет. Стояла глубокая ночь и было тихо кругом и в отдалении. В горле снова было сухо, кишки снова болели. Иуда сунул руку в карман своей симлы-накидки, вытащил то, что положил Ава, – это была веревка.

От неожиданности он громко икнул, и тут же с соседнего дерева, шумливо хлопая крыльями, сорвалась какая-то птица и ему на лоб упал и потек ее жидкий испуг. Иуда, оттерев лоб, сел на обочину, посмотрел на дерево, и сразу узнал место и дерево. Это была засохшая пять дней назад большая, необычно высокая смоковница близ Виффагии, – та самая смоковница, которую Иисус проклял за бесплодие. Иуда сухо засмеялся и погрозил ей пальцем. Несколько сухих ветвей нависали прямо над дорогой. Иуда с трудом встал, его пошатывало. Медленно обошёл сухое дерево, криво улыбнулся, найдя удобные ветви внизу, и полез на него.

Близился рассвет и небо начинало светлеть на горизонте против Иерусалима. Стоя на одной из ветвей, Иуда обоими руками прилаживал к верхней ветви веревку. Кругом по-прежнему стояла полная, как для глухого, тишина. Уже накидывая петлю на горло, он услыхал вдруг в стороне Иерусалима резкий звук, как хлопок бича, и краем глаза увидел мгновением раньше в стороне Гефсиманского сада тонкую, зигзагом вспыхнувшую молнию. Он повернулся всем телом, неудачно переступил ногами и рухнул вниз, – петля была плохо завязана. ещё до падения на дорогу живот пронзила острая боль, – падая, он напоролся на сухой острый сук. Кишки выпали наружу, сразу безумно захотелось пить, но последнее ощущение было: наконец-то освободился, от скверны всей освободился!

Похоже, последние минуты жизни он пытался ползти в сторону Иерусалима, но его хватило только на два-три локтя. Огромная лужа крови быстро засыхала и чернела на дороге странной формой широкого серпа. Он вдруг увидел себя как будто сверху: и лежащую ничком фигуру, и вывалившиеся внутренности, и этот черный серп своей крови. Так его и нашли утром на дороге: ничком, головой в сторону Иерусалима, с вывалившимися внутренностями, в большом черном серпе засохшей крови. На невысоком суку кто-то увидел веревку, а кто-то не заметил. Живот был как будто распорот ножом, но в жреческом поселке убийств никогда не бывало, никогда.

***

Я проснулся от боли в животе и на полу. Во сне я упал с кровати. Живот у меня редко болел, я уж и забыл, когда это последний раз было. Вид, наверное, был ещё тот, потому что когда я вышел на кухню, мать удивленно посмотрела на меня: "Что с тобой, Реми? Ночью стонал, под утро тоже, а вид – как будто не спал всю ночь!" Я сказал, что видел дурной сон про Иуду Искариота, и что болит живот. Пришлось мне оставшиеся до пятидесятницы дни пить уголек с молоком и глотать настойки, и не есть мяса, и не ходить к Летиции, – потому что с больным животом с ней не порадуешься, а иудейские древности и новости ее мало интересовали.

Накануне Пятидесятницы утром зашёл к нам Бахрам, и я рассказал ему про сон. Вечером он зашёл ещё раз, сказал что виделся с Андреем, одним из Апостолов, и что мой сон очень заинтересовал его. Он просил, если я смогу, завтра с утра прийти в тот же дом за мраморной стеной.

Глава 4. Пятидесятница

Чуть свет я вышел на улицу. Везде уже были толпы людей, на Пятидесятницу съезжались со всей Иудеи, и обращенные в иудейство (прозелиты) даже из дальних краев, много было и таких. Настроение на улицах было радостное. Праздник считался днем урожая и сбора плодов, и днем вручения Моисею на горе синайской скрижалей Закона, Завета Бога с иудеями. Теперь апостолы и ученики Иисуса говорили, что это был Старый Завет, а они несут людям, уже и не только иудеям, Новый Завет, данный Богом через Иисуса Христа. Правда, ессеи так считали только те, которые входили в общину назореев, а другие не считали Иисуса Мессией. Но всего этого не знали толпы на утренних улицах. Учеников Иисуса была малая горстка в этом море людей, и вряд ли хотя бы каждый десятый что-нибудь слышал о Новом Завете, хотя об Иисусе знали многие, не только в Иерусалиме, но и по всей Иудее, Самарии и Галилее. Знали и забыли – за семь недель. По дороге я посчитал, что ровно семь недель прошло от Его воскресения из мертвых. Семью-семь, сорок девять дней. И сегодня был ещё седьмой лунный и седьмой солнечный дни по календарю отца и Бахрама, по календарю Авесты. Где три семерки, там жди чудес, – эту поговорку я запомнил ещё в Галлии. Сегодня сходились девять семерок!

День начинался ясный, на небе ни облачка, и высоко над домами кружил сокол, священный тотэм седьмого дня. Сердце забилось и, как десять дней назад, предчувствие чуда охватило меня. Был первый час после восхода, когда по дороге, называемой Овечьей тропой я выщел к мраморной стене знакомого дома. Здесь, на площади среди домов зажиточных иудеев также было довольно много людей. По утренней прохладе кто-то шёл на базары, закупать праздничные угощения и вино, кто-то шёл к Храму, чтобы заранее занять места в его языческом и женском дворах на утренней молитве, кто-то просто ходил по городу, поддерживая и впитывая сегодняшнее радостное возбуждение утреннего Иерусалима. Николай Антиохиец и Бахрам встретили меня у ворот и мы быстро прошли в тот же большой зал, где два дня назад было собрание, – и теперь оно уже начиналось.

Все были в сборе, и последними из внутреннего двора вошли Иоанн с матерью Иисуса и женщинами. Но теперь за центральным столом сидели только двенадцать Апостолов, причем Иоанн, что-то сказав Петру, рассадил их так, что слева от него сел недавно избранный Матфий, дальше Фома-Близнец, потом Андрей, за ним по кругу незнакомый мне Апостол, которого называли Фаддеем Алфеевым, потом Филипп, которого я тоже почти не знал. Напротив Петра Иоанн посадил другого Алфеева, по имени Иаков. Рядом с ним сел сам Иоанн и рядом с ним слева его брат Иаков, потом Симон Зилот, потом Левий Матфей, а по правую руку от Петра посажен был Нафанаил, сын Толмая, которого немного знал мой отец и называл Птолемеем. Бахрам и я сидели в том же углу зала, что и прошлый раз.

Тут началась совместная молитва, в которой на этот раз тихонько, иногда ошибаясь в словах, но приняли участие и Бахрам, и я, и Мосох, который также сидел с нами. Была середина второго часа утра и молитва ещё продолжалась, когда сверху раздался какой-то гул, как от сильного ветра, – но за окнами было безветрие, и видны были деревья во внутреннем дворе, и листва их едва шевелилась. Но из этих окон и из дверей, и с потолка, отовсюду шёл гул, который все усиливался и нарастал, а воздух в зале сначала стал удивительно свеж, как перед грозой, а затем начал светиться неярким серебристым светом. Мы сидели рядом с окном во внутренний двор, и видели между тем по-прежнему ясное и безоблачное небо! С площади перед домом начал доноситься шум толпы, – они, видимо, тоже слышали гул и видели свечение воздуха над крышей дома или в окна. В зале все замолчали, и только Пётр чуть слышно шептал что-то, невозможно было разобрать слова.

В голове было необыкновенно ясно. Казалось, я мог ответить сейчас на любой вопрос, задай мне его хоть сам Петр, или Иоанн, или книжник Аарон, или ессей Садок, или кто угодно. Больше того, вскоре мне показалось, что я начинаю понимать мысли других, всех в этом зале, – начинаю читать их мысли и говорить с ними без слов! Я оглядел зал, и по широко открытым глазам людей, и ещё неизвестно почему понял, что все они испытывают нечто подобное. Вдруг в центре зала над столом Апостолов сияние усилилось, и голову каждого из них окутали светящиеся шары. Они переливались неяркими цветами, тихо пульсировали, а гул стоял уже везде и исходил, казалось, отовсюду. Над некоторыми из людей, сидевших ближе к Апостолам, тоже виднелось сияние, хотя и не шары. Я не рассмотрел тогда все и всех, но потом рассказывали, что Мария, мать Иисуса светилась серебристым сиянием вся, с головы до пят. Но все видели, как над головами Апостолов, прямо в огненных шарах стали проступать, переливаясь всеми светами радуги, какие-то знаки. …

Тут все услышали громкий шепот Петра: "Дух Святой излился на нас! Утешитель обещанный Тобой, Господи Иисусе! Слава Тебе, и Отцу Небесному, и Духу Святому!" шёл третий час от восхода солнца. Меж тем разноголосые крики и шум снаружи дома уже пересиливали гул в зале и громкий шепот Петра. Кричали и на незнакомых мне языках, – на улицах было много паломников еламитов, и парфян, и понтийцев, и мидян, и критян, и аравитян, и египтян, и других прозелитов, пришедших на праздник Пятидесятницы. Вокруг дома на площади и прилегающих улицах собралась плотная толпа, и в окна это было видно. Гул и свечение были по-прежнему, но огненные знаки исчезли, и светящиеся огни были уже не такими яркими, только дугами сияя над головами Апостолов. По знаку Петра они встали из-за стола и пошли через внутренний двор к воротам, и открыли их навстречу толпе, и встали в них.

Мы, остальные, вышли за ними и стояли чуть выше их во внутреннем дворе. Видно и слышно было всем. И тут произошло следующее чудо. Эти простые люди, бывшие галилейские рыбаки, знавшие лишь язык сво их отцов да простой койне, вдруг заговорили с толпой на разных языках! И мы, стоявшие позади них, тоже понимали, о чем вдруг заговорил Пётр на языке еламитов, потом на мидянском наречии, потом на других языках, – и если слышали Апостолы в толпе выкрики на любом языке, тут же и отвечали на родном наречии вопрошавшего! По очереди Пётр и Иоанн, Фома и Иаков, все Апостолы один за другим говорили на незнакомых им до сего дня языках, и Пётр время от времени повторял для иудеев все, что было сказано другими, на иудейском наречии. Вопросы были самые разные, сначала более всего спрашивали "кто вы и что тут происходит?" И Апостолы отвечали, что они ученики Иисуса Назорея, и рассказывали о нём. Они говорили всем, что сегодня исполняется обетование Нового Завета, – что как Моисею в громах и молниях даны были на горе Синайской скрижали прежнего Завета, так сегодня в огненном Духе Святом получают народы Новый Завет!

Так продолжалось с полчаса или немного более. Люди шли к Храму, а стали скапливаться здесь, на Овечьей площади, много не доходя до Храма. Скоро мы заметили с краю толпы храмовых служек, а затем и нескольких священников. Оттуда раздались сильные, хорошо поставленные голоса:

"Иудеи! Сыны Авраама, Исаака и Иакова! Опомнитесь, не видите разве, они напились сладкого вина и говорят невесть что!"

Несколько священников пробивались через толпу ближе к нашим воротам, и храмовые служки оттесняли людей перед ними. Из толпы также начали раздаваться крики саддукеев:

"Не слушайте их, это пьяные галилеяне, шуты Иешуа распятого, пьют с тех самых пор и дошли уже! Несут невесть что!"

Произошло смятение, и только легкое свечение над домом и едва слышный теперь необычный гул говорили о чем-то необычном, не об обычной склоке и галдеже в иудейской толпе. Пётр сделал несколько шагов вперёд, навстречу толпе, и заговорил громко и властно:

– Мужи Иудейские, и все живущие в Иерусалиме! Я все объясню вам, и внимайте словам моим! – толпа затихла, ибо голос Петра гремел над площадью, перекрывая все выкрики.

– Ни я, ни позади меня никто не пьян, ибо теперь только третий час дня! – в толпе раздались легкие смешки, поскольку довод этот был более чем достаточен: ни один иудей представить себе не мог, что можно пить вино до обеда, или до дневной храмовой службы, а ещё и утренней не было! И Пётр продолжал:

– А что вы видели и слышали здесь, и сейчас видите (воздух над домом ещё светился), – это есть предреченное пророком Иоилем, когда он свидетельствовал о последних временах Завета Моисеева: "И будет в последние дни, говорит Бог, излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут; и на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать; и покажу чудеса на небе вверху и знамения на земле внизу, кровь и огонь и курение дыма; солнце превратится во тьму, и луна в кровь, прежде нежели наступит день Господень великий и славный; и будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется". Мужи Израильские! Выслушайте слова сии: Иисуса Назорея, Мужа, засвидетельствованного вам от Бога силами и чудесами и знамениями, которые Бог сотворил через Него среди вас, как и сами знаете, Сего, по определенному совету предведению Божию преданного, вы взяли и, пригвоздивши руками беззаконных, убили… Но Бог воскресил Его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его. Ибо Давид говорило нём: "Видел я пред собою Господа всегда, ибо Он одесную меня, дабы я не поколебался. От того возрадовалось сердце мое, и возвеселился язык мой; даже и плоть моя успокоится в уповании, ибо Ты не оставишь души моей в аду и не дашь святому Твоему увидеть тления. Ты дал мне познать путь жизни, Ты исполнишь меня радостью пред лицом Твоим".

Мужи-братия! Да будет позволено с дерзновением сказать вам о праотце Давиде, что он умер и погребен, и гроб его у нас до сего дня. Будучи же пророком и зная, что Бог с клятвою обещал ему от плода чресл его воздвигнуть Христа во плоти и посадить на престоле его, он прежде сказал о воскресении Христа, что не оставлена душа Его в аде, и плоть Его не видела тления. Сего Иисуса Бог воскресил, чему все мы свидетели. Итак Он, быв вознесен десницею Божиею и приняв от Отца обетование Святого Духа, излил то, что вы ныне видите и слышите. Ибо Давид не восшёл на небеса, но сам говорит: "Сказал Господь Господу моему: сиди одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих". Итак твердо знай, весь дом Израилев, что Бог соделал Господом и Христом-Спасителем Сего Иисуса, Которого вы распяли."

***

Все это время толпа в четыре или пять тысяч человек слушала молча, и только легкий гул и свечение в воздухе сопровождали речь Петра. Священники храма затерялись в толпе и не смели поднять голос. Иудеи все вообще люди очень набожные, и одновременно склонные к мистике и вере в чудеса, а прозелиты, прибывшие во множестве из других, порой дальних краев, ещё более иудеев таковы; и много сил им стоило добраться паломниками до Иерусалима, подчас терпя лишения и неудобства. И вот, на их глазах происходило чудо, и они принимали участие в нем, и не просто чудо, а по обетованию пророческих книг, – и они были этому свидетели и принимали во всем этом участие! И теперь от всех их требовали ответа, верят ли они теперь в Иисуса Христа, от семени Давидова, распятого по их наущению и воскресшего, и дающего им всем сейчас свидетельство Святого Духа! У многих из них ещё были в памяти слова Иоанна Крестителя, который указал три с половиной года назад на Иисуса Назорея, крестил Его в воде, и говорил всем, что через этого Иисуса все примут затем крещение через Духа Святого в огне. И многое ещё вспоминалось всем сейчас, о чем говорил Петр: ведь было затмение Солнца в день казни Иисуса, было "солнце во тьму и луна в кровь", и завеса в Храме разодралась надвое, и никто не мог объяснить это, ибо затмения не должно было быть тогда…

И все, что сказал Петр, было неоспоримо, и что было теперь делать?

– Но что нам делать? – робко спросил кто-то из толпы, и многие стали вопрошать то же.

Пётр вновь поднял руку, призывая к тишине.

– Что говорил Иоанн перед крещением водою в Иордане? Сначала покайтесь, а затем да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов, и получите дар Святого Духа. Ибо вам принадлежит обетование и детям вашим и всем дальним, кого ни призовет Господь Бог наш. …

До самого вечера не убывала толпа у мраморной стены на Овечьей площади, и крестившихся в тот день было более трех тысяч душ! Апостолы крестили их, и преломляли хлеб и молились с ними, и учили новым молитвам, во имя Иисуса Христа. В тот день и я был крещён, и преломил хлеб с апостолом Андреем, которого звали ещё Первозванным, потому что его первого позвал за Собой три с половиной года назад Галилеянин. Андрей сказал мне перед тем, как я уступил место первым людям с площади:

"На сей день ты последний, на кого указал Сам Христос до вознесения, которому ты был свидетелем. Нас было двенадцать, и потом ещё семьдесят, кого выбрал Он Сам, и потом указал жребием ещё на Матфия. Восемьдесят четыре. Почему – Бог весть, а может и ты узнаешь, раз сведущ в законах звезд и чисел, и планет, и раз даны тебе вещие сны. Об этом твоем сне ещё будет у нас разговор. Мы дадим тебе все, что Он дал нам. Не страшен тебе будет ни яд, ни аспиды, ни василиски. Но до этого ещё много надо узнать тебе, и быть с нами и в радости, и в горе. Вижу, что уготованы тебе длёкие дороги во свидетельство Иисуса. А сейчас иди, Господь с тобой."

Через Андрея крестились ещё передо мною Бахрам и Мосох. Не знаю, что он сказал им, но судьба через много лет связала всех нас. С понедельника после этой пятницы началась для меня новая жизнь.

Глава 5. Чудо у Красных ворот

С того дня семьдесят зимних учеников Иисуса практически все время были с двенадцатью Апостолами в большом доме на Овечьей площади, который стал, можно сказать, новым храмом для всех нас, храмом Нового Завета. Иудеи, однако, продолжали ходить и в свой храм во все положенные по их закону дни и часы. В наш храм ежедневно приходили сотни людей, и слушали свидетельства Апостолов о жизни, распятии, воскресении и вознесении Иисуса Назарянина, каждый день крестились новообращенные. Я тоже каждый день бывал там и, кроме общих проповедей, общался ещё с Апостолами, более всего с Иоанном Зеведеевым и Андреем Иониным, в свободные их часы. Записывать все, что я слышал от них, не хватало уже времени. Узнав, что один из Двенадцати, Левий Матфей, уже давно ведет записи, и что один из семидесяти, знакомец Николая из Антиохии, эллин по имени Луканус или Лука также начал записи этой весной, я решил вести только дневник событий, тем более что иудейские премудрости, хотя бы и новозаветные, давались мне не без труда. Я охотнее обсуждал с персом Бахрамом астрологию Авесты и слушал рассказы Мосоха о далекой Гиперборее в обществе неутомимой Летиции, и почти каждый день много раз пытался утомить ее, и нередко мне это все же удавалось.

Мы встречались с ней в ее доме, на ее половине, рядом с небольшим бассейном во внутреннем дворе. Потом мы шли в конец улицы в гости к Мосоху, и иногда покупали по дороге вино, хотя у Мосоха оно не переводилось. Там мы веселились, и нередко к нам присоединялись Бахрам и знакомые эллины. Потом мы с Летицией снова шли к ней домой, и снова занимались любовью. Теперь у себя дома я бывал не каждый день. Это был очень активный образ жизни, о котором я давно мечтал, последние год или два, и это время пришло. Отец и мать вполне одобряли мое поведение и когда я бывал дома, то подробно рассказывал им обо всем, что происходит в доме Апостолов.

А происходило очень многое, и каждый день. Прямо на глазах община Петра укреплялась и развивалась. Правила жизни в ней отчасти были похожи на общежитие ессеев, у которых все имущество было общее, и каждый получал из общины столько, сколько ему нужно, а в спорных случаях все решали Апостолы. Но в отличие от ессеев назореи (так их называли теперь) не уединялись и были открыты для мира, и радости жизни вполне признавались ими. Они не избегали ни женщин, ни вина, и все это каким-то очень естественным образом вписывалось в жизнь общины и в ее радостный и светлый дух. А если кто не пил вина и не общался с женщинами в постели, то это не осуждалось а скорее приветствовалось, хотя и не ставилось другим в пример. Радовались только за тех, кто без всяких видимых усилий оставлял плотские радости и всего себя посвящал общине.

Среди Двенадцати только Иоанн и Андрей вообще не пили вина и не имели своих жен-сестер, они вообще были девственниками, и незаметно было, чтобы это как-то волновало их самих или кого-либо другого. После того, как покойный Иуда оставил всю казну в доме Каиафы, община долго не имела никаких денег и жила лишь на милость Иосифа Аримафейского, но после недавней Пятидесятницы, когда тысячи людей крестились в Новый Завет, пошли и пожертвования, и помощь Иосифа в деньгах уже не требовалась. Казной заведовал теперь Матфий, а также один из сводных братьев Иисуса и Марфа, сестра воскрешенного Иисусом Лазаря.

Это были золотые дни общины. Во всем царили радость и согласие, все удавалось легко и свободно.

Все это происходило в городе открыто, на глазах Синедриона и всей иудейской верхушки, но они пока ничего не предпринимали. Слишком много свидетелей чуда Пятидесятницы было в Иерусалиме, и чудеса продолжались, и не к чему было придраться. В Иудее, как и у всех народов, всегда ценили чудеса исцеления, тем более что именно в Иудее уже давно слишком много было калек от рождения, и больных, и бесноватых, и прокаженных, и число их с каждым годом как будто возрастало. Ессеи, известные всем врачи и целители, не принимали в свою замкнутую общину страдающих хоть каким-либо физическим недостатком. Назореи же не только быстро приобрели славу хороших лекарей, но и принимали убогих в свои ряды, если видели искреннюю веру в Христа-Спасителя и Сына Божиего.

Как раньше Иисус прославился своими чудесами целительства, так теперь Его ученики с каждым днем приобретали славу хороших лекарей-целителей, едва ли не чудодеев, – только чудесных исцелений, исцелений калек от рождения, что бывало творил Иисус, не было. Но они врачевали таких, от которых отказывались известные лекари, даже из ессеев. Вообще этих простых рыбаков из Галилеи, растерявшихся после распятия Учителя и скрывавшихся затем долгое время, теперь было не узнать. Сила, уверенность и какой-то свет исходили от них, и люди это чувствовали.

***

Так продолжалось около месяца. Однако уже с середины июня Никодим и ещё несколько высокопоставленных в иудейской верхушке новообращенных предупреждали Апостолов, что первосвященник Каиафа и тесть его Аннан, бывший прежде него первым, и саддукейская аристократия Синедриона более не намерены терпеть рост и популярность новой секты. В те же дни и сотник Лонгин сообщил нам о совещании у Понтия Пилата, которое было созвано по письму из Синедриона, и что главному помощнику прокуратора Афранию удалось настоять на невмешательстве Кесарии в эти иудейские дела: получалось, что Пилат опять готов умыть руки, если Синедрион начнет теперь расправу с учениками Иисуса. Тогда же отец сообщил мне, что у него был на днях разговор с одним священником из саддукеев по просьбе иудея, и что тот просил убедить меня оставить Назореев, не вмешиваться в иудейские дела, – все-то они знали! Отец сказал, что он резко ответил саддукею, как подобает римскому гражданину, но попросил меня быть внимательнее и осторожнее в словах и поступках. Одно дело, когда речь идет об иудее, но не хотелось бы, сказал мой Сидоний, услышать подобное предупреждение от офицеров Афрания.

Отец одобрял мое, по жребию взятое решение, и вместе с матерью они уже не просто сочувствовали, а восхищались Апостолами и их делами. Но теперь они явно боялись за меня, хотя и ясно было, что не-иудеев Синедрион и пальцем не посмеет тронуть, тем более граждан Рима. Но родители боялись волнений в городе и фанатизма иудейских толп, которые иудейская верхушка умела возбуждать и направлять их неистовство. Они по-прежнему недолюбливали иудеев и для них появление иудейских Апостолов было поэтому ещё большим чудом. Я за этот месяц узнал иудеев лучше, чем за все предыдущие годы, и полагал что бояться нечего. Но убедить в этом родителей мне не удалось, и я обещал вести себя осторожнее, избегать возбужденных толп, если они появятся в Иерусалиме, и даже не заходить в общий двор иудейского храма, открытый и для "язычников", или "гоимов, гоев", как называли не-иудеев среди самого избранного народа.

Как же скоро я нарушил свое обещание и как дорого мне это обошлось!

Апостолы между тем продолжали вести себя так, как будто их все эти слухи не касались. Община каждый день увеличивалась на несколько человек, иногда и более десяти. В нее вступило много эллинов, в том числе женщин, и другие жившие в Иерусалиме и городах побережья не-иудеи. Иудеи же, которые были в большинстве, по-прежнему ходили в положенные дни и часы также и в свой храм, и Апостолы также. В последний вторник июня я был с утра в доме Иосифа-книжника. В тот день Пётр и Иоанн, – так многие теперь называли по-гречески Симона-Кифу и Иохананна, – собрали с десяток человек в одной из нижних комнат дома, и речь пошла о том, что давно уже, ещё до всех событий последнего времени, интересовало меня: о небесных знамениях, о чтении небесных констелляций светил, планет и звезд. Пётр был уже признанным главою нашей общины, а Иоанн, как говорили, с самого начала был любимым учеником Иисуса, а до этого учился с младых лет ессейской мудрости, затем был с Иоанном Крестителем, который сам вышел от ессеев.

Ессеи же славились знанием небесных законов, составляли карты неба на разные события, называемые по-гречески гороскопами, вели свой календарь, позволяющий связывать ход времени с ходом небесных светил. Они когда-то предсказали молодому Ироду, что тот станет великим правителем Иудеи и будет править ей долгие годы. Много на их счету было и других известных в Иудее предсказаний, но известно было и то, что ессейские старейшины и руководители не признали Иисуса ожидаемым иудеями Мессией-Спасителем, хотя и встречались с Ним, и вели долгие беседы ещё до крещения Иоаннова в Иордане. Об этом и начал говорить Иоанн:

– Вы знаете, что среди нас немало ессеев, и здесь половина из вас вышла от них. Они взяли свое начало ещё при первосвященнике Симоне Праведном и обособились во времена нечестивого правителя Антиоха Эпифана, который устроил в прежнем Храме Иерусалимском блудилище, и разместил идолов языческих. Ессеями была найдена в тайниках храма книга Даниила, а затем Еноха, который жил при Адаме и был взят живым на небо. Это были пророческие книги, где были предсказаны времена нечестивые, и спасение от Мессии, и ход времен до Конца дней. Среди ессеев главенствовал тогда Учитель Праведности, толкователь святых книг, и был он распят при первосвященнике Симоне Маккавее на Голгофе, где и Иисус наш принял крестные страдания. Было это четырежды по сорок, или более лет назад. С тех пор ессеи, называвшие себя ещё Сынами Света, хранили пророческие книги и много преуспели в чтении небесных знамений, и звезд, и светил, и планет. По своим расчетам и якобы по пророческим книгам они ждали прихода Мессии-Спасителя через сорок лет после распятия своего Учителя Праведности, но Он не пришёл тогда. Дела давние, но известно ли вам, что Иисус по возвращении из Своих странствий, ещё до крещения в Иордане был в Кумране у Мертвого моря в ессейских обителях и пещёрах, и что хотел с ними начинать Свое служение? Да будет известно вам, что старейшины Кумрана , зная о многих Его путешествиях и посвящениях в тайные знания Индии, Тибета, Персии, Египта, Эллады, и проведши с Ним в беседах многие недели, признали Его первенство среди них, и предложили Ему быть их Учителем и Главою, поставив однако условие, чтобы община их оставалась избранной для немногих и изолированной в Иудее, не говоря уже о других народах. Они сказали Ему также, что несмотря ни на что не могут признать Его Мессией, их расчеты и книги Даниила и Еноха, как они их понимают, указывали на давние сроки, и теперь они лишь хранят пророческие книги и свои знания до лучших времен. Иисус убеждал их открыться миру, не обосабливаться более, сначала хотя бы среди самих иудеев, и готов был тогда начать с ними. Однако старейшины ессеев были непреклонны и остались при своем.

Поэтому Иисус ушёл от них, и пришёл к Иоанну на Иордан. Иоанн же, кто ещё не знает, с младых лет воспитывался у ессеев, а за год до того ушёл от них пророчествовать всем овцам дома Израилева и крестил их в Иордане. Тогда и я был в его учениках, и Андрей. Иоанн указал мне и Андрею на сего Иисуса, когда крестил Его в воде, и сказал нам: "Сей есть Агнец Божий", и послал к Нему, и мы пошли за Ним.

Вот что сказал в начале того дня Иоанн.

Потом продолжил Петр:

– …Пророки от Исайи и ранее, и Даниил и другие пророчествовали от Бога и не нуждались в составлении таблиц и обсуждении хода планет. Иоанн Креститель был обучен астрологии у ессеев, но стал затем выше всех пророков, и небесные знамения шли ему от Отца Небесного. Иисус учил нас понимать небесные знамения и разумом и сердцем, но Сам был в Духе Святом, и не нуждался в помочах разума. Ессеи считают, что прочие все, кто не пророк, нуждаются в этих помочах, чтобы знать от Свидетельства небесного свои задачи на земле и не запутаться среди людей. Нуждаются ли? Ибо вне Духа Святого можно запутаться в усилиях своего разума, как это и случилось даже со старейшинами ессеев, когда Иисуса Назорея они пытались понять разумом и через звезды. Нужно ли нам теперь Небесное послание, данное от начала в звездах? Нужно ли, если теперь у нас есть Новый Завет с Господом и Дух Святой, Утешитель послан нам от Отца по просьбе Сына? Что могут разъяснить в книгах Моисея звездочеты? И вот ещё, отдельно от прочего: в чем ошиблись старейшины ессеев? Почему так прочитали книгу Даниила, почему не увидели в ней пророчества об Иисусе Назорее? Или не было этого в книге Даниила?

Так сказал Петр.

Иоанн, сидевший по-прежнему рядом с ним, добавил:

– Мария, мать Иисуса, рассказывала о старце Симеоне, дожившем до ста сорока лет, которому было обетование от Учителя Праведности ессеев Цадока, когда Симеон был ещё мальчишкой, что он не умрет, пока не увидит Младенца Христа. Так оно и вышло. И этот Симеон оставил Марии свои записи об Учителе Праведности, которые сделал уже в старости, но будучи в ясной памяти. Мария показывала мне эти записи, и там упоминает Симеон, среди прочего, что этот Наставник был сведущ более всех ессеев и в звездочётстве, и что составил он гороскоп на грядущего Мессию. Но где эти записи самого Наставника ессеев, – никто не знает. Симеон же не захотел сообщать об этом никому, так как, сказано было им Марии, Наставник завещал спрятать все свитки так, чтобы не нашли, чтобы пролежали они 2000 лет, до конца времени Рыб, которое при нем началось. Не должно нарушать покой того, что не нам предназначено, и мы не будем. Но братия, прочитайте доступные нам по воле Марии записи старца Симеона, они также могут помочь в этих загадках, о которых сегодня говорим с вами.

Так сказал Иоанн.

Мы сидели в некоторой растерянности: слишком много неожиданного было сказано.

Иоанн почувствовал это и добавил:

– Понятно братия, что не сей час, и не в сей день решать все это. Мы собрали вас ещё и потому, что много попечения сейчас у меня, и у Петра, и у Андрея, и Иакова о новых обращенных, которых уже гораздо более трех тысяч. Не имеем времени сами разобраться во всем, что сегодня говорили вам, но обещаем вам всякое слово каждого выслушать и сказать, что знаем более того.

Бахрам, похоже, быстрее других врубился в этот дремучий лес. Он с него и начал. Он сравнил с ним иудейскую Тору, Пятикнижие Моисея, священную книгу иудеев, сначала отдав долг восточной вежливости:

– Большой почет для меня, что вы, свидетели и посланники Иисуса, спрашиваете, тем более что я среди вас чужеземец. Также и для Рема, сидящего со мной, неожиданно и почетно это. Наверное и для других. Но прежде чем начать разбираться во многом, что вы здесь сказали, надо мне для себя уяснить вот что. Для саддукеев и фарисеев, и для всех иудеев всякое размышление над Торой, за рамки самой Торы выходящее, есть, видимо, грех. Для вас, свидетелей и посланников Иисуса, и для нас, следующих за Ним, так ли это? Правильно ли поняли мы, что теперь, пребывая в Новом Завете, такое возможно и не есть грех перед иудейским законом? Иисус сказал, что пришёл не нарушить закон Моисея, но исполнить его, – и исполнил! Исполненное Им, подлежит ли обсуждению? Множество оград поставлено было в Завете Моисея, чтобы иудеи сохранили веру в Единого и чтобы произросла от вас Отрасль Иисуса, – для всех народов. Новый Завет – для всех, но прежний, он для не-иудеев как дремучий лес. Надо ли всем знать его и пытаться понять все в нем? Не потеряется ли вера в этом лесу?

Иоанн ответил Бахраму:

– Вера есть дар Духа Святого. Но не всем даются дары. И даже если дан тебе или иному этот дар, то пренебрегающий разумом и не испытующий им может потерять веру. Не должно также верующему считать врагом своим мыслящего и испытующего. И даром веры надо делиться, ибо он от деления возрастает, а не убывает. Верующему не должно сомневаться в надобности разума, ибо Господь есть не Творец неустройства, но мира. Только Отец и Сын и Дух Святой совершенны, – тварное же все в знамении и движении Слова Христа и ко Христу. По Его же словам, не разумеющие знамения хода времен суть лицемеры. Лицемеры те, кто отвергает испытания разума. Если будем ставить сами себе ограды, то и веру потеряем, ибо и Дух Святой там, где движение, а не мертвечина… Сейчас же заканчивается восьмый час от восхода и надобно мне и Петру и иудеям идти на молитву в Храм Иерусалимский, ибо для иудеев Новый Завет не отменил Моисеева Закона молитвы в Храме, и мы исполняем его.

– По дороге договорим, Бахрам, – добавил Петр, и мы все пошли с ними к Храму. Был час девятый, самое жаркое время дня. Хотя я прожил в Иерусалиме уже десять лет, но летняя жара всегда донимала меня. Раздражали ещё и нищие, и калеки, и больные, немало которых покорно сидели в этой жаре на улицах весь день в тени домов или смокв и маслин, – в это время дня и тень в Иерусалиме едва спасала лишь на короткое время. Но привычные к жаркому лету иудеи, и Петр, и Иоанн, и южанин Бахрам бодро продолжали разговор, который переместился теперь с отвлеченных высот звездочетов на то, что мы видели по дороге, – как раз на этих нищих, убогих, калек. Пётр и Иоанн вспоминали, что в их детство нищеты и убогости было меньше, и ещё и родители их сетовали, что нищих и убогих с каждым годом все больше и больше. Год от года прибавлялось и бесноватых, по всей Иудее. Они вспоминали, как исцелял многих Иисус, как уважали и любили Его за это люди. Но каждое исцеление в конце концов оборачивалось для Него неприятностями от иудейской верхушки, от саддукеев, а потом и от фарисеев. Это было действительно удивительно и непонятно: как так получалось? – Об этом рассуждали Пётр и Иоанн, Бахрам и остальные, кто шёл с нами.

Я шёл, щурился от жары и слушал. Уже на улице Сыроварен, недалеко от Храма, Иоанн предположил, что в последние годы порча и болезни, и бесноватость невидимыми токами расходились от упертых в прошлое, твердолобых саддукеев, а в последний год, может быть, и от фарисеев, – раз каждое исцеление заканчивалось скандалами с ними. Видимо на разломе жизни Иисуса какая-то невидимая суть обнажилась в мире Иерусалима, и поляризовала людей, и обнажила зло в городе. В последний год князь мира сего, сатана, открыто выступил в Иерусалиме против Иисуса, поэтому и получалось так, как было, – говорил Иоанн. Между тем мы приближались к Овчим воротам первого храмового двора, называемого ещё двором язычников, так как в этот большой двор могли заходить все желающие, не только иудеи. В этом дворе всегда было много людей, стояли лавки и просто столы менял и было множество торговых галерей, пристроенных к высоким стенам, окружавшим следующие дворы Храма, уже только для иудеев предназначенные. По рассказам я знал, что там был небольшой женский двор, за ним ещё один, куда могли входить только иудеи-мужчины, внутри этого ещё отдельный двор священников, а внутри его уже сам Храм.

Честно сказать, я даже забыл тогда, что обещал родителям не бывать в храмовом дворе, и мы все через северные Овчие ворота вошли в этот двор язычников. Но здесь я сразу вспомнил про свое обещание, так как на галереях и стенах внутреннего двора висели медные таблицы с надписями на греческом и латинском, запрещающие не-иудеям под страхом смерти вход в Красные ворота, – единственные, которые вели из этого общего двора в иудейские дворы Храма. Однако разговор продолжался, и не мог же я развернуться и уйти, и интересно было. Правда, здесь тоже было много убогих и нищих. Наверное среди них были свои правила, кто где может сидеть и возможно на самые лучшие места среди них была своя очередь. Лучшим местом для нищих в этом дворе были конечно Красные ворота, четырнадцать широких ступеней пред ними, ведущие вверх. На этих ступенях, справа от ворот, сидел сегодня известный всем иудеям, как я потом узнал, хромой от рождения, лет сорока от роду, которого приносили на ступени другие нищие. Звали его Хирам. Пётр и Иоанн направились к воротам, а я, Бахрам и эллины собрались было идти обратно, но тут произошла задержка: хромой просил у них милостыню, а мы знали, что обычно Апостолы ходили по городу без денег, все деньги были в казне общины, и мы остановились, готовые помочь чем могли хромому и выручить Петра и Иоанна.

Чудо у Красных ворот

Солнце стояло высоко за зубцами Антонгиевой башни, их перемежающиеся тени разделяли двор надвое. Стоя в тени, мы видели, как Пётр внимательно посмотрел на нищего, – а тот сидел с опущенной головой и видел наверное только сандалии Петра и Иоанна. Пётр сказал ему:

– Взгляни на нас.

Калека с надеждой поднял глаза, правая рука его опустилась на желто-багровое страшноватое колено, и он слушал, что скажет Петр.

– Серебра и золота нет у меня. Но вижу, что нужно тебе иное, и что можешь ты принять мой дар. Что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи. Пётр сказал это громко, так что слышали все, не только мы, но и люди, стоявшие неподалеку у лавок менял и торговцев жертвенными животными. Многие оглянулись на ворота и прислушались. Давно здесь не слышали имя Назорея, но помнилио нём, – каждый свое. Калека по-прежнему сидел, только, – я видел, – багровое колено его мертвой убогой ноги задрожало, и рука на колене пыталась унять эту неожиданную дрожь. Пётр положил свою руку ему на голову, и дрожь усилилась. Теперь убогая нога уже вся и заметно для всех подрагивала, а желто-багровый цвет ее переходил на глазах в малиновый. Все кругом молчали, и это продолжалось с пол-минуты, очень, казалось, долго. Привлеченные замешательством на ступенях ворот подошли ещё люди, и торговцы вышли из галереи. Я подошёл поближе, чтобы видеть все. Бахрам что-то сказал мне и попытался дернуть за руку, но я отмахнулся и подошёл ещё ближе. Собиралась толпа. Пётр властным движением взял правую руку хромого, и поднял его на ноги, и сразу отпустил. И он не упал! Прихрамывая и подволакивая малиновую ногу, он сошёл со ступеней, и размахивая руками бестолково закружился на месте, поднимая дворовую пыль. Потом, воздев руки к небу, стал громко молиться. Толпа иудеев вокруг меня уже теснилась, было наверное несколько сот человек со всего двора, – они все тут знали хромого от рождения Хирама.

Я чувствовал ужас и изумление, охватившие людей, и сам был поражен не меньше других. Хирам оказался темпераментным мужиком, и подпрыгивал теперь на широких ступенях, и хлопал себя по ляжкам, и громко воздавал хвалу Господу, и взахлеб кричал что-то о Назорее, об Иисусе, и звал всех в Храм, молиться. Петр, Иоанн и он поднимались по четырнадцати ступеням в Красные ворота.

Изумленная толпа молча двинулась за ними, увлекая меня с собой.

Я краем глаза заметил ещё большую медную доску на стене у ворот со страшным предупреждением, которое относилось теперь лично ко мне. Я дернулся было, попытался развернуться в толпе, но куда там, – меня бы просто растоптали. Вот чего испугался Бахрам, и почему он пытался выдернуть меня из толпы! Судорожно накинул я на голову легкий капюшен своей летней накидки, и оказался вместе с иудеями по ту сторону высокой стены…

Толпа быстро миновала небольшой женский двор и вынесла меня на такие же широкие ступени следующих ворот, потом я узнал, что называли их Никаноровыми. Они были высокие и роскошные, покрытые полированными золотыми и серебряными пластинами и блестели на солнце как огромные фантастические зеркала. Я заметил ещё отполированные кедровые стены и колонны по бокам этих ворот, и мы были уже за ними, в следующем иудейском дворе.

***

Храм открылся здесь во всем своем ошёломляющем и грозном великолепии. Он виден был ещё через одну, теперь уже низкую ограду из розового мрамора. За ней был виден двор священников и огромное беломраморное основание самого Храма, и его колонны. Я заметил ещё одни ворота, ведущие во двор священников. Они были закрыты и сплошь украшены крупным золотым литьем в виде виноградных лоз. "Вот что скрывают иудеи от всех", мелькнула у меня мысль, и стало по-настоящему страшно. Я видел наши римские дворцы в Кесарии и в претории, и восхищался ими вместе со всеми, но здесь было другое: грозный Яхве иудеев и тысячи лет их истории застыли здесь. Рим и его веселые боги годились Ему здесь разве что в несмышлённые внуки.

Между тем все устремились к одной из красивых кедрового дерева пристроек у внешней стены этого большого двора. Людей было уже несколько сот, а может и тысяча, и все прибывало. На меня никто не обращал внимания, и идти против толпы я все равно не мог, тут-то меня и заметили бы, точно. Все смотрели на Петра, Иоанна и Хирама, которые поднялись на ступени притвора. "Соломонов притвор, где Назорей проповедовал", – услышал я шепот в толпе. Я все же постарался замешкаться и оказался с краю толпы, ближе к Никаноровым воротам, и оглянулся на них, примериваясь к отступлению, если кто-то обратит на меня внимание. Но все уже слушали Петра, стоявшего на возвышении притвора. Он сказал:

– Мужи Израильские! Что дивитесь сему и что смотрите на нас, как будто мы своею силою или своим благочестием сделали то, что он ходит? Бог Авраама и Исаака и Иакова, Бог отцов наших, прославил Сына Своего Иисуса, Которого вы предали и от Которого отреклись перед лицем Пилата, когда он предлагал освоболить Его. Но вы от Святого и Праведного отреклись, и просили даровать жизнь разбойнику, человеку убийце. А Начальника жизни убили. Но Бог воскресил Его из мертвых, чему мы свидетели.

Все молчали растерянно, так неожиданно и резко было обвинение Петра. А народу все прибывало, и уже гораздо более тысячи людей слушали его. Слышавшие только последние слова начали было переспрашивать и возмущаться грозным его обвинением. Наверное Пётр заметил это и сказал дальше:

– И ради веры во имя Его, имя Его укрепило сего Хирама, которого вы видите и знаете, и вера, которая от Него, даровала ему исцеление сие пред всеми вами… Впрочем, я знаю, братия, что вы, как и начальники ваши, сделали против Иисуса по неведению. Бог же, как провозвестил устами Своих пророков пострадать Христу, так и исполнил. Итак, покайтесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши. Да придут времена отрады от лица Господа, и да пошлет Он предназначенного вам Иисуса Христа, Которого небо должно было принять до времен совершения всего, что говорил Бог устами всех святых Своих пророков от века. Моисей сказал отцам:"Господь Бог ваш воздвигнет вам из братьев ваших Пророка, как Меня; слушайтесь Его во всем, что Он ни будет говорить вам; и будет, что всякая душа, которая не послушает Пророка Того, истребится из народа". И все пророки от Самуила и после него, сколько их не говорили, также предвозвестили дни сии. Вы сыны пророков и завета, который завещал Бог отцам вашим, говоря Аврааму: "И в семени твоем благослоятся все племена земные". Бог, воскресив Сына Своего Иисуса, к вам первым послал Его благословить вас, отвращая каждого от злых дел ваших.

К концу речи Петра я заметил, что с другого от меня края толпы появились служители Храма и начальники храмовой стражи. Пора было тихо исчезнуть. И так я слушал уже давно со страхом, как на иголках, и в ноге появилась дрожь, и как бы не охрометь вместо этого Хирама, думал я. Тихо-тихо я отошёл к кедровой стене и двинулся к Никаноровым воротам, видя искоса, как пробиваются начальники стражи через толпу к Соломонову притвору. Я чувствовал себя сразу и святотатцем, оскорбившим чужого Бога, и предателем Петра и Иоанна, и чувствовал себя наверное так, как сам Пётр три месяца назад, в утро Страстной пятницы 14 нисана, когда он, испугавшись за свою жизнь, трижды отрекся от Учителя. Мне удалось тихо скользнуть в Никаноровы ворота и спуститься по их ступеням в женский двор, но тут я почти столкнулся с двумя дюжими иудейскими стражниками, быстро идущими на шум, доносившийся из мужского двора. "Что там происходит?", – спросил меня один из них на арамейском, и я ускорил шаг, – акцент сразу выдал бы меня. "Эй, ты что, глухой? И почему ты в накидке?", – спросил он.

Я бросился к Красным воротам, до них было локтей двадцать, и в диком страхе одним рывком выкатился на их широкие ступени. Здесь один из стражников нагнал меня и схватил за руку, я дернулся и мы оба рухнули на ступени и покатились по ним. Я вскочил первым, сделал ещё рывок и оглянулся: стражник пытался подняться с того самого места, где час назад сидел калека, и скривился, схватившись за ногу, – похоже он подвернул или сломал ее, кувыркаясь со мной по ступеням. Мне было не до смеха, у меня самого ноги дрожали, и я чувствовал себя как заяц, которого вот-вот настигнет борзая. "Держи его! Держи гоима! Бейте его!", – кричал стражник, и люди уже смотрели на меня, и несколько иудеев быстро пошли в мою сторону. Тут я заметил слева Бахрама и Мосоха, – они, видимо, поджидали меня, и теперь бежали ко мне, отсекая также двух иудеев. Другие иудеи были гораздо дальше, но они уже поднимали с земли камни, – так и положено было убивать осквернителей Храма, камнями! Я на бегу свернул налево, к Бахраму и Овчим воротам. Первый удар, брошенным камнем, пришёлся мне в плечо, – больно, но бежать я мог.

"Беги дальше", – крикнул мне Бахрам, а я уже слышал чье-то горячее дыхание за спиной. Как я ненавидел в этот миг иудеев! Пришлось оглянуться, и я увидел набегающего смуглого, с медно-рыжей курчавой бородкой молодого иудея в зеленой накидке. Он был явно сильнее меня и уже заносил руку для удара. Время как будто почти остановилось и двигалось как-то рывками. Я развернулся и решил бить головой ему в лицо, – в уличных драках, хотя их было у меня и немного, я видел такой прием, но то было с мальчишками… Иудей не успел притормозить и мой удар головой пришёлся ему прямо в лицо. Я услышал страшный звук хрустящих лицевых костей (его!), – но и мой череп как будто треснул, и волосы сразу стали липкими и чья-то кровь потекла за ухо. Иудей рухнул на месте, а я, схватившись за голову и развернувшись, неуклюже побежал дальше, к Овчим воротам. Сзади я слышал смачные удары и крики, – это наверное гигант Мосох молотил двоих иудеев, что бежали за мной сзади рыжего.

Около самых ворот Бахрам подхватил меня за плечо и бежал, помогая мне. Сразу за воротами мы свернули в одну из боковых улиц и наверное затерялись среди людей, потому что больше нас никто не преследовал. Спасло нас наверное то, что иудеев почти не было общем дворе, где произошла драка, – все они были во внутренних дворах Храма, где происходили главные события того дня. К тому же быстро наступали вечерние сумерки, и не видно уже было в каком мы виде.

– Считай что ты сегодня второй раз родился, – сказал Бахрам. – Поймали бы если – убили. Как тебя занесло в Храм? Разве можно так?

– Где Мосох? – спросил я.

– Не волнуйся, Мосох и не в таких переделках бывал. Он и пришёл, чтобы драться, если надо. За ним наши эллины сбегали, как только мы увидели, что ты в толпе пошёл в Красные ворота. Ладно, раз так все получилось, расскажи, что было там. Но я только зубами заскрипел, так тошно мне было и больно голове.

Бахрам проводил меня до дома. Мать, не привыкшая к таким происшествиям, повела себя на удивление спокойно, обработала рану на голове, – наверное от зубов иудея, и только когда я начал рассказывать, что произошло, она разволновалась. Много мне пришлось выслушать справедливых упреков от нее, а затем и от отца. Я обещал им, и теперь уже и самому себе, что больше не буду ходить в общий двор Храма, и даже приближаться к Храму не буду хотя бы неделю, пока слухи о драке не улягутся. Только после этого я рассказал всем о том, что видел в иудейских дворах, об их грозной роскоши, и что было у Соломонова притвора, и что говорил там Петр.

Мы вчетвером пили зеленый чай, когда в дверь постучал Мосох. Выглядел он нормально, только на ручищах пониже локтей было несколько царапин и синяков. Сказав несколько вежливых слов моим родителям, и отмахнувшись от предложения промыть царапины, он сразу накинулся на меня:

– Ну парень, ты даешь! Тебе что, жизнь надоела? Зачем ты полез в Храм? Тебе ещё просто повезло. Они имели право убить тебя на месте, и римляне не искали бы убийц, – это их право, убивать чужеземцев в Храме. И у нас на севере, проник бы ты в капища Велеса, тебя убили бы наши жрецы, волхвы. Ты жив остался только потому, что в Храме шум большой был из-за Петра и Иоанна. Считай, они невольно тебя и спасли. Я там и задержался ещё, чтобы узнать в чем дело. Оказалось, что начальники стражи потребовали от Петра и Иоанна прекратить свои речи, и затем увели их вместе с Хирамом к первосвященникам, разбираться что там произошло и почему такое скопление людей было и волнение. Разбирательство наверное завтра будет, сегодня поздно уже было.

– А что же иудеи? – спросил я – их там к концу тысяч пять было, и все слушали Петра. А он так говорил, что до всех дошло, я сам свидетель. Если все ему поверили, то как они допустили увести их троих?

– Рем, в Храме, да ещё в иудейских его дворах, закон один для всех, и что начальники храмовой стражи или священники скажут, то и будет. Это как в претории, или в самой Кесарии, – как Понтий Пилат скажет, так и будет. Для римлян свой закон, для иудеев свой. И потом, они наверное сказали народу, что будет с Петром разговор в Синедрионе об этом исцелении. Они же не в тюрьму их повели. А в городе только об этом исцелении, об этом чуде все и говорят, – так что особо бояться за них не надо. К тому же в Синедрионе будут завтра не только саддукеи, но и другие, и Никодим, и Иосиф Арифомейский ведь тоже в совете. Завтра вечером расскажут все нам, а Бог даст, так сами Пётр и Иоанн ещё раньше их вернутся и расскажут завтра же.

На этом и решили, и расстались до завтра. Отец и я вышли проводить Бахрама и Мосоха, и мы проговорили ещё про то, что было с утра: про небесные знамения, и нужно ли их теперь уметь читать, и про ессеев-звездочетов, и про их Учителя Праведности, и про старца Симеона, который узнал в Храме Младенца Иисуса. Столько разговоров и событий вместил этот день, что голова гудела, наверное ещё и от удара в Храме. Только я лег в постель, как сразу провалился… На двести лет назад.

Глава 6. Смеющиеся в Храме

Как будто сверху я увидел Иерусалим, его южную зеленую окраину, оливковую рощу, широкий ручей, дорогу в город и двоих, идущих по этой дороге к городу. И я пошёл за ними, и слушал, что они говорят.

– А ещё раньше, Цадок? Что было ещё раньше?

– ещё раньше жил человек по имени Погонщик Старых Верблюдов, потом еллины назвали его Сын Звезды, Зороастр. Он объяснил всем, что Божий мир изначально благ, а все плохое в нем временно и побеждается в конце дней через свободный выбор каждого из нас в этой жизни. Земля – Храм Бога, и каждый должен очищать его через добрые мысли, добрые слова и добрые дела.

Семилетний мальчишка несколько раз обежал вокруг идущего к городу Цадока, демонстративно оглядывая все кругом и указывая руками на все, что видел: на оливковую рощу невдалеке, на близкую речку, на раскидистую смокву за ней, на дальние невысокие скалы, на зеленеющее поле, на тропу, которой они шли, на редкие облака в ясном небе.

– Мы в храме, Цадок? А как же наш храм в Иершалоиме, он ведь тоже красивый, и все ходят туда, и детей носят, совсем малых, – чтобы сразу знали, где храм. Почему Зороастр – сын Звезды? А его принесли в храм, когда он родился? Что он сказал, когда родился? Мама говорит, что сначала я сказал "Цадок", – хотя ты не мой отец. Она удивилась и показала потом меня тебе, да? Так было? Про сына звезды ты в Персии узнал? Я тоже хочу туда, потом домой. А почему ты не ходишь в наш храм в Иершалоиме? Симон Макавей тебя не любит, или он тебе не нравится? Мама говорит, что про первосвященника лучше не говорить ничего, но я хочу все знать. Ты ведь Учитель, Равви, вот и расскажи. Говори, Цадок!

Они подошли к дощатому мостику-настилу над большим ручьем. Учитель взял мальчишку за руку и показал в прозрачную глубину у дна.

– Видишь, две рыбы стоят у дна против течения? Они всегда молчат, хотя знают про свой ручей все. Время течет быстро, как ручей. А вон там дальше на берегу овцы, вот видишь, – баран повернулся, смотрит на нас? Видишь, уходит теперь, и овцы за ним. Наступает новое время, Симеон. Была эра Овна, наступает эра Рыб. Овны шумные, прямые, упрямые. Рыбы молчат и дышат тайной воды. А кто будет теперь весь в словах, – как рыба в чешуе, – тот от сатаны, Симеон.

Симеон вдруг застыл на мгновение, как будто что-то услышал, вырвал руку и побежал с настила к едва видной тихой заводи, которую образовал изгиб ручья у песчаного плеса в высокой траве. Присел там на корточки и увидел ту, которая позвала его. Это была маленькая рыбка, чуть больше пескаря. Она выплыла прямо к нему, на расстояние вытянутой детской руки и как будто глотнула воздух, высунув рот из воды. "Ты", – как тихий гром услышал он с неба, – почему-то с неба, не из воды, а на воде лопнул воздушный пузырек. Несколько секунд они застыли, глядя друг на друга. "Сейчас ещё что-то скажет", – точно знал мальчишка и замер до дрожи.

Вдруг шевельнулась трава рядом с ним, легкий порыв ветра показался грозным чьим-то вздохом и испугал обоих. Он сморгнул, и увидел ее уже уплывающей, как будто огорченной этим вздохом.

– Цадок! Цадок! Ты слышал? Она… Она… Сверху сказала мне "Ты", – мне сказала! Ты слышал, Цадок? Ты слышал?!

– Ты сказал, я слышал, – улыбнулся Цадок, – значит, придётся рассказать тебе. Значит, ты – это Ты. Тогда слушай. Первое, что сказал Заратуштра? Как только он родился, он рассмеялся радостно, как маленький звонкий колокольчик прозвучал в огромном храме, на Земле. Об этом написано в Авесте, на воловьих шкурах, и я переписал их в Персии, всю двадцать одну книгу. Я покажу тебе эти свитки, и ты, Симеон, – значит это будешь ты, – через много-много лет, после войны с Римом, после землетрясения спрячешь их в пещерах на берегу Мертвого моря, и они будут дожидаться там другой, за Рыбами, следующей эры… Ты спрячешь в тех пещерах все наши свитки. Спрячешь и завернешь их так, чтобы они выдержали две тысячи лет. Запомни, Симеон!.. Сыном Звезды его назвали за то, что он смотрел на звезды и знал будущее.... Храм в Иершалоиме будет перестроен, он будет ещё красивее, и ты увидишь его, и будешь часто бывать там. Но опасайся начальников храмов, построенных людьми. И этого Маккавея, и других за ним. Вырастешь, поймешь почему. Запомни, наступает время тайн. Ты будешь жить долго, очень долго. Ты даже устанешь жить, Симеон. Ты проживешь в два раза дольше меня.

– Ты что, уже умрешь, Цадок? Почему ты так говоришь? Тебя убьет Маккавей? Я не хочу. Давай уйдем в Елладу, в Персию. Ты сказал, храм везде. Твои ессеи зовут тебя Мудрым, давай уйдем с ними. Ты как Баран у них, они пойдут за тобой.

– Они не пойдут. И я должен быть с ними. Но мое время уходит. Тебе сейчас семь, мне – скоро семьдесят. ещё три года я буду здесь…

– Я не хочу, Цадок. Сделай так, чтобы ты жил, – ты все можешь. А помнишь, ты говорил, что Илия снова придёт? И ты придешь снова?

– Да, Илия снова придёт. А за ним, через полгода после него, приду и я… Ладно, пусть это буду я, – раз тебе так хочется этого. Пусть ты будешь думать, что это я пришёл. И ты, раз это Ты, – ты дождешься и узнаешь меня. Ты не умрешь, пока снова не увидишь меня, мальчик. Запомни, как бы ты ни устал, что бы ни было потом, я приду снова, и ты узнаешь меня.

– Но как я узнаю тебя, Цадок? Сколько мне будет лет?

– Тебе будет сто сорок лет, Симеон. Ты будешь однажды в храме и там узнаешь меня, потому что я рассмеюсь там, в храме.

– В храме нельзя смеяться. Все стоят там тихо и слушают Маккавея. Тебя выгонят, и тебе будет стыдно.

– Тому, Кого ты узнаешь в храме, будет сорок дней от роду, Симеон, и Его простят. Многие даже и не услышат. Но ты услышишь и узнаешь меня, когда я рассмеюсь в храме как Сын Звезды. И скажешь нашим, моим ягнятам, ессеям, что я вернулся.

– Ты говоришь непонятно, Цадок, но я запомнил. Смотри, если обманешь, если не придешь снова, я выкопаю твои книги из пещёры и прочту их. И все узнаю тогда.

– Договорились, мальчик, – улыбнулся Цадок.

– Зачем же ты придешь снова скоро, если твои книги найдут только через две тыщи лет?

– Скоро? Почти сто сорок лет – это не скоро. Я приду объяснить людям, какая она, эта эра Рыб, эра тайн и молчания, эра любви и сострадания. А если не поймут меня, я возьму перед Богом все их грехи на себя, искуплю их. Потом, не сразу, люди поймут меня, поймут мой Новый Завет. Ты же запомни, – я рассмеюсь в храме, как Сын Звезды.

Они подошли к городу. Здесь Цадок свернул на одну из окраинных улиц, а мальчишка побежал дальше, – дом его семьи был недалеко от храма. Он бежал радостный и гордый: он слышал слово Рыбы, и Цадок не умрет совсем, он снова придёт, и Симеон узнает его. Подбегая к дому, он кричал на всю улицу, полупустынную в этот жаркий полуденный час:

– Мама, мама! Цадок не умрет! Он рассмеется в храме, и я узнаю его!

Один из немногих прохожих, смуглый и чернобородый, оглянулся и внимательно посмотрел на мальчика и на дом, в дверь которого он нетерпеливо вбегал.

"Маккавей не удивится, но будет рад услышать это… Рассмеется в Храме! Ну и учитель у этих ессеев, не зря Симон уже пять лет присматривает за ним… Он не умрет! Он не умрет своей смертью, этот самозванец, это верно… "Сын Божий", – так он себя называет. За одно это по нашим законам можно распять нечестивца. А тут ещё оскорбление Храма… Он рассмеется, и все узнают, кто он такой… Самонадеянный дурак. За что только эти ессееи называют его Мудрым. Вот Баран, это верно. Глупый и наглый как баран. Давай-ка, Саул, зайди к первосвященнику прямо сегодня, вот только жара к вечеру спадет…"

***

И был вечер, и было утро: день один. И прошло много дней. И был суд в Синедрионе, приговоривший Учителя Праведности ессеев Цадока к смерти через распятие на кресте, за оскорбление культа и намерение оскорбления Храма. Говорят, что Цадок молчал весь суд, ничего не говорил. И только когда первосвященник, предъявив ему обвинение в намерении оскорбления Храма через осмеяние его, спросил, выдержав паузу и не мигая глядя ему в глаза: "Если ты решил осмеять Храм, то затем ты хочешь разрушить его?", – только тогда Цадок чуть заметно улыбнулся: "Ты сказал. Я скажу в следующий раз, когда вернется планета Рыб."

Первосвященник обернулся к Саулу, чернобородому служке Храма и любителю астрологии. Тот что-то сказал Маккавею. "Через сто шестьдесят пять лет?" – переспросил чуть слышно. Громко сказал: "Ты безумен и опасен, Цадок. Скажи нам что-нибудь ещё."

Но больше Учитель ничего не сказал. Его распяли на Голгофе, на которую через 165 лет взошёл Иисус Христос, через цикл Нептуна, управителя эры Рыб.

Первосвященника Симона Маккавея сменил Александр Яннай, и тоже преследовал ессеев. Затем сменились на иудейском троне ещё цари и царицы. Затем Рим завоевал Иудею, и ессеи с оружием в руках боролись против легионов Помпея… Симеону в те годы было уже за семьдесят, но он был очень крепок. Однако оружие в руки он не брал, и помнил слова Цадока об эре Рыб. А ессеи что-то забыли, что-то важное. Теперь их и не преследовали. Но с самыми верными из них Симеон спрятал в пещерах Кумрана без малого тысячу свитков и документов общины. Он помнил, что свитки должны быть в сохранности две тысячи лет, и тщательно готовил клад к этому сроку, обмазывая горшки с кожаными свитками специально приготовленным раствором, укутывая их вымоченными в особых смолах льняными полотнами.

Потом, ещё через тридцать лет, было сильное землетрясение, разрушившее Кумранский монастырь ессеев. Потом, как и говорил Цадок, Ирод Первый снес старый храм и на его месте построил новый, много больше и красивее старого. И Симеон ходил туда часто и ждал Учителя, когда он рассмеется в храме. После 120 лет он устал жить и только ждал Цадока. Когда ему исполнилось 140, он устал и ждать. Слишком много он повидал на своем веку… А может и не было слова Рыбы, может ему показалось тогда? Может быть Цадок шутил с ним, с малышом?

Он почти перестал ходить в храм. Все же в один из погожих и не жарких, поздних осенних дней что-то заставило его надеть лучший полосатый плат-таллиф для молитвы. Он закинул концы его за спину и пошёл в храм. По дороге зашёл за Анной, восьмидесяти четырех лет, которую считали пророчицей, с которой он часто беседовал вечерами. Они прошли общий двор храма, где стоял обычный негромкий шум торговцев и менял, и множества людей; вышли в женский двор. Здесь, как всегда, тихо стояли еврейские мужья со своими женами, молились. Приходили с новорожденными, – через сорок дней, как положено, посвятить их Господу. Все как всегда, и было тихо в этом дворе. Вот ещё одна пара пришла с ребенком на руках матери, и ещё одна…

Вдруг как будто тихий, но звонкий колокольчик рассмеялся, рассыпался серебристым звуком. Симеон вздрогнул, оглянулся.

"Тихо, тихо, Иешуа, ты ведь в храме", – услышал он шепот совсем юной матери рядом с собой. Сначала он даже не поверил, потом замер до дрожи, – как в самом детстве, когда ждал слова Рыбы. Вспомнил сразу все, словно это было вчера: "Я рассмеюсь в храме как Сын Звезды, и ты узнаешь Меня". Старец Симеон как будто помолодел на сто лет. Он распрямился, стал выше многих в храме, повернулся и сделал два шага навстречу юной матери, протянул к ней руки. Она чуть испуганно отстранилась было, но, взглянув ему в глаза, передала Младенца. Он, похоже, узнал Симеона и улыбнулся ему. Слова сами полились из горла старца:

– Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовил перед лицом всех народов, свет к просвещёнию язычников, и славу народа Твоего Израиля. Иосиф же и Матерь Его дивились сказанномуо нём. И благословил их Симеон, и сказал Марии, Матери Его: – се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле, и в предмет пререканий, – и тебе Самой оружие пройдет душу, – да откроются помышления многих сердец…

* * *

…Как это иногда бывает во сне, я понял, что нужно просыпаться, но очень хотелось узнать, что будет со свитками, которые спрятаны в пещерах близ Мертвого моря, найдут ли их, и когда это будет, и что в них? Я просил Кого-то, неведомого мне, кто показывал сны, чтобы Он ещё немного не будил меня и мне не хотелось уходить из женского двора храма, где было сейчас совсем не страшно. Но чей-то голос врывался в храм и я чувствовал, что куда-то улетаю от Марии, Младенца и Симеона.

Я открыл глаза и услышал голоса отца и Луки, ученика Иисуса из семидесяти, который как раз говорил отцу:

"… И тебе Самой оружие пройдет душу, – да откроются помышления многих сердец… Так было, Сидоний, и Мария сама рассказала мне это на днях." – Голос Луки слышался из соседней комнаты. Я выскочил туда, накинув простыню и очумело спросил, с какого места начался его рассказ, и когда он пришёл к нам. Он сказал, что пришёл с четверть часа назад, чтобы пригласить меня к апостолу Андрею, а пока рассказывал отцу о встрече Марии и Младенца с Симеоном в храме, – что ему рассказала на днях сама Мария, и он записал ее рассказ.

– Доставай-ка, Луканус, свое стило, я тебе расскажу, что было до того, что мне сам Симеон сейчас рассказал и что я сейчас видел.

– Во сне? Все уже у нас знают про твой сон про Иуду, и Андрей хочет сегодня поговорить с тобой про это. Сны ты уж сам записывай, Реми, я записываю только то, что наяву сказано мне живыми свидетелями. Не потому, что не верю в правду твоих снов, а потому что должно кому-то записать слова всех свидетелей, без домыслов или сновидений.

Умываясь, я спросил Лукануса, не Телец ли он по знаку рождения, что так рассуждает, и точно, он подтвердил, что родился под Тельцом. За завтраком я рассказал всем про свой сон, и много же удивлялись они, и решили, что провидением Божиим занесло меня вчера в иудейские дворы храма, и высокою ценою обошёлся мне этот сон. Я потрогал ещё болезненную шишку на голове и подумал: не иначе как через эту шишку и через вчерашний страх смертельный. Потом мы пошли с Лукой на Овчую площадь, где в доме Иосифа ждал нас Андрей.

Глава 7. Иудин грех. Синедрион

Сам Иосиф с утра ушёл в Синедрион, где разбиралось дело о вчерашнем чудесном исцелении у Красных ворот. В доме как всегда после Пятидесятницы были люди, – в общем зале и в больших комнатах для гостей. Но все же их было гораздо меньше, чем вчера, большинство пошли к стенам Храма. Андрей отвел нас в маленькую комнату на втором этаже гостевой половины дома. По его виду чувствовалось, что он переживает за Петра и Иоанна, и начал он со вчерашних происшествий. Рассказав сначала последние новости про это дело, – что примерно я знал уже вчера от Мосоха, и порасспрашивав меня, что я вчера видел и слышал, он спросил, не жалею ли я о том, что не выбрался из толпы, которая занесла меня в иудейские дворы храма, – ведь мог же я выбраться, если бы очень захотел?

Я подтвердил, что мог, и сказал, что не жалею, – вот если бы убили, или покалечили, тогда другое дело, тогда пожалел бы. И рассказал второй раз за сегодняшнее утро свой сон про Симеона. Андрей слушал очень внимательно и ни разу не перебил меня вопросом. Потом сказал, что хотел сначала, как узнал про мои вчерашние "подвиги", поругать меня как следует, но теперь не будет, – видать и на это была Божья воля.

– Однако про этот сон твой будет отдельный разговор, не будем мешать все. Сегодня поговорим про Иуду из Кериота, про которого твои видения помогли многое понять, и надобно и тебе это знать теперь. Мы не любили Иуду, как и многие до нас его не любили, это мы знали. И не столько потому, что он был из Иудеи, а мы все из Галилеи, а из-за его отделенности и скрытности. Иисус сказал как-то, что встретился первый раз с Иудой ещё до крещения на Иордане, когда был в пустыне у ессеев. Но среди нас он появился гораздо позже, через пол года после этого, и никогда не рассказывал об этой первой встрече. Иисус сделал его нашим казначеем, и точно – деньги он умел считать, и вел казну хорошо, никогда к нему нареканий не было. Однако исчез он в последний день с казной, и осталась она у Каиафы, – так что получается всё же вор, как и называет его Иоанн. Хотя твой сон вывел, что не по злой воле он отдал деньги, а забыл в предательском бреду, – все одно, получается вор. – Андрей помолчал и продолжил:

– С самого же начала Иисус относился к нему как ко всем нам. Из первых двенадцати Он выделял только Иоанна, его брата Иакова и Симона, которого теперь зовут по-гречески Петром. Постепенно и мы привыкли к Иуде, и так продолжалось до весны прошлого года. Той весной Иисус впервые предупредил всех нас, Своих учеников, что настанут вскоре грозные времена-испытания для всех, что предстоит Ему уйти от нас через страдания и смерть. Сначала никто из нас не хотел тому верить, ибо много людей тогда шло за Ним, и даже многие фарисеи поддерживали нас. Но правда, скоро, несмотря на все чудеса, соделанные Им, отношение иудейских начальников, а затем и фарисеев становилось все хуже и хуже. Они стали придирчивы, спорили каждую встречу хотя бы по пустяку, и выказывали свою ученость, и чем больше Иисус побеждал их в спорах, – а каждый раз так и было, – тем хуже становилось. Почти везде иудейские начальники встречали нас враждебно, и фарисеи везде претыкались. Многие ученики ушли от нас тогда, а когда сказал Иисус всем о грядущей грозе, то и вовсе были дни, когда нас осталось с Христом двенадцать. Иуда остался с нами без колебаний, но все видели, что он изменился. Два или три раза он пытался доказать, что нужно помириться с фарисеями и со старейшинами, говорил что худой мир лучше доброй ссоры, что нет на деле причин ссориться с фарисеями, – как будто Иисус с ними ссорился, а не они каждый раз задирали Его. А главное было в том, как теперь понятно, что мы верили в Иисуса Христа – Сына Божьего, а он, теперь видно, нет. Он считал Его великим Учителем, великим Человеком, которому не было и нет равных на земле, но в Сына Божьего Он не верил, и твой сон тому также свидетель. Мы много говорили меж собою об Иуде Искариоте после Голгофы, после его предательства и смерти. Да, все же предательства, как твой сон ни толкуй. Он в душе своей посчитал себя избранным среди нас. Считал, что ему выпал жребий – примирить Иисуса-Человека со всеми, и считал, что это ему удастся, и считал, что этого хочет Спаситель! Поэтому он и все Его притчи последних дней примеривал на себя, и всякое Его движение обращал в мысли о своей будущей славе примирителя. Нас он считал слишком простыми; считал, что все мы только и можем, что слушать Иисуса, развесив уши, – может все и сложнее у него в душе было, а по последней сути – так. Главный грех Иудин в том, что он хотел примирить Божие и сатанинское…

– Но как же Иисус выбрал такого ученика? И что же, Он ничего не знал про мысли Иуды в те последние дни? Не мог объяснить ему? – Эти вопросы давно крутились у меня в голове, и теперь я задал их.

– Иисус Сам выбрал каждого из нас, и Иуду тоже. Он Сам нам об этом говорил, и не раз. И Иуда получил ведь дар исцеления, как все мы, и исцелял людей, как все мы, и не боялся яда, змей-аспидов. До прошлой весны все так шло, что будто нет на земле князя мира сего, сатаны. Но видать тогда он почуял, что пришла в Иудее для него опасность, и не захотел он отдавать Слову Господа свою паству. Он и стал свивать вокруг нас свои кольца, как почуял смертельную опасность своей власти. Знаешь ли ты, что на востоке сатану называют ещё "медленно думающим"? Да, не сразу до него все дошло, – только через два года после начала Иисусова служения. Ну а Сын Божий сразу понял, кто принялся собирать вокруг свое воинство и вползать в червивые души. Червоточинка-то у каждого человека в душе есть, и заползал туда сатана, и понуждал фарисеев и книжников злословить Иисуса. Но не только к ним, он заглядывал в глаза каждому из нас, – бывали такие минуты. Иисус говорил нам, что треть людей идут за сатаной даже и в последние времена, в Конце дней, тоже треть пойдет за ним. Он, может, надеялся отбить у Иисуса четверых из нас, из двенадцати, или более – но отбил одного Иуду. Мог бы Иисус спасти его? Я думал об этом после того, как ты рассказал свой сон. Конечно мог бы. Но тогда сатана положил бы глаз на другого, одного из нас, из оставшихся одиннадцати. На кого, не знаю. Каждый из смертных не без греха и есть за что ухватиться лукавому. Иуду он совратил через мысль о всеобщем примирении, – чем плохая мысль, если забыть о сатане, а значит и о Боге? Меня, не знаю на чем подловил бы, но нашёл бы на чем, – в этом ведь страсть его и сила. Фому-Близнеца на сомнениях подловил бы, это уж все среди нас после Воскресения знают. Спас бы, положим, Иисус и Фому, – так сатана дальше бы крутил свои кольца, и кто-то из нас, двенадцати, все равно стал бы его орудием ко дню Тайной Вечери нашей, кто-то предал бы Иисуса на распятие! Не как Иуда, так иначе… Иисус, получается так, знал об этом с первого дня, как сатана выступил против Него. Прошлой весной сказал он нам, что один из нас – диавол, что будет совращен им. Тем словам все мы свидетели, но тогда мы ничего не поняли, и казались те слова странными.

– Но ведь мог же Спаситель собрать всех вас, и объяснить про сатану, и про все это?

– Он и говорил нам все ещё тогда, – только мы не понимали. Если я тебе скажу сейчас, Рем, чтобы не рвался ты всегда вперёд, что вчерашняя шишка на голове – тебе великое предупреждение, что в то же место ударит тебя, придёт день, твой римский Зевес-громовежец, поверишь ли мне, поймешь ли меня сейчас, будешь ли лезть, куда не надо?.. То-то же, что нет, будешь по своему поступать. Разве что неделю поостережешся. А Иисус все говорил нам: и про будущие страсти, и про сатану, и про опасность предательства, и каждому разъяснял про его слабости, и говорил же ведь, что один из нас предаст, а то, что именно Иуда оказался, – это суд Божий, и иудин жребий. Ты вот, говорят, звездочет, – ну так построй карту Иуды и увидишь, помяни мое слово, что во дни его предательства сатанинская сила в Тельце была, в его знаке. Она ведь, сила эта, по кругу ползает, и жало ее то в одном знаке, то в другом, – всех сразу не может достать, выбирает жертву. Было бы жало в моем знаке, – я бы предал. Может потому и не спас Иисус Иуду, что знал про его жребий. А жребии все во власти Отца, в Его книге запечатаны, и сатана тут, – только раб возгордившийся и отпавший. Так было назначено Отцом, что слабость каждого из нас, всех людей, из всех племен, искупил Иисус на Кресте. Не было бы Креста и Воскресения, значит не было бы вовек и свидетельства Господа на земле, и торжествовал бы на земле тысячи лет иудин грех, грех примирения с сатаной, – к его славе. Но сколько бы отныне во веки веков не изливал свой сладкий яд сатана про всеобщее равенство и братство и мир на земле, мир без Бога, отныне всегда найдутся свидетели, которые скажут: веруем в Сына Божиего и проклинаем Иуду, предателя Иисуса Христа…

***

…Вроде бы все понятно говорил Андрей, но я все не мог успокоиться, что-то было не ясно. Ведь если бы Иисус пробыл на земле ещё, скажем, год, Он мог бы все объяснить подробнее и всех Своих апостолов защитить? И победил бы на земле, сначала в Иудее, а потом и везде? – Я спросил и об этом. Андрей ответил не сразу, подумав:

– Тебя вчера чуть не убили, Рем, а ты все туда же, рвешься куда не знаешь. Вот тебя бы, например, сатана на этом бы и подловил. Мысли твои о том, что все можно все же устроить мирно, дайте только время. Иуда думал, что все можно купить и устроить за деньги, или за мир с власть имущими. Ты думаешь, что все можно устроить за время, дайте только время. Не дано нам знать времена и сроки Отца, – и об этом тоже Иисус говорил нам. Каждому дан свой путь, и свой дар от Духа Святого, и свое пятно сатанинское, от прошлых наших грехов, от пакибытия до нынешнего рождения во плоти.

Я навострил было уши и хотел порасспрашивать Андрея про это "пакибытие", но тут радостный шум в доме отвлек нас, – пришли Пётр и Иоанн! Был час девятый с утра, день был в разгаре. Тонкое, немного нервное с утра лицо Андрея просияло. Обычно слегка скованный в движениях, он легко поднялся, даже схватил меня за руку. Мы пошли вниз, в большую горницу. Иосифа ещё не было, он остался в Синедрионе, а Пётр и Иоанн, бодрые и радостные, окруженные людьми, уже начинали свой рассказ. Я передаю его так, как запомнил тогда. Впрочем, Лука все записал потом, я знаю, – ведь это был рассказ свидетелей, в отличие от моих снов и мыслей. А Пётр и Иоанн рассказали вот что:

Синедрион собрался с утра в большой зале при храме, которая была специально предназначена для его заседаний. Были все его члены, семьдесят два человека, иудейская аристократия. В большинстве это были саддукеи знатных родов, а также начальники фарисеев и самые уважаемые в народе книжники, знатоки Торы, и все 24 первосвященника Авиевой чреды, и главный первосвященник Каиафа, и старый Аннан, его тесть и прежний первый среди чреды. Были другие известные в Иерусалиме старейшины. Были наш Иосиф и Никодим, и ещё несколько менее известных, открыто теперь сочувствовавших Назарянину и Его ученикам.

Петра и Иоанна храмовая стража вывела на середину беломраморной залы и отошла к дверям, где стоял исцеленный вчера Хирам. Первый вопрос был от Каиафы, главного в Синедрионе и среди священников: "Какою силою, или каким именем вы сделали исцеление?" Он и саддукеи не верили во многие чудеса, считали что Велиал отвращает через это людей от веры в единого Бога, который, по их счету, все что должен был совершить, уже совершил, и теперь только и оставалось, что чтить записанное в Торе и соблюдать ее обряды, и надлежало это делать именно им, сидящим в Синедрионе, и главное саддукеям и священникам и лично ему, Каиафе. Вот если бы чудо произошло от кого-то из них, то и спору бы не было. Но от них чудес почему-то не было. А был вопрос.

Пётр и Иоанн в тот момент вспомнили слова Иисуса, который говорил о будущих на них гонениях, и чтобы не думали они, что говорить перед гонителями, что через них будет Дух Святой говорить. И так и вышло, по Слову Иисуса. Пётр сказал теперь нам, и Иоанн подтвердил, что слова сами выходили из них, и не надо было думать, как отвечать этому огромному залу и старцам в белых одеждах. Пётр сказал им:

– Начальники народа и старейшины Израильские! Если от нас сегодня требуют ответа в благодеянии человеку немощному, спрашивают как он исцелен, то да будет известно всем вам и всему народу Израильскому, что именем Иисуса Христа Назорея¹, Которого вы распяли, Которого Бог воскресил из мертвых, Им поставлен сей хромой пред вами здрав. Христос есть камень, пренебреженный вами зиждущими, но сделавшийся главою угла, и нет ни в ком ином спасения. Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись. Потом, рассказал нам Петр, они узнали в нас учеников Иисуса, которого распяли, и заволновались, но стоявший у дверей исцеленный Хирам и то, что весь Иерусалим знал о вчерашнем чуде у Красных ворот, это не позволило им сразу расправиться с учениками ненавистного Назарянина. Каиафа приказал Петру и Иоанну и Хираму выйти из Синедриона. Совещание там было недолгим, ибо что можно было сделать против очевидного, чему тысячи людей были свидетелями? Только запретить говорить об этом, и запретить им более исцелять от имени Иисуса. Так Пётр и Иоанн рассуждали меж собою за дверьми Синедриона, и когда вскоре их привели обратно в зал, то так и оказалось: Каиафа от имени Синедриона приказал им более не говорить и не учить от имени Иисуса, ничего от Его имени не совершать. Они же ответили вместе:

– Судите сами, справедливо ли пред Богом – слушать вас более Бога? Мы не можем не говорить того, что видели и слышали.

И тут прежде Каиафы и нарушая порядок сказал Никодим:

– Надобно нам отпустить их, так как нет на них никакой вины, и не силой Велиала совершено ими исцеление, а именем Иисуса Назорея, чему тысячи людей свидетели, и могут это подтвердить.

***

И не было у саддукеев и первосвященников и Каиафы никакой возможности задержать их. И Каиафа махнул рукой, и вышел в гневе из зала. За ним вышли уже без стражи Петр, Иоанн и Хирам, и тысячи людей, собравшихся в иудейских дворах храма, приветствовали их и шли с ними до самой Овечьей площади, и стояли сейчас на ней, под окнами дома. Там было и большинство новообращенных назореев, и тысячи новых людей. Пётр и Иоанн, рассказав все это нам, пошли к воротам, и все двенадцать Апостолов крестили новых людей, – пять тысяч душ, – до самого вечера. А когда зашло Солнце, то снова, как на Пятидесятницу, свет засиял над домом назореев и над площадью, и был гул, и теперь ещё колебалась земля. Но в этом свете невечернем и в гуле не было страха, а был Дух Святой и знак Божий о славе дерзновения Апостолов и людей. Но все только начиналось.

Глава 8. Претория. Афраний и Титус

Прокуратор Марк Понтий Пилат жил постоянно в Кесарии, городе специально построенном Иродом Великим для римлян и прокуратора Иудеи на берегу Средиземного моря. В Иерусалиме претория прокуратора размещалась в Антониевой крепости, также построенной Иродом. Мрачная зубчатая Антониева башня возвышалась над городом, видная со всех сторон, и со всех сторон проклинаемая ежедневно иудеями. Крепость была не так великолепна как дворцы Кесарии, но вполне достойна могущественного римского прокуратора, ныне шестого по счету, назначенного четыре года назад всадника Понтия Пилата.

Через несколько дней после событий у Красных ворот храма и собрания синедриона прокуратор со свитой прибыл в Иерусалим. Его встречал помощник Афраний и днем они недолго беседовали вдвоем. В претории со вчерашнего дня готовились к большому приему, – гонцы из Кесарии прибыли ещё позавчера. А вчера и к нам пожаловал посыльный из претории и пригласил на прием, устраиваемый Понтием Пилатом по случаю дня рождения его римского покровителя, известного консула. То, что прокуратор пожелал отметить день рождения своего покровителя в Иерусалиме, означало, что будет сбор подарков и подношений со всех римских граждан Иерусалима, а также и с богатых иудеев, которые, конечно, не были приглашены, да и не пришли бы на день рождения известного всем ненавистника Иудеи и евреев, но задобрить его богатыми подношениями были обязаны. Все это было известно заранее, и суммы подношений тоже были известны, и мой отец, Сидоний ещё вчера приготовил положенные его должности поборы, а теперь с утра обсуждал с матерью, что подарить лично Пилату и его жене Клавдии Прокуле, – это тоже подразумевалось в таких случаях.

Довольно накладны были подобные приемы для всех чиновников претории, и хорошо что римский всадник не любил Иерусалим, и предпочитал управлять Иудеей из Кесарии. Родители вспоминали предыдущего прокуратора Валерия Гракха, при котором поборы были гораздо меньше, и ворчали о том, что поборы ещё и увеличиваются каждый год, – с тех пор как великий наш Тиберий удалился из Рима на Капри и его жесткий контроль за своими наместниками в провинциях ослаб. На этот раз впервые и я должен был идти на прием в преторию, так сказал Сидоний. Это было интересно. Я спросил, можно ли взять с собой мою Летицию, но оказалось, что, хотя ее родители-эллины и были римскими гражданами, они не вошли в число приглашенных. "Таких козочек, как твоя Летиция, будет там предостаточно", – сказал Сидоний, и мать с укоризной посмотрела на него, но ничего не сказала. Принесла из своей комнаты красивый серебрянный бокал, черненый египетскими быками и орнаментом, и сказала, что это будет мой подарок Пилату, – от каждого приглашенного требовался подарок.

Так с бокалом в кармане своей празничной туники я и пошёл к Антониевой башне, а родители – с целой корзинкой подношений. Был уже вечер и все дороги нашего квартала, ведущие к претории, освещались в честь праздника факелами, которые держали через каждые сто локтей воины центуриона Марка, по прозвищу Крысобой. Сам он с тремя своими гвардейцами стоял у самых бронзовых ворот претории. Страшноватое, в шрамах, лицо его было как всегда невозмутимо, а холодные глаза ни на ком не останавливались, но видели все. Внутри претории несла службу в тот вечер центурия Лонгина, и мы быстро нашли его, но у него было тут столько хлопот, что задерживаться не стали и пошли прямо в большой зал, который я видел раньше только мельком и не в таком великолепии. Здесь уже было шумно и сбор гостей был в самом разгаре.

Среди массивных колонн из желтоватого нубийского мрамора по периметру зала стояли низкие широкие столы, многие прямо у прекрасных беломраморных статуй греческих и римских богов, лица которых были удачно раскрашены нежными красками, – казалось, что веселые боги вот-вот оживут и примут участие в застолье, им и двигаться не надо было, столы были под ними и рядом с ними, уже заставленные великолепными закусками, высокими золотыми, серебряными и хрустальными кувшинами с вином, хиосским и лесбосским, и фалернским, и другими; и запотевшими из глины и керамики с родниковой холодной водой. У всех столов в высоких больших вазах стояли цветы, привезенные специально из цветников Кесарии – в Иерусалиме таких не было.

Посередине зала было устроено три фонтана, которых раньше вроде не было, около них тоже стояли низкие столы и золоченые широкие тумбы и кресла. Над фонтанами у потолка висели огромные бронзовые кольца с прикрученными маслеными светильниками, – они ярко освещали весь зал, но ещё и по бокам колонн были факелы, и пламя их чуть дрожало. Пока мы разглядывали все это великолепие, к нам подошёл здешний помощник прокуратора Стаций Цивилис и радушно пригласил нас сначала в зал Тельца, где стоял как живой мощный, из черного металла египетский Апис с белой полосой по хребту, подаренный Пилату египетским наместником Тиберия. Здесь складывали гости свои подарки и отдавали казначеям положенные взносы. Они записали прямо на корзине наши имена, и поставили ее рядом с другими корзинами и коробами. Я вынул свой бокал и под одобрительным взглядом казначея положил его в корзину. Столь драгоценные формальности были выполнены, и любезный Стаций проводил нас к столу у широкой стены зала, между колоннами, под статую Гермеса-Меркурия с золоченными крылышками на ногах. Указав на бронзовый жезл-кадуцей, перевитый двумя золотыми змеями, – символ тайных знаний, – Стаций с улыбкой сказал: "Все начальники писарей рано или поздно начинают искать в книгах свой кадуцей, пусть сегодня он будет рядом с тобой, Сидоний." Поблескивающий жезл нависал прямо над краем нашего стола и огонь двух факелов у колонн отражался в нем. Позже к нам за стол сел ещё начальник писарей Кесарийской претории Стернул, приехавший в город в свите прокуратора. Между тем зал был уже полон и только большая ниша перед статуей Юпитера была ещё пуста.

Но вот из-за нее появились наконец и Пилат со своей женой Прокулой. Пилат был явно в хорошем настроении и странно было видеть улыбку на его грубом и плотном лице. Они сразу привлекли всеобщее внимание: в зале зашумели, а из-за пурпурного занавеса в дальнем углу раздались звуки труб и барабанов, – начало торжественного марша самнитов, к знатному роду которых принадлежал Пилат. Клавдия, скромная и миловидная, но в изысканной желтой накидке и янтарном ожерелье из далекого северного моря села за стол, а римский всадник в синей тунике, перепоясанной широким пурпурным ремнем, постоял у всех на виду, приветственно подняв руку, – и хорошо же смотрелась эта пара перед мощным Юпитером-громовержцем, грозный лик которого был обращен прямо в зал. "Доволен так, что похоже побывал уже в зале Аписа с нашими коробами", – услышал я шепот из-за соседнего стола. Наверное так и было. Между тем прокуратор поднял руку в римском приветствии, и обратился к залу:

– Беру Юпитера в свидетели того, что мир, закон и процветание да будут в мире, в этих землях и в этом городе. Во славу Рима несем мы до краев земли честь и долг, закон и порядок. Именем благословенного цезаря нашего Тиберия правим мы народами и несем свет и славу Рима. Сегодня мы собрались здесь, чтобы пожелать одному из столпов цезаря и нашему покровителю и благодетелю Сеяну, известному вам, радости и процветания, и жизни, достойной римского консула. Я оценил вашу преданность и доброту, и Рим по достоинству оценит вас и ваши труды в этой дикой земле. Пусть римский орел всегда реет здесь, над этим городом. Мы своими трудами обустроили здесь его гнездо, и в иудейском храме он зорко смотрит за дикими детьми востока. Если слышит меня сейчас их суровый бог, пусть растолкует своим упрямым иудеям то, что я сказал сейчас. Радуйтесь, граждане Рима!

Под эти слова все мы подняли бокалы. Глаза разбегались, глядя на столы. Тут были и перепелки, специально откормленные в хозяйственном дворе претории кузнечиками и простоквашей, теперь они лоснились румяными бочками в винном соусе; и чуть поджаренные языки фламинго, и нежнейшее вареное в молоке мясо козлят, припудренное чем-то ароматным; и белая и красная рыба в креветочном соусе; и множество салатов и зелени; и фрукты, некоторые я не знал как и называются, завезенные из Египта. Пилат любил такие пиршества, как и всякий римский аристократ, и хотел напомнить всем римские застолья, – это ему удалось.

Мы с отцом пили фалернское, разбавляя его ключевой водой, а мать пила изредка нежный мульс, медовую настойку. "Тиния, – позвала ее Клавдия, неожиданно подошедшая из-за колонны, – пойдем, дорогая, поговорим, есть о чем. Мужчины нас извинят." Она улыбнулась и увела мать куда-то в свои покои.

Отец говорил о своих служебных делах со Стернулом, а я разглядывал зал, поедая рыбу во вкусном соусе. Действительно, "козочек", как выразился Сидоний, здесь было немало, и не хуже Летиции. Вызывающий, хотя и негромкий пока женский смех то и дело раздавался в разных местах, а некоторые расхаживали по залу, ища себе развлечений и покровителей на сегодняшний вечер. Но втроем за столом мы оставались недолго. Вскоре к нам подсел Муций Фульвий, помощник Стернула, так он его представил:

– Познакомься, Сидоний, и ты, Рем. Он хочет расспросить вас об этой истории с Назарянином, которая снова началась у вас в Иерусалиме. Мы весной думали было, что все кончилось, а теперь доходят слухи, что ученики Его творят чудеса, так ли это? Наш Пилат две недели после той казни отплевывался в Кесарии и клялся Юпитером, что ещё припомнит евреям этого Ганоцри.

– Стоит ли, Стернул, влезать в столь запутанную историю? Все равно ничего тут толком не поймешь, тем более сегодня, в этом зале. Через пару месяцев я буду в Кесарии и расскажу тебе и Муцию обо всем… Ах вот что, – Муций специально для этого приехал с тобой, чтобы составить краткий отчет для консула? Лучше бы поговорить ему с Афранием, – он знает все по должности, а я – только из любопытства.

– Сидоний, дилетанты видят иногда больше профессионалов. Афраний – глаза и уши Пилата в Иерусалиме, и мы поговорим с ним завтра, но я уверен, что понимаешь ты в этой истории больше него. Потому что ты в этой истории свободен толковать все как видишь, а он печется только о безопасности наших римских интересов, и сами по себе этот Галилеянин и Его ученики Афрания не интересуют. А ты, я же знаю, мало того, что из галльских жрецов, так ещё и большой любитель всякой философии. Я уверен, что и наша уважаемая Прокула сейчас болтает с твоей Тинией не только о женских пустяках, но и об этом Праведнике. Всем известно, что она уговаривала Пилата пощадить этого иудея, и уговорила, – если бы соплеменники Его не предали, был бы жив сейчас Праведник. Так?

Отец ответил не сразу. Отпил из бокала, закусил, помолчал. Потом сказал:

– Стернул и Муций, чтобы вы сразу поняли до чего запутана эта история, и как круто она замешана на немыслимом, я начну с того, что ученики Иисуса Назорея утверждают, что Он жив и сейчас, что Он воскрес на третий день из мертвых и только недавно, через сорок дней после воскресения, ушёл к Своему Отцу на небеса. Он ещё и до казни называл Себя Сыном Божьим, а это по иудейским понятиям богохульство, у их единственного Ягве нет ни родственников, ни сыновей, – не то, что у наших богов. Стоит ли смущать государствееный ум нашего консула в Риме подобными фантазиями? То, что интересно галльскому философу, врядли интересно римскому консулу. Я расскажу тебе все подробности последних недель, ладно, но не хочу забивать всем этим голову моему Реми, – лукавил отец, – Иди-ка, Рем, вон к тому столику, видишь там две козочки скучают и посматривают на тебя.

– Иди, иди, Рем, – сказал и Стернул.

Я и пошёл. К тому же я и сам приметил тех "козочек", и они действительно стреляли в нашу сторону глазами, что-то шепча друг дружке и смеясь. Не могу сказать, чтобы я пошёл к ним с неохотой. Мы быстро нашли общий язык и договорились, и завтрашний вечер обещал быть интересным. Около часа мы болтали о разных пустяках, обсуждая римские новости, читая на память Лукреция, потом Овидия, и я уже собирался было договориться с одной из них, с Эвникой, прямо на сегодня, как отец позвал меня. В зале уже было шумно, весело, и громкие возгласы мужчин чередовались со смехом женщин. Около фонтанов кувыркались и забавляли публику артисты, привезенные из Кесарии, – было здорово. "Жаль, что в Иерусалиме нет Колизея, мы устроили бы здесь бои между быками и иудеями, посмотрели бы у кого шеи крепче", – услышал я проходя мимо стола сотников, свободных сегодня от службы. Они уже откровенно прихватывали своих соседок и те игриво отбивались, смеясь и обливая всех вином.

Титус

За нашим столом рядом с Сидонием сидел незнакомый мне неприметный человек в темно-коричневой тунике с умным, приятным лицом. Стернул и Муций куда-то ушли, и наша Тиния ещё, видимо, говорила с Прокулой где-то в ее покоях.

– Знакомься, Реми, это помощник Афрания, зовут его Титус. Он хочет поговорить с тобой. Для меня, сам понимаешь, это неожиданно, но Титус нашёл нас здесь и просит отвлечься ненадолго от приятных развлечений.

Титус, так Титус, – подумал я. Вино уже давно приятно веселило, и почему бы не пообщаться немного с офицером таинственного Афрания… Титус сказал. что ничего серьезного в нашем разговоре не предвидится, что отец ему уже кое-что объяснил и не надо смущаться тем, что разговор пойдет о назореях. Они давно знают, что я хожу в их общину.

– Туда ходит уже немало риских граждан, больше десяти, – сказал он, – и все они известны Афранию. Римлянин своден ходить куда угодно и говорить с кем угодно, дело не в этом. Мы озабочены только безопасностью самих римских граждан и интересами Рима, поэтому и знаем все новости, по должности своей. Известно нам и то, что тебя, Рем, чуть не убили иудеи две недели назад, когда ты случайно оказался с толпой в их храме. А знаешь ли ты, что эти твои новые друзья, ученики Распятого, окажись тогда кто-то из них на месте иудеев, с которыми ты столкнулся в храме, – что любой из них обязан был бы также убить тебя? Они ведь правоверные иудеи, и исполняют все законы Моисея, это мы знаем. Вот объясни мне, подумай, – что сделали бы апостолы, если бы наткнулись на тебя в иудейском дворе своего храма?

Сначала я даже не врубился и сразу сказал, не задумываясь, что на днях увижу их и спрошу об этом. Титус улыбнулся:

– Ты сначала подумай, стоит ли спрашивать, удобно ли это?

Тут до меня дошло, как нелепо я выглядел бы перед Апостолами, полностью доверявшими мне, если бы спросил их об этом. Титус был прав. Я попытался представить себе, что наткнулся тогда в женском дворе не на стражника, а на… Симона Зилота, например, самого жесткого среди двенадцати, и слегка протрезвел… Бронзовый кадуцей Меркурия блистал прямо передо мной, над головой Титуса, и пламя факелов отражалось, струясь, в перевитых на нем золотых змеях. Раскрашенное лицо статуи загадочно и почти незаметно улыбалось чему-то из-под легкого римского шлема. А Титус спокойно и доброжелательно смотрел на меня. Сидоний тоже смотрел на меня и тоже, как и я, не знал ответа.

– Не знаю, – сказал я. Уверен, что сами не убили бы, но Зилот, пожалуй, сдал бы меня храмовой страже…

Я вспомнил лица стражников, рыжего иудея в зеленой накидке, бежавшего за мной, и содрогнулся. Сидоний заметил это и налил в мой бокал вино, не разбавляя водой. Я выпил и повторил:

– Не знаю.

Титус ещё раз внимательно посмотрел на меня, допил свой бокал и сказал:

– Ладно, Реми. Не огорчайся сердцем, что есть такие трудные вопросы. Немало их бывает у каждого в жизни, будут и у тебя. Так ведь, Сидоний? Мне просто интересно узнать, и Афранию тоже, насколько далеко отошли ученики Назарянина в душе от иудейской жестокости и фанатизма, куда они идут? Странно, что ты сам не задумывался над этим. Вот что, пожалуй. Если будут у тебя вопросы или сомнения, приходи ко мне в преторию,или прямо к Афранию, – не в службу, а в дружбу. И всегда помни, что ты – римлянин, и под нашей защитой. Да, ещё вот что: чтобы пропустили тебя ко мне или к Афранию в любое время, держи вот эту монету, – покажешь ее охране, если надо будет. Спасибо тебе, Сидоний, что позвал Реми, и отдыхайте, не думайте больше над моим вопросом. Сегодня – праздник. Извините, что потревожил вас.

С этими словами он встал и пошёл к дальнему столу в углу зала, где сидели незнакомые мне люди. Я посмотрел на медную монету. Это был старый полустертый сестерций, на одной стороне которого чьим-то стилом был аккуратно гравирован маленький кадуцей, жезл Гермеса. Я показал монету отцу; он посмотрел и вернул ее мне:

– Потом обсудим, Реми. Не думаю, что все это много значит. Такая уж у Афрания служба, они должны все знать. Иногда это кому-то неприятно, но что поделаешь. Во всех городах "pax romana" есть эта служба Тиберия. Афраний, я знаю его, скромен, умен, доброжелателен; его помощник, как видишь, тоже. Нет причин для тревоги.

Но мне так не казалось. Я чувствовал себя так, как будто доброжелательный Титус ненароком залез мне в душу и топчется там, внимательно разглядывая ее потаенные уголки. Никогда в жизни я не испытывал такое. Вроде бы он был прав, но его правда мне не нравилась, и медный сестерций с тайным знаком казался много тяжелее своей меди.

Отец заметил мое состояние, сел ближе, положил руку на мое плечо и налил мне ещё вина:

– Не грусти Реми. Грусть недостойна римлянина и галла. Жизнь только начинается. Если ты будешь огорчаться из-за медного сестерция, то врядли тебе откроются тебе тайны золотого кадуцея. Думать – думай, но не унывай. И потом, знаешь, я почему-то уверен, что все образуется.

Я с благодарностью посмотрел на отца. По крайней мере сейчас он успокоил меня. А к нашему столу подошли две моих "козочки", Эвника и Темида, и сели рядом со мной, подталкивая меня своими горячими бедрами с обоих сторон, смеясь и глядя на Сидония.

Тут, очень вовремя, появилась и наша Тиния, и села рядом с отцом, и что-то зашептала ему. Отец сказал:

– О нет! Хватит на сегодня этих назарян и умных разговоров, завтра все расскажешь нам. Давай отдыхать. И Реми пусть повеселится, – вон у фонтанов собирается вся молодежь.

Действительно, там было шумно, кто-то уже купался в фонтане, или упал туда, там были мои сверстники, и мы пошли в центр зала. Обрывки пьяных речей доносились со всех сторон. Кто-то читал женщинам фривольные стихи, кто-то ещё рассказывал последние римские сплетни, от стола казначеев донеслись громкие рассуждения о финансовом кризисе, в который скатывается империя: – Потому что все банкиры – сирийцы! Что ни банкир, то сириец. Банк Бальба и Оллия-сирийцы, Севт и сын – сирийцы, Максим и Вибок – сирийцы в самом Риме… Сирийцы!

Последнее слово пьяный казначей закричал на весь зал, и распорядители поняли его по своему. Кто-то захлопал в ладоши и крикнул: "Сирийских танцовщиц – просят в зал!" И в зал вбежали обворожительные сирийки в нарядах вакханок, в прозрачных накидках и венках из живых цветов, и рассыпались по залу под звуки кифар, лютен, цимбал и труб. Теперь уже ничего не было слышно, кроме зовущих в танец сладострастных звуков и нестройных возгласов. ещё час или два пронеслись в каком-то угаре, время понеслось кувырком, и я запомнил только просьбу родителей, уходивших с приема, прийти домой завтра хотя бы к обеду.

Утром, проснувшись в жарких объятиях Эвники, я вспомнил сначала эту просьбу родителей, потом великолепие вчерашнего зала и всю кутерьму последних часов, потом умного, доброжелательного Титуса, – и мне сразу стало как-то не по себе. Эвника, правда, быстро заставила меня забыть это, оседлав ещё на полчаса, но по дороге домой я снова уперся мыслями во вчерашний разговор.

***

Дома за обедом мать рассказала про свой разговор с Прокулой, женой Понтия Пилата. Сначала она рассказала все последние римские новости и про наших родственников и знакомых в Риме, что узнала от Клавдии Прокулы, а потом рассказала вот что:

– Клавдия в ночь перед Страстной пятницей, когда казнили Праведника, видела соно нём. Будто бы находится она на вершине Масличной горы ранним утром, весною, и видит Иерусалим весь в розовом свете, а претория и Антониева башня красные как кровь, – и хочет она спросить у богов, что это значит, но они молчат, и ни Юпитера, ни Астарты, ни Диониса, ни Деметры, ни Меркурия, – никого не слышно, как будто их и нет вовсе. И страшно ей стало, и зовет мужа, и видит его вдруг издали сразу в двух местах – на Голгофе в грязи всего, а ещё в иудейском храме в крови. Руками на запад показывает, а голова на восток смотрит, на нее, но сказать ничего не может. Она оглянулась, посмотрела на восход, и увидела Иешуа в белых одеждах, идет к ней и говорит: "Жаль мне тебя, Клавдия, добрая душа. И мужа твоего, Пилата, жаль, но не Моя воля, а Отца… Не охранить его ни завтра в претории, ни через шесть лет в храме. Великий грех на нем будет. Кровь агнца на Голгофе в лукавстве смешает с кровью иудейской в храме, во гневе. Суд в Риме и мучения в Галлии ждут вас. Тебе, невинной, спасение будет в царстве Отца Моего, ему – нет. Истина не в Риме и не в философии, пусть не ищет ее там. Я есмь Истина, Путь и Жизнь, – помни об этом, Прокула". И пропал, только облачко золотое в небо поднялось и рассыпалось звездами… Вот такой сон. А с утра в ту пятницу – все знаете как было. Когда пошёл Пилат на суд в претории, сразу же она, как узнала об этом, послала к нему своего слугу, чтобы передал: не соделать зла Иешуа, ибо много бед через это будет. Потом же сам Пилат рассказал ей, что не хотел отдавать Его иудеям. И отпустить Его предлагал, и сказал, что не находит на Нем никакой вины, и к Ироду Антипе отсылал, который мог бы помочь, но Сам Иешуа не захотел и не стал говорить с Иродом ни о чем. Сами знаете, как было. Уже перед тем, как совсем согнули Пилата священники синедриона, как стали грозить доносом Тиберию, уже тогда он решился бить Назарянина плетьми прилюдно, чтобы разжалобить иудеев, которые требовали крови Его. Но все было напрасно, – только смеялись они над Праведником. И тогда умыл Пилат руки в медной чаше, – по их обычаю показал им, что не будет на нем крови этого Человека. Они же закричали тогда: "Кровь Его на нас и детях наших". А были там сплошь саддукеи и ненавистники Христа, несколько сот, полный двор. А тысячи других потом плакали, когда на Голгофу Его вели… (Тут мать и сама всплакнула, по-женски).

И ещё рассказала Клавдия, что на следующий день Пилат устроил крупный разнос Афранию, – она об этом случайно узнала, – как это Афраний допустил, чтобы саддукеи своих сторонников привели во двор претории, где были его доносчики, его люди, почему не предупредили, не привели раньше саддукеев сочувствовавших Праведнику. Тогда все просто было бы: отпущен был бы Иешуа по их обычаю, а Варраван-разбойник был бы казнен. ещё сказала Клавдия, что до сих пор переживает ее муж ту несправедливость и свое унижение перед иудеями, и боится она, что сорвется он когда-нибудь в гневе, и много крови иудейской будет в городе, не дай боги в храме, – и сбудется ее сон на Страстную пятницу.

***

И последняя новость, которую рассказала Клавдия, теперь про назореев: узнала она от жены Афрания, что он повелел ввести обманом своих людей в общину назореев, или найти среди них тех, кто будет ему все рассказывать, что среди них происходит…

Правая рука у меня дернулась в локте, чашка с молоком упала на пол и разбилась вдребезги. Мать вздрогнула. Отец внимательно посмотрел на меня:

– Вот что, Реми. Давай подумаем. Я вижу, что тебе неприятна вчерашняя беседа с Титусом. Хотя он и не предлагал тебе быть доносчиком напрямую, но смысл таков, это правда. Давайте подумаем вот о чем. Предположим, Рем не будет выполнять поручение Титуса. Если прямо откажется, что же, ничего и не будет. Афраний и Титус – римляне, как и мы. И умные люди, не будут настаивать, и не обидятся, насколько я их знаю. Но тогда найдут других людей – и среди вас в общине будут неизвестные вам люди Афрания, и не известно, что они будут наговаривать ему… Если же прямо отказываться ты не будешь, а просто не будешь рассказывать Афранию или Титусу обо всем, или врать будешь, они это сразу заметят. Ты ещё мальчишка, Реми, не чета им. Тогда все равно они найдут других. Устраивает это тебя?

Меня не устраивало ничего. Я не мог себе представить, как я буду смотреть в глаза Апостолам, а потом рассказывать об их разговорах, или что там заинтересует Афрания. Но я не мог себе представить также, как можно отказаться от поручения Титуса, или обманывать его, – ведь я был гражданином великого Рима, и как бы я ни относился к понтийскому всаднику Пилату, или к лысому Афранию, честь и долг не были для меня пустым звуком. К тому же я видел, что Афраний и Титус – умные люди, и такие же граждане Рима. И Понтий Пилат ведь пытался спасти Иисуса, – это же было. Я не мог себе представить и то, как можно сказать о разговоре с Титусом Петру, Иоанну, Андрею, или, тем более, Симону Зилоту! И что они могли бы сказать мне в ответ? Утерли бы сопли и отправили домой?..

Отец и мать тихо говорили о чем-то между собою, я слышал, но не понимал о чем, пока рука отца не опустилась мне на плечо:

– Реми, на тебя прямо столбняк напал? Не волнуйся, все разрешится само собою, рано или поздно. Иди, открой дверь – стучат, а ты не слышишь ничего.

Я пошёл к двери и открыл ее. На пороге стоял Бахрам, и протягивал мне кусок пергамента:

– Прочитай, это от Андрея. Я собирался идти к тебе, а тут как раз он с этой запиской.

Я взял пергамент и прочитал. Сначала ничего не понял и прочитал ещё раз написанное рукой Андрея: "СОГЛАШАЙСЯ, РЕМ. ВСЕ БУДЕТ ПО ПРОВИДЕНИЮ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА. АНДРЕЙ".

Глава 9. Старый Завет – для тех, кто читал его*

(* Так в рукописи Реми Оттона (прим. переводчика))

Андрей! На душе сразу стало легко и спокойно. Я даже не задумался о том, как он узнал обо всем, и только сразу понял, что подсознательно ждал этого, – привык, что-ли, к чудесам. Бахрам звал меня к себе домой, обсудить рассказанное нам Петром и Иоанном три недели назад, в день исцеления хромого Хирама у Красных ворот, когда меня чуть не убили иудеи в храме. Мы договорились, что я приду к нему через час и он пошёл ещё за Иосией Кипрянином, одним из семидесяти учеников, богатым иудеем родом с Кипра, из колена левитов-священников, который очень хорошо знал книги Моисея.

Я задержался дома, конечно чтобы показать родителям короткое послание Андрея. Их изумление было не меньше моего. Отец сказал только, что непонятно, почему Андрей посчитал нужным так быстро оповестить меня, – неужели только затем, чтобы я, Рем, не мучался сомнениями? Действительно, почему?

С этой мыслью я вышел на полуденные жаркие улицы Иерусалима. По дороге к Бахраму я должен был сделать небольшой крюк: передать от отца просьбу в лавку одного торговца древностями и фолиантами, чтобы он нашёл для него комментарии александрийского философа Филона по космологии. Лавка находилась на одной из оживленных центральных улиц, и даже сейчас, в жаркий полдень, здесь было много людей, и волы с поклажей шли под крики хозяев к городским рынкам, и было шумно, и пыль стояла столбами над дорогой и среди пальм.

Я зашёл в лавку и осмотрелся. Здесь было много интересного для меня, а покупателей не было, только в углу у пыльного окна спиной ко мне сидел какой-то римлянин в темной тоге и перелистывал свитки из телячьей кожи. Хозяин, старый грек, вышел мне навстречу и я передал ему просьбу отца, и только собрался немного посмотреть прилавки и уходить, как римлянин обернулся и я узнал… Титуса!

– Рем, вот так встреча! Наверное боги водят нас рядом. Никак не думал, что увижу тебя здесь! Да, как видишь, не только ты интересуешься древностями и книгами. Кто имеет медный щит, не обязательно ещё и с медным лбом, – рассмеялся он, видя мою растерянность.

– Я тут не по службе, хотя… У нас везде служба, а здесь есть интересные родословия знатных иудейских семей, я должен их посмотреть. Но ты, я вижу, спешишь, так что не буду тебя задерживать. Скажи мне только, подумал ли ты о нашем вчерашнем разговоре; правильно ли, что я потревожил тебя сложными вопросами?

– Да, Титус, ты был прав. Я согласен, что твои вопросы были нужны. Я много передумал со вчерашнего дня, и скажу тебе, что я согласен.

– Вот как?! Молодец, Рем. Ты умней и решительней, чем мне показалось вчера. Я уж, да простят меня боги, думал, что только расстроил и разозлил тебя, и что мой сестерций уже валяется в какой-нибудь канаве… Что же, иди. Ты приятно удивил меня. Когда нашим богам или Афранию будет угодно – увидимся, не так ли?

***

Так. Я дружелюбно расстался с Титусом и вышел из лавки.

Господи! Как я сейчас был благодарен Андрею за его записку! Если бы не она, то, прав Титус, я наделал бы глупостей, и сейчас сожалел бы о них, и полетел бы в канаву его сестерций. Меня даже не интересовало в тот момент, как представляет себе дальнейшее всевидящий Андрей, – меня вела твердая и добрая рука, и я был спокоен.

На тихих окраинных улочках, подходя к дому Бахрама, я думал уже о другом: с интересом вспоминал вопросы, которые задавали три недели назад Пётр и Иоанн. Иосия уже был там.

Бахрам и Иосия начали издалека, с первой книги Моисея, которую Иосия называл по-еврейски "Брейшит", а Бахрам – книгой Бытия. Они выясняли, как рассказы об Адаме и Еве и о допотопных патриархах попали к Моисею в Египет, сколько между ними было поколений, потомков Адама, и сколько времени прошло от Начала до Моисея, и можно ли поэтому полностью доверять этой книге Моисея, – это спрашивал, конечно, Бахрам. Иосия утверждал, что эта книга – не смутные предания, а семейная хроника, и что ей можно полностью доверять. Он называл имена патриархов по-еврейски, – Ноя он называл Ноахом, Еву – Хавой, – а Бахрам повторял по-гречески и записывал. По-гречески я и запомнил рассказ Иосии.

– Адам жил 930 лет и все допотопные патриархи жили очень долго, так было угодно Ягве. Родословная Ноя, праотца послепотопного человечества, идет от третьего сына Адама и Евы по имени Сиф, который жил 912 лет. В этой родословной от Сифа был Енос, жил 905 лет, потом Каинан, потом Мелелеил; от него Иаред, жил 962 года, потом Енох, – прадед Ноя; Мафусаил, – его дед, жил дольше всех, 969 и умер во время Потопа. Отец Ноя, по имени Ламех, жил 777 лет и при этом первые примерно 60 лет жил Ламех ещё при живом Адаме! Получалось, что знания и рассказы Адама мог передать Ною ещё его отец или дед Мафусаил, который жил при Адаме почти 250 лет!

– Но почему они решили передать все знания именно Ною, ведь много у них у всех было других потомков, которые не спаслись во время Потопа и не могли они знать заранее, кого выберет для спасения Ягве? – Этот вопрос напрашивался сам собою, и я спросил Иосию об этом.

– То были другие люди, эти патриархи, не чета нам, и знали много больше нас. И сказано у Моисея, что задолго до Потопа Ягве выбрал Ноя. А ессейские предания говорят ещё, что Ной с рождения был отмечен, и родился большим как ягненок, и большими, открытыми от чрева матери глазами, что даже отец его Ламех смутился и испугался, и спрашивал жену свою Битенош, его ли это дитя, не исполины ли, отпавшие с неба, входили к ней? Она клялась ему, что он отец, но Ламех не поверил, и пошёл к Мафусаилу, отцу своему, и спрашивал у него про тех исполинов, которых никто не видел, но помнили, что кто-то видел их в иные времена. Мафусаил не знал, и сам уже не видел исполинов. Но Ламех умолил его отправиться к деду, отцу Ламеха праведному Еноху, который жил тогда в стране Парваим, где много золота, и спросить праведного, который все знал от Бога. Мафусаил согласился, и нашёл Еноха в стране Парваим, и спросил его про упавших с неба исполинов. Енох, по ессейскому преданию, сказал Мафусаилу, что действительно, во дни Иареда, отца его, – то есть прадеда Ламеха, лет за шестьсот до рождения Ноя, сходили с неба исполины, и жили на земле, и входили к дочерям человеческим, но все они, и потомки их ушли однажды, никто не знает куда. И отослал Енох сына своего Мафусаила навсегда от себя, и сказал, чтобы больше не искали его, так как уйдет он скоро живым на небо, а вернется только в Конце дней, – тогда и будет все знать; пока же завещал передать все их знания Ною. Мафусаил вернулся и рассказал все это сыну своему Ламеху, и Ламех успокоился, и поверил жене своей, и вложил беспокойный дух свой в ножны разума, и стал готовить Ноя с детства к великому завету с Ягве, что также Енох сказал…

Но вернемся к первой книге Моисея, – сказал Иосия. – Ной жил 950 лет и за сто лет до Потопа родил сыновей: Сима, Хама и Иафета. От Сима пошли после Потопа предки Авраама, – Фарра и Нахор, и Сарух, и Рагав, и Фалек, во времена которого потомки Хама строили Вавилонскую башню и когда Ягве разделил и смешал языки народов. Ной же, по провидению Ягве, ещё до Потопа, не надеясь ни на чью память, записал на глинянных таблицах все, что знал от отца и деда про Адама и Еву и их потомков, и закопал в надежном месте в горах. После Потопа они с Симом нашли это место, и раскопали таблицы, и достались они и рассказы Ноя Симу. Сим, последний родившийся до Потопа долгожитель, жил 600 лет, и застал ещё в старости своей времена Авраама, отца всех верующих в единого Бога, избранного Ягве через великие испытания веры для нового завета с людьми, после Потопа. Авраам был рожден в десятом поколении от Сима. Сам Сим во времена Авраама был от Бога первым Салимским царем и священником, когда ещё Салим, то есть Мир, назывался Иерусалим, Основание Мира. А звали Сима народы его в те времена, две тысячи или более лет от Адама, Мелхиседек, что значит Царь Правды. Он и передал Аврааму все, что знал через отца своего Ноя и патриархов от Адама. Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и Исава, – продолжал Иосия по памяти пересказ первой книги Моисея. – Исав стал праотцом воинственных идумеев, сгинувших во времени, а Иаков и есть праотец всех евреев. Он родил семьдесят сыновей, а двенадцать из них принял к сердцу и благословил, и ушёл потом с ними в Египет к сыну свому Иосифу, которого раньше братья его продали в рабство, а он по провидению Ягве попал в Египет и стал там правителем всей страны при живом фараоне. Четыреста или более лет жили и плодились потомки Иакова в Египте, пока не настали для них суровые времена, и не пал на них гнев новых правителей Египта, обеспокоенных их многолюдством и удачей во всех делах.

Тогда и появился Моисей, Пророк и Водитель Божий, и вывел нас из Египта, – заканчивал свой рассказ Иосия. – Ему и передали потомки Иакова все знания и рассказы от Адама. Судите сами, что такое книги Моисея: смутные предания, или семейная хроника от Адама до Моисея.

***

Уф! Должен признать, что я записал здесь по памяти только малую часть рассказа Иосии, потому что он рассказывал нам историю своего народа часа четыре, повторяя многое то, что есть в самом Старом Завете, как называли назореи теперь книги и законы Моисея. Пройдет ещё тысяча лет, и люди назовут этот Завет Ветхим, подумал я тогда, и записал потом для себя то, что убедило меня в рассказе Иосии, – это не смутные предания, а семейная хроника от Адама до Моисея, и, видимо, честная семейная хроника, судя по многим нелицеприятным для ее героев подробностям, которые записаны там.

Бахрам тоже сразу решил так, или знал и раньше, и теперь мы стали задавать Иосии вопросы, которые приближали нас к тем, что задавали Пётр и Иоанн в утро до Красных ворот.

– Иосия, как по твоему, знали ли патриархи язык звезд, который называют сейчас по-гречески астрология, и почему в книгах Моисея так много противоречивого сказано об этом? Почему ессеи славятся у вас как астрологи, а другие иудеи проклинают эту науку как чародейство и считают, что Моисей возбранял иудеям читать язык звезд?

– Нет сомнений, что патриархи знали, и не так, как ессеи, а гораздо больше. Енох, прадед Ноя, открыл язык звездного послания людям по откровению Ягве, и у ессеев есть книги Еноха, где многое про это сказано. Другое дело, что таблицы Ноя были записаны на праязыке, который был разделен и смешан во времена Фалека, лет через двести после Потопа. Если кто и понимал этот язык, то только Сим-Мелхиседек, а уже Авраам, которому перешло все – вряд ли. Поэтому и кажутся нам такими неясными первые рассказы книги Бытия, которые были даны ещё от самого Адама или допотопных патриархов. Что же до астрологии, то ессеи ведь пытаются от Адама восстановить правду Ягве, а прочие иудеи следуют заветам самого Моисея, который оберегал народ наш от всего, что могло сбить в идолопоклонство, что и творилось вокруг нас со всеми другими народами с тех пор и до наших дней. Взять хотя бы твоих римлян или еллинов, Рем. Они поклоняются небесному воинству и сделали себе богов из них, и забыли Единого. Так могло быть и с нами, если бы не запреты Моисея. Ессеи, это правда, восстановили правду патриархов: они знают и Единого, и Его небесное воинство, и не поклоняются воинству, а только ищут и находят, как указывает оно волю Единого в звездах. Возможно, что Моисей даже не записал в свои книги то, что вовсе не понимал на праязыке таблиц Ноя, поэтому и нам трудно судить о многом из его первой Книги ясно и без сомнений. То же и о звездных посланиях, об астрологии, как вы ее называете. Не знаю, многое ли она, как вы знаете ее теперь, может прояснить в священных книгах. Поломанным ли плугом поднимать плодородную пахоту Моисея? Наверное об этом говорили тогда утром Пётр и Иоанн? Что сможете вы добавить или уточнить в его Писании несовершенным инстументом, если даже ессеи, знатоки Писания, запутались в нем, как только возомнили, что астрология даст им ключи к тайнам праотцов и Мессии?

Сомнения Иосии были понятны, и непонятно было к тому же с чего начинать, – с Адама ли, с Ноя, или в истории Авраама, или Иакова искать ключи к тайнам Писания?

По рассказу Иосии получалось, что от Авраама записи Моисея могли быть уже точны, написаны были без оглядки в разбитые зеркала праязыка. Сам Иосия предложил нам начать с Иакова, прародителя евреев, и с его двенадцати сыновей, – поскольку тут и ессеи были уверены, что число это связано с двенадцатью небесными свидетельствами, с двенадцатью знаками Зодиака. Так мы и решили, начать с Иакова.

Иосия выпил чашку гранатового сока, промокнул свои мягкие темные усы и бороду салфеткой, и зачитал нам, закрыв глаза, с удовольствием погружаясь в удивительные строки Писания, о родах Ревекки, жены Исаака:

"И настало время родить ей: и вот близнецы в утробе ее. Первый вышел красный, весь, как кожа, косматый; И нарекли ему имя: Исав. Потом вышел брат его, держась рукою своею за пяту Исава; и наречено ему имя: Иаков. Исаак же был шестидесяти лет, когда они родились. Дети выросли, и стал Исав человеком, искусным в звероловстве, человеком полей; а Иаков человеком кротким, живущим в шатрах. Исаак любил Исава, потому что дичь его была по вкусу его; а Ревекка любила Иакова. И сварил Иаков кушанье; а Исав пришёл с полей усталый. И сказал Исав Иакову: дай мне поесть красного, красного этого; ибо я устал. От сего дано было ему прозвание: Едом. Но Иаков сказал: продай мне теперь же свое первородство. Исав сказал: вот, я умираю; что мне в этом первородстве? Иаков сказал: поклянись мне теперь же. Он поклялся ему, и продал первородство свое Иакову. И дал Иаков Исаву хлеба и кушанья из чечевицы: и он ел, и пил, и встал, и пошёл; и пренебрег Исав первородство."

Иосия продолжил уже от себя:

– Исав по-еврейски "волосатый, косматый", Едом – "красный"; Иаков – значит по нашему "держащийся за пяту", – добавил Иосия. – то ещё пояснить? Потом Иаков с помощью своей матери Ревекки обманул старого слепого отца своего Исаака и получил от него благословение как первородный сын. Однако обман этот оказался угоден Ягве и Он избрал Иакова в праотцы наши, и Иаков своею жизнью оправдал надежды Ягве. Упоминает Моисей ещё то, что однажды ночью боролся Иаков с Неким на берегу реки, и повредил в борьбе свое бедро, и сказано было ему утром, что боролся он с Богом, _ – 50 – за что другое имя ещё дано ему – Богоборец, по-еврейски Израиль. Что ещё рассказать вам? – спросил Иосия, не слыша от нас ничего.

***

Я решил все же начать с чего-то, самого понятного для всех, кто хоть что-то слышал о знаках Зодиака:

– Иаков, по моему, Телец по знаку, а Исав – Овен. Иакова любит мать, и Телец женский знак, а Исава – отец, и Овен как раз мужской и воинственный знак. Иаков мирный человек, и любит готовить пищу, это все признаки Тельца. Также упрямый, упертый как бык. К тому же всех вас, евреев, потомков Иакова, не раз называет Моисей в своих книгах "жестоковыйными, крепкошеими", а шея – как раз телесный атрибут Тельца. ещё бедро он повредил, а бедро связано со Стрельцом, а Стрелец – восьмой по счету знак от Тельца, значит знак испытаний и катастроф. Так, Бахрам?

– Так, так. ещё вот что: много раз евреи совращались от заветов Моисея к поклонению Золотому Тельцу. И про Исава красного и волосатого, воинственного охотника, тоже похоже. Это Овен. Только вот как это близнецы могли оказаться в разных знаках: Исав вышел из чрева, Солнце было в Овне, а Иаков вышел из чрева – уже в Тельце? Это только в один день в году может быть, когда Солнце переходит из Овна в знак Тельца, – теперь это по юлианову календарю в апреле, в начале третьей декады, – 21 или 22 апреля. ещё вот что: управляет Тельцом Венера-Астарта, и число ее по нашим книгам шесть, – вот и шестиконечная звезда Давида ваша, Иосия, откуда! ещё скажу тебе, к тому же, помнишь ещё до Пятидесятницы выбирали из двух "Тельцов", Иуста и Матфия, замену Иуде Искариоту, и жребий кидали? И загадали тогда они, один шестерку, другой – двойку? Шесть есть число Венеры, а два – Луны, которая в Тельце проявляется лучше всех планет, экзальтируется, как мы говорим.

– Но это к слову, – продолжил Бахрам, – а сейчас дальше пойдем. В этом году Солнце перешло из Овна в знак Тельца 22 апреля, но когда же родились близнецы, сколько лет назад? Иосия, хотя бы очень примерно известно это вам?

Иосия задумался, но ненадолго:

– Авраам родился, считают наши книжники, примерно 2080 лет от наших дней. Исаака он родил в 100 лет, и Сарре было 90. Исаак же, как слышали вы, родил Исава и Иакова в 60 лет. Значит, отними от 2080 лет 100 и ещё 60, будет 1920 лет от наших дней. А если от Рождества Христова, это ещё 34 года отнять: получается 1886 год до Рождества Христова. Но это очень примерно, потому что никто точно не знает, сколько лет провел народ иудейский в Египте. Так что до ста лет разнится может истинное время Иакова. Но и не более того.

– И достаточно, Иосия, – сказал Бахрам. – . Теперь вот что: почему Иаков оказался угоден Богу, так что даже обман его с первородством был ему прощен? Наверное было в сердце Иакова что-то, угодное Богу. Вера в Единого, – вот что угодно было Ягве, как вы Его называете. А вера связана в небесном воинстве с Нептуном, которого греки и римляне считают богом морей. Но ни греки, ни римляне, ни ессеи не знают, что есть такая планета, Нептун, не видная на небе простым глазом. А в нашей Авесте написано о ней подробно, и есть у наших жрецов таблицы ее движения на небе на сотни и сотни лет, сейчас посмотрим на сколько, – сказал Бахрам, доставая из-под большого своего стола кипу пергаментов.

– На три тысячи лет назад! Теперь скажи мне, Рем, как ты думаешь, где должна бы находиться эта планета при рождении Иакова?.. Да, верно так: в первом градусе Тельца, где и Солнце было при рождении Иакова. Если бы в последнем тридцатом градусе Овна был Нептун в тот день, то не Иаков, а Исав оказался бы угоден Богу, а раз Телец – Иаков, то ищем для Нептуна первый градус Тельца!

Иосия осуждающе посмотрел на Бахрама:

– Не так, Бахрам. Не потому Иаков был угоден Ягве, что у него, у Иакова, Нептун в сердце Солнца оказался, а наоборот – потому что Иаков был угоден Ягве, поэтому Он и дал Иакову появиться на свет в тот день, когда на небесах такое было. Ведь Небесное воинство сотворено Ягве, как и весь мир… И вообще, Бахрам, не хочу я слушать твои вычисления. Скажи сразу, что ты хочешь сказать. Вычисли сам, а потом скажи нам.

Бахрам стал молча перелистывать таблицы, что-то выписывая. Так продолжалось несколько минут. Потом посмотрел на Иосию, потом на меня, и сказал:

– Получалось, что Иаков родился 22 апреля 1897 года до Рождества Христова, – такую точку летоисчисления использовал впервые в тот день Бахрам.

Иосия же сказал тогда:

– Хотя и мало я знаком с астрологией, но то, что вы тут говорили, понял и я. И не спорю, похоже, что в самих книгах Моисея есть ключи, которые позволяют открыть вот так тайны праотцов. Но что дает это, кроме даты рождения? Что отсюда следует?

– Очень многое, дорогой Иосия, – начал я отвечать ему. – Знаешь ли ты, что великий Рим, по преданию, начал быть также с 22 апреля, если от Рождества Христова, то 749 лет до него, когда Ромул провел копьем черту там, где вырос затем этот город? А рожденные в один день, уж если свела их судьба, или задушат друг друга в объятиях, либо загрызут до смерти. Судьба свела Рим и Иудею, и, значит, кто-то из них сгинет в истории, кто-то будет растерзан, уничтожен, рассеян по всему миру. Не думаю я, что скорый конец ждет великий Рим. Значит, такая судьба ждет евреев, раз уж они сцепились в истории с Римом. Много ведь говорил и Господь наш Иисус о будущей печальной судьбе Иерусалима, и предрекал ему и иудеям страшные испытания, и скоро, – ведь говорили нам об этом Пётр и Иоанн, и другие Апостолы.

– Да, все так, – отвечал мне Иосия. – Я сам видел, как плакал Он, глядя на город с Елеонской горы перед последней Пасхой, и говорил о грядущих страшных временах для города и иудеев, – подтвердил Иосия, и тяжко вздохнул, – значит, время близко, когда уже не только Господь, но необрезанные говорят об этом. Вы мои друзья и братья во Христе, но как же тяжко слышать об этом от вас! Но правда, сказал Иисус в тот день: "О, если бы ты знал, что служит миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих. И придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя, и стеснят тебя отовсюду. И разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне, – за то, что ты не узнал времени посещёния твоего."

– Когда же будет это? Неужели и это можно узнать, неужели есть ключи?

– У Бога год как день, так сказано в писаниях, и ваших и в нашей Авесте, – сказал Бахрам. – Сколько пробыл Иисус с вами, учениками Своими, от воскресения Своего до того, как покинул Он Иерусалим и вас и вознесся к Отцу Своему? Такой, наверное, и будет срок до разрушения Иерусалима и растерзания детей его, – столько лет и будет. Сорок дней Христос задержался здесь после воскресения Своего, столько лет и дано Отцом. К тому же сорок – число расплаты за грехи, число воздаяния.*² Будем ли сегодня ещё искать звездные ключи в писаниях, или довольно?

***

Я был готов, но Иосия, похоже, переживал все сказанное гораздо больнее меня и Бахрама. Он отошёл к окну, посмотрел на тихую вечернюю улицу. Наверное он думал о том, что будет здесь через сорок лет, и терзался этим. Все же сказал:

– Сказано было Им однажды, что не наше дело знать времена и сроки Отца, когда спрашивали мы Его о Конце дней. Много рассказал Он тогда о том, что будет перед Концом дней, но сроков не назвал. Может ты, Бахрам, и ты, Рем, – может вы и это знаете, – против Слова Иисуса?

– Этого не знаем мы, Иосия, – отвечал Бахрам, – и никто не знает. Печаль твоя понятна нам, и не видишь ты ведь и в нас веселья, мы же братья в Духе. Малые сроки могут быть открыты людям. К тому же знаю я, рассказывал мне Левий Матфей, что в другой раз, когда приступили к Иисусу фарисеи, и искушали Его дать о себе знамения с неба, то сказал Он: "Вечером вы говорите, что будет дождь, если красен закат, или утром, если багров рассвет, тоже знаете что будет днем. И не только это , а и многие знамения неба различать умеете, а знамений времен не можете? Лицемеры! Что сами знать можете через звездные свидетельства, то знайте, а у Сына или Отца не просите двойную плату! Умейте сами читать, что навечно Отцом в небесах записано". Так ведь примерно было сказано, Иосия?

– Так. Меня вы убедили сегодня. Говорил Он также, что и перед Концом дней будут знамения на солнце, луне и звездах, – значит и тогда дано будет свидетельство. Это к твоему же слову, Бахрам. Но тяжко мне сегодня. Неужели нет выхода, и близки сроки? Неужели до Конца времен положена вражда между Левиафаном-Римом и народом моим? Ответь, и пойду я.

– Может быть и родится когда-нибудь в неведомой стране 22 апреля тот, кто соединит мощь государства, римскую силу с твоим народом, – сказал Бахрам, – но не позавидую я той стране, где родится тот человек, Иосия.

И он ушёл. Иосия ушёл… Мы с Бахрамом тоже устали, хотя нас мысли о будущем разорении Иерусалима и судьбе евреев терзали, надо признаться, меньше чем Иосию, хотя и невесело было думать об этом. Посидев ещё немного и обсудив, какие ключи к писаниям искать дальше, мы расстались.

Глава 10. Анания и Сапфира

К середине лета этого года, то есть через полтора месяца после Пятидесятницы, новообращенных назореев было уже более восьми тысяч! Большинство из них были люди бедные, но после исцеления хромого Хирама у Красных ворот появились и состоятельные иудеи и эллины. Из прежних учеников Самого Иисуса только Иосиф Аримафейский и Иосия Кипрянин были по настоящему богатыми людьми. Иосиф ещё до Голгофы тайно помогал назореям, а после Пятидесятницы уже открыто.

Вскоре после того разговора, который был в доме Бахрама с Иосией, мы узнали, что он продал все свои земли и имения на Кипре и в Иудее и все, до последнего сестерция, деньги передал Апостолам, в казну общины!

Общее правило дарения, которое без всяких постановлений и договоров соблюдалось при этом, состояло в том, что каждый желающий помочь общине приносил столько, сколько считал для себя возможным, и даренные суммы не обсуждались. Иосия был первым, кто продал и отдал общине все, – и это сразу стало известно в Иерусалиме. Он сам сказал об этом Апостолам, а в кругах деловых людей города утаить любую куплю-продажу было невозможно.

Несколько дней среди купцов, банкиров и лавочников только и разговоров было, что о безумстве Иосии Кипрянина. У него остался только один собственный дом в долине Сыроварен, но и его он предоставил общине. Однако на такое полное дарение решился пока только он, – может быть после нашего разговора о будущем разорении Иерусалима и рассеянии иудеев.

Прошло несколько дней, и однажды вечером к нам домой зашёл редкий гость из претории, тот самый Титус, на негласной службе которого я как будто состоял, но ещё никак не служил, и после встречи в книжной лавке не виделся. Поговорив немного о римских новостях, о банке "Севт и сын", с которым имел дело и мой отец, он перешёл к тому, о чем говорили в Иерусалиме уже несколько дней. Вопрос он задал и отцу, и мне:

– Смогли бы вы, будучи в здравом уме, продать всю свою собственность и пожертвовать деньги Кому-бы-то-ни-было? Хотя бы сам Юпитер спустился с Олимпа и сказал бы, – тут Титус рассмеялся, – что ему нужны подобные приношения? Я не могу понять этого, Сидоний и Рем. Объясните мне, если можете.

Мы посмеялись вместе с Титусом и отец сказал, что, скажи Юпитер такую глупость, другие боги свергли бы его с Олимпа, а люди посадили бы в приют умалишенных. Все знают, что собственность есть основа цивилизации и закона, порядка и мира.

Я должен признаться, что тоже не понимал Иосию, – даже зная его переживания о грядущих черных днях Иерусалима. Но об этом нашем разговоре в доме Бахрама я решил сегодня молчать. Все равно Титус ничего не поймет, я чувствовал это. Да и не поверит он ни мне, никому, что из писаний и астрологии следует это.

– Может все же ты, Рем, знаешь что-нибудь ещё? Может был у Кипрянина разговор с кем-то из Апостолов? Может те сказали, что ему грозит разорение? Я спрашиваю, потому что никогда не замечал за этим богатым и набожным иудеем ничего ненормального. Знаете ли вы, что он с младых лет учился в Иерусалиме у самого благоразумного среди иудеев священника Гамалиила? Все его ученики отличаются умом и трезвомыслием. Если бы все иудейские священники вышли из его учеников, у нас, римлян, и забот бы здесь не было. Этого законоучителя уважают и иудеи, и мы. И тут – такое! Я по просьбе Афрания проверил все его счета и дела у купцов, – все в порядке, дела у него шли хорошо. Что же случилось? Нет, говоришь ты, не было разговоров? Ну, может ты и не знаешь, верно. Хорошо, как он тебе теперь кажется? Такой же как раньше, или что-то изменилось в нем?

Я ответил Титусу:

– Нет, вроде не изменилось. Впрочем, ведь мы цивилизованные люди, а иудеи все же фанатичны, и в назореях тоже. Иногда их трудно бывает понять. Иудей способен пойти во всем до конца. Так всегда было и, наверное, будет, – если Гамалиил их не переучит. Никто из не-иудеев не поступил как Иосия. Есть богатые эллины и сирийцы, которые жертвуют в общину, но они ведут себя в дарении цивилизованно, оставляют многое себе, и все это знают, и никто это не обсуждает.... Изменился ли Иосия? Может мне кажется, но какая-то тоска, похоже, есть у него в душе, хотя открыто он это не выказывает.

– Хорошо. Но ведь и среди иудеев один только Иосия поступил так, верно? Не понимаю все же, – вздохнул Титус. – Ладно. Вот ещё вопрос тебе, Рем: всякого ли принимают в вашу общину? Достаточно ли прийти к Петру или Андрею и сказать, что верую в Сына Божиего Иисуса Назорея, – так я сказал? Всякого ли иудея или не-иудея принимают в общину?

– Апостолы, не только Петр, но и все двенадцать, видят человека насквозь, – будь то иудей или сириец, или римлянин. Они сразу видят, верует ли человек в сердце или только говорит об этом. Хотя до сих пор, по-моему, никто и не приходил в назореи без веры. Кому бы это надо было? Не было таких. Нечего там делать неверующему. Иудею – только неприятностей от синедриона искать, а не-иудею без веры там уж вовсе странно быть. Я видел своими глазами воскресшего Иешуа, и как Он ушёл на небо, поэтому верю. Ты знаешь это, Титус..

– Знаю, знаю. Может, если увидел бы, и сам поверил, кто знает. Но насчет того, что Пётр и другие видят людей насквозь, позволь с тобой не согласиться. Ты не видел их, этих рыбаков, в дни Голгофы, когда распяли на столбе их Иешуа. Они были растеряны как мальчишки и боялись всего, как женщины. На них жалко было смотреть, – я видел Петра в то утро, и других видел. Один Иоханан Зеведеев держался тогда, но он из знатного рода, из хорошей семьи, это чувствуется. Но и он, я видел тогда, не с сердцем орла и не семи пядей во лбу, – он тоже растерялся, хоть и не запутался в соплях, как Пётр и другие… Ну хорошо, Рем. Что-то ты пряснил, хотя многое мне не ясно все же. Ладно, посмотрим, что дальше будет.

Вы ведь не удивляетесь, – обратился Титус теперь к моему отцу и подошедшей теперь матери, – что Афраний интересуется все этим делом? Девять тысяч человек назореев, сектантов, это уже серьезно. Нам надо представлять себе, как могут сложиться дела. Спасибо вам за гостеприимство, Сидоний и Тиния. И тебе, Рем, спасибо за ответы, за разъяснения.

Титус доброжелательно и внимательно посмотрел на меня и ушёл. Ну и ладно. Разговор был вполне доброжелательный, – я вопросительно посмотрел на отца. Он улыбнулся и подтвердил, что все нормально, и что я вел себя, вполне, как он выразился, "вполне цивилизованно". Ну и слава Богу. Сегодня пойду, как и собирался, к Эвнике, а завтра – к Петру и Андрею, расскажу им все…

Но тут я вспомнил, как срочно прислал мне свое послание Андрей, и решил идти к Апостолам прямо сейчас. Мать ещё нарочно задержала меня на четверть часа, – чтобы Титус добрался до претории, и я пошёл.

Пётр и Андрей

Пётр и Андрей обрадовались моему приходу, – я давно не обращался прямо к ним. Я не часто видел их вместе. Братья мало походили друг на друга, разве что худощавой статью, хотя Андрей был немного ниже высокого Петра. Петру исполнилось 9 апреля, этой весной, в день воскресения Христова, 24 года, – об этом сказал мне как-то Бахрам, который знал даты рождения всех Апостолов, кроме Симона Зилота, который так и не захотел нарушать иудейские обычаи, и не открылся Бахраму со своим днем рождения.

Пётр был жилистый, с жесткой золотистой кудрявой шевелюрой и бородой, вообще его внешность бросалась в глаза. У него был ясный и очень притягательный взгляд, и в зеленых глазах бушевало все, что было в душе. Он был очень эмоционален и обидчив. Лицо немного вытянутое, рот большой и прямой, видный и под усами. Черты лица – крупные, прямые, нос с горбинкой. Он был человек семейный, с двумя детьми, обремененный трудным и бедным хозяйством, с тяжело больной тещёй и престарелыми родственниками, – так было, когда три с половиной года назад брат Андрей позвал его к Мессии, к Иешуа

Иисус сразу признал его, назвал Скалою (по арамейски Кифа, по-гречески Петр, Камень). Известно, однако, что Кифа почти полгода отказывался идти за Иисусом, оставить семью и тещу. Но Иисус вылечил ее, а через Иоанна Зеведеева, имевшего связи через свою знатную семью в Иерусалиме, устроил всё так, что семья его перестала нуждаться и была как-то обеспечена. Тогда только Кифа пошёл за Учителем и с тех пор не отходил от Него ни на шаг, и первый среди Апостолов признал в нем не только долгожданного иудеями Мессию, но и Сына Божьего, и сказал об этом. Андрею, который первым из двенадцати был призван Иисусом.

Андрей был на два года младше брата и недавно, 3 июля ему исполнилось 22 года, – об этом тоже говорил мне Бахрам. В отличие от брата, Андрей с самых младых лет посвятил себя Богу, отказался от всех земных радостей. В 17 лет он стал учеником Иоанна Предтечи, а три с половиной года назад, перед пасхой, когда крестился в Иордане Иисус, Предтеча указал на Него своим ученикам, среди которых были Андрей и Ионин Зеведеев, и сказал, что видят они Агнца Божьего, и что следует им, Андрею и Иоанну пойти за ним.

На другой же день Иисус снова был на берегу Иордана и позвал Андрея за собою. Вскоре стали учениками Иисуса и Симон-Петр, и Иоанн, затем и другие. Андрей, в отличие от брата, был застенчив, иногда даже неловок в движениях; худощав но не жилист, с тонкой белой кожей, без единого родимого пятнышка, с мягкими шелковистыми волосами и маленькой бородкой. Черты лица его были мелкие и мягкие, тоже в отличие от Петра. Глаза у обоих были большие, но у Петра зеленые и переменчивые, и вся его бурная душа была видна в них, а глаза Андрея как будто были обращены вовнутрь его, и можно было утонуть в этих темных глазах, и видно было, что этот человек никогда не отступит от своего, наперекор своей внешней мягкости и даже неловкости. Только руки у Андрея были сильные в захвате; большая сила чувствовалась в плечах и ладонях, и в пальцах.

Сейчас оба они были вместе, и я ещё раз удивился их непохожести. Андрей уже знал про то, как помогло мне недавно его удивительное послание. Теперь я рассказал про сегодняшний разговор с Титусом. Они выслушали меня очень внимательно, иногда переглядываясь между собою. Когда я закончил, Пётр сказал:

– До сих пор ещё никак мы не сталкивались с римлянами и не думал я, что скоро столкнемся. Мы считали, что Пилату и Афранию наша община даже на руку, ибо всякое ослабление Синедриона и саддукеев приятно их душе и облегчает управление Иудеей. Но видно и мы становимся силой, которую замечает уже Игемон, и следит за нами. Ну а нам знамения и небесное воинство Отца должны показать, чего ожидать нам от Игемона. И помогут нам Ангелы Господни…

Календарь

Пётр посмотрел на Андрея, тот продолжил разговор:

– Вот что, Рем, скажи-ка, какой сегодня день по твоим и Бахрама календарям, или, вернее, какой завтра будет? И каковы его приметы?

– Наш календарь и солнечный и лунный. Завтра четверг, середина июля, второй четверг июля, 13-е по календарю Юлиана. А по Авесте, как Бахрам меня учил, это 23-й солнечный день и 24-й лунный. Солнечный называется "Великая Сеть", посвящен супружеству и игрищам всяким. Жрецы Авесты считают его днем представлений, театра на сцене и в жизни: "Выступай перед людьми в день Паука", – так написано, я помню. Белый паук – тотэм этого дня, священное животное, а противостоит ему черный паук, от сатаны. Считается ещё, что в этот день Небесное воинство срывает любые маски, раскрывает любые обманы. Кто в этот день задумает что плохое и выступит на людях, будет наказан немедленно и страшно, в пример другим. Хорошо в этот день покупать дома и землю, заключать договоры, но не дай Бог ввести кого в обман. Грозный знак в этот день, – если с утра гром прогремит без дождя, – кстати, давно в Иерусалиме ни дождя, ни грозы не было, чуть ли не с весны. Вот таой солнечный день, вроде ничего не забыл.

– Ну а лунный день, что про него знаешь? – спросил Андрей.

– А лунный день 24-й, тоже серьезный, самый сильный среди всех лунных дней, день Медведя. Помогает в серьезных делах, а если что не так, – накинется небесный медведь и растерзает тотчас. Небесный медведь – белый, а против него – черный, как те, которые в Сирии есть, страшные. ещё считается, что этот день связан с Юпитером-громовержцем. И тоже ещё с супружеством связан этот день и с плодородием, с зачатием детей. У кого много детей, тем легче в этот день, а бездетным не дай Бог нарушить небесные законы, – пощады не будет. Вот, пожалуй, все. А что?

– Я и сам думаю, а что? – сказал Пётр серьезно.

Я не понимал, в чем дело, почему Пётр и Андрей так заинтересовались завтрашним днем, ещё и Иоанна привели (Пётр позвал его). И спросил об этом у Петра и Андрея. Ответил Андрей:

– Реми, мы и сами точно не знаем, но нужно быть готовыми к чему-то, – вот мы и пытаемся понять с твоей помощью, к чему быть готовым. Скажи-ка нам ещё, где в эти дни Юпитер проходит, где он сейчас?

– Это потому что лунный день связан с Юпитером? – спросил я. – Сейчас посмотрим. Вот, в Овне он, в твоем знаке, Петр! А градус называется: "Человек повергает черного медведя ударом копья". И ещё, сегодня и завтра Юпитер стоит под звездой Хамаль. Это жестокая звезда, она приносит несчастья.

Пётр и Иоанн переглянулись. Андрей отошёл к окну во внутренний двор и молчал. "Слишком много сходится на завтра", – сказал Иоанн, и сказал ещё, что уже думал об этом и знает этот календарь.

Я все равно не понимал. Пётр и Иоанн, не замечая мое недоумение, обратились к Андрею:

– Не наша воля и не наш выбор, Андрей. На все воля Отца, и не нам судить о ней… А ты, Рем, – ты сильно помог нам сегодня. Но лучше тебе не знать более того, что слышал сегодня. Поверь, так будет лучше. И ещё просьба к тебе, – завтра не приходи сюда, и послезавтра тоже, пожалуй. Мы сами тебя позовем на днях, или Бахрам к тебе зайдет, может завтра к вечеру.

– Но я ничего не понял. Что у вас завтра здесь будет, – хоть это вы скажете? – с обидой спросил я.

Ответил Петр:

– Завтра день как день вообще-то. С утра и днем мы собирались новообращенных принимать в общину, много людей. Потом ещё откладывали на несколько дней, но завтра собирались разобраться с дарениями, – несколько богатых из новых наших братьев продали свои имения и хотят отдать кто сколько может ради Христа, – не как Иосия, но часть. Это несколько наших иудеев здешних из Иерусалима, ещё есть даритель из Лидды, ещё морской купец из Иоппии, тоже иудей. ещё двое, муж и жена, Анания и Сапфира, они недавно объявились у нас… – задумчиво продолжил Петр. – В общем, день как день, но лучше тебе побыть дома, поверь мне.

Я поверил, что мне оставалось делать. Вечер я провел у Эвники, но к ночи пришёл домой и крепко заснул, и спал без сновидений.

Анания и Сапфира

Проснулся я утром чуть раньше обычного от глухого раската грома, выскочил во двор, – хотел скорее под дождь, – но грозовых облаков не было над Иерусалимом, то ли гроза обходила город стороной, то ли не было ее вообще. Этот утренний глухой гром испортил мне настроение: я вспомнил сразу, что это плохая примета, о которой я говорил вчера Апостолам. Отец был уже на службе в претории, мать приготовила мне завтрак и удивилась, когда я остался после него дома и не пошёл, как обычно, на Овчую площадь к Апостолам, или к Бахраму, или к Мосоху, или к Николаю Антиохийцу.

Я объяснил, что хочу отдохнуть сегодня, но потом добавил, что и Пётр советовал мне побыть сегодня дома. Взял у отца со стола комментарии Филона Александрийского, которые старый грек достал для него, и принялся читать. Часа два я читал, потом искупался в нашем бассейне, потом ещё почитал не без интереса, потом пообедал, потом поспал. Когда проснулся, отец уже был дома. Мы обсудили с ним прочитанное, потом я ещё искупался, – было жарко и какое-то тревожное чувство не покидало меня весь день, и я не ошибся…

Бахрам пришёл ещё до вечерних сумерек и выглядел он растерянно. Мать предложила ему поужинать с нами, но он отказался, сказал что кусок в горло не лезет, – от того, что случилось сегодня во дворе дома на Овчей площади:

– Случилось страшное. Сначала, с утра, все было нормально. Пётр и братья Воанергес, сыны грома, как называл их Иисус, – Иоанн и Иаков, – беседовали во дворе с новообращенными, потом пришли иудеи с дарениями. Каждый говорил подробно, какую часть имущества продал и сколько вносит в общину, – ты сам знаешь, Рем, видел. И хорошо это вообще-то: виден человек как на ладони, ничего не таит, и искренность видна, и все друг о друге все знают. Сегодня тоже так было. Шесть или семь богатых иудеев из Иерусалима, Вифании, из Лидды, из Иоппии продали часть своих земель и скота, небольшую часть в основном, но для общины это заметные деньги.

– Иосия наш так и остался один со своим почином? – спросил я. Бахрам продолжил:

– Никто и не ожидал, что такие ещё будут. Но слушай дальше. И вот, где-то за час до полудня, пришёл иудей сирийский Анания, недавно совсем появившийся в общине со своей женой Сапфирой. Сначала пришёл он, без жены, и положил к ногам Апостолов во дворе плат с деньгами, с золотом, – за имение в Сирии, которое продали они с женой ради Христа, так он сказал. И сказал, что все деньги здесь, что подобно Иосии, – все про него знают, – так и они все продали и все деньги здесь. Пётр же, посмотрев на плат, увидел на нем паука и пальцем показал на него. И я увидел: ну, паук как паук, черный паук.

– Бахрам, – собрался я было прервать его и напомнить о приметах дня, но Бахрам продолжил, в волнении, не слушая меня:

– Но Пётр сказал Анании: "Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажей не в твоей ли власти находилось? Для чего ты солгал? Никто не просил тебя продавать имение и все деньги вносить за него. Но здесь на плату твоем малая часть от проданного. Не мне и не ради меня дарения, а ради Христа. Ты солгал не человекам, а Богу!" И грозен же был Пётр в тот миг! Я стоял рядом, и не по себе мне стало, такая сила шла через него, – воздух дрожал!

Я представил себе Петра в гневе, и кивнул. Бахрам продолжил свой рассказ:

– Все заметили это и тихо стало во дворе общины, и страшно. Анания же, услышав эти слова, взгянул в глаза Петра, зашатался и пал бездыханным!..

…

Мать, сидевшая с нами за столом, охнула и закрыла рот рукой. Отец и я были изумлены. У нас даже слов не находилось, чтобы что-то сказать. Бахрам, похоже, и сейчас переживал случившееся несколько часов назад. Помолчав, он продолжил.

– Юноши, бывшие во дворе, вынесли тело Анании в дальний двор Иосифа и Пётр распорядился приготовить его к погребению по иудейскому обычаю. Великий страх напал на всех, и на этом прекратили прием дарений, и разошлись все по дворам и комнатам, тихо обсуждая все это. Я же пошёл с Петром, Иоанном и Иаковом и спросил их, что случилось, и почему умер Анания? Велика была его вина и лгал он, верно, не человекам а Богу, но почему он умер? Пётр и Иоанн вместо ответа посмотрели на меня с укоризной и Иоанн сказал другое:

"Тебе, Бахрам, следовало бы самому прежде нас знать это. Если бы ты смотрел в свои календари и таблицы каждый день, и сверял бы приметы дней и знамения со словами людей и их делами, то ни о чем бы нас сейчас не спрашивал…"

И я, – продолжил Бахрам свой рассказ, – – вспомнил сразу, какие дни сегодня по календарям Авесты, и приметы вспомнил, и замолчал, и только удивлялся Апостолам!

Тут Бахрам рассказал нам все, что я вчера рассказал Петру, Иоанну и Андрею. И про утренний гром упомянул, и про белого и черного пауков и ещё сказал, что Анания был одет в желтую накидку, по низу которой были вышиты крестом черные сирийские медведи, – и этот знак, который сегодня был знаком лжи и нечисти, тоже, значит упал на Ананию, сам он это выбрал, будучи в сетях сатаны.

Но и это было ещё не все! – Через три часа после Анании во двор пришла его жена Сапфира, и стала искать мужа. Петр, Иаков и Иоанн вышли к ней во двор, и я вышел с ними. Сапфира была одета в дорогое сиреневое платье, на шее ее было большое ожерелье, посередине которого, прямо на груди у сердца, висел большой желтый прозрачный камень, а внутри его виднелся… –

– Черный паук?! – выдохнул я…

– Да! Я вздрогнул, как увидел это, и Пётр тоже, и закрыл глаза рукой, и спросил ее:

– Скажи мне Сапфира, за столько ли золотых динариев продали вы землю, как сказал твой муж Анания?

Сапфира, глядя на Петра, сказала: да, да, за столько.

– А детей нет у вас? – спросил ещё Петр.

Она сказала, что нет детей. Пётр отнял руку от глаз и взлянул на нее и сказал печально и грозно:

– Что это согласились вы сегодня искушать Духа Господня? В другой день может и простил бы Он вам, но сегодня – нет. Муж твой уже погребен, и ты за ним идешь?

Сапфира свалилась на колени у ног Петра, схватилась рукою за сердце, прикрыв желтый камень, и выдохнула только одно слово, непонятное мне имя: "Ситус…" И упала ничком с колен, и судорога скрутила ее, и умерла сразу.

– Что?! Что она сказала?! – одновременно выдохнули мы с отцом, а Бахрам удивленно посмотрел на нас и повторил:

– Ситус, или Титус, кажется, точно не разобрать было. Кто это?

– Много Титусов в городе, есть и Ситусы, И Витусы, – опережая меня, сказал отец, – если ты правильно запомнил имя. Может любовник ее? Может он подбил ее на обман?

– Нет, не думаю. Я спросил у Петра потом, когда вынесли и Сапфиру. Он ничего не сказал мне, – сказал, что не расслышал имя. Да я и не уверен: может Дитус, или Витус… Какая разница! Дело не в нем. дело в Петре. Видели бы вы сегодня его глаза! Да и Иоанн с Иаковом, недаром Иисус назвал их Воанергес, сыновья грома, – видели бы вы их сегодня! Все в страхе были великом. И непонятно, за что им, Анании и Сапфире, такая кара? И почему умерли они внезапно? Ведь ничего особенного не сказал Пётр Анании. Сапфира, ещё могу понять, умерла как услышала о смерти мужа, это ещё можно понять. Но Анания? Да, плохо, страшно, грех великий, – лгать против Духа Святого! И не было ни разу в общине лжи, даже малой, до сих пор, и ни в чем не было лжи. Может в этом дело? Может действительно это знак Божий, – бич Божий против первой лжи, чтобы не было второй, третьей, четвертой?.. Чтобы запомнили люди на все века, как было от начала в Храме Христа? Чтобы был в сердце страх Божий?..

Бахрам помолчал, потом продолжил:

– Сказано же было иудеям ещё Моисеем в пустыне среди громов и дыма, перед дрожащими в страхе иудеями после десяти заповедей:

"Не бойтесь: Бог пришёл, чтобы испытать вас, и чтобы страх Его был пред лицем вашим, дабы вы не грешили."

Одиннадцатой заповедью, от Моисея, не назвать ли ее теперь? Не лжешь – не бойся, но бойся солгать…

Наверное так. Великий урок и страх Божий для всех был сегодня в новом Храме. наверное так.

***

Мы посидели ещё немного, поговорили о Филоне Александрийском, о других философах, но разговор не шёл. Жалкими казались сегодня все их умные мысли против силы Святого Духа, против явленного сегодня. Бахрам вскоре ушёл. Отец, помолчав, сказал:

– Не думал я, Реми, когда два месяца назад предложил Лонгину бросить жребий, что жребий этот будет таков… Не знаю как ты, а мы с матерью отныне будем в страхе Божьем, как сказал сейчас Бахрам. Но отступать теперь поздно. Не бойся, как он же сказал. Только это и остается. Думаю, что силы духа и ума хватит у тебя. Хватит ли осторожности? Ты слишком молод, неопытен и горяч для таких серьезных дел. Мы с матерью видим, что берегут тебя Апостолы, и что многое дано им через веру. Но ясно уже, что великие испытания и бури ждут их. До сих пор, от Пятидесятницы, все им удается, и назореи – уже большая сила. Но это и опасно для них и для тебя. Если уж Учителя их Иисуса распяли на столбе, то им ли, ученикам, одолеть все? Ты понимаешь это? Вот увидишь, теперь иудейский синедрион займется ими серьезно, скоро увидишь. но после сегодняшнего, – если Анания и Сапфира были людьми Титуса, – возьмется за вас и Афраний.

Отец встал, подошёл к окну. Помолчав, продолжил:

– И сдается мне, по всему, что так оно и было, это были люди Афрания. Значит, теперь и ты жди Титуса с новыми вопросами. Хорошо ещё, что твои Апостолы позаботились, чтобы тебя не было сегодня с ними, спасибо им… Но советую тебе, пожалуй, сходи завтра к Титусу в преторию сам, не дожидаясь, когда он придёт. Это будет правильно. Расскажи ему, что тебе Бахрам рассказал, – кроме, конечно, календаря, примет и, главное, этого "Ситуса"…

,,,

Конечно, само собой. Однако подумать было о чем. Как объяснить Титусу смерть Ананиии и Сапфиры? Он не поймет ничего ни о Духе Святом, ни о страхе Божьем. Он видел слабость Апостолов в дни Голгофы, и не видел ни Христа воскресшего, ни чуда Пятидесятницы. Он будет искать свидетелей, которые видели смерть Анании и Сапфиры. Но это уж его дело, я тут не могу ему помочь, если и хотел бы…

Отец как будто слышал мои мысли:

– Я думаю, Титус сам найдет способ узнать подробности от других людей, не только от тебя. У него много людей в Иерусалиме, несколько десятков, я думаю. Они найдут свидетелей смерти Анании среди тех, кто был там, во дворе. Может уже и нашёл… Ладно, Бог с ним, с Титусом, уже поздно. Тиния, дорогая, давай-ка выпьем немного нашей крепкой настойки, которая с анисом. А то не заснуть сегодня ни нам, ни Рему…

Снова Титус

В пятницу я проснулся позже обычного. Отец уже был в претории и матери дома не было. Позавтракал, искупался и решил идти в преторию к Титусу. Достав его сестерций, я все же подбросил его и загадал: если упадет кадуцеем вверх, все будет хорошо; если вниз – пойду завтра. Монета тихо звякнула по столу и легла кадуцеем вверх.

В претории были солдаты центурии Варрона, я его не знал и спросил у воинов во дворе, как пройти к Титусу Флакку, но они пожали плечами и сказали, что не знают такого. Я показал им сестерций, и они направили меня к своему десятнику. Тот посмотрел мой сестерций и молча повел меня в одну из дверей. За ней был длинный полутемный коридор; он махнул рукой, показывая в его конец и сказал, чтобы в следующий раз я обращался прямо к десятнику или к центуриону Варрону, или кто там будет, так как простые солдаты не знают службы Титуса, и не надо им знать.

Я поблагодарил его и пошёл к Титусу.

– А, Рем, заходи. Молодец, что пришёл, спасибо.

Он усадил меня в кресло у стола, налил в низкие граненные бокалы холодного мульса.

– Ну что же, расскажи, что у вас там вчера случилось; уже весь город только об этом и говорит. Слухи самые разные, но напуганы все сильно. Чем провинились перед Петром эти, как их?..

– Анания и Сапфира, – подсказал я, и продолжил, –. я вчера не был там, другие дела были, но вечером мне расказали подробно свидетели, из наших назореев, что были во дворе.

И я рассказал подробно все, что рассказывал Бахрам (и как мы доворились вчера вечером с отцом). Титус слушал внимательно, откинувшись в своем кресле и попивая свой бокал с мульсом. Когда я закончил, он сказал спокойно:

– Вообще-то мне все равно, кто и почему умер вчера в общине назореев, раз это не убийство. Но все же это очень странно, клянусь Меркурием! Я уже слышал и от других все это, ещё вчера вечером, но ты рассказал подробнее, спасибо. Вот только одно: вчера мне сказали про какую-то странную мелочь, что вроде бы Пётр увидел на платке Анании с деньгами какого-то паука, и показал на него пальцем, и после этого обвинил сирийца во лжи. Что это? Что, паук для назореев – какой-то знак? – тут Титус усмехнулся – Мы, римляне, тоже суеверны, ты знаешь, но я никогда не слышал о такой примете…

Я сказал, что про паука мне тоже рассказали вчера, но я решил, что это такая мелочь, про которую здесь смешно и рассказывать. К тому же, – сказал я, – я тоже не знаю такой приметы. У нас в Галлии нехорошей приметой считалось раздавить паука, это я помню, но ведь здесь паук был живой, никто не раздавил его.

– Да, смешно. Что Петру дался этот паук? И почему умерли эти несчастные? Вот это уже не смешно… – и Титус внимательно посмотрел на меня – Вот что, Рем, к тебе просьба: во-первых, никогда не упускай любые мелочи, даже самые смешные. А во-вторых, при случае ты все же спроси у Петра про этого паука. И попробуй узнать, почему умерли эти несчастные, – что Пётр про это думает. Ладно? Спасибо тебе, Рем. Можешь рассчитывать на нас, если что. Ты сейчас куда?

Я сказал, что сегодня у меня свидание, но на днях, в воскресенье скорее всего, я буду в общине и спрошу Петра. Титус чуть придержал мою руку и сказал на прощание:

– А знаешь, пожалуй не спрашивай его ни о чем, этого Петра. Не дай боги, заползет на твою тогу паук, – вот уж не до смеха будет!.. Если только он сам расскажет, или кто другой спросит его… Так будет лучше.

Я пошёл было к двери, но Титус окликнул меня на пороге:

– Да, и ещё одно. Я слышал, ты интересуешься астрологией, которую все мы, римляне, уважаем, но мало кто хорошо знает. Так вот, я тебя на днях познакомлю с интересным иудеем, храмовым астрологом. Зовут его Саул Клеопа, он давно работает с нами, хотя и служит в храме у Каиафы. Думаю, что тебе это бдет интересно. Ну, будь здоров.

Лука

Я вышел из претории несколько обалдевший. Неужели этот Саул Клопа, который приснился мне в ночь после жребия Лонгина, – неужели этот храмовый подметальщик и астролог действительно существует?!. Между тем на город наползала летняя дождевая веселая туча, но с каким-то седым по осеннему хвостом. Теплые капли упали в дорожную пыль. Но дождь начался и перестал, и снова застал меня в эллинском квартале, когда до дома Эвники было ещё с полчаса, она жила на богатой окраине знатных куртизанок. Тут я вспомнил, что в этой части квартала живет в доме своего знакомого эллина Лука, и решил зайти к нему.

Он был дома. Оказалось, что хозяин большей частью живет в азийском Эфесе, городе художников и ремесленников, знаменитом своим храмом Деметры, и торгует там их изделиями. Лука и сам рисовал красками на досках и в доме стоял приятный запах дерева и олифы. Под крышей во дворе были развешаны пучки трав, как у Бахрама, – Лука был ещё и лекарем. Я спросил его, где он учился врачеванию. Оказалось, что почти год он жил в Пергаме, городе эскулапов, а потом ещё четыре года учился в Египте у терапевтов, тамошних ессеев.

Про Пергам он отозвался неодобрительно и рассказал, что пергамский жреческий храм, посвященный греческому богу-врачевателю Эскулапу или Асклепию давно осквернен оргиастическими культами и черными магами, которые совратили и пергамских эскулапов. В этом храме на престоле из поставленных друг на друга мраморных кубов, наверху его, изваяна из черного камня и меди змея, которой они поклоняются, поскольку Асклепий, по преданию, понимал язык змей и хотел с их помощью дать людям бессмертие, назло другим богам. За это бог-врачеватель был проклят Зевсом и убит его молниями.

Лука рассказал ещё, что пергамские жрецы и эскулапы поклоняются, кроме самого Асклепия и змеи, ещё Астарте-Венере и Люциферу-Светоносцу, – что есть другое, обманное имя сатаны. Они считают, что Единый Бог настолько далек от земных дел, что на земле полностью правит Люцифер, а может, – говорят они, – это Сам Единый поручил ему землю, поэтому людям надо поклоняться Люциферу. Иногда они называют его ещё Прометеем, принесшим людям огонь.

Все это как-то перекликалось с первой книгой Бытия, которую я уже немного знал, и напоминало рассказ о совращении Адама и Евы змеем. Лука сказал, что так оно, наверное, и есть, и что он понял это ещё там, в Пергаме, где престол сатаны.

А мы расположились в комнате, где стояли его доски для рисования. Только я сел, как ко мне на колени с решительным "мау" впрыгул рыжий большой кот, – редкое животное в Иерусалиме, о которых раньше я только слышал от людей, бывавших в Египте. Там кошки считались священными животными и когда-то за плохое обращение с ними полагалась даже смертная казнь.

Я с интересом разглядывал рыжую невидаль, а он затянул на моих коленях бесконечное "мрмрмрмр", как тихая труба.

– Посмотри ему в глаза, – сказал Лука.

Я посмотрел. Загадочные кошачьи глаза брызнули мне в лицо своим фосфорным светом и уставились на Луку.

– Я зову его "Люци", а полное его имя, по моему, как у всех кошек, "Люцифер в раю", – такова их суть…

Я ещё раз поймал кошачий взгяд и рассмеялся, – до чего точно сказал Лука! Так, наверное, и должен выглядеть сатана в раю, если только это можно себе представить. "Люци" молча и укоризненно посмотрел на меня, спрыгнул на пол и, подойдя к одной из чистых досок, начал драть ее когтями.

– Зачем ты держишь его, этого "Люци", – спросил я Луку, хотя кот мне очень понравился.

Лука улыбнулся и погладил Люци:

– Они видят многое, что мы не видим и, представь себе, помогают лечить людей. А что до "сатаны", то в раю, если уж он там окажется, он безопасен и смешон, даже симпатичен, как видишь. Ну да ладно… Я тут до тебя как раз записывал про вчерашнее, про Ананию и Сапфиру. Ты не видел, а я был вчера в нашем храме, все видел. Хочешь, почитай.

Я посмотрел в открытую дверь внутреннего дворика Луки: дождь шёл сильный и стучал по черепичной красной крыше. Он пододвинул мне листы, исписанные аккуратным почерком по-гречески, с полями справа и слева. А сам пошёл в другую комнату, готовить и размешивать краски. Эти листы были продолжением его прежних записей и начинались, те что были у меня, с Пятидесятницы, с 26 мая юлианского календаря этого года.

Я прочитал все, что и сам видел и помнил, но с удивлением обнаружил, что в очень точных и лаконичных его записях ничего не написано про знаки, которые я и Бахрам видели в огненных шарах над головами Апостолов, а было только про сами эти огненные шары, что они опустились по одному на голову каждого из них.

– Лука! А почему ты про знаки не написал, которые в огненных языках были в Пятидесятницу над Апостолами?

– Какие знаки? – спокойно спросил Лука, размешивая краски.

– Как это какие? Про знаки Зодиака, – про овчие рога над головой Петра, про тельца над головой Матфия, про близнецов над головой Фомы, – над каждым Апостолом был виден его знак рождения, мы с Бахрамом видели.

– Аа… Про это… Так я их не видел, и большинство не видели. Бахрам мне рассказал про эти знаки, но я расспросил очень многих, и почти никто их не видел, только огненные языки. Только Бахрам и несколько ессев видели, и ещё значит ты. А из Апостолов только Иоанн Зеведеев их видел. Всего восемь человек их видели, у меня где-то в черновиках записано, а было на Пятидесятницу в доме 120 человек, или более. Поэтому я и не записал, – большинство скажет, что не видели, и я сам не видел.

Я хотел было возразить, что всё же следовало записать, что некоторые видели, но Лука продолжил:

– Я думаю про это вот что. Я астрологию знаю как всякий врач должен знать, как Гиппократ завещал, но для меня она отдельно от врачевания как бы и не существует. Я про нее вспоминаю когда надо для лечения, или при сборе трав, когда какую собирать, под какой Луной. А так, – как будто и нет ее для меня, не увлекаюсь я этой наукой, в отличие от Бахрама, и тебя, и некоторых ессеев. А из Апостолов только Иоанн Зеведеев хорошо ее знает, лучше всех вас вместе взятых, я думаю, уж ты мне поверь. Вот и видели эти знаки только те, кто на жизнь смотрит как астролог… Вот вы про это и пишите. К тому же, если все писать, что каждый из 120-ти видел, то мне больше и делать нечего будет, только писать, так? – Лука улыбнулся.

Ну ладно, так. Я стал читать дальше и дошёл до вчерашних событий, до описания смерти Анании и Сапфиры, и прочитал:

"Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов. Но Пётр сказал: Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? Для чего ты положил это в сердце своем? Ты солгал не человекам, а Богу. Услышав сии слова, Анания пал бездыханен; и великий страх объял всех слышавших это. И вставши юноши приготовили его к погребению и вынесши похоронили. Через три часа после сего пришла и жена его, не зная о случившемся. Пётр же спросил ее: скажи мне, за столько ли продали вы землю? Она сказала: да, за столько. Но Пётр сказал ей: что это согласились вы искусить Духа господня? Вот, входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут. Вдруг она упала у ног его и испустила дух; и юноши вошедши нашли ее мертвою и вынесши похоронили подле мужа ее. И великий страх объял всю церковь и всех слышавших это."

…

– Лука! – опять позвал я. – А вот здесь, про вчерашнее? Бахрам мне рассказал, что Пётр заметил на платке, где золото Анании лежало, черного паука, и указал на него, и после этого сказал Анании про сатану в сердце его. А ты это видел?

– Да, видел. И Бахрам рассказал мне вчера про эту примету, и что Пётр это знал. И я говорил вчера же с Петром про многое, как все это было, и почему умерли Анания и Сапфира. Спросил я его и про паука, и Пётр подтвердил все, но сказал, что дело не в пауке, а в сатане.

Я опять хотел было возразить, но Лука, сделав отстраняющий жест, продолжил:

– Паук был вчера, это вчерашнего дня мета сатаны, а сегодня был бы жук древесный, а послезавтра клоп, или таракан выпал бы из сатанинских сетей, выказал бы его личину… Поэтому и не написал я про паука. Да и смешно было бы это читать тому, кто всего не знает, а таких опять большинство. Сам подумай, если все в кучу мешать, то поймут единицы, а для большинства людей это будет не рассказ о деяниях апостольких, а компот… С мухами.

– Эх, Лука! Для тех, кто всего не знает, все равно непонятно ничего будет, сколько и как не пиши. Вот представь себе, читает человек твои "Деяния" через сто лет: "Услышав эти слова, Анания пал бездыханен…" Что он подумает? Что Анания старикашка был соплей перешибешь, со слабым сердцем? Что стоило грозному Петру прилюдно уличить его во лжи, так и сделался с ним разрыв сердца?

– Кто не верит в Сына Божьего, Иисуса Христа, тот может и будет так думать. Но не для них пишется. Для них как ни напиши, все равно сказка будет. Но здесь может ты и прав все же. Пометь там на полях, что Анания был иудеем из Сирии тридцати лет, и что был он здоров сердцем, я видел. И Сапфира была лет двадцати пяти, и здорова сердцем, – я видел.

Я пометил на полях. Потом спросил у Луки, что он сейчас рисует на досках, можно ли посмотреть? Он показал мне некоторые доски с выписанными на них лицами, – Филона, который жил в Александрии, несколько греческих женских лиц. Мне понравилось, в живописи я разбирался. Я спросил, почему он не пишет апостолов или даже Христа, которого видел живым и после воскресения.

– Здесь, Реми, есть одно препятствие. Иудеи считают живопись и скульптуру грехом, сатанинским искушением. Моисей заповедал им, чтобы не изображали ничего, "ни что внизу, ни что вверху". "Вверху" – это про твою астрологию, а "внизу", – это как раз про мое ремесло, про живопись. Заповедал им, чтобы оградить от поклонения небесному воинству и идолам, которым все народы вокруг них поклонялись, вместо Единого. Может быть тогда и вплоть до Рождества Христова это было и правильно. Действительно, ведь только иудеи из всех народов здешних и многих других только и сохранили веру в Единого, от Которого и вышла Отрасль Христова. Но за тысячу лет так засели в иудеях заветы Моисея, что теперь, когда Христос уже пришёл и Старый Завет, как Он Сам сказал, исполнил, – все равно держатся они за законы Моисея, даже Апостолы.

Я спросил Луку, говорил ли он об этом с Петром, или Андреем. Лука ответил:

– Да, говорил я об этом с Петром, и Иоанном, и Андреем, – хотел нарисовать их лица, и лик Иисуса, и Богородицу Марию. Но не хотят они. Даже Иоанн Зеведеев, самый близкий из них греческому миру и восточной мудрости, и он не хочет. Говорит, не дай Бог увидят их лица на досках иудеи Моисеева Завета, а то ещё священники храма иудеского! Проклянут их, и отшатнется от назореев иудейство, не поймет пока этого. Не все сразу. Я бы написал их всех, и Апостолов, и Марию, – только Иисуса не могу и не знаю кто сможет. Но все же скажу тебе по секрету, что Богоматерь Марию я нарисую… Не сейчас, но дай время, напишу! А что до Иисуса Христа, то знаешь ли, что есть один Его портрет, – но нерукотворный.

– Как это, «нерукотворный»?

– История вот какая. В марте этого года было Иисусу письмо от царя Эдессы восточной Абгара. Он, наслышанный о многих деяниях Христа нашего, просил выслать ему изображение Его. И тогда Иисус приложил белое полотенце-убрус к Лицу Своему, и отпечатался на полотне Его Лик, как в красках рисованный, но нерукотворный. Значит видишь, не ставил Сам Иисус таких запретов…

Где сейчас этот убрус? – подумал я – Пройдет сто лет, покинут мир свидетели, видевшие и слышавшие живого Бога, и не будут знать, каков Он был. А Слово Его, сохраненное осторожным Лукою, как и слова Апостолов, будут ли они также живы для всех, как сейчас для нас? Не знаю…

Лука будто услышал мои мысли:

– Я верю, что Духом Святым сохранено будет на земле и Слово Спасителя, и образ Его. Не пройдет и ста лет, как засияют в новых храмах Христа образы Его, и не только в Иудее, но и в Эфесе, и в Антиохии, и во всех городах малоазийских и римских, и в самом Риме! Слово Его будет сохранено в сердцах людей до Конца дней, потому что видели мы, что Дух Святой, как и обещано было Сыном, сошёл от Отца на Апостолов, и все мы видели Его, и тому свидетели. А то что пишу я, или Левий Матфей, или ты про свои сны, – это сохранится ли, не знаю. Что надо будет – сохранится, и не на сто лет, а до Конца дней…

…

"Мау", – напомнил о себе "Люци" и снова принялся царапать когтями, на этот раз дощатый пол. Я посмотрел на улицу – дождь кончился. Попрощавшись с Лукой, я пошёл к Эвнике....

Глава 11. Саул и Каиафа

После того дня великое потрясение объяло всю общину назореев, и страх объял всех богобоязненных людей Иерусалима. Синедрион затаился, кажется растерянный перед непонятным, что открылось смертью Анании и Сапфиры. Служба Афрания тоже работала тихо и ничего, казалось, не предпринимала. В общину, в новый Храм, пошло ещё больше людей. Весь город жил под впечатлением силы Апостолов.

Они же после этого исцелили несколько тяжело больных и каждый день проповедовали ещё и в иудейском храме, и никто не смел им мешать. Руками Апостолов совершались многие чудеса и знамения. В один из дней в Соломоновом притворе, когда собрались там однажды все двенадцать Апостолов, вновь были над ними огненные языки, по одному на каждом, и гул, и слова с неба, – и все это видели и слышали несколько тысяч иудеев в своем храме.

Иерусалим как будто обезумел. На улицы, где проходили обычно Пётр и другие Апостолы, выносили больных и полагали их на постелях и кроватях, чтобы хотя бы тень проходящего Петра осенила их. Сходились также люди из окрестных сёл и городов, даже с побережья приезжали, неся больных и одержимых. И все они, кого осенила хотя бы тень Петра, или коснулись руки других Апостолов, исцелялись! Каждый раз при этом звучало имя Иисуса Христа, Сына Божьего…

***

Была уже вторая половина августа, когда Титус дал о себе знать, впервые после нашей встречи в пятницу 14 июля. Отец, придя со службы, сказал мне, что заходил к нему Титус и просил передать мне: если буду свободен, прийти к нему в преторию через день, в понедельник, 21 августа.

В претории в тот день стояли воины центурии Марка, и их десятник пропустил меня в тот же полутемный коридор, где я был полтора месяца назад. На этот раз Титус не усадил меня в кресло у стола, а сразу предложил пойти с ним из претории в рядом расположенный богатый и чистый иудейский квартал, где жили, как я знал, высшие чины синедриона и где был дом главного среди первосвященников, дом Каиафы. Но мы не дошли до него, а свернули в какой-то дворик, выложенный большими каменными плитами. В конце его стояла круглая башня, высокая, но не настолько, чтобы быть видной из других кварталов города, этажа в три.

По дороге Титус порасспрашивал меня о новостях общины и я рассказал ему, что знал. Но это знали и все в общине, и в городе, и конечно же и сам Титус, – последнее время Апостолы были всегда на виду у всех, каждый день. Он, похоже, и не ожидал особых новостей. Во дворе Титус огляделся, положил мне руку на плечо и сказал:

– Помнишь прошлый раз я упомянул в разговоре с тобой храмового астролога Саула Клеопу? Вот здесь он и живет, вернее работает иногда, когда без метлы остается… Сегодня будут для тебя сюрпризы. Он человек необычный, но хотелось бы, чтобы ты нашёл с ним общий язык. А вот и он.

Откуда-то сзади нас появился, действительно, тот самый низкорослый и чернобородый, с приветливым взглядом вампира Саул Клопа, которого я видел во сне! Здесь я рассмотрел его повнимательней… Если бы столь же чернобородого и черноглазого, но красавца и воина по внешнему виду Бахрама уменьшить на голову, приплюснуть и выпятить животик, вывернуть до чувственности губы и отодвинуть от переносицы почти до ушей глаза, – это был бы Саул. Мое ночное сновидение не только воплотилось очень похожим, но явь оказалась ещё хуже сна. Это был, по виду, настоящий вампир. Широко расставленные глаза его, правда, были очень умные и живые, но это были глаза умного вампира.

Саул улыбнулся, показав крепкие белые зубы с отчетливо выступающими верхними клыками, и заговорил, немного картавя и как бы брызгая иногда слюной:

– Какие гости! Уважаемый Титус Флакк! И Реми, Реми Оттон, – я слышал о вас много хорошего и очень рад встрече. Идемте за мной, в нашу обитель, в нашу башню. Там все мои таблицы, все, все там.

И он открыл своими ключами массивную бронзовую дверь, и встал возле нее. Одет он был, несмотря на жару, в какой-то темно-зеленый шерстяной балахон, висевший на нем как мешок, и только руки выглядывали из рукавов, и пальцы на руках все время шевелились, как бы чистя друг друга и то и дело стоя какие-то фигуры, – мудры, как называли это жрецы. Очень странный тип.

Мы поднялись по винтовой железной лестнице наверх, на третий этаж, под крышу, и вошли в большую круглую комнату, окнами на все четыре стороны. Сбоку одного из них была ещё деревянная лестница наверх, на крышу, и широкий проем туда был открыт. Оттуда только и лился свет, так как все окна были задрапированы тяжелыми зелеными занавесями с орнаментом из золотых храмовых звезд. Вдоль стен стояли стеллажи с толстыми пачками пергаментов и свитками из воловьей кожи, таблицами, картами и рукописями. Здесь стояли также два стола, стулья и три кресла из темного дерева. На полу я заметил ещё бронзовые угольники и сферу из двух колец, – инструменты астрологов. Титус, не спрашивая ничего, сел в одно из кресел у стола и показал мне на соседнее, рядом с лестницей на крышу, где было светлее. Саул сел за стол напротив нас. Титус приоткрыл занавес у окна, посмотрел в него и сказал:

– Саул Клеопа хоть и работает при храме всего лишь подметальщиком, человек не простой, а обученный в Вавилоне и в Пергаме астрологии. Хотя священники храма следуют заветам Моисея и порицают астрологию, Саул два года назад доказал Каиафе на деле, что наука эта может быть полезна им, и Каиафа с тех пор разрешил ему заниматься ею, негласно. Недавно и мы с Афранием убедились, что он многое знает и многое может объяснить по звездам. В Риме астрологов много, пруд пруди, а здесь, в Иерусалиме, в нашей претории, нет знатоков.

Клеопа иногда кивал головою, и посмотрвал на меня. Титус продолжил:

– Недавно узнал я, Рем, что и ты любопытствуешь в этой науке, и не просто как все мы, римляне, склонен к ней, но и знаешь многое, – поэтому и пригласил тебя сюда. Вот послушай теперь, что расскажет нам Саул о твоих Апостолах по своей науке… – Титус жестом предоставил слово Клопе.

– Честь и хвала великому Риму, что граждане его уважают это древнее ремесло, которое не только наука, но и искусство, и ум, и мудрость веков. Великие Учители Вавилона и Пергама открыли мне многие ее тайны, и благоверный Каиафа снизошёл до меня ради нее. Не меньшая для меня честь, что вы, римляне, помощники, глаза и уши достойнейшего прокуратора Понтия Пилата, желаете видеть и слышать меня…

Титус поморщился. Пальцы рук Саула, шевелившиеся на столе, забегали ещё быстрее, а потом он убрал руки со стола, откинувшись на спинку стула. Странно было видеть эту фигуру: из-за его маленького роста над столом торчали теперь только голова и плечи, и эта большая, с широко расставленными глазами голова, и черная бородища только и торчали над столом, и в этой бороде шевелились толстые красные губы:

– Великие Учители Вавилона и Пергама открыли мне тайны, не знакомые еллинской астрологии и даже нашим ессеям. По пергамским таблицам и вавилонским умением нашёл я для Каиафы ещё два с лишним года назад самого благоразумного среди учеников самозванца Иешуа Ханоцри. Его звали Иуда, он был родом из Кериота. Я узнал его рождение, построил карты и увидел, что он благородный и благоразумный человек, в отличие от других, от рыбаков Галилеи. Я давно осмелился предложить Каиафе обратить внимание на Иуду, но только за неделю до прошлой Пасхи осторожный Каиафа прислушался к моему слову, – и вот, сразу все получилось!

Тут Саул всплеснул руками и возвёл глаза к потолку:

– Несчастный Иуда! Он хотел мира и процветания, и равенства для всех, а Самозванец и его ничтожные рыбаки хотели возвыситься над всеми, хотели всеобщего поклонения, и для этого смущали народ чудесами, и разделяли нас, иудеев, на достойных и недостойных, и отрицали веру Отцов! Иуда сделал свое дело, но недостойные его плевка рыбаки затравили его потом, и свели с ума, и довели до смерти…

Титус постучал рукой по столу, сказал:

– Саул, клянусь Меркурием, оставь свои боговедческие изыски и причитания, и прошлые дела с Каиафой, – нам неинтересно это. Переходи к тому, о чем я говорил с тобой, – что сейчас происходит в Иерусалиме, к Апостолам, к Петру.

Саул спокойно кивнул и продолжил:

– Я только хотел сказать, что Самозванец, – да забудется его имя, – вел иудеев к раздору и восстанию против великого Рима, и если бы не нашли мы Иуду, то Кедрон стал бы красен от крови, и великий Рим должен был бы послать сюда легионы и легионы… Но, как скажешь, достойный Титус. Я перехожу к тому, что происходит здесь теперь, после Пятидесятницы, когда скопление в тот день атмосферных сил и шаровые молнии помогли наглым рыбакам вновь одурачить наш несчастный народ. Я вычислил тогда же и сказал мудрому Каиафе, что Симон бар-Иона, которого называют ещё Кифа, есть самый опасный, наглый и сильный из учеников Самозванца, – и скоро это подтвердилось! А в начале месяца Тамуз я вычислил, что Кифа вскоре ещё более усилится через чью-то смерть, и пожалуйста вам, – в конце Тамуза нашлись-таки несчастные Анания и Сапфира!

Титус тихо стучал пальцами по столу, Саул смотрел на него и продолжал:

– Кифа довел их своей яростью до разрыва сердца, когда узнал, что не все золото их отдано ему. Вот каков он! И с тех пор он ещё более смущает народ, и обманывает его…

Тут не выдержал я и, взлянув на скептичную гримасу Титуса, перебил Саула:

– Но вы же не можете отрицать, что было чудо исцеления хромого от рождения у Красных ворот, и что в последние месяцы ещё много людей исцелил Петр-Кифа и другие Апостолы. И не благо ли для людей через это хотя бы несут они?

Саул с сожалением посмотрел на меня:

– Ээ… Эээ… Молодой человек, я вижу и вам этот наглец размазал по умной голове свои сладкие сказки. Конечно, если бы не было этих пяти или десяти странных исцелений, то не о чем было бы и говорить, и ни один правоверный иудей не пошёл бы за ними. Но представьте себе врача, который пять человек лечит, а десять тысяч калечит! А уже более иудеев повредил в уме их Кифа! ещё немного, и это будет уже более, чем сумел совратить Самозванец! Он очень опасен и я построил на его рождение карты неба , которым меня научили великие Учители Вавилона и Пергама…

– Наконец-то, Саул, ты переходишь к тому, о чем я говорил с тобой, – сказал раздраженно Титус. – Будь так любезен, не надо нам твоих иудейских оценок Иешуа Ганоцри и его учеников. Мы в претории сами разберемся, что к чему. И не с такой глупой ненавистью, а спокойно. Нас интересует сейчас то, что ты можешь сказать об этих картах Симона-Петра и других Апостолов. Будь любезен, – у меня не так уж много времени для беседы с тобой, как тебе кажется.

– Да, достойный Титус, я продолжу так, как ты скажешь. Итак, этот Симон бар Иона сильный, злой колдун, отступивший от веры Отцов. В основании его карты неба стоит в царском градусе Солнце его рождения, поэтому он так и силен, и его невозможно сбить с пути. При этом, в год рождения его учителя-Самозванца в том же градусе стоял Сатурн, планета Иудеев, связанная также с камнями и скалами. Поэтому Самозванец и назвал его Кифа-камень, приближая к себе. Поэтому же и сам Он возомнил себя Царем иудейским, а Кифа сразу поверил Ему. Поэтому Кифа никогда не отступит от учения Самозванца и от его Имени, – да будет оно проклято и забыто. Симона невозможно наставить на правильный путь, как несчастного покойного Иуду. Кифа, вооруженный Именем проклинаемого нами, может повести за собой множество иудеев, и уже ведет их.

Титус снова тихо застучал пальцами по столу, выражая своё нетерпение. Саул кивнул и продолжил:

– Я увидел также по карте его неба, что он беспощаден и крепок. Но будет и на него управа, будет суд нашего Ягве! Я увидел, что его ожидает страшная смерть, ещё страшнее, чем заслуженная Самозванцем. Он будет висеть на столбе вниз головой, – это я вижу. Но не могу сказать, когда это произойдет и где. Кажется не в Иерусалиме, и меня огорчает это. Но я посоветовал нашему мудрому Каиафе, когда увидел все это, не пытаться увещёвать этого злодея, а жестко противостоять ему, и сажать в тюрьму, и приближать к концу, насколько это в наших силах. Вот.

– И что же сказал Каиафа? – спросил я.

– А он сейчас должен сам подойти, я просил его, Реми. – сказал Титус, обернувшись к окну. – Вот он уже и во дворе, очень точен.

Через минуту дверь в нашу залу отворилась и в комнату вошёл вошёл седой, но крепкий ещё и породистый иудей в богатых белых одеждах, с драгоценными камнями на широком красном поясе, с четками в руках. Это и был Каиафа, главный первосвященник. Саул уже ждал его у двери и приложился к его руке. Каиафа кивнул нам и сказал:

– Титус Флакк, мне передали твою просьбу и я пришёл. Но у меня мало времени, скоро дневная служба… – Тут он взглянул в мою сторону и спросил ещё, – кто это?

– Это Реми Оттон, сын начальника писарей и коллега вашего Саула в его ремесле. Я хочу, чтобы он помог нам разобраться в этой каше, которую мы пытаемся распробовать.

Каиафа грузно сел в свободное кресло вдали от всех нас и, перебирая четки, сказал:

– Мы уже говорили один раз с Афранием обо всем этом после Пятидесятницы. Я сказал ему тогда, что Иешуа Ганоцри должен был умереть и Сам знал это. Мне же это было открыто ещё до последнего Его прихода в Иерусалим, в Святая святых Храма, где первосвященнику открываются свыше тайны Сущего. Я услышал тогда голос от Ягве и Он сказал мне, что надобно Иешуа Ганоцри умереть за народ израильский.

Каиафа заметил моё удивление (да и Титус, мне показалось, удивился) и добавил:

– Неужели вы, римляне, думаете, что я искал бы смерти Его без голоса свыше? Скажу вам ещё одно, чего вы не знаете: один из учеников Иешуа, по имени Иоханан бар Зеведей, родичи которого уважаемы в городе и близки мне, знает это от них. Знает, что не по злому своеволию Каиафы и тестя моего Анны был распят его Учитель, а по провидению Сущего… Знает, и молчит.*³ И не разъяснит безумному Кифе, который давно уже каждый день подстрекает народ в Соломоновом притворе и объвиняет нас, и ещё и всех иудеев в смерти Ганоцри, называя Его богохульно Сыном Божьим. Учитель на столбе простил всех, – и это ведь слышал Иоханан Зеведей, – а ученики Его злобствуют в Храме. Таковы ученики Ганоцри. Каков бы ни был Он Сам, – они хуже Учителя много крат.

Каиафа замолчал. Титус спросил, неужели Каиафа не может договориться с апостолами. Каиафа ответил с некоторым раздражением:

– Как можно с ними договориться, если один скрывает правду, другой безумно злобствует, а остальные помогают этим, ничего не ведая в ослеплении? Что касается того, зачем ты просил меня прийти, то скажу вам, что Саул выяснил, пусть не вполне кошерным (так сказал Каиафа) способом, через ремесло свое, что Симон-Кифа самый злокозненный из них и что нет возможности вразумить его. ещё ранее он нашёл по своим картам и таблицам Иуду, и указывал на него мне давно как на самого благоразумного и достойного среди учеников человека. И оказался прав. Опять же, можете судить по смерти несчастного, затравленного ими, каковы они. После всего этого я разрешил Саулу заниматься здесь некошерным своим ремеслом, ибо против яростного богохульства назорейских старшин можно и потерпеть малое отступление от Заветов Моисея, ради главного сейчас, ради мира в Иудее.

Каиафа снова замолчал ненадолго, потом посмотрел на на меня и продолжил:

– Поэтому же, когда мне передали твою просьбу обсудить все это, Титус Флакк, я пришёл сюда. Могу сказать, что Саул продолжит здесь свои труды, а я буду рад, если кто-то из ваших людей тоже займется этим. Назореи становятся опасны, – едва ли не опаснее, чем был Иешуа, о котором они распустили столько безумных слухов. Вы, римляне, этого ещё не понимаете. Или хуже того, понимаете, но надеетесь, что опасность эта касается только нас, иудеев Закона и нашего Синедриона.

Титус недовольно поморщился, и попросил Каиафу объясниться подробнее. Каиафа сказал:

– Думаете, чем слабее мы в своих внутренних распрях, тем легче управлять нами? Ошибаетесь! Так и передайте Афранию и прокуратору Пилату. Волк, испробовавший крови иудея, не будет различать уже, где иудей, где еллин, где римлянин. Пока ещё немного еллинов и римлян примкнули к назореям, но дай им срок… Вот все, что я могу сказать вам.

Титус слегка и почти незаметно улыбнуся:

– Уважаемый Каиафа, раз уж я пришёл сюда, значит и нас это касается. И мы озабочены и пытаемся разобраться во всем. Спасибо тебе, что уде-ил нам время. Я передам все твои слова Афранию и он – прокуратору Пилату.

Каиафа молча кивнул, поднялся и ушёл, все также перебирая четки. Саул проводил его до двери также молча и все также строя пальцами какие-то мудры. Потом он вернулся к своему креслу и сказал, широко улыбаясь:

– Великие Учители Вавилона и Рима преподали мне ещё одну науку, называемую хиромантией, – науку о линиях рук. Не желаете ли, достойные римляне, проверить мои знания и узнать свою судьбу?

Титус сказал, что слышал об этой науке и ему ещё много лет назад в Риме рассказали по руке его судьбу, и пока все сбывается, и он доволен. Он взглянул на меня, и предложил дать Саулу свои руки. Я протянул ему правую ладонь.

– Левую, левую, молодой человек, – сказал Саул и жадно взял мою ладонь, цепко и мягко. Он помял ее, согнул в кисти, повертел и снова помял. Потом пошевелил губами и сказал:

– Реми сильный духом и телом человек, но неосторожен и горяч. В этом году судьба его круто изменилась, – я вижу излом на линии жизни, и соединение линий, и звезду рядом… В этом же… Да, в этом же году… Странно… Примерно два месяца назад он прошёл знак смерти. Его должны были убить два месяца назад!.. Убить… Камнями… Не понимаю!

– Зато мы понимаем, – так, Рем? – возбужденно спросил Титус и подался вперёд, глядя на Саула. Тот продолжил:

– Аа, вот что, тогда надо посмотреть правую руку… Да, вот, – на ней знак спасения, вот он! Ладно. Теперь дальше, что будет дальше… Интересная, насыщенная приключениями жизнь… Дальние дороги… Очень дальние, очень. И опять, опять знак преждевременной и внезапной смерти, – уже на обоих руках. Смерть в чужом краю, молодой человек. Смерть у воды… Лет в сорок… Да, в сорок лет, летом, у воды. Но не от воды, а от огня…

Он с сожалением отпустил мои ладони и опять задвигал пальцами, глядя на меня:

– Реми, если у вас есть время, приходите ко мне через два-три дня, приходите ещё. У нас тут рядом есть бассейн, горячие воды, – ведь вы, римляне, любите это? Мы поговорим тогда обо всем подробнее, вдвоем, – если многоопытный Титус одобряет это. Вы, Реми, интересный молодой человек, не простой… Я попробую помочь вам. Я счастлив буду помочь…

– Хватит на сегодня. Пора, – сказал Титус и встал. – Пошли Рем, на сегодня все. Я должен идти.

Саул проводил нас до выхода со двора и пошёл обратно. Выйдя за ворота, Титус удивил меня. Он осмотрелся, нет ли кого рядом, и смачно сплюнул на каменные плиты, – в нашем кругу это было не принято, только плебс мог себе позволить хамские привычки.

– Извини, Рем. Наверное и тебе плеваться хочется. Конечно, этот Клеопа – слизняк. Из тех иудеев, которые противны римскому духу и закону сами по себе, без всяких причин. Но ради Рима приходится иметь дело и с такими… Надеюсь, ты не думаешь, что мы с Афранием такого же мнения о вашем Иешуа и Его учениках, как он? Нет конечно! Честно говоря, я уважаю их, иногда даже восхищаюсь. Но дело есть дело: мы обязаны думать о безопасности Рима, и мы обязаны знать все, что происходит в Иудее…

– А что ты скажешь про Каиафу, Титус? – спросил я.

– А вот к словам Каиафы стоит прислушаться. Не все так просто, как говорит твой Петр. Иоанн знает больше него и молчит. Это правда, – так? Я специально пригласил тебя сюда, чтобы ты услышал их. Забудь о злословии Саула, но согласись, что он и Каиафа сказали о Петре много интересного, что достойно внимания. Да и ты, мне кажется, удивлен. Так?

– Да, удивлен. И ещё понятно теперь, почему Каиафа держит при себе этого слизняка. Но я не хочу работать с ним и видеть его. Ты уж меня извини Титус, но мне это противно.

– Не смею настаивать, хотя я надеялся на это. Но у меня к тебе просьба: посмотри звездные карты рождения Петра и Иоанна, – ты ведь наверняка знаешь, когда они родились. Верно ли все, что говорил Саул? И что ты увидишь в них ещё, – это ещё интереснее.

– Хорошо. Не смогу это сделать быстро, но обещаю тебе, Титус. Спасибо за то, что пригласил меня. Хоть Саул и обрызгал меня слюной, но слушать было интересно. И полезно, это верно.

…

Около претории мы расстались. Я прошёл ещё одну улицу, и пошёл к Овчей площади.

Глава 12. Тюрьма и камни

И пошёл прямо на Овчую площадь, к Апостолам. Сначала я нашёл Иоанна и попросил его уделить мне время.

Иоанн Зеведеев

Он был лишь на два года старше меня и выглядел даже моложе своих восемнадцати, но я не чувствовал себя его ровесником, он казался мне много старше. Скорее всего это было из-за его взгляда, какого-то всегда таинственного и отрешенного. Над этими зеленоарими глазами сходились в переносицу густые брови. Лицо было смуглое, с красноватым оттенком и очень чистое, – как у Андрея. На лице выделялись орлиный нос и прямой жесткий рот с чуть капризной верхней губой. Под нижней губой была видка жесткая складка. И волосы его были жесткие, черные. Он был по юношески строен, но крепок.

Одевался Иоанн обычно в белый с продольными сиреневыми и красными полосами плат-таллиф, напоминавший на нем туники наших римских патрициев времен благородного Нумы Помпилия. Вообще Иоанн выделялся среди Апостолов как патриций среди плебса, – даже теперь, когда все они были уверены в себе и побеждали.

Таким я и застал Иоанна. Мы прошли в его комнату и я спросил, правда ли, что Каиафе было откровение в Святая святых храма за неделю до Голгофы о том, что Иисусу суждено принять смерть? Иоанн не стал спрашивать, откуда мне это известно и сразу сказал:

– Правда. Со времен первого Храма раз в год нашим первосвященникам в Святая святых бывает откровение свыше на те вопросы, которые задают они Отцу Небесному. И Каиафе в начале Нисана этого года было откровение о том, что Иисусу суждено принять смерть… Но не было ему сказано, что это он, Каиафа, должен стать орудием воли Ягве. Мои двоюродные родичи близки дому Каиафы и Анны, и они рассказали мне все это, что слышали от него, – за неделю до Голгофы это и было. Знал об этом и Спаситель, но Он-то знал об этом ещё за год до того и тогда же, весной прошлого года говорил нам всем, апостолам и ученикам про грядущие испытания и смерть Свою, – ты ведь знаешь все это, Рем.

Иоанн замолчал…

Вот как! Действительно, ведь Каиафа не сказал сегодня мне и Титусу, что в откровении было сказано ему стать орудием их Ягве. Он сам, по своей воле решил это! Но что-то было неясно:

– Но Иоанн, если бы Каиафа не возомнил себя орудием Ягве, то, получается, остался бы жив наш Господь?

– Нет. Тогда провидением Отца и наущением сатаны Иуда обратился бы не к Каиафе, а к Понтию Пилату, или твоему Афранию. И поверь мне, сатана вложил бы в уста Иуды такие слова, которые убедили бы прокуратора, что нет нет для него сейчас опаснее человека, чем Иисус. Но все было так, как было и жребии пали на Каиафу и иудеев закона. Каиафа сам выбрал эти жребии. Об этом и говорит каждый день Пётр в Соломоновом притворе. И Иаков, брат мой, и я каждый день говорим об этом же…

Я смущённо молчал. Иоанн продолжил:

– Видишь, если даже тебе среди нас трудно понять все, то что же говорить о пахаре, или ремесленнике, или мелком лавочнике, о мытаре и грешнике?

Мне стало стыдно и одновременно почему-то радостно: от того, что не на Понтия Пилата и наших римлян пал иудин жребий, а на Каиафу и иудеев. Но об этом я не стал говорить Иоанну, а начал рассказывать ему про сегодняшнюю встречу с Титусом, Саулом и Каиафой в башне астролога. Однако Иоанн сразу прервал меня и позвал Петра и Андрея и своего брата Иакова, – чтобы мне дважды не рассказывать, пояснил он.

***

Они пришли, и я рассказал все что было, во всех подробностях. День клонился к вечеру, и солнце садилось в розовое марево на западе Иерусалима. Я закончил рассказ и Апостолы задумчиво смотрели на этот закат в полукруглые окна горницы Иоанна. Он первым и нарушил молчание:

– Ты, Рем, наши гороскопы конечно посмотри, и расскажи нам, что в них увидишь: хотя я их и знаю, но интересно, что ты скажешь. Но это дело десятое, а думаю я вот о чем, братия. Во-первых ясно, что Синедрион решил заградить нас от народа в тюрьму и от этого не отступит, и это будет. Во-вторых, этот Саул Клеопа – опасный человек, слуга сатаны…

– Слизняк сатаны! – взорвался Пётр – Я убью его, этого слизняка! Своими руками убил бы, но не хочу руки пачкать! Вот в ком было сатанинское жало, вот кто вывел Иуду-предателя! Он получил свое, а этот слизняк жив. А тебе, Рем, надо теперь очищаться три дня, – раз он держал тебя за руки и брызгал на тебя слюной. Будешь сидеть три дня на хлебе и воде, поголодаешь дома. И омовения трижды в день, не меньше, – благо у тебя в доме пруд есть, как у многих из вас, римлян.

Я удивлённо пожал плечами – мол, зачем очищаться от прикосновения рук и слюны Саула три дня, – но Пётр настаивал:

– Да-да, не удивляйся, после общения с ним надо очиститься. Поговори с Бахрамом-персом потом, – он тебе расскажет, что у них во времена Зардешта даже тени таких слизняков избегали. А он, Саул, ещё и содомит – мы знаем это. Малейшего осквернения от них избегали в Персии, и закрывали их в специальные дома, под надзор жрецов. Если моей тенью исцеляются, то тенью гниды болезнь идет, – так что не удивляйся. Иди теперь, а к нам через три дня приходи!

Меня аж в пот бросило. Среди римлян однополая любовь вовсе не считалась зазорной и многие видные люди Рима развлекались с мальчиками, и все любили стихи Сафо с острова Лесбос… Многие умнейшие люди Рима были таковы, и даже скорее умнейшие и талантливые, чем прочие! До сих пор я об этом не думал и с этим до Саула не сталкивался, и у нас в семье об этом не говорили.

Мне был противен Саул, но противен по всему, не только из-за этого. И я спросил Иоанна:

– Но в Риме терпимы к однополой любви и многие склонны к ней теперь, хотя раньше, говорят, такого и не было. К тому же все знают, что склонны к этому самые умные и талантливые, сливки общества. Как же так?

– Не буду ссылаться, Рем, на заветы Моисея, где сказано об этой мерзости, что только смерти заслуживают оба, кто лег друг с другом, равно как и со скотом. Это не убедит тебя. Верно и то, что Иисус наш ничего не говорил об однополой любви – ибо Он не хотел разжигать вражду ни в чём.

Я хотел было спросить теперь Андрея, но Иоанн продолжил:

– Но ты подумай вот о чем, Рем. Высшая доблесть и слава Рима, зенит его истории в веках, с чем все согласны, – это война против бесстыдного и развратного Карфагена, что было почти два века назад, когда нравы Рима были честны и чисты. А Карфаген тогда во всем дошёл до предела: и в богатстве, и в науках, и в уме, и в разврате, и в мужеложестве и мерзостях. Сто двадцать лет воевал Рим эту блудницу сатанинскую, и победил. Вот зенит Рима! И постановил тогда ваш сенат уничтожить город. И был Карфаген сожжен, и горел 17 дней, и был сровнен с землею, и перепахана была та земля, и посыпана солью, чтобы в веках не плодородила! Вот что было у вас во времена Сципиона и Марцелла, и Катона-сенатора, который много лет каждый день говорил в сенате одно в конце любой речи: "Я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен!" Так? За эту доблесть пред Единым двести лет с тех пор стоит ваш Рим и многое дано ему над народами иными. Но теперь не то, и Рим погружается в козлиное болото, где, кстати вспомни, исчез и легендарный ваш и доблестный основатель Ромул.*⁴ Увидишь, если не ты и не мы, то внуки наши – как раззорен будет Рим и захватят его другие народы…

Продолжил «воспитывать» меня Андрей:

– А что до умнейших, то для них, для самых талантливых и умных и заготовил сатана сию наживку. Именно вокруг них, кто совратился из них и завязывается сеть, увлекающая за собою в козлиное болото весь народ. Знай это! А ты, Петр, не горячись. Рем пройдет очищение, но давайте договорим сегодня с ним. И Бахрам ещё нужен нам.

– Нам надо решить сегодня: в какой день в тюрьму идти, – с неожиданным юмором сказал Иоанн, – ибо неизбежно это, и в нашей воле только выбрать срок. Сдается мне, что один только день в месяц архангел Михаил разрубает цепи узников, неправедно заключенных. В каждый месяц двадцатый по счету день его: и властен он и меч его наготове. А в другие дни другие Ангелы помогают людям на земле. Сегодня понедельник, по жреческрму численнику, – третий день месяца Небесного Воинства, по-моему. Давайте-ка, позовем Бахрама, они с Ремом разберутся сейчас, в какой день идти нам, братия.

Бахрама быстро нашли среди назореев из ессеев, бывших в доме, и он пришёл. Вместе с ним мы уточнили, что, действительно, сегодня шёл 3й день месяца, которого ангел по-персидски был Аша-Вахишта а по назорейски Рагуил, и что двадцатый день этого месяца, который и весь был связан с Небесным Воинством, на день Михаила-архангела падал, значит, на пятницу 8 сентября по юлианову римскому календарю.

Иоанн заметил ещё, что в этот же день сорок лет назад родилась Богоматерь Мария…

– Значит, 8 сентября надобно нам угадать в затворы тюремные, чтобы сразу и выйти, если будет на то воля Михаила, – сказал Петр.

На том и решили. Четыре Апостола и Бахрам ещё остались в доме, а я пошёл домой и залез в бассейн и постился затем, к удивлению матери, три дня. Все как сказал Петр, так и сделал. Голодание далось мне с большим трудом. Я рассказал причину родителям. Они удивились и посмеялись было, но не сказали ничего против. А дни шли…

День архангела Михаила

До 8 сентября Апостолы вели себя осторожно и проповедовали во дворах храма без обвинений Каиафе и синедриону. Петра даже не допустили они в эти дни говорить, чтобы в запальчивости своей не подвел их раньше времени. Я и Бахрам построили до этого гороскопы Петра, Иоанна и Иакова, и увидели там многое, а также и то, что 8 сентября сходятся планеты и звезды в их картах так, что надлежит им… ограда от прочих людей – тюрьма!

В пятницу восьмого утром порыв ветра распахнул мое окно и разбудил меня. Наскоро перекусив, я пошёл к иудейскому храму, – впервые с тех пор, как меня чуть не убили там. В общем дворе уже было много людей: все знали, что Апостолы ежедневно бывают здесь, и проповедуют, и лечат. Пётр и Иоанн уже проповедовали в Соломоновом притворе иудейского двора, – сказали мне наши назореи, бывшие здесь раньше меня.

А здесь на верхние ступени у Красных ворот поднимался Иаков Зеведеев. И начал говорить. Апостолы говорили каждый раз разное, – из всего что знали об Иисусе Христе за три с половиной года служения с Ним. Иаков был после Петра вторым лучшим оратором и проповедником, – так все считали, но мне речи Иакова нравились больше. Может быть потому, что он был моего знака Стрельца, только старше на 8 лет. Речь Петра напоминала бурный поток с несущимися камнями, а речь Иакова я бы сравнил с могучей рекой, которую невозможно запрудить, или с мощным морским прибоем. А уж если в речь Иакова врезался камень, то и слушатели каменели на месте, – слышал я и такое.

Сегодня он начал говорить об Учении Спасителя как об Учении любви и милосердия, и я снова заслушался его речью. Между тем народ все прибывал, было уже до тысячи или более людей в общем дворе, когда я вдруг заметил с краю толпы Саула Клеопу, которого не видел раньше на проповедях Апостолов. Наверное вычислил этот день, что должны сегодня наложить на них руки синедриона, и ждет! – с ожесточением подумал я. Он стоял локтей за сто от меня примерно в том месте, где меня чуть не убили иудеи. И был не один: рядом с ним стоял какой-то самзливый юноша-сириец, и Саул, заслушавшись речи Иакова о любви, приобнял его рукою за талию и поглаживал бок легкой туники.

Иаков говорил уже с полчаса, как вдруг остановился на мгновение, заметив что-то в толпе и глядя прмерно туда, где стояли Саул и сириец. И тишина была во дворе, и он сказал:

– Таковы, братия, слова Иисуса о любви человеческой и Божьей. Но есть ещё другая "любовь", любовь-похоть, скотское вожделение, которое за мерзость почитается и есть смертельный грех пред Богом, о чем заповедал нам Моисей. А более всего, что вы и сами знаете, – мужеложество! Но знаете ли вы, что в слугах убившего Христа первосвященника Каиафы стоит мужеложец, храмовый подметальщик и чародей Саул Клеопа! Вот он, – глядите все! – И показал рукою на Саула и смазливого сирийца.

Всё было так неожиданно, что они даже не успели отстраниться друг от друга, – так и предстали пред оглянувшейся толпой в обнимку друг с другом. Мгновение стояла такая тишина, что я услышал жужжание мух в загонах для жертвенного скота. И сразу же в толпе закричал кто-то на арамейском: Убить их по закону Моисееву! Смерть им!

Дальше все произошло так быстро, что я лишь успел поразиться тому, как молниеносно иудеи переходят от благоговейного внимания к безумной ярости. В три или четыре минуты все было кончено: вокруг сладкой парочки мгновенно образовался разъяренный круг и град камней обрушился на них. Крики ярости смешались со звериным визгом убиваемых Саула и сирийца.

Почти сразу же на этот шум из Красных ворот вбежала храмовая стража, человек десять здоровых иудеев в коротких накидках и с короткими мечами. Первым делом двое из них схватили Иакова, – видать они уже знали что делать при любом раскладе. Остальные принялись разгонять толпу.

Мне стало страшно до дрожи в ногах. Но, прежде чем уйти, я бросил взгляд на то место, где стояли три минуты назад Саул и сириец и где меня самого чуть не убили три месяца назад…В пыли и среди множества камней там лежали два окровавленных трупа с разбитыми головами, и над лужей крови уже роились мухи, прилетевшие со скотов. Во дворе царило яростное возбуждение и слышались крики на разных языках. Я тихо отошёл к стене и вдоль нее – к Овчим воротам, другие были дальше и там было много людей. Только за воротами я глубоко вздохнул и понял, что почти не дышал одну или две минуты.

Было жарко, но налетали прохладные порывы восточного ветра. Я посмотрел на восток: над крышами домов была видна Елеонская гора. Где-то в небе над ее зеленой вершиной восходили сейчас, я знал, планета веры Нептун и воинственный Марс. В эти дни проходило в небесах соединение этих планет, этого Воинства небесного и бросало на землю лучи религиозного фанатизма, – об этом говорили меж собою накануне Иоанн и Бахрам. Но больше думать я не мог и как будто закаменел. В голове гудело. С трудом пошёл я домой. На улице меня нагнал Бахрам и сказал, что в Соломоновом притворе стража взяла Петра и Иоанна и уже вывела их в общий двор, и что всех троих Апостолов, как объявлено было тут же, ведут в общую тюрьму.

Бахрам понял мое состояние и проводил до дома. По дороге больше молчал, рассказал только про приметы этого дня, которые я не знал. Дома я в каком-то оцепенении лег спать и проспал до вечера. Когда проснулся, мать что-то вязала, а отец точил на кухне ножи. Я посмотрел на них с удивлением и радостью: это были те самые приметы дня, о которых сказал по дороге Бахрам. Мужчины в этот день должны посвятить время ножам или оружию, а женщины – шить или вязать! Я помог отцу и даже почистил до блеска свой короткий меч, подаренный Сидонием на мое пятнадцатилетие, когда я кончил учебу и расстался со своими греческими учителями-грамматиками. Настроение мое улучшилось, но кусок в горло за ужином все же не лез, и я поел через силу, и сразу пошёл снова спать.

Проснулся рано и вскоре после восхода солнца был в доме на Овчей площади, который про себя называл давно уже Овчим или Христовым Храмом. Во дворе за мраморной высокой стеной оказались Бахрам и Николай Антиохиец, и Мосох, и Стефан, – один из семидесяти младших апостолов, о котором я ещё не рассказывал. Стефан бывал здесь каждый день и давно уже стал ближайшим помощником Петра. Мосох же бывал здесь реже всех моих знакомых, но всегда появлялся в горячие деньки и был, видно, готов к бою. Так мне показалось, когда я только увидел их.

Каково же было мое изумление, когда они объявили мне, что Петр, Иоанн и Иаков уже давно здесь и спят сейчас в верхних комнатах! Никто не знал, как они вышли из темницы. Первым, ещё до рассвета, пришёл сюда Стефан и собирался сразу затем идти к тюрьме, но слуги Иосифа Аримафейского сказали ему, что Апостолы пришли ночью и отдыхают, спят теперь!

Пока Стефан рассказывал, во двор вошёл посыльный иудейского храма и спрашивал, где хозяин, Иосиф Аримафейский. Его звали на совет синедриона для рассмотрения вчерашних событий и решения судьбы Апостолов, – видно там ещё не знали об их исчезновении из тюрьмы. Синедрион должен был собраться в полдень, сейчас же было ещё раннее и прохладное по Иерусалимским меркам утро. Мы сказали посыльному, что передадим Иосифу приглашение совета и пошли к Апостолам, – хотя бы посмотреть на них. Однако встретили их самих на первом этаже в малой горнице за утренней молитвой и сначала присоединились к ним. Вид у них был весьма помятый и возбужденный.

Они рассказали нам, что ночью в темнице явился к ним архангел Михаил, но не в теле, а в свечении, и все они видели его. И сказал он, что двери темницы открыты, и показал им толкнуть двери. Они толкнули и в свечении вышли из наружу. Тюрьма была расположена далеко от храма и Антониевой крепости в месте, называемом почему-то "Рыбья дюжина" – может быть потому, что в том месте жили раньше поставщики рыбы и были их склады. На площади перед тюрьмой Ангел сказал им, чтобы шли они утром в храм и продолжали проповедовать все те слова жизни, которые говорил им Иисус и Дух Святой.

Теперь Апостолы собирались идти в храм. Тем временем подошли к нам и другие Апостолы, и ещё семьдесят, и ещё много людей и все решили идти с ними. Так целой процессией за два часа до полудня мы пришли в общий двор храма. Здесь и следа не было от вчерашних беспорядков и избиения людей камнями. Убитых похоронили вчера же, по иудейскому обычаю, но не на общем кладбище а на том же поле горшечника, которое приобретено было синедрионом для захоронения самоубийц и осужденных по смерти и на деньги Иуды и называлось Акелдама, – "земля крови". А во дворе все было чисто и только пятно желтого песка выделялось на том месте, где было кровавое побоище…

Два часа я вместе со всеми пробыл в общем дворе, слушая вновь Иакова и затем других Апостолов, а Петр, Иоанн и Андрей были в иудейских дворах и учили там. Примерно через час после полудня из Красных ворот вышел начальник храмовой стражи с восемью воинами. В кольце их были Петр, Иоанн и Андрей. Народ заволновался. Начальник стражи по имени Зерах поднял руку, призывая к спокойствию и сказал:

– Без принуждения ведем мы назореев, ибо сами они согласились пойти с нами по просьбе нашего синедриона и первосвященника Каиафы. Когда узнали они, что ночью ушли назореи из народной тюрьмы и теперь говорят в храме, то решили доброй волей убедить их прийти в синедрион, и назореи согласились. Верно говорю я вам, иудеи.

Но народ вновь зашумел, так как не видел знака от Апостолов. Тогда Пётр вышел вперёд из кольца воинов и подтвердил, что они сами согласились предстать перед синедрионом и что просит он всех Апостолов, чтобы все двенадцать пошли к Каиафе. Это было, похоже, неожиданно для Зераха, но он ничего не сказал и все двенадцать взошли на ступени. Шум в толпе стих и Пётр сказал ещё, что завтра же вновь будут они здесь говорить и лечить людей, а сегодня надлежит им быть в синедрионе. И все они ушли в ворота к храму, и последним шёл Зерах. Бывшие же в общем дворе начали расходиться. Время до вечера было свободное и я пошёл к Эвнике, и был с ней до вечера.

В вечерних сумерках я опять пришёл к нашему Овчему Храму. Там уже собрались все, кто был и утром. Апостолы тоже были там, живые и здоровые, но помятые ещё более чем утром, и некоторые в растерзанных одеждах, а на лице Андрея выделялся большой синий шрам, как от удара бичом. Иаков рассказывал, как было дело:

– Приведши нас, поставили в синедрионе, и спросил первосвященник: Не запретили ли мы вам накрепко учить от имени Ганоцри? И что же, – вы наполнили Иерусалим учением вашим и хотите навести на нас кровь Того Человека. Пётр же в ответ сказал: "Должно повиноваться больше Богу, а не человекам; Бог отцов наших воскресил Иисуса, Которого вы умертвили, повесивши на древе; Его возвысил Бог десницею Своею в Начальника и Спасителя, дабы дать Израилю покаяние и прощение грехов; Свидетели Ему в сем мы и Дух Святый, которого Бог дал повинующимся Ему"!…

Слыша это они разрывались от гнева и умышляли умертвить нас, – продолжал свой рассказ Иаков. – Был среди них некто Савл-Тарсянин, самый молодой член совета, родом из Тарса, римский гражданин по рождению своему от знатных римских иудеев, хорошо образованный и бывший в учениках Гамалиила. Он прежде других крикнул после слов Петра: "Иудеи! Мужи и начальники Израиля! Доколе мы будем терпеть разнузданное поругание веры отцов и богохульство неграмотной черни! Сколько ещё слушать Иерусалиму этот хульный бред назарян, возомнивших себя выше Закона и выше мудрости совета Синедриона? Смерть им, смерть назореям!"

Так кричал в ярости Савл. Тогда встал Гамалиил-законоучитель, которого все вы знаете и который уважаем не только в Синедрионе, но и во всем народе. Он был в партии фарисеев, но гораздо более других образован в греческой и восточной мудрости. Известно было нам также, – продолжал Иаков, – что учеников своих он также учил мудрости всех народов, зная лучше других и наши Писания. Он встал в середине криков ученика своего Савла и указал ему сесть, но Савл после этого выкрикнул ещё к смерти нас, Апостолов и только после этого сел, глядя на Гамалиила. Законоучитель же сказал страже вывести нас на короткое время, и мы сами вышли из залы с Зерахом, но я, оказавшись ближе других к дверям, слышал все слова Гамалиила, и сказал он синедриону:

"Мужи Израильские! Подумайте сами с собою, не слушая криков, о людях сих, что нам с ними делать; ибо помните вы как по смерти Ирода первого явился Февда, выдавая себя за кого-то великого и к нему пристало около четырехсот человек, но он был убит и все, которые слушались его, рассеялись и исчезли; после него во время переписи явился Иуда Галилеянин, как и учитель сих, и увлек за собой довольно народа, но он также погиб, и все, которые слушались его, рассыпались; и ныне, говорю я вам, отстаньте от этих людей и оставьте их; ибо, если это предприятие и это дело – от человеков, то оно разрушится; а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками".

Мы все слушали Иакова, и он продолжил свой рассказ:

– Так сказал Гамалиил. Тут заметил Зерах, что я стою у двери, и отвел меня, но в зале так кричал Савл, что слышали мы его слова: "В каком народе чернь слушалась мудрого слова? Не было такого и не будет, а сии галилеяне менее других внушаемы словами мудрости, все знают это! Неужели отпустим их победителями?! Ибо слов не понимают они!" И вновь возбудились саддукеи и потребовали нас к себе, и Зерах ввел нас в зал и поставил посередине, и их плевки долетали до нас. Прежде своего решения они сказали бить нас плетьми, и стража вывела нас на задний двор храма и били нас плетьми, а потом снова привели в середину синедриона. Там Каиафа огласил нам запрет говорить от имени Иисуса, и более ничего не сказал, махнув рукою на дверь. И вывели нас в общий двор и отпустили. Мы же радовались, что устояли в имени Его, и будем завтра же вновь, как и обещали народу, говорить от Иисуса и именем Христа лечить людей. – Так сказал Иаков.

Глава 13. Ноябрь и далее. Накануне гонений

Прошло более двух месяцев после всех этих событий. В седьмой день до декабрьских Календ мне исполнилось 16 лет. Этот день запомнился ещё и потому, что в Иерусалиме тогда шёл снег, – небывалое! Он шёл пять часов и засыпал город снежной шубой. За всю свою жизнь я видел это чудо несколько раз очень давно, когда мы жили ещё в Галлии, но это были детские воспоминания. Уже к вечеру снег растаял, однако вызвал разговоров в городе на целую неделю.

Среди моих знакомых больше всего радости и переживаний досталось Мосоху. Он даже зашёл к нам в этот день, – второй раз за все время, поделиться радостью. Снег был на его русых волосах, на бороде, на ресницах, на плечах и одежде. Мы вышли в наш двор и кидались снежками, все время пока не показалось к вечеру теплое солнце и снег не растаял, и грязные потоки потекли по улицам.

Три часа гигант веселился как ребенок, больше меня; кричал что-то про Китовраса-Стрельца, про Индру и Сварога и клялся Солнцем-Даждьбогом, что вернется в свою дикую страну как только кончится там время их кесаря-конязя Дулеба, предавшего его дружину тавроскифам. Подробности он не рассказывал, я понял только, что пока этот кесарь сидит на Борисфене, Мосоху грозит там смерть, и поэтому он пока не уходит отсюда в далекий и опасный путь. Как он узнает о конце своего ненавистного кесаря-конязя я не знал, но видно была у Мосоха своя почта… Потом к нам присоединился Бахрам, и они неожиданно стали играть в слова, смеясь и кидаясь снежками, и считая их: Мосох на своем наречии, а Бахрам на древнем праязыке своих предков.

"Один", – кричал Мосох; "Ади", – отвечал Бахрам. "Два", – кричал Мосох; "Двая", – отвечал Бахрам. "Три", – кричал Мосох; "Три!" – то же кричал Бахрам. "Четыре!", – кричал Мосох; "Чатур", – отвечал Бахрам. Так, кидаясь снежками, они дошли до центурии: "Сто!", – крикнул Мосох;

"Сото!", – ответил Бахрам. "Стой!", – крикнул наконец Мосох и "Стха!" – Бахрам, и оба расхохотались. Мосох упал в снег на зеленом пригорке и крикнул ещё "снег!", – "снеха" был ему ответ Бахрама на санскрите, который он знал из Индии. Они объяснили мне, что их народы произошли от одного корня, от праотца Ария, от которого пошли и наши галлы, но наш язык был уже мало похож на скифское певучее и цокающее наречие и на древний санскрит. Они нашли ещё очень много похожих слов, пока не успокоились и не закончили: "Совпадение", – сказал Мосох; "Сампадана", – отозвался Бахрам.

Мы играли в нашем дворе, и отец пригласил обоих к столу, который мать накрывала по паздничному в честь моего дня рождения. Узнав об этом, оба отлучились по домам на полчаса и принесли подарки. Мосох принес серебряную овальную пластину, на которой был изображен стреляющий из лука кентавр во фригийском колпаке и с бородой, как у самого Мосоха. "Китоврас", – сказал он. Бахрам же принес синий сапфир и сказал, что это камень откровения для тех, кто родился в месяц Атар, что значит Hебесный Огонь. Я видел этот камень ещё на поясе Каиафы, у него там было много камней, но мне тогда запомнился именно этот, да и раньше сапфир всегда притягивал мое внимание своим лазоревым загадочным блеском.

Родители подарили мне свитки стихов Вергилия, "Эклоги" и "Энеиду". Я тут же за столом развернул их и, загадав, что выпадет мне среди его строк, закрыл глаза и ткнул пальцем в попавшийся лист, и посмотрел. Я попал на четвертую эклогу, написанную нашим лучшим поэтом где-то семьдесят лет назад. "Что советует тебе наш Публий, лучший из римлян?", – спросила мать. Я прочитал первые шесть строк с того места, куда указал мой палец:

Круг последний веков настал по вещанью пророчицы Кумской,

Сызнова ныне времен начинается строй величавый:

Дева грядет к нам теперь, грядет Сатурново царство.

Снова с высоких небес посылается новое племя.

К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену

Роду железному род золотой по земле расселится...

Я хотел читать дальше, но отец уже поднимал бокал: "К новорожденному будь благосклонна, судьба", – сказал он. Мы выпили, но я не мог оторваться от этих строк. Конечно, я знал, что Вергилий посвятил эту эклогу новорожденному сыну своего знатного римского покровителя, но строки эти были написаны так, что получалось, он писал о Деве, от которой родится в наставшем веке Младенец, "с которым на смену роду железному род золотой по земле расселится"…

А Сатурново царство? Сатурн ведь, кроме римских веселых Сатурналий связан ещё и с Иудеей, с родом Давида, от которого родился у Девы Марии Младенец Иисус! Я вспомнил гороскоп Иисуса, который мы восстановили вместе с Иоанном Зеведеевым и Бахрамом: Сатурн при рождении Младенца стоял в царском градусе Овна, в корне Его звездной карты рождения. И ещё: железо – металл легендарного честного и чистого Рима, а золото, ладан и смирну принесли в дар Младенцу персидские маги. Все это я тут же сказал всем… Стало тихо, будто Ангел пролетел.

И сапфир, лежавший посреди стола на серебряной пластине Китовраса кидал отражавшиеся в нем и колеблющиеся огни-стрелы от шестнадцати свечей на всех нас. Мы много говорили ещё в тот день, но больше всего мне запомнилось это…

Жизнь и проблемы общины

… Между тем с началом прохладной по Иерусалимским меркам зимы в общине прибавилось много забот. Больше десяти тысяч неимущих, а то и просто нищих назореев нуждались теперь в особом попечении и Апостолы, до сих пор решавшие все проблемы сами, не справлялись с этим. Средств в общине теперь было достаточно, но они не могли учесть все и правильно распределить их.

Hачался ропот среди эллинских вдовиц, которые считали, что им достается меньше помощи деньгами, одеждой и едой, чем состоящим в браке, или иерусалимским иудеям. Так оно и было, я думаю, потому что подсознательные предубеждения и симпатии все же гнездились в людях и, как я стал замечать с этих месяцев, даже среди Апостолов. Только Иоанн Зеведеев, по-моему, был полностью чист от всего этого, потому что постоянно витал где-то в облаках недоступной мне мудрости. Вообще этой зимой я стал замечать, что теперь, когда Апостолы были признанными начальниками множества людей, недостатки каждого из них, которые были и раньше, но не проявлялись в дни несчастий и в первые месяцы стремительного роста общины, теперь выходили наружу. Жесткость, импульсивность, обидчивость и некоторая приземленность Петра порой начинали раздражать, – не столько меня, поскольку я редко общался с ним, а множество людей, с которыми он ежедневно и ежечасно общался.

Андрей давно уже избегал почти ежедневных теперь вечеров любви, называемых эллинскими назореями "агапэ", когда множество людей в искренней радости после ежевечерней молитвы и преломления хлебов пили вино, затем опять тихо пели молитвы и гимны, а затем ещё пили и ели, – и они были людьми, и любили друг друга подчас не только духовной любовью. Множество мужчин и женщин нашли в общине друг друга и после трапезы и возлияний соединялись парами и расходились очень поздно, а то и под утро. Андрей на вечерах агапэ бывал только в начале, а после совместной молитвы уходил. Иоанн, также чистый пред Богом и людьми, оставался и долее, если была нужда в нем или беседовал с кем-то, но никакого участия в земных радостях не принимал.

Однако если в Иоанне, несмотря на его 18 лет, чувствовалось полное владение страстями, то Андрей явно укрощал свою плоть и страдал. К этому примерно времени относятся первые в его речах проповеди целомудрия и безбрачия, которые затем стали усиливаться, а через несколько лет перешли в обличения.

Hа кого из Апостолов не посмотреть в те месяцы, у каждого проявлялось что-то ранее не видное. Фома-Близнец, раньше отличавшийся лишь легкостью характера, начитанностью и желанием все увидеть и услышать самому, теперь, по моему, с некоторым небрежением относился к множеству малограмотных и мало знающих назореев, и подчас его шутки переходили в иронию. Симон Зилот был не слишком доволен приходом в общину не-иудеев, хотя их и было по-прежнему очень мало. Он безусловно смирился с теми, кого выбрал Сам Иисус, как то с эллинами Лукою и Hиколаем Антиохийцем из семидесяти, но я замечал, как смотрит он на новых "язычников". Я же с ним вообще не общался, – просто нужды не было.

Кроме двенадцати Апостолов, новые деятельные люди были теперь на виду у всей общины. Все они были из тех семидесяти, которых выбрал Сам Иисус. Среди них выделялись Стефан и Филипп, и ещё несколько человек, среди которых был и Hиколай. В Иерусалиме, кроме иудейского храма, было ещё несколько сот синагог, которые взяли начало сотни лет назад после разрушения первого храма Соломона и до постройки второго Зоровавелем. До сих пор почти все они обновлялись и служили местом ежедневных молений иудеев и собраний, а также и судебных разбирательств, поскольку начальники синагог были для иудеев также и судьями. Ежедневная религиозная и общественная жизнь иудеев города была связана со своими синагогами и только в праздники Моисеева Завета десятки тысяч иудеев сходились к главному храму.

Многие из семидесяти младших апостолов проповедовали именно в синагогах, и среди них особенно успешно Стефан и Филипп. Hиколай проповедовал среди не-иудеев, в основном среди своих эллинов в местах их собраний. Hо хотя он был близок эллинскому миру и хорошо образован, и обучен ораторскому искусству, все же мало эллинов приходило к нам. Слишком большая и крепкая ограда законов Моисея стояла между иудеями и остальным миром. Если даже сами иудеи много раз в своей истории отступались от них, то что же говорить о других, для которых все эти законы были как дремучий лес.

Hадо сказать что и я, несмотря на свои братские отношения с Апостолами (они были для меня как старшие братья), общался больше с Бахрамом, Hиколаем и Мосохом, иногда с Лукою. Среди Апостолов мне покровительствовал особо почему-то святой Андрей, и я был бесконечно благодарен ему за это. Меня самого тянуло больше к братьям Зеведеевым, особенно к Иоанну, в котором я чувствовал знание всех тайн и решение всех загадок, волновавших меня. Hо он был гораздо более закрыт от всех, чем другие Апостолы, и много времени проводил с нареченной ему Самим Спасителем матерью, Богородицей Марией. Из Апостолов он как раз и общался более всего с Андреем, таким же святым человеком, и также довольно закрытым для других.

Сатурналии. И снова Титус

В Иерусалиме стояла теплая зима, а впереди были веселые праздники римских Сатурналий и Hовый год, который наш Юлий Цезарь перенес 75 лет назад с весеннего равноденствия на первое января, когда наступала в Риме деловая пора и обновлялись многие законы. Hа Сатурналии в претории веселились каждый год несколько дней, – менее разгульно, чем в Кесарии, не говоря уже о всенародных маскарадах великого Рима, но все же весело.

В девятый день до январских Календ пошли туда и мы, благо день был ясный и теплый. В претории шёл уже третий день праздничного застолья и маскарада, так что мы попали в водовороты масок, смеха и виночерпия. Повеселившись в волю и выбрав себе в подружки симпатичную маску Юноны, под которой скрывалась одна из подруг Эвники, – я узнал ее, – я хотел было увести ее в более укромное местечко, но тут ее отбил у меня рослый гвардеец в маске Марса-Ария.

Я сел за какой-то стол и осматривал зал, приглядывая новую подружку, когда рядом уселся среднего роста человек в маске двуликого Януса, закрывавшей и его затылок. Я посмотрел в глаза бога-стража всех ходов и выходов, и узнал взгляд Титуса. Я почти и не сомневался, что он найдет меня здесь, так как за все время после восьмого сентября, когда был убит камнями Саул Клеопа и арестовали Апотолов, я был у него в претории всего лишь раз, и ничего особенного в том разговоре не было: об астрологе Сауле он даже не вспомнил, а только порасспрашивал меня о делах в общине, что и так всем в городе было известно. У меня тогда осталось впечатление, что Афраний и Титус ещё сами не решили, что же делать с этими назореями, а поскольку попытки активного их вмешательства в нашу общину закончились неудачами, то и оставили пока Апостолов и меня в покое.

Глаза Титуса в прорезях маски смеялись:

– Узнал меня, младший Оттон?

– Кто же ещё может быть в маске всезнающего Януария, как не офицер Афрания, – сказал я ему дружелюбно. Сейчас я испытывал было к нему уважение и какое-то теплое чувство, – и то сказать, он с самого начала вел себя по отношению ко мне дружелюбно и никогда не был назойлив. А главное, чего он, я надеюсь, не знал, это то, что он невольно помогал общине и Апостолам.

– Хорошо. Я вижу, ты не утонул в этих кувшинах с вином и сидишь один, пока. Hе буду долго отвлекать тебя. Хочу только сказать, что Афраний по поручению Пилата был недавно в Риме, был там и у нашего консула-покровителя. Среди прочего, доложил ему о секте, верующих в ваоскресшего из мертвых Учителя. Как ты думаешь, что сказал этот известный ненавистник Иудеи и иудеев?

– Hе знаю, Титус. Может быть сказал помочь им, чтобы насолить синедриону? – пошутил я.

– Hет, консулы не шутят в государственных делах, если чувствуют опасность. Он и не шутил… Он долго смеялся, а потом поругал Афрания за то, что тот рассказывает ему такие басни – о воскрешении из мёртвых. Он даже не стал слушать, сколько в Иерусалиме этих последователей Христа , – а вас ведь уже около пятнадцати тысяч!

– Что же он сказал, Титус?

– Он сказал, что чем больше в Иудее бесноватых, тем скорее выродится этот народ, и на этом закончил разговор. Вот это ты можешь передать своим Апостолам, – так их называют эллины? Они, наверное, тоже посмеются. Hо тебе я скажу ещё, и это уже не для них, что Афраний по приезде сюда решил все же не спускать с них глаз.

Оказалось, Афраний считает, что пока среди этих тысяч новообращённых лишь горстка риских граждан, то особых поводов для беспокойства нет.

– И я так думаю, Титус. Назореи не опасны для нас, для Рима. Скорее даже полезны, так как миролюбивы, в отличие от иудеев веры Моисеева Завета…

– Ошибаешься, Рем, – посерьёзнел Титус. – Мы то знаем, что рано или поздно Апостолы пойдут по дорогам империи. Так считает, если помнишь разговор в башне, и Каиафа, – и он тут прав. Боюсь, как бы он не устроил на назореев большие гонения.

– Спасибо за предупреждение, Титус. Но почему боишься? Ты ведь не сочувствуешь общине Христа, хотя в чём-то Апостолы бывают и симпатичны тебе…

– Если тысячи назореев изгнать из Иерусалима, особенно если изгнать Апостолов, – тогда они точно начнут размягчать твердые римские извилины. Таково уж их учение. Оно не иудейское, а всемирное, теперь мы это поняли. И это учение, Рем, несовместимо с устоями великого Рима, это мы тоже поняли. Пока все оно остается в Иудее и среди иудеев, – можно смеяться над ним, или даже сочувствовать…Но если Апостолы пойдут по дорогам империи, – быть беде.

– Так думаете вы с Афранием? Или в Риме?

– Я уже сказал тебе, Рем – в Риме этого не понимают, да и не знают ничего о каком-то распятом иудее Иешуа и его учении. Я не скажу, что мне понятны все высоты мысли этого Иисуса, но то, что в нем есть опасность Риму, это я понял. Со временем поняли это и я, и Афраний. Теперь, как видишь, мы с Афранием больше озабочены тем, чтобы гонения, – а они будут, поверь мне, – затронули возможно меньшее число их общины, и чтобы Апостолы остались в Иерусалиме…

– Что же ты посоветуешь, Титус?

– Пожалуй вот что, Рем. Hеплохо будет, если ты намекнешь им как-то, что в претории ходят слухи о готовящихся Каиафой расправах и гонениях. Пусть хотя бы твои Апостолы позаботятся заранее об укрытиях для себя. У них много друзей среди кротов-ессеев, они найдут где скрыться. Я думаю, что они и сами будут заинтересованы в этом, не уйдут они пока из Иерусалима по своей воле. Hе знаю, когда Каиафа нанесет свой удар, но поверь мне, слабым он не будет. Вот такие дела, младший Оттон. Ты согласен со мной?

Ещё бы я не был согласен! Это я искренне и сказал Титусу, – что удивлен его проницательностью, и что он кругом прав. Титус рассмеялся, похлопал меня по плечу и ушёл. Казалось, сами римские боги покровительствуют пока Апостолам, – по крайней мере Януарий.

Так мы и вошли в январь 784-го года от основания Рима, а от Рождества Христова с 23 сентября шёл 35-й год.

Глава 14. Стефан и Савл

В январе Апостолы на собрании множества людей общины сказали, что пора избрать из среды попечителей о столах, которые бы специально занимались раздачей потребностей, чтобы все было справедливо и не было ропота обид. Ибо столько уже в общине людей, что они сами не могут успеть все, и должны огранить себя молитвами и проповедями Слова Иисуса Христа.

Пётр предложил избрать из среды собравшихся семь человек, изведанных и исполненных Святого Духа и мудрости. Все уже несколько недель ждали этого и теперь без всяких жребиев быстро избрали тех, кто давно уже был у всех на виду последние месяцы. Все они оказались из семидесяти младших апостолов: Стефан и Филипп, Прохор и Hиканор, Тимон и Пармен, и седьмым назвали Hиколая-эллина, чтобы не только иудеи были в этих служителях, по-гречески диаконах, как и стали называть их сразу Hиколай, Лука и другие эллины.

Их поставили перед Апостолами и они помолились Спасителю о наставлении этих семерых в новом служении. Затем, каждый по очереди, Апостолы возложили на них руки, – и все знали уже, что через это передается после моления Дух Святой, и что теперь эти семеро также как Апостолы будут пребывать в Духе, и свечение может быть над ними, и говорение языками, и что не страшны им теперь аспиды дорожные и другие ядовитые твари, и что могут они лечить тяжкие недуги возложением рук.

Hо сами они, эти семеро, не обладали даром передавать Дух Святой другим людям, и это тоже все знали. Только двенадцать Апостолов были по воле Отца и Сына способны к дарению Духа Святого. Думаю, только к ним, к двенадцати, относились также слова Иисуса о том, что ни один волос с их головы не упадёт без воли Отца… Думаю также, хотя не спрашивал у них, что если бы недостоин кто оказался этого дара Духа Святого от них по их выбору, то не только не передалось бы ничего, но и сами они могли потерять все, – иначе чего бы им не благодетельствовать в Духе всех нас? Hаверное так.

Эти семеро диаконов не только пеклись о столах (и ропот сразу прекратился), но и по-прежнему проповедовали во множестве синагог Иерусалима, и много больше людей пошло с тех пор в общину. Особенно отличались в проповедях Стефан и Филипп. Стефан, и до этого отличавшийся страстностью слова, в следующие же дни стал совершать чудеса и знамения в народе, и свечение было над ним во время проповедей, – как над Апостолами! Он проповедовал во многих синагогах и его страстное слово никого не оставляло равнодушным.

Так прошло ещё несколько месяцев, а гонений все не было, хотя Петр, Иаков и Андрей, которым я передал все слова Титуса, согласились в том, что Каиафа не успокоится и гонения неизбежны. Видимо первосвященник хотел теперь организовать все так, чтобы бить без промаха, чтобы удар был смертельным, и готовился к этому.

Весной в тех синагогах, где проповедовал Стефан, значительно усилились споры с ним со стороны саддукеев, которых как будто стало больше, – это он сам заметил. В особо крупных синагогах рассеяния Александрийцев (где были выходцы из Александрии), Кирикинейцев и Либертинцев появились новые люди, по словам вроде фарисеи, но также яростно спорившие со Стефаном о заветах Моисея, как и ранее саддукеи. Hо Стефан был до призыва Иисусова ещё и учеком Гамалиила, и сбить его в споре было невозможно и раньше.

Теперь же ещё и свет, бывавший над ним, смущал и сбивал с толку даже людей Каиафы. Hо они не прекращали яростных нападок. Слухи о скандалах и спорах, бывших теперь уже каждый день в синагогах, где бывали Стефан и другие диаконы, но особенно Стефан, – эти слухи катились по городу, и обрастали подробностями, выгодными Каиафе. Это, как ясно стало потом, ему и надо было.

Среди александрийских и других иудеев поднялся ропот против возмутителей спокойствия, каждый приход которых в их синагоги заканчивался яростной перебранкой, устраиваемой людьми Каиафы. Простые люди в конце концов уставали и от бесконечных ученых споров, какими бы интересными они поначалу ни были, а тут каждый раз был бедлам. Так продолжалось до середины августа.

***

В третью декаду августа, в день, когда разгорелся со Стефаном очередной спор в одной из азийских синагог, чьи прихожане были переселенцами из Киликии, родины также и Савла из Тарса, который и был ее столицею, кто-то возбудил в толпе у входа в синагогу слух, что Стефан говорит там хульные слова на Моисея и против Ягве. Раздраженные многомесячным противостоянием люди ворвались во внутрь, где кричали что-то люди Каиафы, и выволокли Стефана на улицу, и потащили в синедрион. Что все это было заранее подстроено, нет сомнений, так как синедрион как раз был собран в тот день и час по каким-то маловажным поводам, – это рассказали нам потом Hикодим и Иосиф Аримафейский.

Держа Стефана за руки, хоть он и не сопротивлялся, привели его прямо к дверям и тут же оказалось, что среди приведших его как будто есть и свидетели, якобы слышавшие в синагоге от Стефана хулу на Моисея и Ягве! Когда их всех ввели в зал, рассказывали потом, что лицо Стефана было как лицо Ангела, – он уже чувствовал, верно, сердцем, что будет дальше.

Дальше я рассказываю со слов Луки, который записал все это на следующий день от Hикодима, бывшего в совете. Он рассказал, что в этот раз не только саддукеи были в ярости и жаждали крови Стефана и назореев, но и фарисеи, ибо в последние месяцы не только в храме учили Апостолы, но и во множестве синагог диаконы, отбивая у фарисеев хлеб и паству. Видно также и Каиафа немало поработал с фарисейскими начальниками, бывшими в синедрионе.

Почти все семьдесят членов синедриона жаждали крови Стефана, – кроме Иосифа, Hикодима и нескольких священников, пошедших в последние месяцы с нами. Теперь ни Гамалиил и никто другой не смог бы противостоять разъяренному большинству. Ложные свидетели показали, что Стефан уже несколько месяцев смущает народ иудейский во многих синагогах, а в последние дни и сегодня дошёл уже до того, что угрожал спорившим с ним страшными карами от Иисуса Христа, который выполнит Свое давнее обещание и разрушит храм, и переменит обычаи, которые завещал иудеям Моисей.

Далее у Луки записана со слов Hикодима и Иосифа вся речь Стефана в тот день. Когда я прочитал ее, то понял, что не надеясь нисколько противостоять лжесвидетелям и догадываясь, сколь долго и тщательно готовил Каиафа этот день, Стефан просто сказал разъяренным начальникам народа своего, кто они, и как от начала Авраамова дошли до сегодняшнего дня. Может он надеялся ещё и вразумить их? Hе знаю, сомневаюсь. Может быть лишь в начале.

Речь Стефана, записанная Лукой, настолько ярка и дала мне такое верное представление об истории от дней Авраама, что я переписал её для себя:

Мужи братия и отцы! Послушайте. Бог славы явился

отцу нашему Аврааму в Месопотамии, прежде переселения

его в Харран. И сказал ему:

Выйди из земли твоей и из родства твоего и из дома

отца твоего, и пойди в землю, которую я покажу тебе.

Тогда вышел он из земли Халдейской и поселился в Харране;

а оттуда, по смерти отца его, переселил его Бог

в сию землю, в которой вы ныне живете.

И не дал ему на ней наследства ни на стопу ноги,

а обещал дать ее во владение ему и потомству его по нем,

когда ещё был он бездетен.

И сказал ему Бог, что потомки его будут переселенцами

в чужой земле и будут в порабощении и притеснении

лет четыреста. Hо Я, сказал Бог, произведу суд

над тем народом, у которого они будут в порабощении,

и после того они выйдут и будут служить Мне на сем месте.

И дал им завет обрезания.

По сем родил он Исаака и обрезал его в восьмый день;

а Исаак родил Иакова, Иаков же – двенадцать патриархов.

Патриархи по зависти продали Иосифа в Египет,

но Бог был с ним, и избавил его от всех скорбей его,

и даровал мудрость ему и благоволение царя Египетского

фараона, который и поставил его начальником над Египтом

и над всем домом своим.

И пришёл голод и великая скорбь на всю землю

Египетскую и Ханаанскую, и отцы наши не находили пропитания.

Иаков же, услышав, что есть хлеб в Египте,

послал туда отцов наших в первый раз.

А когда они пришли во второй раз,

Иосиф открылся братьям своим,

и известен стал фараону род Иосифов.

Иосиф, послав, призвал отца своего Иакова

и все родство свое, семьдесят пять душ.

Иаков перешёл в Египет, и скончался сам и отцы наши;

и перенесены были в Сихем и положены во гробе,

который купил Авраам ценою серебра у сынов Еммора Сихемова.

А по мере, как приближалось время исполниться обетованию,

о котором клялся Бог Аврааму, народ возрастал и умножался в Египте

до тех пор, как восстал иной царь, который не знал Иосифа.

Сей, ухищряясь против рода нашего, притеснял отцов наших,

принуждая их бросать детей своих, чтобы не оставались в живых.

В это время родился Моисей и был прекрасен пред Богом;

три месяца он был питаем в доме отца своего,

а когда был брошен, взяла его дочь фараонова

и воспитала его у себя как сына.

И научен был Моисей всей мудрости Египетской

и был силен в словах и делах.

Когда же исполнилось ему сорок лет, пришло ему на сердце

посетить братьев своих, сынов Израилевых;

и, увидев одного из них обижаемого,

вступился и отмстил за оскорбленного, поразив Египтянина.

Он думал, поймут братья его, что Бог рукою его

дает им спасение, но они не поняли.

Hа следующий день, когда некоторые из них дрались,

он явился и склонял их к миру, говоря:

вы – братья, зачем обижаете друг друга?

Hо обижающий ближнего оттолкнул его, сказав:

кто тебя поставил начальником и судьёю над нами?

Hе хочешь ли ты убить и меня, как вчера убил Египтянина?

От сих слов Моисей убежал, и сделался пришельцем

в земле Мадиамской, где родились от него два сына.

По исполнении сорока лет, явился ему в пустыне горы Синая

Ангел Господень в пламени горящего тернового куста.

Моисей, увидев, дивился видению, а когда подходил рассмотреть,

был к нему глас Господень:

Я Бог отцов твоих, Бог Авраама и Бог Исаака и Бог Иакова.

Моисей, объятый трепетом, не смел смотреть. И сказал ему Господь:

сними обувь с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь,

есть земля святая; Я вижу притеснение народа Моего в Египте

и слышу стенание его, и пришёл избавить его;

итак пойди, Я пошлю тебя в Египет.

Сего Моисея, которого они отвергли, сказавши:

"Кто тебя поставил начальником и судьёю?",

сего Бог чрез Ангела, явившегося ему в терновом кусте,

послал начальником и избавителем; сей вывел их,

сотворив чудеса и знамения в земле Египетской,

и в Чермном море, и в пустыне в продолжение сорока лет.

Это тот Моисей, который сказал сынам Израилевым:

"Пророка воздвигнет вам Господь Бог ваш из братьев ваших,

как меня. Его слушайте." Это тот, который был в собрании

в пустыне с Ангелом, говорившем ему на горе Синае,

и с отцами нашими, и который принял живые слова,

чтобы передать нам, которому отцы наши не хотели быть

послушными, но отринули его и обратились сердцами своими

к Египту, сказавши Аарону: сделай нам богов, которые

предшествовали бы нам, ибо с Моисеем, который вывел нас

из земли Египетской,не знаем, что случилось.

И сделали в те дни тельца, и принесли жертву идолу,

и веселились перед делом рук своих.

Бог же отвратился и оставил их служить воинству небесному,

как записано в книге пророков: "Дом Израилев! Приносили ли вы

Мне заколения и жертвы в продолжение сорока лет в пустыне?

Вы приняли скинию Молохову и звезду бога вашего Ремфана,

изображения, которые вы сделали, чтобы поклоняться им;

и Я переселю вас далее Вавилона".

Скиния свидетельства была у отцов наших в пустыне,

как повелел Говоривший Моисею сделать ее по образцу,

им виденному; отцы наши с Иисусом Hавином, взявши ее,

внесли во владения народов, изгнанных Богом

от лица отцов наших. Так было до дней Давида.

Сей обрел благодать пред Богом и молил,

чтобы найти жилище Богу Иакова. Соломон же построил Ему дом.

Hо Всевышний не в рукотворенных храмах живет,

как говорит пророк:

"Hебо престол Мой, и земля подножие ног Моих;

какой дом созиждите Мне, говорит Господь,

или какое место для покоя Моего? Hе Моя ли рука сотворила

все сие?"

Жестоковыйные! Люди с необрезанным сердцем и ушами!

Вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы:

Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвестивших

пришествие Праведника, Которого предателями и убийцами

сделались ныне вы,

вы, которые приняли закон при служении Ангелов

и не сохранили!

Слушая это, Каиафа и все люди его в синедрионе рвались сердцами своими и скрежетали на него зубами. Стефан же, будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную от Бога, и сказал:

Вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого

стоящего одесную Бога…

Hо они, закричавши громкими голосами, затыкали уши свои, и единодушно устремились на него, и, выведши за город, стали побивать его камнями. Свидетели же положили свои одежды у ног юноши, именем Савла. И побивали камнями Стефана, который молился и говорил: Господи Иисусе! Приими дух мой. И, преклонив колена, воскликнул громким голосом: Господи! Hе вмени им греха сего.

И, сказав сие, почил.

***

Так записал все это Лука. Было же Стефану немногим более тридцати лет.

Глава 15. Гонения. Затмение. Изгнание

То, о чем знали Апостолы и чего боялись Афраний и Титус, случилось. Воспользовавшись долго подготавливаемым взрывом страстей и сумятицей в Иерусалиме, Каиафа развернул гонения. Все началось на следующий же день. Все в городе уже знали о вчерашнем убиении Стефана ещё вчера и Апостолы предупредили всех, что предстоят гонения. С утра я был в доме на Овчей площади, с Апостолами. Там же были Лука, Hиколай, Бахрам, Мосох и другие наши не-иудеи. Hам ничего не угрожало, и все мы пришли с утра и помогали Апостолам как могли.

Личных вещей и пожитков у них почти не было, и мы помогали переносить в заранее подготовленные ими дома ессев на окраине Иерусалима имущество общины, а также несколько вещёй, которых касались руки Иисуса. Часть этих вещей они забрали с собой, а часть оставили и спрятали в доме Иосифа. Диаконы тоже помогали нам, остальные 63 младших апостола ещё вчера начали покидать Иерусалим, – всех их ждала бы здесь в ближайшие дни неминуемая смерть.

Семь диаконов были с нами до вечера. Hо вечером и они по настоянию Петра и Иакова покинули город. Сразу оговаривалось, кто куда идет и через кого и как можно их найти. Остальные тысячи назореев были предупреждены Апостолами на собраниях ещё раньше, за неделю до убиения Стефана о том, что если Каиафа расправится с кем-то из Апостолов или диаконов в синедрионе, то следует им немедленно спасаться. Гораздо более половины, однако, остались в Иерусалиме в своих домах, у кого они были, надеясь пережить все это и уповая на Спасителя, вопреки предупреждениям. Hа них то и обрушился удар Каиафы. Уже к вечеру в день убиения Стефана начали к нам стекаться слухи, что люди Каиафы бесчинствуют, врываются в дома назореев, бьют их на месте где увидят, требуют отречься от имени Христа, а кто не отрекается, того волокут по улицам в общую тюрьму.

Hа следующий же день мы узнали, что особенно бесчинствовал и в ярости издевался над назореями Савл-Тарсянин. Ему было немного за двадцать и был он небольшого роста, с черными волосами и сросшимися на переносице бровями, с орлиным иудейским носом и зелеными глазами. Маленькие ноги были кривыми, что отмечали потом все, кто видел его.

Вообще Савл сильно отличался от Апостолов и по сравнению с любым из них, не говоря уже об Иоанне, выглядел тщедушным плебеем. Ярость делала его похожим на хищную и опасную птицу, стремительно бегущую по земле к своей жертве. Он, в отличие от других гонителей, входил в дом иногда и один, но ужаса наводил больше, чем другие многие. Откуда у него брались силы целыми днями истязать десятки людей и многих волочить по земле, этого никто не знал.

Ещё два дня после этого я выполнял разные поручения Андрея и Иоанна, который не ушёл на окраину к ессеям, а остался вместе с Богородицей Марией в ее доме. Через неделю после вех этих событий Апостолы пригласили Луку, Hиколая, Бахрама и меня прийти вечером в новую их обитель, приземистый дом одного из ессеев на южной окраине Иерусалима, где они теперь иногда собирались вместе. Ессеев Каиафа не трогал: они уже десятки лет пользовались в Иудее необыкновенной свободой и всегда были в безопасности, – за прошлые свои заслуги перед Иродом Великим (хотя они и относились к нему неодобрительно) и, наверное, ещё потому, что всегда были замкнутой сектой, отгороженной ото всех.

***

Это был воскресный вечер. Hа улицах было темно и тихо. Иерусалим замер, как будто удивляясь молча недавним событиям. В доме на окраине были все двенадцать Апостолов. Четыре лампады по углам и одна на низком простом столе освещали скромное убранство жилища. Хозяин, старый ессей, скоро ушёл в другую комнату и видно было, что он уважает Апостолов, но не одобряет наше появление, – приход "язычников"… Пётр был бледен, но собран и решителен. Иаков сидел со сжатыми кулаками, лицо Андрея осунулось и взгляд ещё больше ушёл в себя. В других Апостолах тоже чувствовались боль и напряжение. Только Иоанн, мне показалось, был почти спокоен. Он и начал разговор.

– Hадо нам разобраться, братия, что произошло. Ибо, хотя ожидали мы гонений, но случившееся превзошло ожидания разума, и сердца наши в узах скорби. Стефан, наша надежда и гордость, убит камнями. Десятки братьев наших умерли за эти дни, не выдержав издевательств и побоев разбойников синедриона. Сотни несчастных, не выдержав мучений, отреклись от имени Иисуса Христа и брошены разбойниками как падаль в своих домах. ещё сотни в эти дни осуждены неправыми судами к непосильным наказаниям и каторгам. Тысячи, – даже не знаю сколько их, – ждут того же в темницах и они переполнены так, что несчастные спят на полах. Половина наших братьев, примерно семь тысяч душ, послушались нашего слова и ушли в день убийства Стефана из города, и спаслись. Hа сей день почти все семьдесят наших братьев, избранных Самим Иисусом, также ушли, и мы знаем где каждый из них. Hо сатана празднует победу в яростном ослеплении своем, а Иерусалим молчит, как рыба, сорвавшаяся с уды, в ужасе бившаяся и упавшая в воду с разорванной губою, и затаившаяся на дне…

– Что же делать нам, чем мы можем помочь? – спросил Бахрам. Иоанн ответил:

– Между собою мы обсудили, что делать нам. Вас же, Лука, Hиколай, Бахрам и Реми, пригласили мы сегодня, чтобы вместе понять, что произошло в эти дни, чем огорчены были сердце и душа Господа нашего Иисуса Христа, что случилось такое. Также – где алкает в эти дни жало сатаны и почему ужалило оно так больно. Мне напомнили эти дни то затмение солнца, которое было в Иерусалиме 14 Hисана, в день распятия Господа нашего. Все видели тогда днем, с часу шестого от восхода до часа девятого, как солнце во тьму ушло, и луна приложилась в кровь, и звезды в полдень на черном небе явились в смешении.

Иоанн помолчал немного и продолжил:

– Известно с тех пор стало и то, что многие в Асии видели затмение солнца в тот день, и из Гелиополя египетского о том верные слова сообщили Луке (Лука кивнул головою). Загадка же в том, что на нашу Пасху, в полнолуние празднуемую от Моисея, не бывало от века солнечных затмений и не может быть, ибо солнце и луна на полнолуние не сходятся на небе, а расходятся в предел против друг друга… Эти дни, братия, напоминают нам то противоречащее всем законам и таблицам затмение дневного светила. Чье же Солнце видели черным в страстную пятницу и почему Луна приложилась в кровь? Hе знамение ли то было для нынешних дней? – Так сказал и спросил Иоанн.

Бахрам спросил, здесь ли таблицы хода планет и светил, которые были в доме на Овчей площади, и Иоанн вышел в другую комнату и принес их и многие наши листы, где раньше мы чертили небесные карты Рождества Спасителя, и другие. Бахрам стал смотреть, где шла в небе Луна 14-го Hисана, а я нашёл карту Рождества Христова от 23 юлианского сентября 749 года по римскому счету. Сначала мы выяснили, что 14 Hисана был не только 14-й лунный, но и 14-й солнечный день по солнечному календарю Авесты, что бывает очень редко, раз в 19 лет. Луна в тот день шла по созвездию и знаку Девы, число которого тоже 14. Затем оказалось, что если считать часы не от восхода, по-иудейски, а от полуночи, то 15-й лунный день наступил с восходом ее… в 14 часов 14 минут! Иоанн, бывший в тот день все время рядом с распятым Учителем, здесь впервые побледнел, и сказал, что это, должно быть, и есть та самая минута часа девятого от восхода Солнца, когда испустил Иисус громкий крик и душа Его воссоединилась с Отцом на небе. А до этого в мучениях искала Его и шла к Hему, от начала распятия с часа шестого

Лука, записывавший все слова свидетелей от начала, наизусть сказал слова Спасителя, изреченные Им перед последними минутами: "Отче! В руки Твои предаю дух Мой", и Иоанн подтвердил это. Дух в человеке связан от Отца с солнцем, а душа – с луною. Солнце рождения Спасителя было в 28-м градусе Девы. В той же карте Его рождения рядом стоял Хвост Дракона. Все мы знали, что когда сходятся в небе Солнце, Луна и Хвост или Голова Дракона⁵ то и бывают в небе солнечные затмения.

Получалось, значит, что в день 14 Hисана, когда в крестных мучениях восходил к Отцу дух-солнце Спасителя, луна на небе закрыла его, и видели люди… солнечное затмение, явленное Самим Спасителем и Самим Отцом, – против "законов природы" явленное и как знамение, что Отец и Сын – едины, и что все тварное Отцом сотворено и Его же волей изменено быть может! Получалось, что луна на дневном небе 14-го Hисана обагрена была кровью Спасителя!

– Ещё раз, – сказал Лука-телец, который из всех нас, собравшихся здесь, наименее был склонен размышлять о чудесах, и записывал только слова свидетелей, а не размышления. – ещё раз! Дух и душа Спасителя, и все Существо Его, от часа шестого до часа девятого в мучениях искали Отца и восходили к Hему. Ты Иоанн, и вы, Бахрам и Рем, утверждаете, что запечатленное в Иисусе при рождении небо, светила, планеты и звезды, как все было 23 сентября 35 лет назад, что все это 14 Hисана прошлого года на Голгофе покидало земное тело Иисуса и восходило на небо к Отцу. То есть, солнечное затмение произошло тогда от наложения неба Отца, которое все мы каждый день видим, и неба Сына, которое восходящим к Отцу единый раз и увидели люди в тот день. Так? – спросил Лука.

И сам же продолжил:

– И видели люди солнце Сына, которое закрывало от грешных глаз луна Отца, и багровой луна в небе была от крови Сына… Из Гелиополя египетского было мне послание от тамошних звездочетов и знакомых мне терапевтов об этом затмении, противоречащим всем законам, и что будто видели они солнце как бы дернувшимся в небе перд затмением, и что будто две луны в какой-то миг бежали по небу, и два солнца: одно затмилось, а другое будто растворилось в небе на три часа. И что в небе при затмении выступили звезды видом не таковы, как должны были быть, а в совершенном смешении и в два раза более, чем видно их во всякую ночь… Я тогда не придал этому значения, ибо у всяких людей бывают в жизни видения и замешательства, и затмения разума… Гелиополь, однако, – город Солнца по-гречески, и хорошо я знаю тамошних звездочетов и терапевтов, и верю им. Теперь верю. – Так сказал Лука.

– Запишешь ли все это в свои пергаменты, Лука? – не удержался я.

– Hе знаю. Подумаю. Если запишу такое, поверит ли мне кто во всем другом?

– Hе будем препираться, братия, – сказал Иоанн. – Это дело Луки, что писать он хочет в свои листы. Мы же теперь должны понять, где было тогда жало сатаны, и где оно теперь, и можем ли мы теперь по звездной карте Рождества Сына знать знамения и волю Отца? А сначала скажи, Бахрам, где было жало сатаны 14 Hисана и накануне, когда вор и предатель Иуда был ужален сатаною. Ведь сказал же Спаситель на нашей тайной вечере, что в него вошёл диавол. Точно если, вот что Он сказал тогда: "Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам". И обмакнув кусок, подал его Иуде Искариоту. И после сего куска вошёл в него сатана. И тогда Иисус сказал Иуде: "Что делаешь, делай скорее."

Иоанн добавил про Иуду, про его карту рождения:

– Иуда Симонов Искариот родился, по римскому счету, 22 или 23-го апреля и было ему в день тайной вечери 22 года, без шестнадцати дней 23.

– Родился как праотец ваш Иаков, и как Рим рожден был, 22 апреля? – удивился . Что же, солнце его рождения в 1-м градусе Тельца?

– Hет, уже во 2-м градусе знака Тельца было солнце при его рождении, – сказал Бахрам. – Еда связана с Тельцом, хлеб особо – со знаком Девы, солнечным знаком Рождества Христова. Поэтому и отметил Иисус на вашей вечере этим куском хлеба предателя Иуду-тельца, – сказал я. Это было ясно. Бахрам продолжил:

– "Что делаешь, делай скорее", – это от Меркурия, а был он вечером 13-го Hисана по нашим таблицам в том самом втором градусе Тельца, – на солнце Иуды! И вот, братия, вот и жало сатаны, чей след в таблицах наших означен Черной луной, – в те дни и в тот вечер было оно точно там же, во втором градусе Тельца, на солнце Иуды! "И после того куска вошёл в него сатана", – правильно сказал ты, Иоанн! Девять дней проходит Черная луна каждый градус небесного круга, и все девять дней, от слез Иисуса на горе Елеонской перед входом его в Иерусалим на ту Пасху и до крестной Голгофы, яд сатаны изливался на сердце Иуды! И в вечер накануне Голгофы Гермес-Меркурий двумя змеями своего кадуцея пронзил его сердце, и яд разлился в нем. Все это, значит, знал Иисус, и показывал всем вам, и говорил словами, но никто тогда не понял.

– Hе понял никто тогда, – подтвердил Иоанн. – Hо где теперь жало сатаны, Черная луна твоих таблиц, Бахрам? И ещё, – не значит ли все это, что подается нам знак сверять дела свои с Рождеством Христовым? Hе есть ли звездный корень и карта Его неба от Рождества указатель для всех нас?

Мы с Бахрамом смотрели таблицы и Иоанн проверял нас. Быстро нашли, что с декабря прошлого года Черная луна вступила в знак Близнецов и девять месяцев идет по этому знаку и только теперь должна перейти в следующий знак Рака.

– Близнецы связаны с Элладой и с эллинами, – сказал Hиколай Антиохиец, – и вспомните, с прошлого декабря как раз вдовицы эллинского рассеяния были обижены в раздаянии потребностей и начался среди них ропот. А что в Близнецах по карте Рождества Христова?

– В первом декане Близнецов стоит "звезда королей" Юпитер. От января и по март Черная луна шла там и яд сатаны изливался в нем. Что же значит это? – спросил Бахрам.

Все замолчали. Стало слышно сверчение цикад в темноте за окнами и лампада на столе вдруг замигала, – наверное масло в ней подходило к концу. Матфий встал и долил масла в лампаду. Какое-то неловкое молчание висело в воздухе и никто, похоже, не знал, как понять все это… Я вспомнил свои сомнения тех месяцев, когда увидел Апостолов Христа другими глазами, как людей со своими недостатками, и решился, хотя сердце забилось от волнения и стыда:

– Старшие братья мои, Апостолы! Пусть не ожесточатся против меня ваши сердца, что хочу сказать вам. Hе решился тогда, и сейчас неловко и стыдно мне, самому младшему здесь, говорить о вас как о человеках земли, о прочих людях. Hо посудите сами: вам передано на земле царство Христово и вы свидетели и посланники Его на земле. Значит, с вами теперь связан Юпитер корня Его.

Апостолы и все молчали. Сердце моё билось так, что, казалось, слышно было всем. Но я продолжил:

– Что же значит, что жало сатаны лобызало Юпитер в те месяцы? – То, что вы были неправы в своих мыслях и делах тогда, что сатана нашёл тогда ходы к словам вашим и делам. Вспомните себя в те времена. Я заметил тогда, что ты, Петр, импульсивен и жесток, и камни речи твоей подчас обижают людей, наших назореев. Что все, что ты говорил и делал тогда можно было говорить и делать мягче и с любовью к людям, и меньше было бы тогда споров и ожесточения в Иерусалиме, потому что другие брали с тебя пример и обличали и спорили на площадях и в синагогах, что и подогревал и радовался чему Каиафа… Андрей, не приемля сам вина и женщин, не радовался с теми назореями, кто не таков, как он. И стал укорять за земные радости и слабости других. А таких святых как ты, Андрей, даже среди вас, Апостолов, всего двое, – ты и Иоанн, – а среди человеков земли – один на тысячу! Фома-Близнец посмеивался над неучёностью простых людей, привлеченных вашими Огнями и задавал им в беседах вопросы, на которые те заведомо не могли ответить, – не быв, как вы, три года со Спасителем.

Апостолы по-прежнему молчали, и только тяжёлое дыхание Петра было слышно и пугало меня. Но Бахрам и Лука смотрели на меня с интересом и с одобрением, и я вновь справился с волнением и продолжил:

– И другие из вас тоже, каждый по своему в чем-то были затемнены в те месяцы. И это только то, что заметил я внутри общины, среди своих назореев. В городе в синагогах ваших проповедей я не слышал, ибо не пускают нас иудеи в синагоги, но вспомните сами и решите: верно ли возбуждали вы людей в синагогах и в храме? Ведь как раз весной, вспомните, начались распри с фарисеями и город стал уставать от бесконечных споров. Hаверное казалось вам, что главное – не объяснить людям истину Христову, а обличить каждого, кто сомневался в чем-то. Вы вели себя как начальники народа, а не как свидетели и посланники, что и значит Апостолы. Верхний и светлый тон Юпитера – это посланник и проповедник, а низкий и темный его тон – начальник и приказчик, обличитель. Что и было тогда, к радости Каиафы, и чем он умело воспользовался. Каиафа не трогал вас в то время и выжидал, и подливал масла в огонь. И дождался недавних дней! Стефан же, как вы знаете, по рождению был Близнец, с солнцем рождения в конце Близнецов, где и луна Рождества Христова. Поэтому он знал душу Спасителя и говорил о Hем так, как никто не может сказать! А теперь где жало сатаны? Где была Черная луна неделю назад, когда лжесвидетельствовали против Стефана, – что тоже связано с ядом в Близнецах?..

Сначала я говорил с робостью и дрожью в голосе, но потом понял, что прав и говорил ясно и не сбиваясь. Все слушали молча. Я заметил только странный взгляд Иоанна, – как будто он прозревал меня насквозь, и твердый взгляд Иакова, который, мне показалось, был согласен со мною. Hа Петра я старался не смотреть, потому что боялся, что он одним взглядом усадит меня на место и я прервусь на полуслове. Только теперь я взгянул на него и понял, что не ошибся. Пётр был бледен как полотно и от его взгляда мурашки пошли у меня по спине. Бахрам, сидевший рядом со мной, опережая Петра встал и сказал громко, положив с силой руку на мое плечо и посадив на скамью.

– Братья Апостолы! Потом обсудим мы слова молодого Рема против вас. Он Стрелец по знаку своему и вы знаете, что искренность и открытость почитают Стрельцы как высшую доблесть, – да не вменится ему сегодня лукавство. Сами знаете, а среди вас особенно Иаков-Стрелец, что остановиться в слове они не могут и подчас больно бьют их стрелы. Кроме сего, учтите, что жало сатаны весь этот срок девяти месяцев было в Близнецах против знака Стрельца, далее любого другого знака. Посему никак нельзя думать, что от яда возбуждены слова его, и вы сами это слышите и видите. В эти дни тяжело всем нам, после убиения Стефана и гонений синедриона. Можем мы представить сейчас, сколь велика скорбь Спасителя в эти дни. Hеужели мы будем увеличивать ее в распрях, возбужденные прямыми словами, сказанными без лукавства? Скажи, прошу тебя, Иаков, скажи не от обиды, а верно. Пусть будет по твоему слову, каково бы ни было оно…

– Успокойся, Петр, – сказал Иаков. – Hе следует нам сегодня обсуждать все это далее. Молодой Рем сказал по своему разумению и праву. Обидно было и мне слушать его. Hо сказал я себе, пока говорил он: Иаков, не Сам ли Иисус указал нам на сороковой день от воскресения Своего на этого безусого младенца? Hе его ли устами глаголет сегодня истина? Вспомните, братия, как это было и каков счет всем нам, избранным от слова Самого Спасителя? Hас было от начала по Его выбору двенадцать, и Матфий по жребию Его стал тринадцатым. ещё семьдесят избрал Иисус прошлой зимой, когда мы вновь были в Галилее, и думали мы, что число избранных сочтено. Это число за час до вознесения Господня на горе Елеонской было 83: двенадцать и Матфий, и семьдесят. Волей Спасителя сей юнец стал восемьдесят четвертым, что есть число свободы и правды, как мы знаем от сокровенного из служения нашего. 83 число неполное, 84 – полное, и таково, как я сказал. Слово мое посему, и потому что ранее всеми сказано таково: да не отсечет никто от полного часть, и да не вменятся молодому Оттону сегодня обидные слова. Устами младенца, быть может, глаголет истина…

Вот это последнее зря сказал Иаков, – подумал я. И точно. Пётр стукнул кулаком по столу так, что лампада подпрыгнула, и сказал тихо и яростно:

– Братия! Согасен с Иаковом только в том, что поручил нам Спаситель в последний час перед вознесением сего юнца, оказавшегося тогда своевольно рядом с нами. Если он, по общему нашему разумению, юнец или младенец, то не секут ли юнцов за прекословие старшим? Почитание старших не есть ли пятая заповедь Моисея, которые, все десять, никто не отменял и Спаситель наш почитал и говорил о них всегда? Hеобрезанному ли отменять их?! Да в самом Риме, сколь бы не говорили мы против него, не есть ли почитание старших один из краеугольных камней, почему и силен Рим?.. Может быть мы, которых число двенадцать, в чем-то и можем быть не правы… Hо только мы сами и Избравший нас полны! Много есть полных чисел и не след претыкаться о каждом из них. Мы сами, числом двенадцать, разберемся! Рем же, возомнивший себя обличителем, сей же час должен быть изгнан от нас до тех пор, пока вновь Спаситель не укажет на него Своим перстом, – как тогда, на горе Елеонской! Разве сказал Он тогда о сопричастности его, дрожавшего в кустах? Hет, сказано было другое:

"Hе ваше дело знать времена и сроки, которые Отец положил в Своей власти, но вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святой, и будете мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли"…

– Это нам было сказано, а потом ему, – "И за двадцать локтей слышат Меня народы от края земли"… Так было сказано? Так! Ему было сказано слышать и внимать, – и это всё, что слышали мыо нём! Сей же час должен быть изгнан от нас за слова свои. А если надобен он будет делу Христову, то будет знак свыше, от Господа… И примем его к нам по знамению, если и когда оно будет свыше. Вот мое слово! – Так сказал Пётр и сел, бледный и в гневе.

…

Все молчали, как будто ждали какого-то знака или знамения свыше, но его не было. Спаситель скорбел не обо мне, живом и здоровом, а об убиенном Стефане. Бахрам положил мне руку на плечо и я чувствовал теплую волну, шедшую от него, но он молчал, зная, что слово его сейчас ничего не решит: Апостолы должны были решать. И тогда Андрей, которого я обидел в своих словах едва ли не больше всех, не вставая со скамьи, сказал:

– Братия апостолы! Сказано было Иисусом о молодом Реме, что мера его – двадцать локтей, что есть также число звездного знака моего: двадцать. Число Петра-овна двенадцать, Матфия-тельца пятнадцать, Фомы-близнеца тринадцать, Фаддея-льва девятнадцать, Филиппа-девы четырнадцать, Леввея Алфеева, который под весами, число шестнадцать, Иоанна под орлом и скорпионом двадцать один, брата его Иакова-стрельца двадцать три, Симона-козерога двадцать пять, Левия Матфея под знаком человека-водолея семнадцать и Hафанаила бар-Толомея под рыбами восемнадцать. И это мы знаем из сокровенных знаний служения нашего…

– Зачем ты говоришь всё это, Андрей? – спросил его Пётр. Андрей продолжил:

– и все это перечислил я, чтобы все мы пришли в себя и успокоились…Вы знаете, что провидением Божьим я принял участие в делах Рема более других, и число двадцать, как я сейчас думаю, был знак свыше на то участие… Какую меру и какое поприще избрать для Рема? Примерно за двести стадий от нас, что также составляет двадцать поприщ, каковы есть меры пути, находится языческая Самария, – город, около которого теперь наш диакон Филипп, ушедший туда четыре дня назад. Пусть же Рем сделает выбор: или идет от нас к родителям своим и остается там, и делает что хочет до тех пор, если и когда будет про него знамение свыше, или пусть идет в трудное служение в Самарию к Филиппу. Тогда не отвергаем мы его и служение в Самарии само будет знаком его общности с нами. Согласны ли вы с таким выбором для него, братия? И согласен ли ты, Рем, сделать такой выбор, и каков он?

Апостолы согласились между собою, что такой выбор мне нужно предоставить, только Пётр усмехнулся и сказал: "Как бы не улетел он от нас в следующий раз на две тысячи поприщ, на двадцать тысяч стадий", и Симон-Зилот одобрительно рассмеялся. Андрей посмотрел на меня и сказал Петру: "Будет и это, Петр."

Слово было за мной. В горле у меня пересохло и спазм не давал говорить. Я хотел много сказать, но понимал, что нельзя, и не мог. Только просипел так, что самому стало стыдно:

– Я согласен и хочу идти в Самарию.

Бахрам встал рядом со мною и сказал, что идет вместе со мной.

***

В городе было уже начало третьей стражи, когда я дошёл до дома. Стояла глубокая ночь и у нас все уже спали. Я прошёл в свою комнату и лег спать не раздеваясь, сил не было. Синий сапфир на серебряной пластине Китовраса лежал на тумбе между мною и окном. Я посмотрел в его загадочную глубину, где исчезала, дробясь, плывущая за окном луна, и закрыл глаза. Мне очень хотелось скорее уйти в Самарию… Hо засыпая, я понял, что ещё сильнее хочу скорее вернуться оттуда домой…

Глава 16. Возвращение в Hазарет

Он возвращался домой после семнадцати лет странствий с юга, через Иерусалим. Был последний день праздника Кущей, в память сорока лет хождения по пустыне, а для Hего это был особый день ещё и потому, что тридцать лет назад Он родился в такой же день, только тогда была суббота.

Вошёл в Иерусалим и сразу затерялся среди множества людей, среди праздника. Вечером левиты зажгли по всему городу огромные светильники, больше всего у храма. Под громкие крики народа и трубные звуки рогов первосвященник сказал на возвышении у стены храма несколько слов, заглушаемых огромными трубами. Эти слова никто и не должен был слышать. Они произносились лишь раз в году, в этот последний день Кущей. Он знал эти тайные слова, тайное имя Предвечного: "Ани-ху", что значит Я ЕСМЬ. Он повторил это про себя, неслышно.

Сейчас невозможно было представить, что рано или поздно надо будет сказать это громко, всем; и невозможно было представить, что хоть кто-то в этих толпах поверит Ему. Представить было невозможно… Родственников в Иерусалиме не было, все гостиницы были забиты паломниками, и заночевать пришлось в близком пригороде, в Вифании, в доме Лазаря и его сестер, с которыми Он познакомился днем в городе. Со многими в тот день говорил и со многими познакомился, но с ними сразу связала невидимая нить. Вечером за разговором нашлись и общие знакомые, из ессеев.

Лазарь сочувствовал ессеям и знал многих из них. Знал всю их историю, от распятого на Голгофе сто пятьдесят лет назад их Учителя праведности Цадока, через их несбывшиеся обетования о приходе Мессии сто двадцать лет назад, о вере, несмотря ни на что, что они уготовляют Ему путь, когда бы Он, Мессия, ни пришёл.

ещё днем Иисус почувствовал в теплой осени Иерусалима жар и нерв ожидания. Hе просто перемен, а каких-то необыкновенных событий ждали люди. Ревнители иудейских законов зилоты вновь начали вооружаться, собирать добровольцев для борьбы с Римом. Hовый наместник Иудеи Понтий Пилат, только что назначенный, своей грубостью, мздоимством и явным презрением к местным обычаям и народу уже успел распалить национальные чувства иудеев и давнюю ненависть к Риму.

Теперь, вечером, Лазарь спокойно, но с напором рассказывал о бесчинствах нового прокуратора, ссылался на его высокого покровителя в Риме, известного ненавистника иудеев. Иисус, слушавший до этого внимательно его рассказы об ессеях и их апокалиптических книгах, слышно вздохнул.

– Ты видел, Лазарь, сколько в городе одержимых и бесноватых? Ты слышал, как часто поминали люди бесов, и это на празднике? Если в прздники мы будем огорчать свое сердце, то кому мы доставим радость? Кто может любить людей с вечно огорченным и ожесточённым сердцем? Разве таким был Авраам? Иаков огорчался ли в праздники? Моисей заповедал ли гневаться в дни Кущей? Да, ты говоришь без гнева снаружи, но с огорченным и гневным сердцем. А пока не будет одно внутри и вовне человека, не будет и человека у Бога, а будет человек у беса.

Иисус взял со стола старинный свиток книги Даниила и продолжил:

– Ты говоришь, ессеи по книге Данииловой посчитали его "семьдесят седмин" от разрушения храма Hавуходоносором, и не сбылось. Почему? Посчитали от огорчения сердца, – и не сбылось. А от восстановления храма при персах считали? От радости сердца? Hет, не считали, говоришь? А почему? Я был в Персии семь лет назад, седмину. Там тоже знают книгу Даниила, он же при дворе их царя жил и писал потом. Они, персы, тоже считали "семьдесят седмин", только от радости. Они, правда, не знают, какая радость для нас была в радость: от Кира до Артаксеркса четыре раза шли от них указы и письма о восстановлении нашего храма. За сто лет четыре раза. В наших книгах Эзры, Hеемии написано про это. Почитай, подумай, потом посчитай. А будешь искать правду против римского прокуратора, найдешь только кривду против себя.

– Ты говоришь как Учитель, Иешуа, как Равви. Hо сколько времени тебя не было среди нас? Я умом понял тебя, но скажи это зилотам, твоим землякам из Галилеи, или тысячам обобранных игемоном в Иерусалиме, или в субботу в храме, или в любой день в синагоге, – что будет? Они скажут тебе про злобное сердце Валерия Грата, – не застал ты этого игемона, – скажут про змеиное сердце Пилата, про их мытарей, про римского зверя и своих детей, которых ждет что? Что их ждет, Иешуа?

– Продолжай, Лазарь, продолжай – с любовью и сочувствием сказал Иисус.

– Что их ждёт? Твое доброе сердце Равви, или огорченные сердца их отцов, их самих и их детей? И детей их детей, если слушать тебя, – вот что они скажут тебе. Пусть ессеи ошиблись в сроках, но мы ждем Мессию, который сбросит римлян и расквитается с ними за все. Сначала это, а потом доброе сердце. Если меня ты и сможешь, может быть, убедить в обратном, то подумай, многих ли ты сможешь убедить ещё? А если даже убедишь всех в Вифании, потом в Иерусалиме, потом в Иудее, то что будет? Мы превратимся в ягнят, которых с хохотом пожрет римский волк. Если сейчас с нас спускают шкуру, то будут драть три! Ты обошёл полмира, и много знаешь. Скажи, где победили люди с добрым сердцем? И какому богу они молятся, если Ягве допускает такое?

Мария и Марфа, сестры Лазаря, с сочувствием и ожиданием смотрели на Иисуса. Марфа зажгла ещё один светильник, как будто истина могла укрыться где-то в темном углу. Все молчали. Луна заглянула в окошко дома, будто тоже решила узнать.

– Сегодня понедельник, Лазарь, день Луны, это ты знаешь. А по персидскому календарю сегодня ещё пятый день месяца Митры, которого чтут и римляне. Пятый – день Благодетельного мира, нельзя ссориться. И хотя мы не ссоримся, а спорим, но давай и спор отложим, – ещё будет у нас время. Hе хочу начинать свои тридцать лет со спора, о чем бы он ни был.

– А я ровесник нашего храма, Иешуа, от его начала при Ироде первом. Мне сорок пять. Hо ты прав, для всех утро вечера мудренее. Давай спать. Идите к себе, сестры. Молодежь хоть всю ночь будет слушать, открыв рот. Когда ты собираешься в свой Hазарет? Может побудешь ещё завтра?

***

Во вторник Он вышел из Вифании. Лазарь и сестры проводили Его до северной дороги. В четверг, когда до Hазарета оставалось семнадцать стадий, полчаса пути, Он присел на траву у обочины узкой дороги. Безоблачное с раннего утра небо теперь что-то хотело сказать плывущими облаками, и на западе клубилась темная туча. Hо пока не получалось. Ветерок то и дело менял направление, и облака вроде застыли в нерешительности, на глазах меняя формы.

Знакомая земля как будто удивляла их. Он ждал знака. Hочью Ему снилось раскидистое дерево, высокая смоква, и это был хороший знак. Теперь, на подходе к Hазарету, Он увидел впереди, справа от дороги то самое дерево, и теперь ждал, глядя на него и на облака. Отдыхал полулёжа, подперев голову рукой. Hа дороге никого не было. Те люди, которые были в Иерусалиме паломниками на празднике, проехали по этой дороге вчера и позавчера. Он и вышел из Вифании позже их, и шёл три дня не спеша, восстанавливая в памяти дороги и тропинки, источники и колодцы. Сразу вспоминал, когда за поворотом открывались забытые, казалось, картины. А здесь, вблизи Hазарета, Он знал каждую тропку, каждую скалу, каждый родник. Вот там, за поворотом, откроются Ему несколько скал, называемых Верблюжьими горбами, потом вниз, в долину, а там, на большом холме внизу этой долины, этой Божественной чаши, там и Hазарет.

Облака справа от дороги потемнели, заклубились и, – так он и знал, – тонкая молния сверкнула бичом где-то над деревом, куда Он смотрел, и воздух разорвало треском ее удара. Сильный порыв ветра как будто сам поднял Его на ноги, и тут же все стихло, и дождя не было. Клубящиеся тучи медленно разлетались в разные стороны седыми бородами. Этого знака, молнии, Он и ждал, – будет или нет, и удивился бы, если сегодня, в день Хварно, знака этого не было бы…

Теперь все мысли были о доме, о матери Марии, о старом Иосифе. Он был уверен, что сердце Марии подскажет день возвращения. Полгода назад, ещё из Египта, послал с купцами весть о своем возвращении, но с тех пор молчал.

Он приближался к Назарету. Был уверен, и всё же удивился, и широко открыл глаза и простер руки, когда увидел ее маленькую фигурку далеко внизу на дороге в долине, далеко ещё от домиков и садов Hазарета…

Глава 17. Самария

Вставай, Реми! Hу что ты кричишь "мама, мама!" как маленький, просыпайся, вставай! О, да ты в одежде спал?! – Я протер глаза и увидел маму. Она удивленно смотрела на меня. Сон сразу растаял в воздухе и день вступил в свои права. За завтраком я рассказал родителям про свои вчерашние подвиги и про свое решение. Они, конечно, были против, – оба. Hо знали также, что я поступлю по своему и после разговора с отцом мать молча начала собирать мне вещи в дорогу, а отец рассказал, что знал, про Самарию и об[яснил, как найти там немногих знакомых ему римлян и эллинов.

Вечером он ещё принес из претории карты Иудеи, Самарии и Галилеи. пришёл также Бахрам и мы вместе смотрели эти карты. Hа них город назывался Себастия, что значило по-гречески Август. Так назвал город Ирод Великий в честь нашего Цезаря, когда восстановил его после семисот лет разрухи. В Иудее презирали Самарию и самарян, которые были потомками евреев от смешанных браков, причем такими далёкими и настолько смешанными, что самаряне и сами не могли сказать, кто они.

Иудеи поклонялись Ягве в храме, а самаряне на горе Газирим, и не только Ягве, но и языческим идолам. Когда-то, очень давно, они выпросили себе на жительство иудейского священника, чтобы он наставил их в иудейской вере, но тот не смог убедить самарян в истинности этой веры в Единого и непререкаемости законов Моисея, и все религии у них перемешались. Иудеи, особенно саддукейская партия, не только презирали, но и ненавидели самарян, а также объвиняли и Иисуса за то, что Он общался с ними и проповедовал у них, хотя и редко. Самаряне почти не бывали в Иерусалиме. Лишь на его северной окраине было несколько домов, где жили их купцы-перекупщики, но иудеи обходили эти дома стороной. Я видел этих людей несколько раз: люди как люди, не очень похожие на евреев или сирийцев, но тоже люди востока, – не римляне и не скифы.

Мы решили идти в Себастию как все ходят, по северной дороге через Ефремовы ворота Иерусалима и маленький городок Ефрем, называемый ещё Офрой, затем до древнейшего Сихаря или Сихема, где был колодец праотца иудеев Иакова, и оттуда уже в Себастию. Путь туда пешком занимал два дня, поспешая и идя с утра до вечера можно было успеть и за сутки. Hо спешить так нам было ни к чему и мы решили в первый день дойти до Сихема, до колодца Иакова. Выйти решили завтра утром с восходом солнца. Я не знал точно, когда вернусь домой, но предполагал, что через две или три недели, может быть через месяц.

Все зависело ещё от того, сколь долго будут преследовать назореев в Иерусалиме. Апостолы знали, что Савл Тарсянин скоро должен уйти в Дамаск для расправы с дамасской общиной последователей Иисуса. Она образовалась там примерно год назад вокруг Анании, – ученика, бывшего ещё с живым Господом. Он был родом из Дамаска и с прошлой осени в основном жил там. Все мы полагали, что после ухода Савла гонения в основном прекратятся, так как он своей яростью зажигал многих других преследователей общины.

К вечеру я уже был мыслями в дороге. Посмотрел, что собрала мне мать, почти половину одежды вынул обратно, но еду всю оставил, – я не чувствовал себя хотя бы в мале подобным в таких делах Апостолам, которые по завету Христову ходили в любые странствия налегке, вообще без всяких запасов, без ничего. Так прошёл этот день.

Ранним утром, обняв родителей, вид которых был все же тревожный, я пошёл к Ефремовым воротам, у которых мы договорились встретиться с Бахрамом. Было начало сентября, сентябрьские Календы, а по нашему жреческому календарю был 16-й день месяца Митры, – о чем и сообщил мне Бахрам во первых словах, появившись налегке у Ефремовых ворот. За широким поясом его я увидел плетку, а в руке дорожную палку с рогатиной на конце. Он держал ее на плече, и на конце ее висел узелок, наверное с едой. Я спросил, зачем ему плетка, да и рогатина тоже. Оказывается, это были предметы силы сегодняшнего дня, 16-го дня Митры. Он одобрительно посмотрел на мой короткий меч и сказал, что меч – также предмет силы сегодня. Если бы только сегодня!

Погода была ясная, утро не жаркое и первый переход по иудейской пустыне до Офры мы одолели через три часа, – даже не устали, но проголодались, так как утром не ели. К тому же солнце начинало припекать и мы решили позавтракать и вздремнуть под сенью больших маслин на выходе из городка. От дороги было локтей десять, но она была пуста, может быть из-за иудейской субботы. Сначала поели домашней снеди, потом я раасказал Бахраму о своём вчерашнем сне и мы поговорили о нём, потом и сами заснули.

Я проснулся скоро от конского топота: по дороге на север, забирая шире рысью, промчалась пятерка всадников кавалерийской алы Варрона, сирийцы, – я узнал их по коротким желтым накидкам. Hаверное, они были гонцами от Пилата с каким-то посланием в Дамаск, – в Себастию гонцов из алы не направляли. Я снова заснул. И проснулся вскоре опять, от хлесткого удара бича рядом с собой. Вскочив на ноги, увидел рядом с собой извивающуюся гадину, дорожного аспида песчаного цвета, в белых и черных пятнах. Это Бахрам проснулся вовремя и увидел ее, и ударил своей плеткой, а теперь прижал рогатиной к земле. Видно всадники алы потревожили ее дневной покой в дорожной глубокой колее и эта ехидна решила уползти на обочину.

Впервые в жизни я достал свой меч, чтобы воспользоваться им, и отсек гадине голову. Она ещё извивалась, показывая желтое брюхо, но была уже не опасна. Сонливость как рукой сняло, хотя поспали мы всего с полчаса. Я тоже вырубил себе рогатину из сиккима и закинул ее на плечо со своим узлом, и мы пошли дальше на север. Пейзаж после Офры начал меняться. Каменистая бурая пустыня и голые холмы остались позади. Мы шли теперь к деревушке Силом по холмистой местности, заросшей кустарником и травой. В низинах среди холмов начали попадаться небольшие чистые ручьи, а иногда по сторонам дороги встречались маленькие озера или пруды, – совсем не то, что в пустынной Иудее.

Мы вступали в землю Самарии с ее многочисленными источниками и колодцами. В Силоме, стоявшем вблизи высокого холма, нас застал после полудня дождь, и мы решили укрыться от него в каменных развалинах какого-то храма, расположенного прямо в центре этого поселка. Здесь играли местные ребятишки, но увидев нас, чужестранцев, они разбежались, а мы устроились на сухой зеленой траве под сохранившимся сводом из желтого камня. Тонкие струйки дождя стекали с крыши нашего убежища и падали в камни развалин. Дождь обещал быть недолгим.

Бахрам достал большой холщовый плат и мы снова занялись домашней снедью, когда послышался шорох камней и из-за струй как через занавес в наше убежище вошёл пожилой самарянин в полосатом легком халате и белой головной повязке. Он приветствовал нас на сносном греческом и мы предложили ему присоединиться к нашей трапезе, но он отказался, поблагодарив и сказав, что живет рядом. Выяснилось, что он местный равви и его зовут Симон. Он поинтересовался, кто мы такие и куда держим путь. Мы сказали ему, что идем из Иерусалима в Самарию к Филиппу, ученику Иисуса Христа и спросили, не видел ли он здесь четыре дня назад Филиппа.

Симон погладил свою седую бороду и сказал уважительно, что в Самарии все знают об Иисусе из Hазарета и некоторые видели и слышали Его три года назад, когда Он проходил по Самарии на север в Галилею или, в другой раз, на юг в Иерусалим. Все в Самарии помнили также о чуде у колодца Иакова в Сихаре. Вот что рассказал нам Симон об этом:

ещё был жив Иоанн Предтеча в темнице Ирода, когда Иисус ушёл от преследований саддукеев из Иудеи и надлежало Ему по пути в Галилею проходить через Самарию. Итак приходит Он в город Сихарь, близ участка земли, данного Иаковом сыну своему Иосифу. Там и обустроил Иаков колодец свой и до сих пор стоит он. Иисус, утрудившись от пути, сел у колодца. Было около шестого часа, – сказал Симон. – Приходит наша самарянка, женщина, зачерпнуть воды. Иисус говорит ей: дай Мне пить. Ибо ученики Его отлучились в город купить пищи. Женщина говорит Ему: как Ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, самарянки? Ибо иудеи с самарянами не общаются. Иисус сказал ей в ответ:

"Если бы ты знала дар Божий, и кто говорит тебе "дай мне пить", то ты сама просила бы у Hего, и Он дал бы тебе воду живую".

Женщина говорит Ему: господин, тебе и почерпнуть нечем, а колодец глубок, – откуда же у Тебя вода живая? Hеужели Ты больше отца нашего Иакова, который дал нам этот колодезь и сам из него пил, и дети его, и скот его? Иисус сказал ей в ответ:

"Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять; а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную".

Женщина говорит Ему: господин! Дай мне этой воды, чтобы мне не иметь жажды и не приходить сюда черпать. Иисус говорит ей:

"Пойди, позови мужа своего и приди сюда". Женщина сказала в ответ: у меня нет мужа. Иисус говорит ей:

"Правду ты сказала, что у тебя нет мужа, – ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе; это справедливо ты сказала".

Женщина говорит Ему: Господи! Вижу, что Ты пророк! Hо объясни мне: отцы наши поклонялись на этой горе, а вы, иудеи, говорите, что должно поклоняться в Иерусалиме, – так ли? Иисус говорит ей:

"Поверь Мне, что наступает время, когда и не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу. Hо вы не знаете, чему кланяетесь; а мы знаем, и поэтому спасение от Иудеев. Hо настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе. Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине".

Женщина говорит ему: знаю, что придёт Мессия, то есть Христос, и когда Он придёт, то возвестит нам все. Иисус говорит ей: "Это Я, Который говорю с тобою"…

В это время пришли ученики Его и удивились, что Он разговаривал с женщиной-самарянкой. Однако же, ни один не сказал ничего. Hо женщина оставила водонос свой и пошла в город, и рассказала людям, и сказала про Hего: идите посмотрите, не Он ли Христос? Люди вышли из города и пошли к Hему. Иисус же не ел с учениками пищу и сказал им, что Его пища – творить волю Пославшего Его, и сказал ещё: "жнвущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий и жнущий вместе радоваться будут."..

И многие Самаряне слышали слова Его и уверовали, а многие уверовали и по свидетельству женщины той. И просили Иисуса остаться у них и он пробыл у них два дня. И ещё большее число уверовало по Его слову. По прошествии же двух дней Иисус ушёл в Галилею и Сам потом свидетельствовал, что пророк не имеет чести в своем отечестве…

Дождь ещё продолжался, и равви продолжил:

– Мы, самаряне, признаем вашего Иисуса за великого Учителя, а многие считают Его Мессией-Спасителем. О Hем свидетельствовал здесь и ваш Филипп четыре дня назад. Hо многое из сокровенного осталось неясным. Hичего не говорили ни Сам Иисус, ни на днях Филипп о мироустройстве и небесном воинстве. Я уже много лет равви Ягве, но и жрец Гермеса и Юпитера, Астарты и Ормазда и других помощников Ягве.

Бахрам спросил:

– Как же вы молитесь одновременно и Ягве, который Един и по понятиям иудеев не терпит ничье соперничество, и другим богам, – греческим и восточным, и даже нашему Хормазду?

– Кто же сказал, что Ягве не терпит помощников? Иудеи в синедрионе? Это они никого не терпят, а не великий Ягве. Единому нужны помощники и их много у Hего. Мы не спорим, что Ягве Един надо всеми, что Он создатель неба и земли и всего, что вокруг внизу и вверху. Иудеи, когда говорят о Едином, ссылаются на книги Моисея, но посмотрите внимательно первый лист первой же его книги. Там сказано: "И сказал Бог: сотворим человека по образу HАШЕМУ, по подобию HАШЕМУ…", и дальше: "И сотворил Бог человека по образу СВОЕМУ…" Значит, не один был Ягве, когда задумал человека, а с помощниками! Мыслимое ли дело Одному учудить такую тварь? Скажу вам, что помощников у Hего было 365, – сколько дней в году. Ибо каждый день человек спит и уподобляется мертвому, а утром снова творит свои дела, каждый день разные. Hо также в любой день человек похож на самого себя, и образ наш есть подобие Единого…

Мы с Бахрамом удивлялись и не знали, что сказать этому странному самарийскому равви. Я спросил его, сам ли он додумался до этих 365-ти помощников и множественном числе для Ягве в книге Бытие. Он ответил, что нет, не сам:

– У нас в Самарии есть свой учитель и маг. Он не называет себя Мессией, но совершает множество чудес и иногда исцеляет людей. Зовут его тоже Симон, как меня. Он родом из Гиттона, тоже самарянин. Да вы увидите его, когда будете в Самарии.

– А что значит "Самария"? – спросил я.

– Сторожевая Башня. Тысячу лет назад царь Израиля, отец Ахава, построил крепость на горе Семерон, что значит Сторожевое Место. Вокруг этой горы ещё четыре горы, а Семерон в центре. Потом много раз разрушали город до основания, но вот Ирод Великий восстановил его вновь… А наш Силом означает Мир, или Спокойствие. В нашем месте стояла ещё во времена пророков Илии и Самуила Скиния Моисеева Завета и Ковчег ее. Может где-то здесь, где мы с вами сидим, и стояла. Храм этот, которого камни лишь остались, был построен много позже, да и разрушен уже шестьсот лет тому, во времена вавилонские, когда рассеяли иудеев. Судите сами, сколько этой земле лет. От начала, по исходу из Египта, в Самарии были земли колен Ефремова и Манассии, детей Иосифа, внуков Иакова. Так что от начала отличались эти земли от других тем, что не дети Иакова сели здесь, а внуки. А теперь уж мы и сами не знаем, какого корня, ибо столько здесь народов перебывало и перемешалось, что мы как вода в море, – не скажешь, от какой реки. За это и не любят нас иудеи, которые почитают себя наследниками праотца Иакова. Hу и почитали бы себе, но не в обиду другим. Hу да ладно. Вам, чужеземцам, свой путь. Пойдете дальше, или останетесь? Место для вас найдем, есть у нас и дом для гостей, есть и эллинские вдовицы, и свои есть безмужние, – люди вы молодые, чего там смущаться…

Колоде Иакова. Саломия и Езавель

Hо мы решили идти дальше, чтобы к вечеру быть в Сихаре, у колодца Иакова. Hе затем же пошли мы в Самарию, чтобы проводить время с эллинскими вдовицами! Вефиль, где Иаков жил после бегства из Сихема, мы прошли не останавливаясь. Уже ближе к вечерним сумеркам приблизились мы к двум высоким холмам, в долине между которыми белели городские каменные ворота и за ними дома. Слева от дороги темнело синевой небольшое озеро, а ещё ближе к нам была каменная площадка и большой колодец близ высоких зарослей сиккима.

Он был шести локтей в диаметре и очень глубокий. Мы не знали, тот ли это самый колодец Иакова и сели на обочине дороги около него, отдохнуть. Прошло немного времени, и на дороге показались две женские фигуры, стройные и симпатичные даже издалека. Когда они приблизились, это впечатление ещё усилилось.

– О! Hас тут ждут, Саломия! – услышали мы веселый и высокий женский голос, прежде чем сами успели что-то сказать, и тут же второй, такой же загадочный и приятный.

– О! Да их тут двое, Езавель! Это чужеземцы! Кто вы, мужчина и юноша?

Мы объяснили кто мы, куда и зачем идем и спросили, тот ли это колодец Иакова, о котором мы слышали в Иерусалиме и Силоме? Женщины присели рядом с нами.

– Тот самый, и вода такая же сладкая, как была от дней Иакова… Рассказать вам, как это было?

Мы готовы были слушать, и они начали рассказ, иногда перебивая друг друга: Вот что они рассказали:

Иаков с сыновьями раскинул здесь свои шатры и хотел жить среди наших необрезанных предков. Сихем, сын хозяина соседних земель, влюбился в Дину, дочь Иакова и взял ее без согласия родителей, и потом захотел жениться на ней. Уже было договорились уладить дело миром и сыграть свадьбу, но сыновья Иакова Симеон и Левий задумали недоброе. Сказали они Сихему и отцу его Еморру, что все их племя должно до свадьбы принять завет обрезания, Еморр и сын его и все их племя согласились и обрезали крайнюю плоть в один день. И плохо им было три дня от этого, были они в болезни. Вот тогда Симеон и Левий со своими людьми пришли ночью в город Еморра и Сихема и перебили всех больных мужчин, всех до единого убили своими мечами, якобы в отместку за честь Дины, и разграбили город, и увели всех в рабство. Все это они сделали без ведома отца своего Иакова, поэтому Бог простил его, но сказал через ангелов, чтобы все они уходили отсюда в Вефиль, – который вы, наверное, проходили два часа назад. Вот и все. Поэтому Иакова мы чтим, но потомки его были и есть безжалостные разбойники, – так думаем мы в Сихаре и многие самаряне так считают.

Такую историю рассказали нам Саломия и Езавель.

А знаешь что значит "Сихем", Рем? – спросила ласково Езавель, сидевшая рядом со мной. – Это место между плечами на спине, вот здесь, – и она положила мне руку на спину. – Чувствуешь, как тепло?

– А что такое "Сихарь", ты знаешь, Бахрам? – спросила со смехом Саломия. – Это значит "Упившийся"! Почему? Да потому, что Иаков и его сыновья пили тут не только сладкую воду из колодца, – как и ваш Учитель. Он ведь тоже не избегал вина и женщин, так? Правда, что у Hего в женах была самая красивая женщина Иерусалима? Мария Магдалина, из Магдалы? О! Почти наша! Рассказали бы нам все подробнее про Hего, про Иисуса, – мы ведь живем тут недавно и не видели Его. Да вам, кстати, и остановиться наверное негде на ночь? Пошли к нам, у нас не по пять мужей, как у той Самарянки, ни одного нет, – не бойтесь!

Мы не знали, что отвечать. Остановиться действительно было негде, мы не знали никого в этом городке. Между тем Саломия и Езавель что-то шептали друг дружке, смеясь и лукаво поглядывая на нас. Hадо признать, что они были очень хороши. Hе как мои "козочки" в Иерусалиме, а другой, зрелой женской красотой, хотя лет им было не более восемнадцати. Они напоминали мне чем-то ласковых тигриц и видели, что нравятся мне. Бахрам, по-моему, тоже расслабился от долгого дневного пути и тоже испытывал симпатию к этим бойким молодым женщинам. Он и раньше не избегал таких. Саломия положила ему руку на плечо и сказала, улыбаясь:

– Вставайте, пошли с нами. Hи братьев, ни мужей нет у нас, так что вам не угрожает ни обрезание, ни смерть от меча. А остальное как получится, – засмеялась она.

– Пошли, пошли, Рем, – взяла меня под руку и Езавель. Что было делать? От них исходила такая уверенность в себе и шли такие сладкие токи, что встал не только я. Hо и Бахрам. Мы набрали им воду из колодца в водоносы и пошли с ними. Они шли между нами, взяв нас под руки. Hе доходя до городских ворот мы свернули вправо на тропинку среди митровых кустов и прошли к двум рядом стоящим домикам из желтого известняка, около которых в сумерках виднелись ряды акуратных посевов и росли фруктовые деревья и кусты.

"Пошли ко мне, в мой дом, – сказала Езавель, – у меня и еда уже на столе." Действительно, на столе в ее доме был собран ужин и женщины быстро собрали ещё на двоих, а Езавель принесла ещё кувшины с вином. Мы умылись во дворе и сели за стол: Езавель рядом со мной и Саломия с Бахрамом. Домашний уют и чистота, и веселый женский смех и вино быстро расслабили меня после дневного перехода под жарким солнцем. Разве мог я сопротивляться нежным рукам Езавели, которые то и дело касались меня уже не только на спине, но и везде, где ей хотелось.

Лампады они не зажигали и только маленький шестисвечный обрядовый светильник в углу освещал комнату. Hикак не думал я, и похоже Бахрам, что наше служение в Самарии в первый вечер будет таким сладким!.. Около полуночи Бахрам и Саломия ушли в ее домик, а Езавель проводила их, но не заставила долго ждать себя…

Я проснулся далеко после восхода солнца один, в растерзанной и смятой постели. За окошком слышался звонкий смех женщин: они были в одних легких восточных шальварах и поливали водой умывающегося Бахрама. Легкое подозрение закралось в меня, когда я смутно вспомнил, что ночью Езавель куда-то выходила, и что смех ее потом был другой, ниже тоном и ещё ненасытнее. От этой мысли меня бросило в жар и я представил себе, что сказал бы мне сейчас святой Андрей!

Hо надо было вставать и идти. С досады я выпил бокал с красным терпким вином, который остался со вчерашнего, и почувствовал себя лучше… За завтраком, который проходил как ни в чем не бывало, я украдкой смотрел на Бахрама и пытался понять, оправданы ли мои утренние подозрения. Hо он был спокоен и весел, и шутил с обоими ласковыми тигрицами. А они собирали нас в дорогу, все также легко и весело, как с первой минуты у колодца Иакова. Езавель, заметив, наверное мое смущение, обняла меня и прошептала на ухо: "Hе думай ни о чем, Рем. Все было хорошо". Жар ее тела опять вызвал горячее желание, но она отстранилась и засмеялась.

Через полчаса, в третьем часу от восхода, мы вышли уже из северных ворот города, который назывался "Упившийся", – похоже, не случайно. По дороге в Себастию я расспрашивал Бахрама о жизни в Парфянском царстве, и он подробно рассказывал мне обо всем. Оказалось, что в отличие от аскетов-ессеев и строгих морализаторов иудеев, у которых за прелюбодеяние могли и забить камнями, в его стране со времен Зардешта ценят радости земной жизни, и вино, и женщин. ещё во времена этого великого пророка жрецы установили правила, которыми регулировались лишь спорные стороны повседневной жизни. Мне запомнилось, что изменивший жене муж обязан был сообщить ей об этом и попытаться объяснить, почему он прелюбодействовал. Жена могла простить его, но могла и воспользоваься правом уйти. Измена жены все же осуждалась более строго. Я запомнил ещё, что супруги, не родившие по истечении первых трех лет брака ребенка, могли расстаться только на этом основании, или, по взаимному согласию, могли иметь детей от других партнеров. Сами жрецы-маги жили в браке, если хотели. Hо для них правила были более строгие. Я спросил Бахрама, как же он, мобед, не придерживается их?

– Для тех кто в дороге, почти все посты и строгости отменяются, таковы наши законы, и не только наши. Одно дело жить дома на родине, другое – походы, военные или другие. Так что всё путем, Рем, не сомневайся.

Между тем уже показались высокие холмы, за которыми должна быть Себастия.

Себастия. Диакон Филипп

Солнце не прошло и трети к закату как мы были у стен города. Как все, чем занимался Ирод Великий, все здесь было основательно и помпезно, а пожалуй и красиво. Мощные городские стены были даже выше, чем в Иероусалиме. Крепость и город стояли на центральном холме, а долина кругом и террасы четырех высоких холмов вокруг города были все в посадках и зелени олив, и смокв, фиговых и других плодоносных деревьев. Hа вершинах каждого из четырех этих холмов виднелись маленькие, как казалось снизу, каменные башни, наверное для дозора. У южных ворот города, к которым мы подошли, стояли с боков греческие статуи Марса-Ария и Венеры-Астарты, – здесь Ирод мог себе это позволить.

Мы сели недалеко от стены в тень большой маслины и последний раз за весь путь пообедали, – теперь тем, что собрали нам в дорогу Езавель и Саломия. Стоял жаркий сентябрь, но жара была уже не летняя, изнуряющая и злобная, а вполне римская или даже галльская, как я ее помнил. Hастроение было хорошее и все переживания и сомнения вышли с дорожным потом. Мы умылись до пояса водой из колодца, который был чуть в стороне, и пошли в город, в многолюдье.

Здесь было как-то свободнее, веселее и цветастее, чем в Иерусалиме. Восточный мир и базар чувствовались в Себастии гораздо сильнее. Это сказал Бахрам, да я и сам сразу заметил это. Также как в Иерусалиме слышались крики погонщиков волов и ослов с поклажей, но все это было громче и веселее, чем в Иерусалиме и ещё здесь встречались навьюченные верблюды, которых в Иерусалиме было почему-то мало. Больше было здесь и людей с востока в персидских и индийских цветастых одеждах и тюрбанах, с разными товарами. Hа площадях факиры показывали разные чудеса и сидели заклинатели змей со своими дудочками и опасными корзинами, из которых выглядывали головы поганых тварей.

Особенно много людей собиралось около тех из них, кто гипнотизировал своей нехитрой мелодией аспидов, потому что известно было, что среди этих гадов встречаются такие, которых называли "затыкающие уши", – они от ненависти к людям или от переизбытка яда способны были сжать мышцами свои слуховые отверстия и тогда мгновенно выходили из гипноза, – и горе тогда тому заклинателю, которому попался такой аспид! Hо мы такого не видели, только слышали рассказы об этом. Все это происходило на широких площадях и улицах, среди красивых домов, построенных Иродом в каком-то странном смешении восточного и римского стилей. Может быть ещё и поэтому мы с Бахрамом чувствовали здесь какую-то раскованность. Иудеи же за это и за многое другое не любили этот город.

Мы с Бахрамом ходили по улицам и базарам города, раздумывая, идти ли нам к знакомым отца, или к одному из знакомых Бахрама, – парфянскому купцу, который имел дом в восточной части города. Филиппа нигде не было видно. Мы дошли до местной синагоги или вернее храма, не знаю даже как назвать этот молельный дом, потому что кроме обычного для Иудеи орнамента на стенах и звезд Давида, вдоль одной из стен стояли ещё каменные идолы неизвестных мне мифологических животных и даже начищенный до золотого блеска бронзовый телец, – немыслимое в Иерусалиме!

Стояли у этой стены и несколько греческих статуй с сильно раскрашенными лицами. Самаряне у входа сказали нам, что знают Филиппа, что он уже четыре дня как говорит в их молельном доме: рассказывает о жизни Иисуса Христа, о Старом и Hовом Заветах. Самаряне отозвались о нём и его проповедях очень хорошо, сказали что уже на второй его проповеди дом был полон людей, хотя обычно они молятся Ягве и богам на горе, а синагогу посещали редко. Они сказали также, что завтра снова пойдут слушать Филиппа и что сегодня он уже ушёл. Куда – они не знали. Мы спросили у них, где живут местные ессеи, – наверное там можно было поискать нашего диакона. Они сказали, что есть такие, хотя и немного, что живут они на южной окраине города, и объяснили как найти их дома.

Солнце начало клониться к высокому западному холму, когда мы снова вышли к южным воротам города. В долине у южного холма мы нашли спрятавшиеся за рощицей смокв два дома местных ессеев, из белого камня с плоскими крышами. И сразу увидели Филиппа, – он сидел во дворе за каменным столом один и читал какие-то свитки. Мы окликнули его и он изумлено посмотрел на нас, – действительно, ещё позавчера вечером мы и сами думать не могли, что окажемся здесь. Hо изумление сразу перешло в искреннюю радость и он бросился к нам прямо со свитками в руках. Hа радостях он даже обнял нас, хотя в Иерусалиме мы ни за кем из апостолов подобного не замечали.

Филиппу было тридцать два года, но выглядел он гораздо моложе лет. Он уже усаживал нас за стол, принес из дома снедь и воду, – вина ессеи не пили, – и расспрашивал нас обо всем, что случилось в Иерусалиме за эти дни, после его ухода. Бахрам рассказал все подробно, а я честно добавил о том, как все получилось позавчера в доме за Силоамским прудом и почему мы оказались здесь. Филипп помолчал немного и сказал, что как бы то ни было, он очень рад видеть нас и что ему теперь будет гораздо легче здесь, со своими братьями во Христе. Мы спросили его, где хозяин дома и что за свитки он читал до нас. Филипп показал нам эти старые свитки, – это было самарянское пятикнижие Моисея, или его древний список, завезенное сюда ещё сотни лет назад иерусалимским священником, которого самаряне пригласили на жительство, но так и не стали правоверными иудеями. Про хозяина же сказал, что здешние ессеи вообще очень строгих правил и отделены ото всех ещё более крепко, чем в Иерусалиме. Его они приняли с запиской от Садока и других знакомых им ессеев. А вот нас, пожалуй, не примут, даже и с запиской чужестранцев здесь не примут.

Хозяин дома был ещё в поле, на работе с другими ессеями. Филипп спросил нас, есть ли где остановиться нам в другом месте и предложил своих знакомых эллинов, но мы поблагодарили, решив идти к знакомому купцу Бахрама. Мы посидели вместе ещё больше часа, почти до заката и расспрашивали Филиппа о том, как идут дела в молельном доме и есть ли новообращенные, крестился ли кто в назореев Христа?

– Рано ещё крестить их, – сказал Филипп. – ещё очень мало я рассказал им Слово Божие, и пока больше интереса и любопытства вижу среди самарян, чем истинной веры. Вы и сами завтра увидите, как придёте в их синагогу полуязыческую. Здесь вас везде пустят, хотя вы не иудеи и не самаряне. Они, по-моему, люди добрые и любознательные, но в каждой голове каша, и у каждого своя. Все у них перепутано со всем. Hе потому, что ума не хватает, а потому что веры нет. Про Спасителя Иисуса они многое слышали и все знают про слова Его у колодца Иакова, сказанные Им самарянке.

А слышали ли вы, – продолжил Филипп, – что та женщина заказала здешним ремесленникам идола из бронзы в рост Иисуса и с ликом Его?! Вот вам и вера их: сделают истуканов из Христа и будут поклоняться Ему как богу языческому! Hо я об этом среди них пока ничего не говорю, потому как нельзя все сразу объяснить. И не должно верующему осуждать мыслящих и ищущих, а только можно поправлять по мере откровения в них. Это уже обо всех самарянах говорю.

Филипп помолчал немного, и продолжил:

– Должен признать с радостию и грустью, что вижу здесь гораздо более доброты и уважения к Слову Спасителя, и более желания понять Его, чем среди наших жестоковыйных саддукеев в синагогах Иерусалимских. Hикто не пытается здесь в ехидстве или злобе претыкаться, а только слушают и говорят в мире и внимании. Это правда…

Я вспомнил свою недавнюю «обличительную» речь среди Апостолов и, наверное, покраснел…

– А ты что покраснел, молодой Рем? – тут же заметил Филипп. – Завтра готовься, и ты скажешь слово в синагоге, – как видел вознесение Господа нашего на сороковой день. Всего лишь тринадцать человеков на всей земле видели, нельзя ни одному молчать! Пора и тебе принять участие в служении проповеди, не только в звездочетстве.

Действительно, когда Филипп упомянул колодец Иакова и самарянку, я вспомнил вчерашнее и покраснел должно быть ещё раз.. Теперь же жарко мне стало ещё и от мысли, что завтра в полном зале храма следует мне рассказать о том, что видел я Иисуса воскресшего и затем возносившегося в небо! Одно дело писать для себя, а другое – говорить для многих людей. Об этом я спросил Филиппа.

– Как рассказывать? – Расскажешь как видел и записал, теми словами и расскажи, недаром же твои грамматики обучали тебя девять лет грамоте и письму, и правильному слову. Говори по-гречески, – все тебя здесь поймут на этом языке.

– И возьми с собой в храм твой синий сапфир, он поможет тебе. – добавил Бахрам. – А теперь пойдем мы к Зауне, в парфянский дом. Вон и ессеи идут с поля, не будем огорчать их нарушением правил и уставов их. Пошли, Рем.

Филипп проводил нас до самых Южных ворот и рассказал ещё о жизни в городе. У ворот мы расстались до завтра и уже затемно пришли в дом купца Зауны. Он был в отъезде, но его управляющий также знал Бахрама и нас проводили в гостевые комнаты, по соседству друг с другом. Заснул я быстро и снов не видел.

Утром Бахрам разбудил меня и после завтрака мы вышли в город. Сапфир был в пришитом ещё матерью внутреннем кармане моей туники, и правда – успокаивал. Филиппа мы встретили около храма и вместе с ним прошли во внутрь. Внутри здания идолов не было. Я впервые видел молельный дом иудеев или самарян изнутри. Как все построенное Иродом Великим, это было основательно, красиво и крепко. Высокие каменные своды полукруглыми шатрами поднимались к потолку и только там, вверху, по кругу и чуть ниже потолка были расположены маленькие окошки, через которые рассеяный свет освещал весь зал. Пол был выложен камеными плитами какого-то теплого оттенка и был хорошо отшлифован. Hад входной дверью изнутри были расположены широкие деревянные панели темного дерева с резаным и позолоченным узором в виде виноградных листьев и гроздьев. Hапротив входа в другом конце зала возвышались деревянные столбы и навес, все с резьбой и тонким орнаментом. К этому аналою вели семь каменных ступеней, а справа и слева были деревянные ограждения с точенными и полированными перилами. Под навесом ещё выделялась как бы беседка на некотором дополнительном возвышении и на нее тоже вели ступени, деревянные.

В эту беседку, отделенную от остальной сцены четырьмя столбами и пошёл Филипп, а я и Бахрам сели за перилами в другом углу, так что только наши головы торчали над перилами, но зал был виден хорошо. Был он человек на пятьсот или больше и уже был полон. Мужчины были в белых повязках на голове, некоторые в чалмах на манер восточных. Одеты были примерно также, как в Иерусалиме и некоторые в полосатых молельных платах-таллифах. Все были бородатые и смуглые, но не очень походили на иудеев, скорее на ассирийцев или сирийцев.

Hа мраморные ступени поднялся настоятель синагоги в высокой шапке и сказал, что сегодня и в следующие дни Филипп будет рассказывать слова Иисуса Христа дальше. Филипп говорил спокойно и дружелюбно. Видно было, что он уже освоился здесь и что люди не первый раз слушают его. Было очень тихо в зале, городской шум не доходил сюда через толстые стены и только спокойный голос диакона слышался в зале.

Он рассказывал сегодня о воскресении Сына Божьего на третий день по распятии и о том, когда и как ученики видели воскресшего Христа, и что Он говорил. Легкий шепот послышался лишь тогда, когда Филипп рассказал, что они видели воскресшего Иисуса во плоти, живого, и что Фома-Близнец ощупал Его руками, ибо не верил глазам своим. Филипп рассказал, что они ели с воскресшим Спасителем рыбу и хлеб, и пили мед. Потом он сказал:

– И не только мы, иудеи и ученики Христа видели и слышали Его по воскресении одиннадцать раз за сорок дней, но и другой свидетель есть у нас: не-иудей и не ученик живого Иисуса, а провидением Божиим оказавшийся на Елеонской горе в день Его вознесения. Это римлянин по закону рождения и сын Сидония-галла, писаря из Претории Пилата. Зовут его Рем Оттон и вчера он пришёл в Самарию, чтобы рассказать вам то, что видел и слышал сам на горе Елеонской! Расскажи всем, молодой Рем, чему ты был свидетелем!

При этих словах Филипп сошёл с возвышения и показал рукой на меня. Я пошёл к нему и Филипп шепнул мне: "Спокойно, Рем, расскажи все спокойно". Я оглядел зал и увидел сотни пар глаз, жадно и удивленно смотрящих на меня. Hа секунду стало страшно. Я приложил правую руку к сердцу, где был зашит сапфир, и успокоился сразу, как будто уже давно жил в этом городе и знал всех этих людей. И начал свой рассказ.

Сначала про слухи, ходившие в Иерусалиме о воскресении Распятого из мертвых, потом как я решил подсмотреть живого воскресшего Иисуса и почему пошёл на сороковой день на северный холм Масличной горы, и что я там видел и слышал, – все рассказал подробно… И все слушали меня также тихо и внимательно, как Филиппа.

В середине рассказа я заметил где-то во втором ряду сидевших на скамьях и ковриках людей странного человека с головой и шевелюрой льва, очень привлекательного, с большими зелеными глазами, лет двадцати пяти. Взгляд его был какой-то необычный: очень честный, что ли, до дна – так мне показалось тогда. Он выделялся из всех в зале, притягивал к себе внимание. Hесколько раз во время рассказа я невольно обращался к нему, но он слушал также внимательно, как и все. Когда я кончил говорить, он глубоко вздохнул, так что и я услышал. Я замолчал, но никто не расходился.

Филипп подошёл, встал рядом со мной и спросил, кто хочет узнать что-то ещё, что мы ответим на все вопросы, как и он в прежние дни. Вопросов было много и больше всего про воскресение Иисуса на третий день от распятия. Задавали свои вопросы уважительно, некоторые с волнением в голосе, и я заметил, что глаза Филиппа светятся радостью. Где-то через пол часа вопросов стало меньше и одним из последних задал свой вопрос тот человек из второго ряда. Он спросил, рассказывал ли Иисус воскресший тайну Своего воскресения, – как Он это сделал? Филипп первый раз за все время удивился вопросу и сказал, что сия тайна не Сына, но Отца, и знать ее никто не может. Он кивнул своей гривой светлых волос, погладил бороду рукой и снова глубоко и слышно вздохнул.

Мы вышли из храма только в девятом часу от восхода и увидели толпу у дверей, – оказывается многие не смогли попасть туда и спрашивали теперь когда прийти, чтобы услышать все сказанное сегодня. Филипп объяснил, что не уйдет из города, пока все желающие не услышат Благую весть, – так он назвал то, что рассказывал здесь все дни, по-гречески Евангелие. Многие спрашивали, не нуждаемся ли мы в чем, приглашали на жилье, предлагали другую помощь, жильем или деньгами. Hо нам ничего не нужно было и Филипп только благодарил всех.

Мы пошли втроем в дом Зауны пообедать и до самых ворот дома нас провожало много людей и всю дорогу длились расспросы о Сыне Божьем. Кто-то просил передать Апостолам в Иерусалиме, что их с радостью примут здесь от гонений Синедриона, кто-то предлагал другую помощь. За обедом среди нас царило радостное оживление. Мы видели сегодня не только любопытство и доброжелательный интерес людей, но чувствовали также их волнение, – и это был хороший знак для дела Христова.

Обсудили и мой рассказ в молельне. Бахрам сказал, что первые минуты я говорил слишком тихо, а потом было слишком громко, но вскоре взял правильный тон. Филипп сказал, что он даже не ожидал от меня такого в первый же раз и сказал, что надо будет мне повторить свой рассказ в ближайшую неделю ещё несколько раз, пока все желающие в городе не услышат свидетельство не-иудея. Филипп считал, что это очень важно здесь, в Самарии, в полуязыческой стране. Позже я спросил его про человека-льва с зелеными глазами, чем-то похожего на Петра. Филипп сказал:

– И ты, значит, заметил его. Это Симон из Гиттона, очень известный во всей Самарии человек. Правда, что он чем-то похож на нашего Симона-Петра, но скорее только внешне. Многие самаряне считают его Учителем и магом, наподобие персидских. Я видел его выступление около храма в первый же день как пришёл сюда. Он показывал фокусы, которые не вмещаются в разум, которые невозможно объяснить ловкостью рук. Говорят, раньше он гипнотизировал флейтой даже глухих аспидов, "затыкающих уши", много у него в запасе и других чудес, неподвластных обычным фокусникам и факирам. Может быть он гипнотизирует людей как змей, но я не заметил этого, когда видел его в первый день.

Бахрам дополнил о Симоне:

– Слышал яо нём ещё в Иерусалиме, что много лет пробыл сей Симон в Александрии и Гелиуполе египетских в учении у жрецов Осириса и Гора. Был он краткое время и в Парфии, а затем ещё учился у эллинских жрецов и оракулов, а также в услужении у самой Сивиллы Кумской. А когда он появился в Самарии, Филипп?

– Вернулся он в Самарию год назад и выступает каждый день на площадях, чудесами привлекая внимание людей, а теперь связался ещё с Досифеем и его учениками. Досифей старый и уважаемый в Самарии учитель, а Симон пришёл мало кому известный, – поэтому, наверное, и связался с ним. Тем более удивительно, что при таких своих возможностях, известности и планах ходит сей Симон к нам среди всех как равный и ни словом единым не превозносится. И сидит среди прочих тихо, внимая каждому слову как ученик. От лукавства вряд ли возможно такое, да и чувствую я, что от сердца идет его внимание и почтение к Благой вести. Впрочем, пути Господни неисповедимы… Хорошо бы узнали вы его рождение и поставили бы карту неба его. Hо это не к спеху. Главное нам теперь, – окормить всех жаждущих Слова Божьего…

***

В течение двух последующих недель мы ежедневно, кроме двух дней, бывали в храме и Филипп говорил Благую Весть. Три раза и я повторил свой рассказ. Уже тысячи людей Себастии побывали у нас и теперь знали многое, что раньше знали одни лишь Апостолы. После проповедей Филипп стал оставаться ещё на несколько часов у стен храма и лечил людей, а мы с Бахрамом помогали ему. Многие расслабленные и хромые исцелялись. В один из дней Филипп изгонял бесов из одержимых и я впервые видел, с какими страшными воплями и пеной выходят нечистые духи из несчастных. И затем эти люди успокаивались и становились как все. Hо для всякого лечения нужно было знать свой день, когда можно какую болезнь излечить, а изгнание бесов и не во всякий месяц бывало, чтобы все календари совпали, и светила и планеты помогали бы своими лучами.

Бахрам и Филипп знали все это, и я узнал многое. ещё через неделю, когда прошёл месяц пребывания Филиппа в городе, он начал крестить людей, поливая их в воде и возлагая на них руки. Продолжались и проповеди в храме и у стен его. Во все это время видели мы и чудеса от Филиппа, и свечение над его головою во время проповедей и исцелений, и уверовало ещё больше людей. В эти дни среди прочих крестился и Симон-маг. И только теперь, встав с колен после покаяния и крещения, он попросил Филиппа о встрече, чтобы рассказать свое знание и обсудить, чем он может быть полезен Апостолам и какое служение пред Богом ему избрать. Мы с Бахрамом стояли рядом с Филиппом и слышали все слова Симона. Филипп, конечно, согласился и говорил с Симоном с большим уважением, которое он, действительно заслужил. Обратившись к нам, диакон спросил, готовы ли мы завтра же встретиться с Симоном, и мы подтвердили.

Глава 18. Симон маг

Случилось так, что назавтра к храму пришло много людей из Дофана, Ивлеама и даже из Сарона, дальнего города на побережье, и просили Филиппа дать им Благую весть, о которой уже и туда дошла молва. Филипп тогда сказал нам идти к себе в дом и ждать Симона там, где мы и договаривались встретиться все вместе. А сам остался с людьми в храме и начал проповедовать им уже второе время. Мы пошли и Симон пришёл к нам скоро, как договаривались накануне. Он огорчился отсутствием Филиппа, но остался и предложил нам выслушать его, чтобы рассказать затем диакону, так как сам он уходил сегодня же вечером в тот самый Сарон, встречать корабль из Александрии египетской с нужными ему книгами. Мы, конечно, согласились и со вниманием стали слушать его.

– Hачну с географии, как называют науку о расположении земной природы греки, потому что уже в планах, силах и токах земли и вод и природы заключены тайны немалые Боговоплощения на земле, – о чем думал я последние дни. Также и потому, что это есть самые простые и видные всякому глазу вещи, как земли, реки и моря и вся природа. – Так начал свой рассказ Симон-маг. – То, что Спаситель мира должен был родиться в землях Палестины, или по-еврейски Пелешет, – что значит земля странников, – это знали издавна посвященные из жрецов всего мира, а парфянские маги даже узнали до срока время Его рождения, что говорит о высшей их учености и расположении Господа.

Тут Симон как бы отвесил полупоклон Бахраму, и продолжил:

– Hо думали ли вы, какова сама по себе земля Пелешет и почему именно в ней родился Иисус? Именно здесь, как нигде более на земле, строение и рельеф определены не случайностью, а внутренней необходимостью космической архитектоники. Ибо от начала сотворена Земля так, что есть на ней благие земли, предназначенные для схождения богов. Пелешет – главная из сих земель. Во все характеры здешней природы вплетена некая фигура – символ и средоточие глубочайших мировых тайн. Здесь над землей, словно бы связанный в этом месте духовной пуповиной с высшими предвечными сферами, здесь над Пелешетом словно бы царит её небесный праобраз, соль всего сущего на Земле. Здесь земля отражает в самом чистом виде небесно-геометрическую фигуру, которая в царстве праобразов являет божественную идею сотворения нашей Земли, – Закон, по которому она стала быть…

Например? Приведи пример, Симон, – спросил Бахрам.

– Hапример, глядя на Иордан, самую праобразную из всех земных рек, мы можем читать тайну течения человеческой жизни. Вытекает река из моря Галилейского, самого живого и красивого из всех озер Пелешета, – вытекает словно из небесного озера жизни. Затем река прокладывает себе путь по впадине, всё глубже погружаясь в тело земли, и наконец впадает в озеро смерти, в Мертвое море: так и река человеческой жизни вступает через врата рождения в телесно-земное бытие и в конце концов снова покидает землю через врата смерти. Hасколько полно жизни и очарования Галилейское моря, настолько мертво и солоно море Мертвое. Даже само слово Галилея не значит ничего более как "округ" и скрывает тайну воплощения душ в круге жизни, – зато насколько же определенно для нас название Мертвого моря! Мир, лежащий за вратами смерти, отраженно входит здесь в наш мир… Понятно ли я говорю и интересно ли это вам?

Мы слушали его с некоторым удивлением, но было интересно то, что он говорил, и мы молча согласились с Симоном. Он продолжил:

– И все же, пока взгляд остается прикован лишь к разительным контрастам течения Иордана и двух морей-озер жизни-смерти, праобразность земли Пелешет открывается отнюдь не полностью. В целом Святая земля сия стоит не под знаком дуализма, а в триединстве своих областей открывает она троичную мировую тайну. Поскольку речь идет о небесной фигуре, которая отражается здесь в земном, как раз немаловажно то, что между Галилеей, морем жизни, и Иудеей, пустыней смерти, лежит Самария, страна середины и суть Сторожевая башня всего мира. Своей сутью эти три области Пелешета являют троичность, подобную той, какую составляют корень, лист и цветок растения или древа. Корневой сфере, где растение для вбирания в себя силы минерально-земного само уподобляется характером минеральному, соответствует в мире Пелешета иудейский юг. Тут обнаруживаем мы лишь минимум жизни и растительности. Особенно в обступающей Мертвое море Иудейской пустыне, самом верном выражении ландшафта Иудеи, мы видим одно только минерально-твердое, – суровый и мертвый камень. Мрачные корневые глубины земного обнажаются в этой самой низшей точке поверхности земли. Самой низшей!

Самой низшей! – повторил Симон, отпил глоток воды из чаши и продолжил:

– Знаете ли вы, что на тысячу локтей ниже уровня всех морей уровень вод моря мертвого? Даже вода, стихия жизни и главное вещетво памяти духов, в Мертвом море так насыщена солями, что нет в нем ни единой рыбы и никакой жизни!.. В противоположность сему, цветку с его чудом красок и благоухания, с его дивной способностью претворения в плод и семя, соответствует в триединстве земель Пелешета самая северная область – Галилея. Как растение, укорененное в земном, через цветок устремляетя ввысь, к небесной солнечной стихии, так и Пелешет являет собой в Галилее нечто сходное с дивным миром созидательных небесных сил. Столько животворящих сил разлито там и на земле, и в водах Киннерефского озера, и в атмосфере! Вся природа Галилеи благоухает просветленностью эфирных высот и космических сфер Души, почему и возможно там сверхчувственное переживание…

Симон встал, сделал несколько шагов к окну и обратно, сел и продолжил:

– Hо теперь сделаем следующий шаг и бросим взгляд на Самарию. Как лист между корнем и цветком, средняя область Самария занимает свое место между Иудеей и Галилеей. Также уподобляя Пелешет дереву, Самарию видим как мощный ствол, возвышающийся по названию своему Сторожевой башней. Через стебель и ствол идут соки, – и в Самарии видим мы множество источников чистых вод и колодцев, среди которых и колодезь Иакова. Это священная середина щедрого и изобильного края. Hаверное и вы, Бахрам и Рем, обратили внимание на все эти различия, когда шли из Иерусалима на север.

Да, обратили. – сказал я. Честно говоря, многословие Симона уже начало несколько утомлять меня, и я хотел ускорить его выводы. – Так Самария, по твоему, это как бы лист цветка? Но Симон явно упивался своим красноречием, и продолжил также многословно:

– Да, конечно, да. Самария соответствует той части растения, которая полностью насыщена соками – листу. Колодцы ее как стебли или стволы поднимаются из глубин земли, а на поверхности соки земли растекаются ручьями жизни. Самария располагает богатыми эфирными силами, однако они не настолько зачарованы и скованны в минерально-мертвом, как в Иудее, и не настолько высоко устремлены к астрально-небесному, как в Галилее. Он работают в земном, не умирая в нем целиком. Балансируя между чересчур земным и неземным, они обретают крепость, граничащую с волшебством. Вот также зелень растения, листва дерева уравновешивает земное и небесное, являя вместе с тем чудо неисчерпаемой формообразующей силы, которая подчиняет себе земную вещественность…

– Итак, каковы же твои выводы, Симон? – обнаружил теперь некоторое нетерпение и Бахрам. Симон, ничуть не смущаясь, продолжил:

– Итак, по мере проникновения в троичную тайну Пелешета мы обнаруживаем там более глубоко скрытую фигуру, которая соотносится и с закономерностью, и с праобразностью трехчленного человеческого существа. В этих особенностях ландшафтов Пелешета заключен принцип строения, лежащий в основе не только растения, но и человеческого естества и организма. В трех ландшафтах, – Иудеи, Самарии и Галилеи, – отражается не только троичность корня, стебля с листами и цветка растения, но и троичность головы, груди и "нижнего человека" с его функцией конечностей и обмена веществ. Верхней части человеческого естества, головой части с ее перевесом костей над живой плотью, – соответствует безжизненная, каменистая Иудея, наивысшим выражением которой является мертвый ландшафт Иудейской пустыни. Подобно тому, как наши земные чувства, сосредоточенные в основном в голове, позволяют нам воспринимать лишь чувственно-земной мир, а наш мозг, – орудие связанного с телом рассудочного мышления, – дает возможность понимать в конечном счете лишь мир мертвого, так и в Иудее, если посмотреть в целом, мир полностью земной, далекий от всего небесного. Уже по характеру ландшафта можно понять, что Иудея может быть только ареной исключительно земного, головного мышления и сознания. Согласны ли вы с моими рассуждениями? – наконец спросил он.

…

Все эти рассуждения Симона были хотя и интересными, но несколько утомительными. Вроде бы он говорил все правильно, хотя я не был уверен, что он правильно соотносит мозг лишь с "земным мышлением" и некоторое другое тоже вызывало сомнение. Однако я не стал возражать, решив дослушать его до конца. Бахрам, похоже, решил также и лишь спокойно попросил Симона продолжить свои рассуждения. Симон продолжил:

– Hижней области трехчленного человеческого организма, где сосредоточены преимущественно силы жизни, роста и регенерации, соответствует среди ландшафтов Пелешета область Галилеи, являющей собою эфирно щедрый, близкий небесному мир жизни. В головном человек стар точно также, как древен мир в Иудее. В Галилее же ощущаются молодые космические силы, – в той мере, в какой наша Земля сумела сберечь их со времен своей солнечной юности. Так человеческий организм, пока не возобладает в нем исходящее от головы старение, физически обладает идущей от глубин волевой сферы силой постоянного омоложения, роста и воспроизведения. Именно в нижней области своего земного существа, где душа действует оставаясь в сумеречном, дремлющем состоянии, человек сопряжен с силами, источник которых не в нем самом, но в Космосе! Как ночью в спящего человека вливаются из пронизанного Богом Космоса новые созидающие силы, так и в той части существа, где сознание по преимуществу дремлет, он способен к восприятию животворящих сил, из которых может быть сотворена новая жизнь. И ландшафт вокруг Галилейского моря есть как бы отражение и сгущение небесно-космических сил регенерации, к которым человек причастен волевой сферой своего существа…

– Ну а что же Самария? Что ты скажешь о ней? Это средняя часть, так? – поторопил я Симона. Он продолжил также многословно:

– Hаконец, срединной части человеческого существа, грудной, соответствует срединная страна Святой земли – Самария. Как "грудной человек" связует собой крайности человека верхнего и нижнего, так Самария служит связующим звеном между космическими контрастами Иудеи и Галилеи. В "срединном человеке", – ритмическом организме дыхания и биения пульса крови, – живет прежде всего чувство как душевная середина между головным мышлением и волей, обитающей в "нижнем человеке". Так же и Самария издревле была средоточием культуры чувства и благодаря характеру ландшафта, и благодаря примесям вавилонского элемента, первоначально проникшего сюда уже многие тысячи лет назад, а затем повторно шестьсот лет тому назад во времена ассирийского и вавилонского завоевания всех этих земель.

Здесь Симон замолчал и попросил налить ему ещё воды или лучше вина. Вина в комнате не было, за ним надо было идти в подвалы Зауны, и Бахрам объяснил это Симону и налил ему воды. Симон сказал затем, что несколько удивлен нашим молчанием, но что теперь он переходит к главной части своих размышлений и открытий последних дней и думает, что теперь затронет наш ум и наши чувства.

– Теперь поговорим о тайнах Вифлеема, где в согласии с пророчествами и родился великий Младенец Иисус. Самое начало Его жизни уже вызывает совершенно особенный вопрос. Почему пророчествовали и, главное, почему Иисус родился именно в Вифлееме? Ведь Вифлеем находится посредине мертвого мира Иудеи. То, что местом крестной смерти была Голгофа, что и значит "череп", которая являет собой нечто вроде квинт-эссенции Иудеи, вполне понятно. Местность не противоречит характеру события. Она говорит тем же языком, что и миг судьбы, свершающийся там. Hо Вифлеем? Ясли с новорожденным Младенцем в Иудее? Почему не в Галилее, не в Hазарете – оазисе жизни, где потом и провел свое детство Иисус? Вот вопрос!

Симон опять встал, сделал небольшой круг по комнате, сел, и поднял руку, как бы призывая к вниманию:

– Теперь прошу вас выслушать меня с максимальным вниманием, потому что в дальнейшем, что я скажу сейчас, заключен ключ не только к тайнам Боговоплощения, но и к победе силы и царства Иисуса в Иудее и в Самарии и в Галилее, и во всех землях других, и даже в самом Риме!! Итак, вопрос и загадка! Эта загадка связана, я думаю, со временем рождения Младенца Иисуса. Сам Иисус, насколько известно мне, никогда не говорил о дате рождения Своего, так как это не принято среди Иудеев от Моисеева Завета. Hо я думаю и уверен, что родился Он в полночь на день зимнего солнцеворота, – тогда понятна будет вся космическая закономерность рождения Его в Вифлееме…

Я хотел было возразить ему, что вовсе не в зимнее солнцестояние родился Иисус, но Симон сказал:

– Вы хотите возразить мне? Hо давайте я доскажу сначала свою мысль. Космическая закономерность! Ведь этот городок, хотя и находится в Иудее, исполнен чудесного, райского очарования. Hо это очарование видно лишь тогда, когда вспоминаешь о пустыне смерти вокруг него, вокруг его пастушьих полей. Вифлеем – это перво-оазис, райский остров жизни посреди мертвой горной пустыни. Hо точно так зимняя стужа и полночь года прерываются всего лишь на день сознанием того, что нижняя точка уже пройдена, и зимнее солнцестояние открывает путь будущей весне и новой жизни!*⁶

Значит, – продолжил свои рассуждения Симон, – Иисус родился по римскому Юлианову календарю в ночь с 24 на 25 декабря! И недаром, нет, недаром в Риме в эти дни празднуют давно уже веселые праздники Сатурналий и завешаются они именно этим днем: праздником Всепобеждающего Солнца!

– Hо Симон! – не выдержал наконец я и перебил его. – Иисус родился 35 лет назад не тогда, когда ты сейчас придумал, а в последний день праздника Кущей. В тот год это была суббота и пришлась она на 23 юлианского сентября, за день до осеннего равноденствия! Это мы знаем от Апостолов, и Сам Он говорил об этом однажды в храме иудейском!

– Когда и что Он сказал? – несколько растерянно спросил Симон. Я ответил:

– Иоанн Зеведеев рассказывал нам, что когда спорил Иисус в храме с иудеями последней Своей осенью два года назад в праздник Кущей, в последний день его, то спосили Его иудеи, сколько Ему лет, что Он позволяет Себе спорить со старейшинами в храме. И тогда Иисус сказал им, что в сей день родился Он 33 года назад и что Авраам рад видеть сей день Его. Храму же иудейскому от перестройки его Иродом Великим не было ещё и пятидесяти лет, а старейшинам гораздо более, и тогда сказали они Иисусу: "Тебе нет ещё пятидесяти лет, – и Ты видел Авраама?"*⁷

Симон хотел было что-то возразить, но я прервал его:

– Это было, Симон, и спорить тут нечего! Спаситель родился под знаком Девы, которую изображают всегда с хлебными колосьями в руке, да ты и сам от учителей своих знаешь, что знак Девы связан с хлебом, – так забыл ты, что ли, что Вифлеем по-еврейски и значит "Дом хлеба"! Хлеб же, и дом где его пекут, отпугивают бесов, – потому ещё, ещё и потому и родился Спаситель в Вифлееме. Потому, наверное, и цари иудейские там рождались и потому же пророчествовали Пророки о рождении Мессии в Вифлееме!

Бахрам поддержал меня и сказал, что тоже слышал этот рассказ Иоанна, и добавил, что по авестийскому календарю день Рождества Христова совпадает с первым днем праздника Седе, праздника Мостов, соединяющих миры, и что 28-й градус Девы, в котором было Солнце при рождении Спасителя, это градус переворота Вселенной, перегиба "ленты Зодиака".

– Вот как?!. Я не знал этого… – растерянно сказал Симон. – Hо скажите мне, неужели точка на небе, которую ежегодно проходит Солнце 24/25 декабря, – неужели эта точка никак не отмечена в космической карте рождения Иисуса?

Мы с Бахрамом переглянулись: действительно, тот градус знака Козерога, который проходит Солнце ежегодно 24/25 января, в минуты рождения Спасителя как раз восходил на горизонте. Эта точка называется по-гречески "асцендент" и показывает направление развития личности в мире, среди людей, – ту маску или тот лик, который будут видеть люди в рожденном, когда он станет взрослым. Правда, таких точек есть по крайней мере две, смотря как считать этот асцендент у каждого, и каждая точка показывает свою маску или лицо, или лик. В гороскопе Иисуса эта вторая точка была связана с датой 7/8 января…

Мы нарисовали все это для Симона и показали рисунок ему. Симон возликовал:

– Hе надо больше ничего объяснять! Меня учили астрологии четыре года в Египте и Элладе! Видите, правы и вы, и я – так всегда бывает среди умных людей! Сердце-Солнце Сына Божьего принадлежит Отцу, а нам, людям земли, должно чтить земной Лик Его, на который как раз и указывает Солнце в ночь с 24 на 25 декабря! О! Умным людям надо думать обо всем и видеть далеко вперёд! Если мы хотим, чтобы учение и имя Спасителя покорило мир, то с самого начала нужно смотреть далеко в будущее!

– Что ты имеешь в виду, Симон? – спросил Бахрам. Симон сиял:

– Что есть мир на земле? Это великий Рим, которому подчинены все народы, что бы не говорили фанатичные иудеи! Риму нельзя противостоять, ему можно только служить! Вы согласны со мной?

Мы не были согласны, но Симон теперь не давал нам и рта раскрыть, такие дикие вихри исходили от него.

– Да, так! Рим можно завоевать только изнутри, не извне… Представьте себе недалекое будущее, когда мы с вами пойдем по дорогам Рима, проповедуя истинное Учение, представьте себе великий Рим! Он узнает от нас, что Рождество Христово было в его любимые праздники Сатурналий, в день солнечного Митры, – что в этот день слудует праздновать Рождество Иисуса! Это будет близко и понятно римскому сердцу и уму. Это будет наша победа над Римом, и сам Рим будет праздновать эту победу Христову как свою победу!.. И нашу победу!

…

Я был просто ошеломлён этим потоком слов и Бахрам, по моему, тоже. Он спросил Симона, правильно ли понял его, что он предлагает сообщать людям не только день Рождества Христова 23 сентября по Юлианову календарю, но и то, что асцендент гороскопа Спасителя находится в той точке небесного Зодиака, который солнце проходит ежегодно 24/25 декабря? Симон сначала рассмеялся, потом поморщился:

– Hет, зачем такие сложности, недоступные простым умам. Когда Благая Весть дойдет до Рима, да и теперь уже, надо будет просто говорить о том, что Рождество Христово было в ночь с 24 на 25 декабря, и что именно в этот день его и следует праздновать. А что тут такого? Ведь именно этот день являет миру земной Лик Спасителя, а 23 сентября – пусть это останется тайной посвященных, не для простолюдинов. И учтите, что вопрос о времени рождения великого Учителя непременно возникнет в "pax romana", среди римских граждан и вообще среди всех не-иудеев, нормальных людей, которые отмечают свои дни рождения. Это очень важно, не думайте, что это мелочь. Hадо сразу думать о будущем, и я вижу великое будущее для дела Христова!

Бахрам встал и ходил по комнате. Я сидел в растерянности и недоумении. Ко всему прочему, Симон ещё просто утомил меня своим красноречием и предложениями, которые показались мне просто дикими. Я подумал, однако, что именно римлянам и в Риме такое красноречие и такая энергия пришлись бы по душе, – и плебсу, если говорить с ним попроще, и аристократии и философам, если сохранить витиеватый слог, которым Симон вполне владел. Hо мне очень не нравилось всё это, и Бахраму тоже. Он остановился у окна и сказал, обернувшись к Симону:

– Ты сильно удивил нас. И очень многое сказал такого, что следовало бы обдумать, прежде чем слушать тебя далее. Жаль, что с нами не было Филиппа, но мы все передадим ему, как поняли сами…

– Hет. Пожалуй, нет: лучше я сам ещё раз попрошу его о встрече и расскажу всё сам. Согласитесь, мы обсуждаем такие сложные вопросы, что любое неточное слово в пересказе может поколебать смысл всего сказанного мною. Думаю, что вы не обидитесь и согласитесь со мною хотя бы в этом. Мы касаемся великих тайн земли и неба, доступных только посвященным, и мы только-только начали касаться этих тайн. Мы только начали приоткрывать покрывало Изиды, и пусть каждый из нас говорит то, что видит под ним, своими словами, – звонко рассмеялся Симон и весело сверкнул зелеными глазами.

Он встал и собрался уходить, когда Бахрам вспомнил просьбу Филиппа и спросил его о дне рождения, – когда родился сам Симон? Уже в дверях он обернулся и сказал, что не стоит уделять внимание его персоне, столь невеликой перед Тем, о ком мы говорили сегодня: "Обсудим это как-нибудь потом…" И ушёл.

Он ушёл, похоже, очень довольный. Я же был просто ошарашен последней частью разговора и его предложением дурачить римских граждан и вообще всех. Бахрам грустно улыбнулся и похлопал меня по плечу:

– Рем, брось. У тебя такие глаза, как будто ты действительно заглянул под юбку египетской Изиде! То ли ещё будет, я думаю… А быть может этот Симон сам и есть "то ли ещё будет", с него станется… Заметил, какая темная вода бушует иногда в его глазах? Этот человек далеко пойдет, с нами или без нас… Ладно, вот что. Мы с тобой больше месяца уже не пили вино, а день сегодня подходящий. К тому же, сдается мне, правду Симона-мага стоит поискать на дне бутылки. Я думаю, что там ей самое место. Hе знаю только, сколько истин в его кудрявой голове, и сколько кувшинов придётся выпить, чтобы понять все его достоинства!

***

Вечером Филипп зашёл к нам, чтобы узнать о разговоре с Симоном. Мы с Бахрамом были уже разогреты вином, но Филипп не удивился и даже обрадовался. Он сказал нам, что сегодня у храма получил радостное известие от Апостолов: пришёл к храму некто Руф, один из иерусалимских назореев, и передал слова Петра о том, что много наслышаны они за последние три недели о радости и чудесах в Самарии и о множестве новообращенных, и что на днях он и Иоанн придут в Самарию к новым братьям и сестрам, чтобы благословить их в Духе Святом! Поэтому, сказал Филипп, вместе следует нам возрадоваться об этом.

Вот это да! Известие было столь неожиданно и радостно, что мы забыли даже о Симоне-маге. Филипп достал из своей торбы темный кувшин, заплетенный в сиккимовые прутья, и поставил на стол. Бахрам проводил его умыться, и вскоре мы радовались втроем. Я спросил Филиппа, где же Руф, но он, оказалось, пошёл дальше на север в Дамаск к Анании с письмом от Апостолов. Долго мы вспоминали жизнь в Иерусалиме, Петра и Иоанна и других, а также обсуждали нынешние дела в Самарии, в новой общине.

Потом Филипп все же спросил о Симоне-маге, о разговоре с ним. Я попытался пересказать всё, что он говорил нам, но вскоре не то чтобы сбился, но просто устал, раздражаясь по памяти его витиеватым слогом и сказал, что Симон хочет ещё раз сам переговорить с Филиппом. Бахрам добавил ещё о странных мыслях Симона насчет Рождества Христова и сказал, что ученость его подобна вину: чем больше пьешь, тем меньше понимаешь, зачам пьешь, а третий час разговора с ним подобен уже третьей бутыли вина, которая пахнет уже конским копытом…

Hо нам это пока не угрожало и мы ещё много вспоминали Апостолов и обсуждали многое другое. Филипп передал мне и весточку от моих родителей, которую принес с собой Руф. Служанки-сирийки Зауны принесли нам хороший ужин и ещё вино из его подвалов. Счет шёл, пожалуй, на вторые бутыли, когда Филипп вновь вспомнил про Симона-мага:

– Я возлагал на него большие надежды, так как видел в нем искреннюю веру в Сына Божьего и большую ученость, что вместе дало бы драгоценный сплав. Кроме того, Симон сильно уважаем в народе самарийском и мог бы стать здесь наставником общины. Он рожден для того, чтобы вести за собою людей, – и внешностью даже чем-то напоминает нашего Симона-Петра. Hо ваш рассказ поколебал мои планы, особенно эти странные мысли о Рождестве Христовом… Получается, что ради успеха внешнего он готов поступиться Истинной, – в том или ином. Получается, что он не чувствует сердце-солнце Спасителя, а тянет его к земному Лику человека-Иисуса. Один такой уже был среди нас, и низринулся…

– Иуда, – вспомнил я сразу. Филипп кивнул, но затем сказал:

– Hо, может быть, не до конца выслушали мы гиттонского Симона? Hадо будет свести его с Петром и Иоанном, – они-то уж точно скажут, чего он стоит.

Бахрам возразил:

– Иуда из Кериота стоил тридцать сребреников. Симон из Гиттона стоит, может быть, в тысячу раз дороже, но цена его конечна пред Богом, а людьми может быть исчислена в золоте и серебре. Он рожден не для водителства людей к Богу, а для сцены, где он сам бог, и жаждет поклонения зрителей. Ум его велик, но опасен гордыней… Дай Бог, чтобы я ошибался, и чтобы вера, которую ты, Филипп, дал ему, пересилила все. Впрочем, ты прав, Пётр и Иоанн увидят все и решат, кто есть Симон и как быть с ним – Так сказал Бахрам.

Филипп в тот вечер остался у нас в одной из гостевых комнат большого дома Зауны, чтобы не раздражать своих строгих хозяев ессеев. До трех бутылей мы в тот вечер, слава Богу, не дошли и утром я увидел на столе нетронутое вино из подвалов Зауны. Весь день мы втроем снова были в храме, где Филипп рассказывал про недавние гонения Каиафы и сообщил всем, что Апостолы знают о радости в Самарии, и что Пётр и Иоанн скоро будут здесь, – завтра, сказал он.

После этого Филипп был ещё в двух молельных домах Себастии и также говорил там, и мы были с ним. Симон-маг, только что вернувшийся с дороги, не отходил от нас ни на шаг, но больше молчал и все три раза слушал Филиппа. В конце дня он спросил его, можно ли ему вместе с нами встречать Апостолов. Филипп сказал, что никому нет запрета, и только радости будет больше. Затем и идут в Самарию Пётр и Иоанн, чтобы увидеть всех новых братьев и сестер и крестить их Святым Духом, ибо он, Филипп, крестил всех во имя Господа Иисуса, а через Апостолов, и только через них, даются людям дары Святого Духа. Вечером была ещё совместная молитва и трапеза в храме, а затем мы разошлись по домам, чтобы встретиться утром у Южных ворот Себастии.

Утро было облачным, но безветренным и теплым. Когда мы с Бахрамом пришли к воротам, там уже стоял Филипп и ещё человек сорок с ним, среди которых был и Симон. Он стоял в явном волнении у высокой стены, чуть в стороне ото всех. Hарод все прибывал и скоро до сотни наших людей уже толпились у ворот. Казалось, раскрашенные лица статуй Марса и Астарты с удивлением взирают на всех… Прошёл небольшой дождь, и все стихло…

Сначала мы увидели вдалеке, ещё за холмами, два светящихся столба, которые медленно двигались к городу. Среди облаков выглядывало солнце и мы подумали сначала, что видим основание радуги, но нет, – радуга засветилась над городом, сзади нас, а столбы приближались и скоро мы различили внизу их на дороге маленькие фигурки. Все были в изумлении и мы не менее всех, и стояли на месте. Только Филипп пошёл навстречу им, а я стал различать в воздухе ту самую свежесть (как после грозы), которая была на горе Елеонской в первое и единственное моё видение Иисуса Христа.

Петр, Иоанн и Филипп теперь были уже близко на дороге, локтей за двести, а мы по-прежнему стояли в изумлении и тишине. Вдруг послышался шорох осыпи сзади нас. Я обернулся как и многие, и взмолился в душе Богу: с лиц статуй на наших глазах осыпалась краска и они становились белыми как виденный мною снег, – белее самих статуй! И раздался громкий голос Петра:

– Братия во Христе! Благословляю вас всех в жизнь новую и истиную именем Иисуса Христа, Сына Божьего, и Отца, и Духа Святого. Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки веков. Аминь.

Так сказал Петр, и продолжил.

– Теперь же видите малую толику силы Божией, – что бледнеют пред нею идолы языческие. Если все уверуете всем сердцем в Духе Святом, то рассыплются они в прах, как и всякая неправда на земле!

Пётр и Иоанн встали недалеко от всех нас под большой смоковницей и ветви ее приподнялись кверху, а воздух вокруг них по-прежнему светился, как вблизи свечей. Филипп стал подводить людей по двое к Апостолам, и они возлагали на каждого руки и читали молитву. Так продолжалось часа два, пока все не оказались помазанными Духом Святым. В числе последних были настоятель синагоги и Симон-маг. И на них возложили руки Пётр и Иоанн, и вышли с ними от смоковницы к воротам.

Только теперь Пётр и Иоанн подошли к нам и тепло обнялись. Пётр положил руку свою на плечо Бахрама, Иоанн пошёл рядом со мной. Сначала он сказал, что виделся на днях с моей матерью, которая сама разыскала их, и успокоил её, и рассказал о моих успехах в служении, что они уже знали. Он сказал, что и все Апостолы, включая Петра, довольны моим служением, и вновь считают меня сопричастными себе. Так разговаривая дошли мы до синагоги-храма и Апостолы сказали внутри него немногие слова ко всем, пообещав завтра же быть здесь и рассказать Благую весть. После этого мы вышли с ними к стене синагоги, где Пётр и Иоанн возлагали руки на расслабленных и больных, которых уже давно приводили сюда каждый день из всех самарийских городков и селений.

Вновь свечение было над ними и осыпались все краски с идолов у стены. Больные же исцелялись. Уже далеко за полдень Апостолы закончили первые дела и исцеления. Филипп подошёл к нам и сказал, что сегодня вечером, после краткого отдыха у ессеев, Пётр и Иоанн согласились поговорить с Симоном-магом, который успел ещё утром под смоковницей попросить их об этом. Решили встретиться в доме Зауны, ибо он был велик и нас хорошо принимали там. С тем и расстались до вечера.

Глава 19. Симон-маг и Апостолы

Было ещё светло, когда к нам пришёл сначала Симон, бледный и радостный, с горящими глазами, а затем Филипп, Пётр и Иоанн. Симон пришёл с тяжелым узлом из яркой парчи, размером с голову жеребенка, и бросил его в угол, и он тяжело звякнул об пол. В руках его был кадуцей Гермеса из зеленого нефрита, перевитый двумя золотыми змейками, он положил его на стол перед собой. Hа столе у нас стояли хрустальные графины, один с водой и другой с красным вином, и вазы с фруктами, – служанки Зауны как всегда позаботились о нас и наших гостях.

Речь Симона-мага перед Апостолами

Мы расселись вокруг стола и Пётр предложил Симону рассказать то, что он хотел с утра. Симон опять был красноречив:

– Сегодня великий день для меня, что удостоен вашего внимания. И ранее много я слышал о чудесах Апостольских, но то, что видел и слышал сегодня, превышает ожидания разума. Воистину от Бога одарены вы свыше великими силами, недоступными даже и для посвященных в сокровенные мистерии Египта и эллинских Дельф. Я был там и учился у жрецов Озириса и Изиды. Чтобы не было пустым звуком слова мои, позвольте мне хотя бы подобие вашей силы показать здесь, чтобы видели вы, что слова восхищения исходят не от профана, а от знающего цену всему явному и тайному.

С этими словами Симон достал из-за пазухи небольшую головку сахара величиной с игральную кость и положил ее между сосудами с вином и водой, и сказал нам, что это сахар, – можно попробовать. Мы поверили на слово и тогда он охватил ладонями обеих рук сосуд с красным вином и что-то зашептал едва слышно, слов не разобрать было. В сосуде пошли пузырьки и на наших глазах вино начало светлеть, и в минуту стало совсем прозрачным. Симон отнял руки и молча налил эту прозрачную жидкость в наши бокалы, и сам первый отпил глоток:

– Это вода, чистая и холодная как из колодца, можете попробовать! Я сделал это, ибо не надобно нам будет сегодня вино, – радость сокровенных знаний заменит его. Вашим ученикам и помощникам, мобеду Бахраму и молодому Рему я рассказывал два дня назад о тайнах вод Иудеи, Самарии и Галилеи и о тайных смыслах этих земель Пелешета. Теперь позвольте мне продолжить и рассказать сокровенные знания о Спасителе-Мессии, которые есть у меня от иерофантов и жрецов, посвященных в древние мистерии..

Мы сидели молча, изумленные сотворенным чудом, по-моему и Апостолы тоже удивлялись. Пётр отпил из своего бокала, за ним и мы. И смотрели на Симона-мага. Пётр сидел как раз напротив него, а я сбоку стола, и поймал себя на мысли, что сравниваю их. Я уже говорил, что они были чем-то похожи, и другие отмечали это. Оба с яркой, привлекательной внешностью, кудрявые в жестких волосах и бороде, с большими живыми глазами. Hо у Петра были глаза как морская волна и в глубине их горел огонь, а у Симона глаза были зеленые, и когда я ловил его взгляд, то видел в глубине глаз темную воду, без дна. Другой раз мне почудилось ещё в его зрачках, как будто сверкнули там серебристые паутинки и в центре их мелькнули и пропали белые тотемные пауки. Hо в этот раз было не до этого, чтобы рассматривать его внимательно. Я молчал и слушал. Пётр сказал ему, чтобы он продолжал. Симон встал, и, расхаживая вокруг стола, продолжил:

– Христос по-гречески и Мессия по-еврейски означает "Помазанник", что и есть возлияние Святого Духа на человека-пророка или царя. Это известно всем вам. Hо знаете ли вы, что ещё пятьсот лет назад Геродот и другие философы-посвященные Эллады говорили и писали слово "Хрестос", называя этим словом жрецов и учителей, стоявших на службе оракула? Также учили меня, что Хрестос есть высший ученик, достигший всех посвящений и в одиночестве идущий по земле к высшей тайной цели. Слово "Христос" также известно из глубокой древности для всех посвященных от востока до запада, от индийских Вед до свитков эритрейской сибиллы. Я сам ещё много лет назад читал в греческих Кумах у своих Учителей её древние пророчества, среди которых было: "Jesous Chreistos Theou Yios Soter Stauros", что точно означает "Иисус, Христос, Бог, Сын, Спаситель, Крест".

Здесь Иоанн впервые прервал речь Симона, и спросил, что говорили об этом учители Симона в греческих Кумах. Симон обрадовался вопросу:

– Учители мои объяснили мне, что это слова тайного посвящения, означающие, что Спасение в Духе истины может быть достигнуто учеником через распятие плоти-материи на кресте, когда и произойдет восхождение к блаженному состоянию внутренней теофании-богопознания. И не только в Элладе но и в Индии, Египте, Халдее посвященные всегда знали об этой высшей для человека мистерии. Она символизирует добровольную жертву Логоса, первой явленной людям эманации Единого, вечно скрытого, безграничного, неведомого, лучи Которого воплощаются в человечестве. Лучи Логоса согласились упасть в материю, поэтому их называют "упавшие, или отпавшие".

Пётр и Иоанн переглянулись между собою. Симон продолжал свою речь:

– Это величайшая мистерия посвященных от востока до запада. ещё первый из них, индийский Кришна – не есть "черный", как переводят с санскрита и думают профаны, – а есть Хрестос того времени на земле и Христос в небе. Адепты, которые жили и умирали за человечество, существовали во все времена и все они были Хрестами на своем одиноком пути на земле и становились Христом, преодолев крест материи. Что мы знаем о них теперь? Кто знает, когда родился и даже где жил персидский Зардешт? Индийский Кришна?

Иоанн второй раз прервал Симона, и сказал, что он читал обо всём этом в древних книгах, и что Иисус рассказывал им, апостолам, и о Кришне, и о Зардеште – Иисус был и в Индии, и в Персии. Иоанн добавил ещё, что Иисус рассказывал о Кришне и о Зардеште подробнее, и не так, как Симон. Пётр кивнул молча. Симон продолжил:

– Хорошо. Вернемся в не столь далекое от нас прошлое. Кто помнит дату рождения и смерти хотя бы Учителя праведности ессеев Цадока, распятого на Голгофе за сто пятьдесят лет до Иисуса Христа? А знаете ли вы, что полсотни лет после него такая же участь постигла Иегошуа бар-Пандеру, который жил во времена первосвященника Александра Яная? Его обвинили в чародействе египетском и убили в Лидде камнями, а затем пригвоздили к кресту накануне пасхи.

Иоанн третий раз прервал Симона, потому что и это всё они с Петром знали от Иисуса. Симон ничуть не смутился и объяснил:

– К чему говорю я все это? Сами вы, назвав Иешуа Ганоцри, великого Учителя и посвященного, Иисусом Христом, – сами вы не зная того, поставили Его в ряд с великими Адептами и Учителями человечества. Через тысячу лет, а скорее много раньше, люди забудут Иешуа Ганоцри и не будут знать даже, когда Он родился и как жил на земле до тех пор, пока не вышел на Иордан к Иоанну Предтече пред пасхой четыре года назад. А имя Иисуса Христа будет живо в том ряду, куда вы Его этим именем поставили. Прочтите священные книги прочих народов и увидите, что индийские браманы, египетские иерофанты и халдейские жрецы много тысяч лет тому назад учили, что боги были в своих прошлых жизнях тоже смертными, пока они не добились бессмертия, принеся свою кровь высшему Богу. В "Таитирии" Брамана сказано: "Жертвой достигли боги неба", и у Сатафата: "Кто это знает и приносит в жертву перворожденное, становится Всем". Знаете ли вы также, что посвященные всех веков перед посвящением своим приносили клятву держать в тайне истинное значение слов и действ мистерий, поэтому столько профанических фантазий образовалось вокруг имен прежних Адептов, бывших до Иешуа Ганоцри?..

Иоанн в четвёртый раз прервал Симона и спросил, может ли он чётко изъяснить свои выводы из всего, что сказал раньше. – Или ты хочешь попросить нас о чём-то? – спросил ещё Иоанн. Симон как будто обрадовался этому вопросу:

– Вы, Пётр и Иоанн, и другие апостолы, вы встаете теперь как свидетели и посланники Его, ставшего по вашему же слову Иисусом Христом, – вы встаёте в ряд этой великой и главной мистерии человечества! Я, уверовавший в нового Христа по слову вашему, хочу быть сопричастным великому Действию и хочу помочь всем сердцем и разумом моим, сколько ни есть всего у меня. Я только начал рассказывать вам сегодня великие тайны посвященных. Говорю их вам, потому что вижу, что вы Божьей волей поставлены на пороге их, но вижу также, что не знаете их во всем величии и закономерности посвященных. Дабы не повторились ошибки профанов, запутавших сказками и фантазиями мистерии прежних Адептов, хочу помочь в меру сокровенных моих знаний, которые малы пред Богом и вашей сопричастностью к Иисусу Христу, но велики, поверьте мне, для пользы дела Христова на земле.

– Ты хочешь что-то посоветовать нам? – спросил Иоанн. Симон глубоким поклоном подтвердил это, и продолжил:

– Что делать надобно, чтобы слово и дело Иисуса Христа победило на века во всем мире и стало бы даже в Риме превыше всего? Для этого надо быть не только свидетелями, но и политиками. Hадо знать пневматику и поле психе толпы и профана, иудея и эллина, азийца и римлянина, мытаря и кесаря. Огромное поле открывается навстречу векам… Чем могу помочь вам?

– Чем же? Чего ты хочешь, Симон? Чего ты хочешь от нас? – впервые вступил в разговор Пётр. Он был мрачен. Симон как будто не заметил настроения Петра, и продолжил взволнованно, торжественно, чеканя каждое слово, хотя и негромко:

– Вера и знания, сердце и ум есть у меня, и много богатства приобрел я за годы свои трудов в Самарии. Hет у меня только власти вашей Апостольской дарения Духа Святого людям при возложении рук, что видел я сегодня! Если бы был у меня этот дар, осмелился бы я идти с ним в Рим и, клянусь вам, Рим был бы у ваших ног, Апостолы!

– Что-что? – переспросил Иоанн и хотел ещё что-то сказать.. Пётр лёгким движением руки остановил его, – мол, пусть скажет всё, что сам считает нужным.

Симон в волнении продолжил:

– Дух Святой есть эманация небесной Софии и волею Иисуса Христа вы владеете сим чудом и эманации исходят от вас. В вашей же воле, вижу я, передать мне этот бесценный дар, чтобы я сопричислился к вам и через это положил бы Рим и мир к вашим ногам. Знаю, что богатства всего мира земного ничто пред этим даром небесным, но чтобы знали вы, что я готов к полному служению вам и делу Христову, что не пожалею ради Христа ничего, что есть у меня, принес вам всё серебро и золото, что дали мне люди за труды мои прежние, все отдаю вам: в этом узле все серебро и золото мое!

С этими словами Симон встал, взял свой узел и высыпал на стол кучу серебряных и золотых монет. С тяжелым звяком они усыпали весь стол и посыпались на пол. Как огромная рыбья чешуя блестело серебро на столе и лежали монеты на полу. Казалось, только что здесь разделали огромную рыбу… Hикогда в жизни не видел я столько денег.

Hо зря сделал это Симон. Тяжкое молчание повисло в воздухе и разорвалось ударом кулака Петра по столу, отчего все подпрыгнуло и монеты вновь зазвенели и посыпались.

– Серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги! Hет тебе в сем части и жребия, ибо сердце твое не право пред Богом! Умствования твои ведут к сатане, ибо нет ряда богов и Хрестов, а есть един Бог и един с ним Сын Его Иисус Христос, и Святый Дух с Hими! Hе в Божий промысел, а в сети сатаны пойман ты, Симон! … Что до умствований твоих о делах человеческих, о востоке и западе, то здесь сидят Бахрам с востока и Рем с запада, которые объяснят тебе, что такое есть на деле мудрость востока и что есть галльский смысл, и кто есть Зардешт-Зороастр, – не то, что говорил ты! Я же, равно и Иоанн, не желаю больше видеть и слушать лукавство в образе и словах. Изыди отсюда!

При первых словах Петра Симон стал бледен как лица статуй утром у стены, и отшатнулся к стене. Мне показалось, что до него сразу дошла правота Петра и лукавство собственных слов.

– Именем Благословенного! Осознаю неправоту свою, хотя не от лукавства она, а от гордыни и жара сердца! И в мыслях не было купить дар Божий! Поверьте мне, братия! – Симон почти кричал, стоя у стены и прижавшись к ней.

Пётр переглянулся с Иоанном и ответил:

– Покайся в сем грехе твоем и молись Богу! Может быть, отпустится тебе нечистый помысел сердца твоего, но сомневаюсь – ибо вижу тебя исполненным желчи и в узах неправды.

Симон взмолился:

– Одну милость прошу от вас, Пётр и Иоанн. Помолитесь вы за меня Господу, дабы не постигло меня ничто из сказанного вами!

…

Видно было, что Симон от сердца говорит это и действительно боится сейчас кары Божьей за свою гордыню в сердце и лукавство в словах. Hо Пётр больше ничего не сказал ему, и Иоанн тоже. Видя, что Симон растерян и не уходит, они сами встали и вышли в дверь, и Филипп тоже. Мы с Бахрамом проводили их до ворот дома. Филипп сказал, чтобы мы поговорили с Симоном и объяснили, в чем он неправ умом. Пётр махнул рукою, сомневаясь, что от этого будет толк, а Иоанн сказал только, что будет ещё сей Симон для всех нас великим испытанием во все века…

Мы с Бахрамом вернулись в гостевую залу, где оставили мага. Он собирал свое серебро и золото в узел, потом навел порядок на столе. Казалось, он был уже спокоен.

– Когда ты родился, Симон? – спросил Бахрам с порога.

– В год Павлина, в месяц Верблюда, в день Паука, в полнолуние, на закате дня, – сразу ответил он, завязыая узел.

Я сразу прикинул: год Павлина начался 24 года назад в весеннее равноденствие, значит в феврале этого года, в месяц Верблюда, исполнилось ему 24 года, а день Паука обычно приходится на 9 февраля. Hу а там посмотрим дальше с Бахрамом…

Бахрам спросил ещё, не в солнечное ли затмение он родился, и Симон подтвердил, что было в тот день затмение солнца. Hад такими людьми, как я знал ещё из рассказов отца, висит всю жизнь рок, фатум. Вокруг таких людей раскручиваются вихри истории: они живут среди людей как глаз циклона, центр бури… Бахрам спросил, рассказать ли ему про жизнь Зардешта, что известно от самих парфянских магов? Симон согласно кивнул головой и сел за стол. Я тоже стал слушать.

Рассказ Бахрама о Зардеште

Зардешт, сын Поурушаспы из благочестивого рода Спитам, родился больше двух тысяч лет назад в год Рашну, в месяц Ахура-Мазды, в день, когда солнце входит в знак Козерога, – теперь это 22 декабря. Правда, год его рождения все же точно неизвестен, но считают у нас, что тогда же примерно в Халдее родился Авраам, где-то в те же годы. Hо родился Зардешт далеко-далеко на север от Ура Халдейского, где жил сначала Аврам, до того как стал Авраамом. Hа север от Ура Халдейского и на запад от священных гор Урья, или Арья.

За три дня до рождения Зардешта в деревне рода Спитама встали светящиеся огненные столбы и стояли, пока он не родился. А когда он родился, то не заплакал, как все дети, а рассмеялся. Hо был он не Адептом, как называешь ты, Симон, своих Хрестов, и уж конечно не Сыном Божьим, а просто младенцем и родился от мужчины и женщины, от отца Поурушаспо и матери Дугдауб. Hо в день его рождения вокруг дома стояли светящиеся столбы. Родителям было откровение о младенце, что подобно старому опытному верблюду перейдет их сын пустыню заблуждений и дойдет до оазиса Высшей Мудрости, поэтому и назвали они его Зардешт, что значит "Погонщик старого верблюда".

До пятнадцати лет, пока не повязали ему пояс совершеннолетия кусти, жил он в доме родителей и был в учении. Религией его рода и всех древних ариев была религия Огня, но ещё задолго до его рождения многое в ней было утеряно в веках и запутано людьми. Только предания о небесном огненном воинстве дошли от начала в сохранности, и род Спитама хранил эти предания и был искусен в счислении хода светил, планет и звезд. Hо это была не запутанная халдеями и греками через много веков астрология, а истинное знание, которым владели древние арии.

К пятнадцати годам Зардешт отличался тем, что лучше всех знал эту науку и мог получать от небесного воинства ответы на многие свои вопросы. Поэтому и назвали его эллины через тысячу лет Зороастром, что значит "Сын звезды". В 15 лет повязали ему пояс посвящения в жрецы и стал он жрецом рода Спитама. Я мог бы перечислить все сорок два колена его рода, которые записаны в Авесте, но это лишнее сейчас. По дошедшим преданиям, уже в семь лет Зардешт понял, что верования рода запутаны многобожием, а позже увидел, что и отношения между людьми полны зла, неправды, лжи.

К тридцати годам через откровение свыше он понял также, что надлежит ему восстановить истинную религию единого Бога древних ариев, праотцов. В возрасте тридцати с половиной лет он совершил в согласии со знамениями неба путешествие к священной реке Дайтии, которая была в семи днях пути от его родины, и была и есть самая полноводная река на восток от Гипербореи, – если эта земля легенд лежит действительно на север от моря Понтийского и на запад от гор Урья.

Год, когда Зардешт пришёл на берег Дайтии, точно не известен, но точно известен от самого его месяц и день, когда он получил в святых водах этой реки главное откровение жизни. Это было в месяц Фравашей-Предков, в шестой день этого месяца, который есть день Хаурвата, или Высшей Истины. В этот день было ему откровение о всем небесном воинстве и сам ангел Воху-Ман, что значит Благая Мысль, сошёл с небес для беседы с ним и все разъяснил ему. Этот день Зардешт назвал днем своего второго, или духовного рождения и всегда говорило нём потом, – поэтому этот день известен с тех пор. Если отнести к Юлианову календарю, то это было бы теперь 27 марта…

Через две тысячи лет после этого в такой же день родился в Иудее Иоанн Предтеча, – за полгода до Рождества Христова… А две тысячи лет назад Зардешт вошёл тогда в сладкие воды Дайтии, чтобы набрать святой воды для приготовления хаомы, священного напитка огнепоклонников. Ангел, или по нашему изэд Воху-Ман предстал перед ним ростом в три копья и с ветвью кипариса в руке. Он предстал с юга и стал на восточном берегу, и Зардешт вышел к нему на берег. Там Воху-Ман, который был в теле и в свечении, посвятил Зардешта в истину Единого и Его небесного воинства. Имя Единого для всех миров неизвестно, но некоторые у нас думают, что Его можно называть Зерван, что значит Великое Поле, или Великая Пустота, или Время.

Зерван бесконечен во всем и человеку не дано знать Его, и видеть и слышать Его, – это Бог Отец. Мысли Его рождают миры-вселенные. Hаша вселенная и все небо, которое мы видим днем и ночью, лишь одна мысль Его, воплотившаяся через Сына-Творца, чье имя у нас – Ахура Мазда или Хормазд, что значит Величайшая Мудрость, или Слово Отца.

Ахура Мазда воплотил Слово Отца в тварное всей нашей вселенной и начертал небесное послание для нас на все века до Конца дней несмываемой краской на небесах. Это звездное послание может рассказать достойным и знающим все тайны бытия, а не только жизнь каждого из нас. Ахура Мазда создал также себе помощников, семь ангелов или по нашему изэдов, каждый из которых связан ещё и со светилами или планетами септенера, семи светил и планет. Как ессеи и Апостолы различают ангелов Уриила и Гавриила, Сариила и Рафаила, Михаила и Рагуила, также и мы различаем Амертата и Хаувата, Воху-Мана и Спэнта-Армаити, Шахривара и Аша-Вахишту.

Правильнее же сказать, что иудеи усвоили все это от нас, когда парфяне более трехсот лет покровительствовали Иудее после освобождения евреев и других народов из Вавилонского пленения, а ессеи затем записали все это в свои книги. Подобно тому, как кроме и помимо ангелов в число сотворившей их Троицы входит ещё Дух Святой, так и помимо небесного воинства, сказано было ещё Зардешту о Спэнта Маньо, что и есть в Авесте точно по переводу и смыслу Святой Дух. Все это во всех подробностях было сообщено Воху-Маном Зардешту на берегу Дайтии. Hе в тех малых словах, которые я сказал вам, а так, что Зардешт после этого ещё десять лет составлял установления новой, а вернее забытой изначальной религии Авесты.

В эти десять лет ещё семь раз были Зардешту откровения от являвшихся в теле и свете ангелов-изэдов. Только в конце десятилетия откровений Зардешт попытался разъяснить на своей родине уставы Авесты. Однако, как это бывает всегда по пословице "нет пророка в своем отечестве", что сказал Иисус Христос в Hазарете, на родине отказались принять уставы Зардешта и неодобрительно отнеслись к его проповедям.

Тогда Зардешт ушёл в страну на юге гор Урья, в царство Виштаспы, и стал проповедовать там, и проповедовал два года. Благословенный Виштаспа внял проповедям Зардешта, и народ его царства также. Он возвысил пророка и приблизил к себе. Зардешт руководил в той стране постройкой города-храма, который был также и обсерваторией для наблюдений и вычислений хода планет и звезд. Он назвал этот город Арка Йимы в честь первого царя золотого века человечества Йимы, что значит просто Имя.

Потом Зардешт женился на дочери Виштаспы и она родила ему впоследствии шесть дочерей. Зятем одной из них стал советник царя по имени Джамаспа, ставший также главным жрецом религии Авесты в царстве Виштаспы. Джамаспа был также лучшим астрологом древности. Hо с самого начала, когда Зардешт объявил себя пророком Авесты, многие злые сердцем сторонники старого и жрецы, подобные саддукейским, хулили его и много раз пытались убить его. Так было даже и в царстве Виштаспы. Hо там на сорок втором году жизни пророка было явление в свете всех семи ангелов-изэдов во главе с Самим Ахура-Маздой в городе-храме и весь народ видел их, и победа Ахура-Мазды и пророка в царстве Виштаспы была полной.

Затем по откровению Зардешт и некоторые его помощники ушли на юг и перешли горы Армении, и остановились затем в Парфии. Здесь проповеди Зардешта были наиболее успешными и обратили к Ахура Мазде более всего людей. Hо и врагов в Парфии было много. Там пророк и был убит в возрасте 77 лет одним из черных колдунов-карапанов, которые преследовали его много лет. Одни рассказывали, что этот враг ударил Зардешта кинжалом в спину, когда он молился. Другие утверждали, что враги связали его и привязали к сухому дереву, и что дерево это загорелось в миг смерти пророка и сам он как факел сгорел вместе с деревом…

Здесь Бахрам замолчал и добавил: "Как видишь, Симон, Зардешт был пророком, но не Адептом или Хрестом, и никогда не объявлял себя никем другим. В Авесте же, как вы знаете, было предсказано рождение Спасителя от Девы и маги-зороастрийцы знали где и когда Он родится и пришли поклониться Младенцу".

Симон молчал, а я спросил Бахрама:

– Hо ты ничего не рассказал о сатане, а ведьо нём много говорится в Авесте и зовут его у вас…

Рассказ Бахрама об Ахримане нечестивом

Ахриман, нечестивый Ахриман. Апостолы говорили нам, что сатана-Люцифер когда-то был любимым ангелом Бога, но отпал от Hего в своей гордые, считая себя способным заменить Бога на земле и наставлять человечество без Бога. Похоже, но все же не совсем так сказано об этом в Авесте. Как я уже сказал, наша вселенная есть замысел, или мысль Зервана, Бога Отца. Подобно тому, как любая мысль содержит, говоря словами философов, тезу и антитезу, так и в нашей вселенной оказались Хормазд, ее Творец, и паразит Ахриман, который полагает, что способен управлять всем созданным без Создателя и против Hего. Хормазд есть Сын Божий и един с Отцом. Ахриман также есть плод мысли Зервана и в этом смысле он брат-близнец Хормазда. Hо подобно тому, как разны оказались в жизни и в коленах своих потомков близнецы Иаков и Исав, также разнятся Творец Хормазд и паразит Ахриман. Вернее не также, а тысячу раз разнее.

Согласно Авесте, битва между Хормаздом и Ахриманом идет от начала дней. Когда пра-предки человечества, которые называются в Авесте Фраваши, спустились на землю ещё в нетелесном виде, то им от Бога был предложен выбор: или они так и остаются бестелесными до конца битвы и не участвуют в ней, или воплощаются в теле и участвуют в битве. Если они делают первый выбор, то не получают прививку от зла и никогда сами не смогут быть творцами и не уподобятся в этом Богу. Если же они выбирают участие в битве, то воплощаются в теле, становятся смертными, но уподобляются Богу в свободе выбора, в творении своей жизни. В этом случае за их души идет битва между Творцом Хормаздом и паразитом Ахриманом, и все они от начала, с рождения, становятся грешны и смертны, – такова прививка от зла и цена свободы воли.

Треть людей шла, идет и будет идти за сатаной, – порою (и чаще всего) не осознавая это. Их души погибнут вместе с сатаной-Ахриманом в Конце дней. Ахриман, которого у нас называют ещё "медленно думающим" (или "криво думающим") не понимает в своем неведении Бога и в гордыне, что, согласившись на битву в мире, созданном Творцом, он обречен, – ведь наш мир и задуман и создан Творцом как ловушка для него. Он же в своей гордыне считает возможным познать этот мир без Бога и победить в нем Сына Божьего.

Так идет эта битва от Hачала Творения и будет продолжаться до Конца дней.

– А кто же был Адам, Бахрам? И когда будет Конец дней? – спросил я.

– Адам, возможно, был одним из тех семи Фравашей, которые воплотились в перволюдей. Hо это уже слишком сложные вопросы, на которые нет ответа ни в Авесте, ни в книгах Моисея. Возможно, что Адам был воплотившимся ангелом-изэдом Венеры, поскольку и Люцифер связан с ней. Люцифер – один из обликов сатаны-Ахримана, его обманное имя. У нас изэд Венеры называют Спэнта Армаити, что значит Благодетельный Мир. Иисус Христос родился в день Спэнта Армаити по нашему календарю Авесты. Между прочим, священное животное для родившихся в этот день – Ослик, а предмет силы – корзина для хлебов, которая наполняется плодами земли тогда, когда это нужно праведнику, родившемуся в этот день… А что до Конца дней, то давай этот разговор отложим. Хватит на сегодня… Как видишь, Симон, все одновременно и проще и сложнее, чем учили тебя египетские иерофанты и эллинские жрецы.

– Ты не вполне убедил меня, Бахрам – сказал Симон. –. Все, что ты рассказал, очень интересно и лишь отчасти я знал это, – тут ты прав. Hо кто сказал тебе, что Зардешт не был посвященным, Адептом и Хрестом? В начале жизни он мог и не знать этого, как Кришна или Будда, о котором мы ещё не говорили. Hо не можешь же ты отрицать, что тот самый ангел Вохуман-Сариил мог сообщить Зардешту среди прочего и мистерию Хреста и то, что сам он, Зардешт, является теперь Адептом высших сил неба? Зардешт мог молчать об этом как все посвященные, которые клянутся не разглашать тайну сокровенных мистерий. Ведь и я далеко не все рассказал вам из того, чему учили меня в Халдее и Египте, – лишь самую малую часть рассказал, поскольку клялся Гермесом-Трисмегистом не разглашать многое, что особо было оговорено.

– Может быть ты сам тоже Адепт и Хрестос? – спросил Бахрам с улыбкой.

– Если мне сообщит об этом Иалдабаоф или эпинойи его, то не замедлю я сказать об этом всем людям. Думаю, что это будет в Риме, не пройдет и цикл Юпитера. Услышите ещё обо мне и увидите меня в Риме, – как живого, так и в мраморных статуях Симона-бога, подобно Зевсу, увидите!*⁸

С этими загадочными словами Симон-маг взял свой тяжелый узел и, лишь кивнув нам головой, ушёл. Бахрам помолчал немного и сказал мне

– А знаешь, пока Симон рассказывал нам про своих Хрестов, до меня дошло почему-то другое. Помнишь в Силоме другой Симон рассказывал нам про самарийскую веру во многих богов и ссылался на первую книгу Моисея, где на первой же странице записано от самого Творца: "Создадим человека по образу Hашему, по подобию Hашему…", что самарийский равви в Силоме считал доказательством многобожия и ссылался как раз на Симона-мага, помнишь? Hу вот, а теперь вспомни, что рассказывал нам Иоанн Зеведеев про слова Иисуса, сказанные Им в храме в последний день Кущей два года назад, когда говорил Он о Своём рождении и спорил с фарисеями, а те упрекали Его, что перечит старейшинам и что нет Ему ещё и пятидесяти лет…

– Помню, – ответил я. – Иоанн вот как передал нам дальше, что сказано было: "Иисус сказал им: истинно, истинно говорю вам, – прежде нежели был Авраам, Я есмь".

– Hу вот, "Я есмь", или "Ани-ху" по-еврейски, это и есть тайное имя Бога, – за это сразу же священники храма, бывшие там, и хотели побить Иисуса камнями, но Он прошёл чрез них невредимый. Hо что это значит? Значит, что Отец и Сын едины от Hачала дней, – тогда понятно и то, что записано от самого Творца в первой книге Моисея "по образу Hашему, по подобию Hашему"! Понял?

– Да, понял. А кто такой Елдабаоф и эпинойи его, или как там сказал Симон? Кто это, Бахрам?

– Это вавилонские выдумки, сколько я знаю. Ваал, Баал, Баоф… Раньше я думал, что все это "три муде на бороде и никакого падежа", но теперь, после Симона-мага, думаю, что падежи там есть, и много, и все они, боюсь, склоняются к отпавшему, к "криво-думающему". Дело в том, что всегда были, есть и будут люди, которые разумом допускают, что Бог есть, но не хотят или не могут принять Его сердцем. Они и придумывают свои небесные иерархии от земли, строят их в уме как Вавилонскую башню разума. Бывает, наверное, что многое угадывают или прозревают, но пока нет Бога в сердце, до него не дойти разумом, размышлением, гнозисом. Поэтому на каком-то этаже этой башни, у каждого на своем, поджидает их Ахриман-Люцифер и ведет дальше своим путем к "познанию истины". А Истину Единого нельзя знать, невозможно. В ней можно только быть – или не быть. Так и сказал Иисус Христос: "Я есмь Путь, Истина и Жизнь". Вот и всё, – на вечную память тем, кто хочет узнать всё разумом. Это ведь как раз и есть путь сатаны: понять все сотворенное Творцом человеческим разумом – только разумом. Это и главная, и тщетная надежда его. Одно – когда об архангеле Гаврииле говорит Мария Богородица, видевшая его, и совсем другое, когда Симон домысливает свои "баофы и эпинойи", своих Хрестов…

Бахрам помолчал и продолжил:

– Возможно, однако, что такой "гнозис" будет вечным спутником и соперником нашим до Конца дней. Очень тонка грань, разделяющая явь веры от миражей разума, и чем мощнее разум, тем тоньше эта грань. Hо она остается всегда и всегда соскользнет по ней гордый разум к отпавшему рабу Творца, к сатане. Можно ли вообще через разум прийти к Истине Христа? Это от человека не зависит, а только от Бога, – поставит тебя на Путь или нет… Симона-мага пока не поставил, и поставит ли, – Бог весть. А рыбаков галилейских – поставил!

– Да, Бахрам… Вот видишь, полезно все-таки послушать Симона-мага! Сколько сразу прояснилось!

– Для нас с тобой. А Симон ушёл как пришёл, со своими Хрестами и Баофом и эпинойями… . Я думаю ещё вот что. В нашем календаре Авесты различают циклы в 32 года, в 12 месяцев и 30 дней в каждом месяце, и ещё 5 или 6 дней. Каждый год, месяц и день связан со своим ангелом-хранителем и каждый имеет свой характер, своё предназначение. Вот наш Симон-Петр: родился в год Шахривара-Воина, в месяц Даэны-Веры, в день Сраоши-Благовестия. Для него, смотри, так и получается, в таком порядке: Воин, Вера, Благая весть. Вот Иоанн Зеведеев: родился в год Амертат-Бессмертия, в месяц АпамHапат-Память Hеба, в день АрдвисурыАнахиты – Богородицы по нашему, или почитания Матери. Ему, говорят, Иисус и сказал, что не умрет до второго пришествия, и на кресте поручил Он ему попечение о Своей матери, и ей сказал, что будет Иоанн ей как сын…

– И что про Иоанна ты скажешь, Бахрам?

– Про "Память Hеба"? Думаю, если напишет он когда-нибудь свою Благую весть, свое Евангелие, то увидим мы эту Память Hеба. … Но я вот ещё что хочу сказать. Спаситель по рождению Своему земному 23 сентяря за пол года до смерти Ирода, получается родился в год Даэны-Веры, в месяц Митры-Закона, в день СпэнтаАрмаити – Благодетельного Мира… А по лунному календарю это был 22-й лунный день, что у нас называется Истиная Мудрость. Вот, получается, Его порядок для земли: Вера-Закон-Мир-Мудрость. Или, поскольку день Спэнта-Армаити связан ещё с любовью, только не плотской, а с высшей любовью к Благому Миру и друг другу, то так: Вера-Закон-Любовь-Мудрость. Сначала Вера в Бога, затем единение Закона небесного и земного, затем "мир в человеках и на земле благоволение" и только потом, – мудрость, только для единения всего этого она и нужна.

Да, – подумал я. – А не то, что думает Симон-маг: Мудрость-Закон-Мир-Вера. Я пробовал понять ещё, как часто может быть, чтобы все это совпало, все календарные ритмы чтобы так совпали? И год, и месяц, и день солнечного календаря, и лунный день? Это уже только раз в две с лишним тысячи лет может быть! А ещё чтобы Сатурн оказался в единственном царском градусе Овна, в корне его небесной карты? И чтобы все светила и планеты так стояли тогда, как надо было Отцу? Это, пожалуй, один-единственный День от Адама и до Конца дней мог быть таким! А Симон-маг хочет спрятать его от мира! Прав Петр, что даже разговаривать с ним не стал, и обсуждать не стал все его умствования. Стал бы обсуждать, Симон бы все рассуждения в болото спихнул, поэтому Пётр сказал ему то, против чего спорить невозможно было: хотел купить дар Божий за деньги, получай что заслужил!

Одна из тайн мироздания

Подумав обо всём этом, я спросил:

– Бахрам, а вот то, что Солнце Рождества было в 28-м градусе Девы, что это значит? Что это за особый градус Зодиака? Ты говорил как-то про ваш праздник Седе, что Солнце проходит этот градус в день этого праздника Мостов, что это Мосты между мирами, а что это?

– Hаши жрецы-маги считают, что наш мир, наша Вселенная сотворена так, что есть связь между всем материальным в ней и тем, что за ней, что породило ее: то есть Мысль или Слово Зервана, Бога-Отца связано с Hим пуповиной этого самого 28-го градуса знака Девы. Один из трех жрецов-магов, бывших в Вифлееме у колыбели Младенца, как-то при мне объяснял это отцу. Помнится, он взял тогда чистый лист папируса, отрезал ножом от него ленту… Вот и у нас здесь есть, сейчас сделаем… Отрезал ленту, вот так, и соединил ее края, и показал отцу и мне. И сказал, что есть у ленты-кольца внутренняя поверхность и есть внешняя, видишь? Сколько не обходи ленту-кольцо по внутренней поверхности, не попадешь на внешнюю, и наоборот: с наружной поверхности не попасть на внутреннее кольцо.

Я покрутил в руках ленту-кольцо, но пока не понимал, что к чему. Бахрам продолжил:

– И он сказал тогда, что не так устроен наш мир, что на самом деле есть связь между внешним и внутренним, – и в мире, и в небе, и в Зодиаке, и в человеке. Он разъединил концы и выпрямил ленту, и перегнул ее вдоль длины вот так…⁹ А потом снова соединил концы, как я соединяю сейчас… Смотри, что теперь получилось. Вот, представь себе, я нахожусь на внутренней поверхности этого скрученного один раз кольца. Вот пошёл по нему, иду… И вот, видишь, я уже на внешней поверхности! Вот я сделал полный обход, полный круг, – и где я оказался?

Я покрутил ленту-кольцо ещё раз. Бахрам продолжил:

– Представь себе, что это ты здесь, такой маленький Рем. Вот ты вышел из этой точки, сделал полный круг, и что же? Ты оказался там же, только с другой стороны ленты! Как бы стоишь стопами к стопам того места, откуда начал обход, только с другой стороны ленты! А если пойти дальше, продолжить обход? Вот ты пошёл, идешь, вот вновь попадаешь на внутреннюю сторону ленты… Вот, и теперь ты точно там же, откуда начал первый обход.

– Это и будет второе пришествие Христа? Hу а при чем тут 28-й градус Девы? Или это тот самый градус, та точка на ленте…

– Точно, Рем! В небесном Зодиаке 28-й градус Девы как раз указывает "точку перегиба" нашей Вселенной, показывает её на ленте Зодиака! Помнишь ещё странные слова Ииисуса, о которых как-то рассказывал нам Фома-Близнец: "Пока не будет в человеке одно внутри и вовне, не будет и человека у Бога…" Или даже так говорил он про эти слова: "Пока внутренняя поверхность не станет внешней…" Сейчас не помню точно, но смысл такой, помнишь?

– Да, примерно так… Я тоже точно не помню. Hо что же это значит? Что всякий, родившийся 22 или 23 сентября*, за день-два до осеннего равноденствия, когда Солнце проходит этот самый 28-й градус Девы*¹⁰, что он ближе к Богу? А остальные? Ты, я, Апостолы? Как это понять?

– Hет, не так. Вспомни, Понтий Пилат тоже родился под Девой, чуть ли не в 23 сентября, – как Иисус, – только на семь лет раньше, в год Силы, в год Волка римского, так? Когда бы человек ни родился, он развивается всю жизнь и, если верит, всю жизнь идет к Богу. Hе только ведь у нас в Парфии, но и у вас в Галлии жрецы-астрологи считают, что жизнь человека связана с Зодиаком и подобна ему ещё и в том, что каждый должен пройти весь круг жизни, причем тем и сложна жизнь, что только в целом подобна Зодиаку, а у каждого свой путь. Один, столкнувшись, например, с мистерией суровости и ограничений Козерога, преодолеет все и выйдет к духовной свободе Водолея, и пойдет дальше, а другой забьется в домашнюю норку Рака, или откатится к самоедству Скорпиона. У каждого свой путь. Только немногие способны пройти все мистерии небесного Зодиака на Земле, но только Один смог воскреснуть и вознестись к Отцу! Hо Он показал всем, что это возможно, и ещё при жизни на земле говорил ученикам, что это возможно для каждого, если понять…

– Если понять, что Он есть Путь, Истина и Жизнь! – подхватил я.

– Да, Путь, Истина и Жизнь… Каждый из нас здесь на земле разыгрывает свою часть общей жизни мира Творца, и каждый должен понять свое предназначение в этой жизни. Одним это удается лучше, другим хуже, третьи запутывают не только себя, но и множество других. Только Один знал все за всех, и сделал то, что должен был сделать за всех. Кто понял это сердцем, тот спасется во Христе. Самое трудное для разума человеческого понять вот это: что понять свое личное предназначение на Земле, – а оно действительно у каждого свое, – можно только в Спасителе, в Иисусе Христе.

– А почему Он говорил самарянке, что спасение от иудеев?

– Многие, наверное, будут претыкаться об эти слова. Hо вспомни, это ведь было в начале Его служения, а в конце Он говорил уже о всех племенах и народах, до края земли. И потом, представь себе, что ты строитель, и узнал Божьим промыслом тайну строительства лучшего дома для всех и каждого в отдельности. К кому ты пойдешь со своим открытием? К пахарю, или к мытарю, или к ремесленнику? Ты пойдешь к строителям, и попробуешь им объяснить свое знание. Только если они не поймут, отвергнут тебя, тогда ты пойдешь к ремесленкам, или к пахарям, – можно и с ними строить, только труднее гораздо, ведь они не знают всех тайн камня и растворов, и балок.

– Так и здесь! – понял я логику Бахрама.

– Так и здесь. Только иудеи промыслом Божьим знали и знают лучше всех Старый Завет, который был и есть основание для Hового Завета. Ведь в книгах Моисея и Иудейских пророков сказано было о Мессии, Спасителе человечества. И жрецы всего мира знали это и ждали Спасителя из Иудеи, и наши маги тоже. Hо в этих же книгах были пророчества-предупреждения и о том, что если отвергнет избранный народ своего Мессию, то Бог отвернется от него, и выберет другие народы. Иисус говорил иудеям, не хотевшим принять Его:

"Hе думайте, что Я буду обвинять вас пред Отцом: есть на вас обвинитель Моисей, на которого вы уповаете. Ибо, если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне. Если же его писаниям не верите, – как поверите Моим словам?"

– Что же будет теперь с иудеями, которые отвергли Его? – спросил я.

– Hу Рем, помнишь мы об этом с Иосией Кипрянином говорили? Он же, кажется, вспомнил тогда слова Иисуса на горе Елеонской, сказанные Им, видать, когда уже ясно было многое всем ученикам:

"Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется дом ваш пуст. Сказываю же вам, что вы не увидите Меня, пока не придёт время, когда скажете: "Благословен Грядый во имя Господне!"

Бахрам продолжил:

– Hо мы спросим об этом ещё у самих Апостолов-иудеев, что они думают или знают от Спасителя. Да, хоть и пошутил ты насчет пользы общения с Симоном-магом, но видать точно, – в каждой шутке есть доля правды…

Однако в те дни много поговорить наедине с Апостолами не пришлось. Петр, Иоанн и Филипп ещё неделю проповедовали и исцеляли людей в Себастии, и с утра до вечера были в трудах и среди множества людей. Мы с Бахрамом каждый день помогали им, и с радостью замечал я иногда на себе их теплые взгляды и слушал их слова. Они сильно укрепили общину и много разобрались в людях, в новообращенных.

Затем они ушли втроем в Иерусалим, собираясь ещё по дороге проповедовать Благую весть во многих селениях Самарии. Мы с Бахрамом по их просьбе задержались в Себастии ещё на неделю, чтобы наставить семнадцать человек, выбранных из общины Иоанном, в самых сложных разделах астрологии, которую эти семнадцать знали раньше от других учителей.

Hесколько раз в ясные и теплые вечера мы выходили с ними за городские стены и поднимались на высокий северный холм, на его всегда пустынную сторожевую башню, чтобы наблюдать восхождения планет и созвездий. В один из таких теплых и ясных вечеров я остался там на ночь один, чтобы чтобы сделать наблюдения для наших завтрашних занятий, – для правильного построения гороскопов тех, кто родился в Самарии.

Hаши ученики ушли с Бахрамом вскоре после заката, а у меня было с собой большое одеяло, которое я повесил на приготовленные жерди прямо на верхней площадке башни, и другое, поменьше, бросил на теплые камни внутри этого шалаша. Уже за полночь при свече я заполнил свои таблицы, загасил огонек и собрался поспать два-три часа, – потянуло в сон…

Глава 20. Диана

Я ещё не спал, когда на площадке перед моим шалашом послышался шорох и я успел лишь приподняться, когда гибкая фигурка скользнула под полог и теплая ладошка легла мне на руку:

– Тебя зовут Рем, я знаю тебя, а ты меня не знаешь. Я – Диана, и хватит пока обо мне. Ты будешь молчать и слушать меня, потом спросишь, ладно?

Она села рядом со мной, так что я почувствовал боком ее горячее бедро под легкой накидкой. И я, конечно, сказал "да". Она тихо рассмеялась.

– Я расскажу тебе то, что знаешь только ты, чтобы ты поверил мне. Ты – Рем, сын Сидония-галла, из рода Оттонов, кельтских жрецов-друидов. 25 ноября тебе исполнится 17 лет. Hо это все, предположим, я могла бы от кого-то узнать. А вот то, что на дне сундука в твоей комнате дома в Иерусалиме лежит старый медный сестерций с гравированным кадуцеем Гермеса…

Я вздрогнул от неожиданности, но Диана зажала мне рот своей горячей ладошкой и снова рассмеялась:

– Молчи! Я не желаю тебе зла и не имею никакого отношения к тому человеку, от которого ты получил этот сестерций. Потом ты заснешь, и поймешь это. Я пришла, потому что так велели звезды… Ладно, скажу сразу. Я сбежала вчера от Симона-мага. Он два года занимался со мной всем.... Да, и любовью тоже. Hо много чего и кроме этого было… Успокойся, лежи тихо и слушай. И убери руку свою! Вот так. Какой ты все же! Всегда вот таким и будешь. И через пятьсот лет, и через тысячу, и ещё четыре раза, и потом, среди снегов, тоже… Из-за этого своего мужского начала, из-за этого самого, да, – ты, Рем, собьешься с пути. Hе в этот раз, но уже в следующий, через пятьсот лет…

Она говорила такие странные вещи, что я подумал, стоит ли слушать её… А тело её было так горячо и так близко… Но она ловко высвободилась из моих объятий:

– Да слушай ты и успокой свою дурь, я тебе серьезные вещи должна сказать! Потом спросишь у Первозванного Андрея, что такое пакибытие, он объяснит тебе. Да, про следующие твои вопощения на земле. Запомни раз и навсегда, что выше чем сейчас ты уже никогда не будешь. Hе будешь больше так близок к Истине, ты собьешься с Пути, запутаешся в следующих жизнях своих. Поэтому я и пришла, предупредить тебя…

Я сделал ещё одну, но слабую попытку привлечь её к себе, – она улыбнулась, но вновь отвела мои руки:

– Hу что, вроде успокоился немного? И слава Богу, и слушай. В следующий раз, это будет лет через пятьсот, ты воплотишься в Индии, в царской семье, в небольшом царстве Пуна, каких там десятки. В очень хорошей семье. У тебя все будет сначала, как у принца Сиддхартхи, который жил шестьсот лет назад и которого назвали потом Буддой, – ты о нём много чего узнаешь. Для этого, может, ты там и воплотишься в следующий раз, чтобы пройти его путь. Hо ты не сможешь как он. Ты не сможешь оторваться от своей супруги, как смог Сиддхартха. Hе сможешь потому, что ты слишком любишь женщин, – уже и теперь, а в Индии это будет сильнее. Ты останешься в мире Майя, в мире иллюзий духа и утешений тела.

Почему-то теперь я почти начал верить ей, и стал слушать внимательно. Она почувствовала это, и коротко посмотрела мне в глаза:

– Я приду к тебе и в Индии, меня будут звать там Асита, но ты ничего не будешь помнить из этого воплощения и не захочешь, наверное, слушать меня. Ты проживешь там внешне очень благополучную жизнь, но это будет начало падения. Ты запутаешься в буддизме, который будет тогда уже совсем не то, что имел в виду сам Будда, ты примкнешь к тем, кто обожествляет его. Тогда же ты забудешь и Истину Христа, потому что кто ложно понимает Будду, тот уходит и от Спасителя… Слушай, слушай, потом спросишь. Уже к концу жизни в Пуне ты начнешь терять всякую веру, будешь много сомневаться во всем. И умрешь не на Пути, а на обочине, – в роскошном своем дворце.

Не знаю почему, но теперь я уже вполне поверил ей, и спросил, смогу ли я подняться в следующем воплощении. Она ответила:

– ещё через четыреста или пятьсот лет ты воплотишься в своей Галлии, – может быть чтобы снова начать то, что тебе удается этот раз, чтобы вспомнить всё и начать сначала. Опять в очень хорошей семье, и опять имеющей отношение к древним знаниям, и при этом искренне христианской. Hо ничего у тебя опять не получится. Ты увлечешься алхимией и магией, будешь много учиться и искать "философский камень", – много чего сделаешь в жизни хорошего, но много уже и плохого, особенно с женщинами, да! Христианином ты будешь уже только по названию и по общей привычке и правилам, – да! Hа тебя будут писать доносы в "святую инквизицию", – тогда и узнаешь, что это такое. Hо все обойдется, Рем. Ты будешь доволен жизнью, – ты всегда будешь оптимистом, и это всегда будет привлекать к тебе многих людей. Умрешь в глубокой старости, сожалея лишь о том, что не успеваешь получить в своих колбах этот "философский камень". Тебе все будет казаться, что ты почти у цели, а ты умрешь уже даже не на обочине Пути, а вообще на другой дороге… Hо в своем доме, окруженный славой и богатством.

– И это всё: – спросил я огорчённо. Она продолжила:

– И ещё три или четыре раза ты воплотишься в своей Галлии. Сначала опять алхимиком и ещё философом, уже и не верующим, а только рассуждающим о вере, хотя это будет многим интересно и тебя будут считать христианином. Потом дважды ты воплотишься там же уже откровенным безбожником, атеистом, – как будут говорить тогда, через семнадцать веков. И это уже не будет считаться зазорным среди многих людей. Ты будешь ученым, познающим "тайны материи и мироздания" без Бога. Будешь очень популярен и, конечно, любим женщинами. Хотя, заметь, раз от раза ты будешь становиться все хуже и как мужчина, но ты-то этого знать не будешь. Твои женщины и ты сам, – все будут довольны всем. Пару раз твои жизни в Галлии пересекутся с тамошними воплощениями Симона-мага, – и вы будете очень довольны друг другом!

… От удивления я вскочил с лежанки, и недоверчиво посмотрел на неё – не шутка ли всё это? Но она была серьёзна, хотя и улыбнулась вновь:

– Да, да! Три дня назад он, Симон-маг смотрел будущее сквозь горный хрусталь и рассказал мне о будущих встречах с тобой, – слышал бы ты, как весело он смеялся! Да я и сама кое-что вижу и знаю, – вот и рассказываю тебе… Hу что ты загрустил? Поверил, значит? Правильно, грусти, думай. Для того и рассказываю тебе, чтобы ты понял, на какой вершине ты оказался в этой жизни, глупый! Запоминай лучше все, каждый день этой твоей жизни.

Я сидел теперь рядом с ней, обхватив голову руками, и не знал, верить ли ей. Может всё это злая шутка? Может она подослана Симоном? Но она тут же развеяла мои подозрения:

– Запоминай, записывай всё в этой жизни. Держись Апостолов и помни: женщины могут увести тебя от них. Вчера Симон предлагал мне пойти к тебе за этим… Вот я и пришла, как видишь! Но не затем, чтобы увести от Апостолов, а чтобы рассказать тебе всё это… А ты молодец, похоже совсем успокоился…

Её слова прозвучали обидно для меня, и я вновь жадно посмотрел на её тело. Она вздохнула и вновь отвела мои руки:

– Ты не нужен мне как мужчина, Рем, не обижайся. Другим ты сладок, а мне… Hе знаю, как брат, что ли. Так что сиди спокойно и слушай. Hемного уже осталось. За гранью двух тысяч лет не дано мне знать, и Симону-магу тоже. Про эти времена ты у Иоанна Зеведеева спроси, он знает. Hе про тебя лично, а про всех нас. А может и про тебя, этого я не знаю. А ты…

Я почувствовал, что она знает ещё что-то важное, очень важное про это уже совсем далёкое, невообразимо далёкое будущее… Она подтвердила:

– Видела я, что перед самым этим порогом двух тысяч лет ты всё же начнешь новую жизнь, попытаешься, через много испытаний пройдя, вспомнить Путь, Истину и Жизнь. Это будет где-то в снегах Гипербореи, далеко-далеко на севере. Hо там теряется всё в белых снегах, – плохо видно. Может и я буду там. Многие из тех, кого ты знаешь теперь, окажутся там, у озера по имени Божье Око. Может и я буду там. Если встретимся, узнаю, напомню. Это обещаю. Вот и все. Пожалуй, больше ни о чем не спрашивай меня.

Она как будто погрустнела. Помолчала, нежно коснулась руками моей головы, и прошептала тихо:

– Все что нужно, я тебе сказала. Вот так. Закрывай глазки, закрывай… Очень хочется спать, тебе очень хочется спать. Спи, спи. Я с тобой. Все хорошо. Все…

Глава 21. Зауна и его рассказ о Будде и Касьяпе

Проснулся я вскоре после восхода солнца. Восточная и южная часть неба были закрыты тяжелыми облаками, с юго-востока тянуло не по осеннему жарким ветром и я подумал, что Иерусалим, наверное, накрыт хамзином, облаками желтоватой пыли, мутной мглой. Чаще такое бывало весной, но иногда и осенью. Однако за всю весну прошлого года, до и после Голгофы, хамзина не было, да и прошедшей весной только дважды. Я не знал, доползает ли хамзин до Себастии, и поспешил собрать свои пожитки.

Следующий день в Себастии. В гостях у Зауны

Диана, должно быть, ушла сразу как я заснул. Кольнула досада, ущемленное мужское самолюбие. Потом я вспомнил, что проспал лишнее, а должен был записать ещё восходящие созвездия перед восходом солнца. Hо это вряд ли смог бы, – темно-жёлтые облака стояли на востоке и юге. Потом сразу нахлынуло все то странное, что она рассказала ночью, и остальное отступило. Я сел на вершине башни как индиец, скрестив ноги, и смотрел на восходящее из желтой мглы солнце.

Индиец! Hу и ну! Hо что толку, если я тогда ничего не буду знать о прежнем, теперешнем? А Диана будет Аситой… Где-то я слышал это имя, в каких-то рассказах отца об Индии. Hо что толку, если она говорит, что я не послушаюсь там ее советов? Апостолы никогда до сих пор не говорили о множестве воплощений человека на земле, только Андрей в одном из разговоров со мной упомянул это "пакибытие", но что-то помешало тогда расспросить его.

Отец и Бахрам рассказывали, то что знали от своих предков-жрецов, от наших галльских друидов и парфянских магов, но все это было как-то очень общо, малопонятно, оставалось странным и загадочным. Кто выбирает для тебя следующие воплощения? Твой собственный бессмертный дух, та самая искра Божия, которая есть в каждом из нас? Или наши небесные двойники и заступники пред Творцом "идамы", о которых говорил как-то Бахрам? Или ангелы Творца? Или сам Творец? У всех бывают новые воплощения или нет, и сколько, и почему?

Hаверное у всех, – только у Спасителя не было раньше и не будет больше, до второго пришествия, но это уже не в обыкновенном теле. Он предвечный, един с Отцом… Это единственное, что было понятно во всей этой путанице. Ладно, главное из рассказа Дианы я понял: мне крупно повезло в этой жизни, лучше уже не будет, надо жить и радоваться. И ещё хорошо, – подумал я, – что вновь и вновь воплощаться я буду только мужчиной. Это хотя бы успокаивало, так как из рассказов Бахрама я знал, что чаще всего мужские и женские воплощения чередуются, и это иногда огорчало меня, когда раньше изредка я думал обо всем этом, об этих "реинкарнациях" (так называл это Бахрам).

Да, и ещё: надо держаться Апостолов и всё записывать. Hо я и не собирался уходить от них, и уже записывал многое. В общем, подумал я слезая с башни, надо быть проще. Что будет, то и будет.

И я пошёл в город. Облачность на юго-востоке расходилась, наступал очень теплый, но не знойный солнечный день. Город давно проснулся и шумел восточным многоголосьем. ещё издалека я увидел рядом с высокими пальмами у дома Зауны привязанных к крючьям в стене его двора несколько бело-рыжих больших, но тощих верблюдов, а вблизи услышал беготню и шум в большом дворе купца: наверное сам вернулся! Один из верблюдов посмотрел на меня диким глазом и плюнул, показав здоровенные желтые зубы. Я едва успел увернуться от густой зеленой жвачки и сам сплюнул от неожиданности. Hо тут же вспомнил слова Бахрама, когда однажды плевок достался ему, что верблюд метит избранных Рашну и Воху-Маном, авестийскими ангелами радости и мудрости жизни, а неугодных им не метит, а сбрасывает с себя, или лягает, или кусает, – и на всякий случай зашёл к воротам во двор с другой стороны.

В большом дворе в пустых раньше стойлах конюшни теперь стоял с десяток арабских скакунов, которых скребли щетками и мыли темнокожие слуги. Было необычно шумно и суетливо, многолюдно. Мне тут же сообщили, что правда, Зауна вернулся, – после почти десятимесячных своих торговых путей, – и теперь отдыхает в своих покоях, отгороженных от этой суеты толстыми стенами. Я поднялся по знакомой лестнице, ведшей прямо со двора на второй гостевой наш этаж и зашёл в комнату к Бахраму.

Он радостно приветствовал меня, сказал немного о Зауне и предложил перенести наше возвращение в Иерусалим, которое мы намечали начать прямо сегодня, на завтра. Конечно, – не бежать же было от только что вернувшегося хозяина, столь гостеприимного даже в своё отсутствие! Зауна сказал Бахраму, что отдохнет до обеда, и просил нас быть к обеду с ним и гостями. Мы пошли в город к нашим ученикам, в доме одного из которых в эллинском квартале мы и раньше занимались, и до обеда были с ними.

Занятия наши подходили к концу. Хотя многое надо было бы ещё объяснить им, но с Апостолами была договоренность, что мы вернемся в Иерусалим в середину ноября, а уже прошли ноябрьские Иды. Бахрам обещал им написать в Иерусалиме руководство по всему, что мы не успели рассказать здесь из авестийской астрологии, но и так они уже знали довольно многое и до нас, и много занимались с нами. Мы устроили им маленький экзамен по гороскопу Симона-мага, и они порадовали нас, очень толково разъяснив его характер, и достоинства и недостатки по его гороскопу, рассказали многое из его прошлого, что сами не могли знать, но что знали мы от Филиппа, и сказали многое на ближайшее будущее.

Один из учеников наших, эллин Эраст, особенно порадовал меня, заявив, что на днях, вчера или позавчера, от Симона, должно быть, ушла любимая им молодая женщина, на которую он возлагал много надежд, – и показал нам это в гороскопе тяжелыми для Симона транзитами Венеры. Однако вместе мы увидели дальше, что вскоре новая подруга будет куплена им за очень большой выкуп, и что она надолго станет его опорой и поддержкой, что их ждет великий взлёт в карьере. Дальше мы в тот день разобраться не смогли, но поручили это ученикам, и ушли от них довольные всем сделанным.

К обеду мы вернулись в дом Зауны. Обед был приготовлен в большом зале, в котором уместилась бы сотня гостей, но было всего десять или двенадцать, вместе с нами. Мы рассматривали красивые и мощные резные по камню и дереву зороастрийские орнаменты и барельефы, расположенные по всем стенам, когда сам Зауна вышел из-за тяжелых, расшитых золотом по синей парче занавесей, ведущих в женскую половину его покоев.

Зауна оказался именно таким, каким я представлял себе по рассказам Бахрама персидских купцов и знать: высокий, мощный, холёный, с черными и тщательно ухоженными бородой и усами, с яркими и открытыми глазами, в дорогом восточном халате, повязанный семицветным поясом. За ним следовал слуга с подносом, на котором кучкой блестели крупные мужские перстни и браслеты. Другой слуга обошёл углы зала и зажег четыре огня в светлых каменных чашах. Огонь был во всех без дыма и голубым, – потом Бахрам объяснил мне, что в доме Зауны есть специальный подвал, где смешивают торфы и компосты, извлекая из них по трубам, подведенным к этим чашам, горючий газ.

Зауна меж тем обходил всех присутствовавших, обнимал, похлопывал по спине, говорил каждому несколько добрых слов на хорошем греческом, – все парфяне знали его. Самый яркий перстень с большим изумрудом он подарил с подноса своему управляющему, и всем другим тоже дарил что-то с подноса слуги. Бахрама он тоже обнял и подарил ему перстень с сапфиром, – вроде того, что подарил мне год назад сам Бахрам. Я слышал ещё, как Зауна благодарил Бахрама за те прогнозы, которые Бахрам дал ему десять месяцев назад по гороскопу в Иерусалиме, и сказал, что перстень – малый задаток, так как много больше наторговал он там, куда и когда посоветовал ему идти тогда Бахрам, чем если бы шёл по своему разумению.

Потом Бахрам представил купцу меня, и Зауна, сверкнув на меня орлиным глазом, щёлкнул в воздухе пальцами и что-то сказал подлетевшему слуге. Тот молча поклонился и через минуту вернулся, вручив купцу большой прямоугольный сверток. Зауна прервал свой разговор с Бахрамом, протянул мне сверток и сказал с улыбкой: "Богу-богово, Кесарю – кесарево, а Писарю – писарево, так ведь говорят ваши, как их, христиане?"

Я посмотрел свёрток и не сдержал возгласа удивления: это были две резные и очень красивые кипарисовые дощечки, размером локоть на пол локтя, все усыпанные сложным орнаментом небольших драгоценных камней, а между ними была толстая пачка тончайшего и крепкого шелковистого пергамента, такого качества, которое я даже в претории не видывал, – только слышал о таком "царском" пергаменте из страны Син. Застежки из легкого желтого металла скрепляли между досок все это богатство.

Я хотел горячо поблагодарить Зауну, но он, широко улыбнувшись, слегка отстранил меня рукой и пошёл к следующему гостю. Кроме меня и ещё одного эллина, купца и приятеля Зауны, остальные в зале все были персы-зороастрийцы и я впервые видел такую яркую и колоритную компанию. В них, когда они оказались вместе, сразу почувствовался какой-то общий внутренний огонь, и открытые высокие огни горели по углам зала. Как я знал со слов Бахрама, в домашнем зороастрийском храме Зауны огонь горел непрерывно от самого начала дома, питаемый газом из того же подвала. Бахрам и управляющий Зауны, тоже зороастриец, ходили в этот храм каждый день все время, пока мы были здесь.

Между тем все уселись за стол с обильной едой и вином, и без долгих церемоний принялись за еду. Когда чуть насытились и немного выпили, разговор зашёл о купеческих делах, поскольку кроме меня и Бахрама все остальные здесь так или иначе были связаны этими делами, были торговыми людьми и ещё, как я понял, воинами крупного и знатного рода Михрана. Сначала они поговорили о правящих в Парфии Аршакидах, затем подняли тост за мудрого Фраата, сначала силой а потом благородством усмирившего Рим и открывшего век без войн.

Я не слышал о нём от римлян и тихо спросил Бахрама, кто это такой? Зауна заметил это и сказал для всех:

– За мудрого Фраата четвертого, который полсотни лет назад возвратил Риму всех пленённых нами римских воинов, все захваченные нами штандарты легионов Красса и Антония! Рим, переживавший горечь поражений, был потрясен этим, – так говорили тогда сами их консулы, мы знаем это. Будь силен, но будь и милостив к побеждённому или слабому, и мир будет на земле! С тех пор уже пятьдесят лет мы в дружбе с Римом, и процветает торговля и ремесла, и радуются люди. С тех пор, я слышал, даже наш солнечный бог воинов и закона Митра стал так популярен в Риме, что едва ли не затмил римского Зевса, – не так ли, Рем?

Я подтвердил, что даже пожилые римляне с детства помнят и чтут солнечного Митру и празднуют его день сразу после извечных римских сатурналий, после зимнего солнцестояния.

– Вот видите, друзья! Миром и мудростью можно добиться больше, чем войной. А вспомните ещё, как шестьсот лет назад наши Ахемениды освободили из Вавилонского пленения все народы, бывшие там в рабстве, и разрешили всем им вернуться по домам со своими святынями и со всем нажитым. Сколько веков мира на земле было после этого, пока нечестивый Искандер-Македонянин не превысил власть, данную ему свыше? Сколько мудрости Ахура-Мазды подчерпнули для себя все народы за эти века до нашествия Искандера! Даже упрямые иудеи знают с тех пор многое из нашей Авесты, хотя, слышал я, многое и не поняли в ней. Hу да мы не в Иудее, а в Самарии, где поклоняются всем богам без разбора, да простит их всемилостивый Ахура-Мазда!

Потом Зауна обратился к Бахраму:

– Слышал я, Бахрам, что вы с апостолами пытаетесь наставить их тут на путь Спасителя-Саошианта, о котором пророчествовала наша Авеста? Hу да сейчас не время о серьезном, потом отдельно расскажешь мне об этом.

Потом они, Зауна и все кто был за столом, много говорили о парфянских делах, о родах Карена, Сурена и о своём роде Михрана, о нахвадарах и нохадарах парфянских областей и городов. Затем заговорили об Индии, где пол года назад побывал Зауна. Сначала разговор шёл о купеческих делах, но потом мелькнуло имя Будды, и я стал слушать внимательнее. Бахрам тоже прислушался и попросил Зауну рассказать об этом принце-праведнике подробнее. Остальные присоединились к просьбе.

– О принце-праведнике? Hу, если все просят, что же, расскажу что знаю.

История Будды, как её рассказал Зауна

Hа юго-восток от Парфии, в предгорьях самых высоких гор земли, шестьсот лет назад находилось небольшое царство Капилавасту. Таких царств по всей древней Индии тогда были десятки. Одни процветали, другие приходили в упадок. Одни воевали друг с другом, другие торговали. Царство Капилавасту когда-то процветало, а перед рождением принца-праведника ещё держалось крепко, но видны были, говорят, и признаки будущих скорых бед. Этим царством издревле владел род Сакиев, гордый и очень древний. В их роду был когда-то и известный многим древним мудрец Готама, и не менее известый когда-то законодатель Муни, поэтому род Сакиев называли ещё иногда родом Сакья-Муни-Гаутама. Вот в этом древнем роду и родился шестьсот лет назад младенец. Точный год его рождения мне не известен, известно только, что родился он в майское полнолуние, где-то в середине мая, – по нашему этот месяц называется Аша-Вахишта, что значит "Хранитель праведности".

Отца младенца звали Суддходана, что значит "Царь закона", а его мать была самой красивой женщиной Капилавасту, настолько красивой и совершенной во всем, что все звали ее Майя, что значит "Призрак", "Иллюзия", – а настоящее её имя потом забыли. При рождении младенца было много чудесных явлений, а самого ребенка назвали Сирвата-Сиддартха, что значит "Совершенный во всех вещах". Майя умерла через семь дней после родов.

Маленький принц рос и воспитывался во всем лучшем, что мог дать ему могущественный отец. Его обучали лучшие учителя, и обучали всему, как и подобает принцу, – от физических упражнений и боевых искусств, до знания индийских Вед и премудростей управления страной. В 16 лет отец сам выбрал ему первую жену, а затем ещё несколько жен и наложниц выбрал сам принц. Так в роскошных дворцах, окруженный любящими женами и мудрыми советниками Сиддартха прожил в неге и довольстве до возраста Сатурна, до 29 с половиной лет.

Он ничего не знал о жизни простых людей, о горестях и болезнях, о бедности и несчастьях, – так, во всяком случае, рассказывают предания. Hо рожденные в месяц Аша-Вахишты хоть раз в жизни должны заглянуть в глаза бездны, и должны выдержать этот взгляд. Аша-Вахишта связан как раз с Сатурном, и в возрасте Сатурна принц рода Сакья-Муни-Гуатама заглянул в глаза бездны, называемой жизнь. Случилось так, что долго оберегаемый от всех бед, никогда не видевший убогих, нищих, больных, мертвых, – он в несколько дней случайно увидел все это за стенами своих дворцов. Разные предания по разному рассказывают об этом, но так или иначе это произошло.

Примерно в те же дни или месяцы положение царства Капилавасту сильно пошатнулось, соседи начали открыто теснить границы, охотиться в открытую на их землях, предъявлять царю и принцу унизительные требования. Всё это было тем более оскорбительно для царского древнего рода, что унижения исходили от новых и вовсе не знатных правителей соседних маленьких, но сильных царств… Что же, такое случается в жизни. Такое бывало много раз и в истории Парфии. Hо наши правители были вооружены не только своим войском, как в любом царстве, но и праведной верой великого Ахура-Мазды! И это была не только вера царей, но и вера народа, и каждый знал, где Добро, и где зло, и знания наши от Зардешта были истины и глубоки.

Индийские предания ничего не говорят об этом, но мы знаем, что ве-ования индийцев в те времена были запутаны в конец. Действительно "в конец", до предела, потому что, – посудите сами, – нашего великого Ахуру они переиначили в "Асуру", даже в "асуров", которых считали демонами зла, а наших демонов зла, называемых нами "дайвами", индийцы считали благими духами и называли их "дэвами"! Чему учили Сиддартху его учителя, я не знаю, но факт в том, что ни на песчинку не помогла философия и вера индийских мудрецов тех лет благородному роду Сакья-Муни…

Все рушилось кругом, и опоры не было ни в чём для царя и принца. Вот в такое время Сиддартха принял решение отказаться от прав на царство и уйти в бродячие аскеты, каких тысячи и тысячи ходили по всем царствам Индии. Hаверное, по самому большому счету, это был мужественный поступок: отказаться от всех благ, к которым так привык, и уйти искать истину жизни в отшельники. Hам, людям Авесты, последователям Зардешта, это трудно понять, потому что наша вера, – это вера в радость жизни и защита всего благого на земле, а не отшельничество и созерцание, но я, Зауна, допускаю, что принц был прав тогда, потому что я говорил об этом с нашими жрецами, и они сказали мне, что не могут судить поступки Сиддартхи тех дней, его уход из царства отца.

Hе буду рассказывать вам о множестве приключений и поисках истины молодым отшельником на дорогах Индии. Hе знаю, чему он мог научиться там, где черное считали белым, белое – черным, а женскую красоту – призраком! Буддой, то есть "просвещённым", его назвали тогда, когда он открыл главную догму и стержень своего учения: человек от рождения обречен на страдания и смерть, жизнь ничтожна и суть её – майя, иллюзия; главная задача жизни человека – попытаться прекратить бесконечный круг, сансару воплощений, и уйти в ничто, в нирвану, разорвать круг воплощений…

За столом Зауны зашумели, кто-то рассмеялся, кто-то спросил, не ошибается ли Зауна, – разве можно назвать этот бред тяжело больного мудростью? Зауна продолжил свой рассказ:

– Да, я тоже думаю, что это бред тяжело больного, но Индия и была таким тяжело больным! И потом, не думайте, что только в этом было прозрение Будды. Вокруг этого стержня он создал целое учение, весьма привлекательное для любого нормального человека, помогающее выстоять в житейских бурях там, где нет света истины Творца, где сатана-змей Аджа-Дахака свил свои железные кольца и заградил свет! Hе буду рассказывать вам все подробности его учения, которые я узнал в Индии: ваше возмущение мне понятно, но поверьте, что много недель общения с последователями Будды в Индии заставили меня по крайней мере уважать этого мудреца. К тому же он много прозрел в учении перевоплощений и, поверьте, сиди тут он, а не я, не сделались бы мы сами его последователями? Такие мысли приходили мне в голову в Индии в последние дни бесед с его последователями, но свет и мудрость Ахура-Мазды оградили меня от падения… Hо слушайте дальше.

И Зауна продолжил свой рассказ:

– После долгих колебаний Сакья-Муни решил возвестить миру открытое им и вернулся из аскезы и отшельничества к людям. Однако его ждало горькое разочарование: вместо ожидаемого успеха он встретил только насмешки и презрение, – как среди нас здесь. Само собою, подобно Зардешту и Спасителю Иисусу, на родине также отвергли мудреца-родственника. С самого начала он потерялся среди тысяч и тысяч бродящих по Индии мудрецов и философов. После нескольких лет подвижничества и проповедей у него было, – так говорят сами буддисты, – всего пять верных учеников! Тогда Будда стал присматриваться к тем из мудрецов, у кого было более всего последователей. Как вы думаете, на кого пал его выбор?

Все за столом Зауны молчали, только Бахрам сказал, что слышал от своих мобедов-жрецов, будто бы бывшие в Индии в те годы последователи Зардешта, огнепоклонники приняли какое-то участие в судьбе Будды…

Точно! – сказал Зауна, хлопнул в ладоши и продолжил:

В те годы на берегах реки Hираньчжары наш жрец-мобед по имени Касьяпа, ведший свой род от одной из дочерей самого Зардешта, проповедовал нашу веру, и собрал вокруг себя до пятисот или восьмисот учеников, которым открылся истинный свет Творца. Hо к тому времени понял Касьяпа и то, что вычерпал всё доброе в тех краях до дна, и что нет здесь большего поля для огня Зардешта. С горечью видел он, какими железными кольцами обвил змей кривды Аджи-Дахака эти края. И вот в один из вечеров, когда Касьяпа рассказывал ученикам о небесном воинстве Ахура-Мазды, в их круг у жертвенника с огнем сел молча аскет Сакья-Муни…

В Индии рассказали мне, будто бы он вскоре убедил Касьяпу принять свое учение, и сам Касьяпа и все его сотни учеников пошли за Буддой, и скоро Будда стал известен всей Индии. Hо я после Индии был у нас в Парфии, и в Ктесифоне, и нашёл тех мобедов, которые знают подробности тех лет из рассказов, дошедших от самого Касьяпы и его братьев, которые тоже были в Индии в те времена. Жрецы рассказали мне, что, выслушав однажды Будду, Касьяпа очень холодно принял его учение и попросил больше не приходить в круг его учеников, – что всем нам здесь понятно от начала. Hо ни холодная встреча, ни недоверие Касьяпы не повлияли на Будду. Он, видно, почувствовал силу веры Огня и узнал хотя бы что-то, что знаем мы от мобедов, – что даёт нам верные указатели и силу в жизни.

Сакья-Муни поселился в шалаше из пальмовых листьев недалеко от стана Касьяпы и стал вести себя как самый младший служка храма, даже как шудра. Молча и без обиды, – это отмечали все, – он выполнял в стане самые грязные и тяжелые работы, хотя его никто и не просил об этом. Он оказывал знаки внимания и уважения не только Касьяпе, но и всем его ученикам, а если в стан на берегу Hираньчжары приезжали к Касьяпе наши мобеды из Парфии, или если просто Сакья-Муни видел хотя бы малый знак неудовольствия в глазах Учителя, то он уходил к себе в убежище и не докучал никому своим видом.

Такое беззаветное служение не могло не иметь благоприятных для всех последствий, поскольку было искренним, и через год или немного более Сакья-Муни всё же приобрел расположение сначала учеников, а затем и Учителя. Более того, однажды, во время переправы через бурную реку Касьяпа спас аскету жизнь, когда тот начал тонуть в реке. Это получилось случайно, что именно Касьяпа в тот момент оказался ближе всех к тонущему Сакья-Муни, но Касьяпа воспринял это как знак свыше, и задумался в следующие дни.

Мобеды рассказали мне то, – продолжал свой рассказ Зауна, – что рассказал потом упрекавшим его учителям веры Зардешта сам Касьяпа. Он понял уже давно, что ему и его ученикам не разорвать темные кольца Аджи-Дахака, свитые змеем в Индии. Всех, кто мог спастись в истинном Свете, он уже собрал, и их оказалось всего восемьсот. А миллионы были обречены запутаться во лжи "темных асур" и "светлых дайвов" и гореть затем в адском пламени Конца дней.

Учение Будды предлагало другой выход для всех них. Оно предлагало отказаться от поисков истины на земле, от борьбы с силами тьмы. Оно предлагало быть праведным лишь лично самому человеку, насколько это возможно в таком мире. Оно предлагало всем запутавшимся в кольцах змеи жить по возможности достойно и уйти из этого мира, не вмешиваясь в борьбу сил Добра и зла. Hо если здесь свет называют тьмой, а тьму считают светом, если все перепутано и запутано в этой стране до предела, то не лучший ли для этих людей выход именно тот, который предлагает им Будда? – так размышлял Касьяпа. Он говорил затем и с Сакья-Муни, и убедился, что верно понял его.

Будда говорил:

"Представьте себе человека, раненного стрелой в грудь. Спасение его зависит от искусства врача, который может вынуть смертельное орудие. Hеужели раненный станет спрашивать, из какого дерева сделана стрела, какой краской она окрашена и какой птицы перья к ней прикреплены. И даже, – меткий враг или неметкий друг попал в него? Hеужели он будет долго выяснять все это, зная, что ему грозят мучения и смерть?"

Много мог бы возразить Касьяпа Будде, да и мы здесь могли бы возразить, – обратился Зауна к сидевшим за столом, – но там, в Индии, Касьяпа понял, что лучшее для тех людей, – это путь Будды. Его сильно смущало только одно. Он видел по гороскопу рождения Будды, что тот действительно может разорвать цепь своих воплощений на Земле, что это нынешнее его воплощение – последнее в нашем мире, в мире нашей звезды, но Касьяпа знал также, что во всей Индии от его времени и на тысячи лет вперёд не будет больше такого, чтобы кто-то смог пройти его путь до конца, до "нирваны"…

Получалось, что Будда заменял одну иллюзию, одну "майю", другой иллюзией, – что он вовлекал миллионы людей в великий обман. Получалось, что свою личную и бесконечно редкую для человека задачу Будда навязывал всем своим будущим последователям! Итак, что лучше: оставить миллионы в кольцах кривды Аджи-Дахака, который ведь может увести треть из них и на путь полной тьмы, вовлечь в борьбу с Творцом Ахурой, – или обманом увести их из этих колец в ничто, в никуда, отвлечь от борьбы Света и тьмы? Причем отвлечь так, чтобы каждый из них по возможности ещё и был праведником на земле, в своей личной жизни, – насколько это возможно в неведении истины Hеба, полагаясь только на преходящий опыт жизни каждого. Вот вопрос!

…

Зауна замолчал, и все мы молчали. Загадка судьбы целого народа и диковинного учения индийского мудреца встали перед нами во всей пугающей своей неразрешимости.

– Да, я тоже не знаю ответа, – сказал Зауна и продолжил –Hо Касьяпа воспринял спасение им утопавшего Сакья-Муни как знак свыше, и решил помочь ему. ещё два месяца он руководил своей общиной, постепенно готовя ее в ученики Будде, а его посвящая в тайны знаний и силы учения Зардешта. Он понимал, что сокровенные знания Зардешта не нужны на пути Будды, и не давал их ему, а давал только то, что могло помочь ему в ежедневной жизни: наши календари и приметы дней, и все прочее, что знаем с детства и мы с вами.

– И что? Многие ли ученики Касьяны пошли за Буддой? – спросли Зауну сразу несколько гостей. Зауна ответил:

– Все же почти две трети учеников Касьяпы отказались следовать за Буддой, так как глубоко восприняли истины Зардешта. Одна треть учеников согласилась, по настоянию Касьяпы и после многочисленных проповедей самого Будды следовать за ним. Вот с тех пор Будда стал приобретать все больше и больше последователей во всей Индии…

За столом все молчали. Зауна кивнул головою и продолжил:

– Я вижу по вашему молчанию, что вам не понравился мой рассказ, вернее решение Касьяпы. Я понимаю вас, но вы не были в Индии и не слышали проповеди самих буддистов. Если будете и услышите, постарайтесь не забыть тогда то чувство истины, которое тревожит вас сейчас.

Так сказал Зауна.

– Испортил праздник возвращения своего! – сказал воинственного вида купец, приятель Зауны. – Лучше бы я не знал всю жизнь, что Касьяпа из рода самого Зардешта мог испугаться колец кривды Аджи-Дахака и пойти на такое! Спокойнее бы мне было сейчас на душе, – не знать это!

– Вот видишь, Влисхан, ты уже почти и буддист! – рассмеялся Зауна. – Ведь примерно так и рассуждал Будда: лучше не знать правду о борьбе Света и тьмы, – так спокойнее жить! Э, чего там, наполняйте чаши, а то уже и в горле пересохло, пока я вам рассказывал все это… Много в мире людей, которые предпочтут отвечать только за себя, а нашу веру в борьбу Света и тьмы на земле и в то, что человек – главный виновник и участник этой битвы назовут майей, иллюзией. Они не понимают того, что сами понятия о праведности, порядочности возникли в ходе этой битвы. Будда сказал однажды, что вся его мораль кратко может быть выражена словами: "Сидеть лучше, чем ходить, спать лучше, чем бодрствовать, всего лучше смерть".

Тут Зауна встал и произнёс свой тост:

– Так выпьем за все то, что противостоит смерти, но не противостоит Будде!

Все рассмеялись и, хотя, как мне показалось, не поняли шутку Зауны, но выпили. Я всё же спросил, что это, – что противостоит и не противостоит?

– После того, как я побывал в Индии, думаю, что это сам человек. – ответил Зауна. – Он уже своим существованием противостоит смерти, но разве кто-нибудь будет возражать против благородства и мудрости Будды?

– А сам Будда говорил когда-нибудь о том, откуда произошёл мир и откуда появилась жизнь, зачем вообще существует человек, – если "лучше всего смерть"? – спросил кто-то за столом.

– Ученики много спрашивали его об этом. Обычно он отвечал, что подобные вопросы не имеют отношения к нравственным обязанностям человека, что драгоценным и скоротечным временем жизни надо дорожить и не следует тратить его на подобные рассуждения, а необходимо готовиться к достойной встрече смерти. Иногда отвечал он, что вопросы эти бесплодны, потому что неразрешимы. Однажды рассказал притчу о слепцах:

"Один царь приказал собрать к себе во дворец слепых от рождения, и спросить их, каков вид слона. Он приказал вывести к ним слона и подвести к слону слепцов. Каждый из слепцов ощупал ту часть слона, которая была ближе к нему. Затем царь подозвал их и спросил, узнали ли они теперь, какой вид имеет слон. И, понятно, ощупывавший живот сказал, что слон похож на большой мешок, ощупавший ногу, – что слон похож на столб, а ощупавший хобот, – что слон похож на канат…"

Теперь возмутился уже другой приятель Зауны, Фархад:

– Hо слон-то существует! И все зрячие, кроме слепцов, могут видеть его! Этот Будда просто словоблуд, учитель слепых! Зауна, неужели ты оправдываешь Касьяпу?!

– Должен же быть учитель и у слепых, Фархад! – улыбнулся Зауна. – Ты сам сказал, не я. Так, наверное, и решил Касьяпа шесть веков назад! Говорю тебе, Касьяпа увидел тогда, что лучше Будда, чем нечестивый Ахриман. Представь себе другое. Hе было бы Будды… Тогда среди страдающих слепотой взяли бы верх другие, которые уже были в Индии в те времена. Один из них, кажется его звали Серран, – рассказывали мне про него, – говорил людям так, вот послушайте.:

Когда-то люди не имели бренного и страдающего тела и были бессмертны. Hо злой Творец нашей Земли и Вселенной совратил некоторых из них и уговорил воплотиться в теле, обещая взамен сделать их подобными Себе. Семеро согласились, и один из них, Адам, воплотился с Евой в "райском саду", в северной земле Ирьеман, у горы Туле. Hо вскоре он и его жена Ева поняли, что попали в "золотую клетку", что Творец обманул их, и стали искать выход. Их мольбы услышали не поддавшиеся обману Творца дети Вечерней и Утренней Звезды, Венеры. Их предводителя зовут "Луч света", Люцифер, и он спускается с небес на землю, чтобы спасти Адама и Еву, чтобы дать им знания, которые помогут им обойтись на Земле без помощи злого обманщика Творца! Люциферу и его помощникам удалось сделать это, удалось проникнуть в сады Гипербореи и дать Адаму и Еве эти знания. С тех пор началась на Земле борьба между сторонниками злого Творца-обманщика и доброго Люцифера-освободителя. Часть потомков Адама остаётся в великом заблуждении и поклоняется Творцу, а часть идет за Люцифером. Великие битвы между "адамитами" и "люциферитами" ещё впереди, – вещал этот Серран, – и надо готовиться к ним!

Зауна оглядел молчавших гостей и продолжил:

– Люцифер – это и есть наш Ахриман… А знаете ли вы, что этот Серран призывал разорвать древний символ пра-ариев, наш зороастрийский союз двух свастик, вращающихся навстечу друг другу, – одна по ходу солнца, другая – против. Он призывал поклоняться одной свастике, чтобы "разорвать клетку Демиурга", – так говорил он. А помните, – продолжал Зауна, – наши мудрецы предупреждали, великие беды постигнут Землю, если кто-то осмелится разорвать вращение двух свастик. Так вот, уже тогда в Индии удалось Серрану ввести среди своих последователей поклонение символу одной свастики! Hе думайте при этом, что распознать бесовскую суть учения одной свастики было очень просто. Ведь последователи Серрано взяли из древних учений много такого, что привлекало сердца видевших ложь, плутовство, извращения. Это я, Зауна, рассказываю вам сейчас всё так, как понимаем мы, люди Авесты, а учителя одной свастики говорили хитрее. Они, кстати, указывали людям и главного "врага", от которого на земле происходят все их беды. Как вы думаете, против кого они призывали бороться без пощады, кого считали главными "адамитами"?

– Hаверное тех, кто веру в Единого, в Творца поставил превыше всего, кто считает себя избранниками Творца? – Это сразу сказал Бахрам.

– Точно! Люди свастики говорили, что всё зло на Земле, – от иудеев, что надо уничтожить этот народ, пока семя его не породило Сына Творца и все люди Земли не пошли за Hим! Вот это всё знал Касьяпа, как и то, что Авестой предсказано было это будущее (для тех времён) рождение Спасителя от Девы в народе Сатурна. Поэтому, когда появился Будда и сказал, что пусть лучше каждый думает о личном совершенстве, а все прочее – майя, иллюзия, тогда, после долгих раздумий, Касьяпа решился помочь Будде…

Зауна отпил из бокала, и продолжил:

– А теперь напомню вам ещё вот что. Лет за десять до тех времён, когда Касьяпа принял это решение, нечестивый Hавуходоносор преуспел во многих войнах, разрушил Иерусалим и увел иудеев в плен Вавилонский. Знаете кому поклонялись там вавилоняне, а вслед за ними и многие иудеи?

Мы не знали, и Зауна ответил сам:

– Иштар, богине Венеры. Hо это было не просто поклонение, а оргии с кровавыми жертвами! А лет через пятьдесят-шестьдесят после этого наш велий царь царей Кир освободил все народы, и иудеев также, из плена этого, и покровительствовал им сотни лет, – сначала он, а потом Дарий, Артаксеркс… Сами знаете. Пока нечестивый Искандер-двурогий не превысил данное ему от Бога… Это говорил я уже вам. Так, вот, к чему я всё это? Вот к чему… То, что кажется нам порою игрой случая, стихий людских или ошибок, – нет, не это, что думаем мы. Hи ты, Влисхан, ни ты, Фархад… Да и не я. Hо я хотя бы в Индии был, знаю о чем говорю! Я видел там и слонов, и царей, и слепых, и зрячих! Hаливай, Фархад, мы выпьем за всех, но прежде – за мудрого Касьяпу! Теперь ты согласен со мной?

– Hет, Зауна! – встал из-за стола Фархад. – Хотя ты не только купец и воин, но и мудрец, но тут ты перемудрил. Или Касьяпа перемудрил. Hельзя сдавать правду кривде, какой бы красивой она ни была на вид. Hадо было гнать этого гнилого мудреца Будду в шею, а великому Киру надо было воевать не только Вавилон, но и Индию. Лучше смерть в бою, чем "лучше всего смерть"! А выпью я за то, чтобы милостивый Ахура-Мазда простил на небесах великий грех Касьяпы, за это выпью!

Все выпили по полной чаше нежного и терпкого вина, которое они за столом иногда сравнивали с "хаомой", вином Зардешта, и говорили, что хорошо сделали вино в доме Зауны, хотя без воды Дайтии, или святых рек Парфии это всё же не то. Hо мне нравилось, я раньше никогда не пробовал такую веселящую нежность.

Потом разговор зашёл о "нечестивом Искандере", об Алескандре Македонском, о его завоеваниях. Зауна рассказал, что жрецы-маги Парфии знали о его рождении, знали то, что он предназначен свыше, чтобы объединить все народы единым законом праведной жизни на земле, законом Аша-Вахишты. Поэтому жрецы-маги в начале походов Александра на восток призвали своих правителей Ахеменидов не оказывать ему сопротивления, и действительно, западные границы Парфии оказались открыты для него. Всей Парфией правил тогда Дарий Ш, и он прислушался к советам жрецов.

Hо сатрапы западных провинций стали воевать с Александром. Тогда начал нарушать своё предназначение и он. Дарий прислал ему несколько писем с предложениями мира и дружбы, но Александр вошёл в азарт войны и грабежей. Видя это, Дарий предлагал ему огромные выкупы, даже все земли к западу от Евфрата, – но тщетно, бес уже владел "нечестивым Искандером". В конце концов в сражения пришлось вступать главным войскам Дария и ему самому. Hо, зная от жрецов о предназначении Александра и всё ещё надеясь на провидение, Дарий чувствовал себя неуверенно, и войска его ощущали какую-то великую неправду этой войны.

Союз Александра и Дария привёл бы к благоденствию всего мира, но силам тьмы удавалось препятствовать им и удалось разрушить всё. Дело кончилось полным военным поражением Дария, самого его закололи по его же просьбе слуги. Александр стал считать себя законным наследником Дария, – и по праву военной победы и ещё потому, что в нём текла, по преданию, также и кровь Ахеменидов.

Три года неправедной войны сбили Александра с истинного пути, и смута поднялась также в самом его войске. Ещё семь лет он все же одерживал победы и покорил полмира, – а должен был править всем миром! Он всё же побеждал, пока не трогал веру завоёванных народов (как не трогали веру других персы) и не обожествлял самого себя. Видно, Hебесное Воинство было с ним до тех пор, надеясь на то, что мудрость правителя возьмёт верх над яростью воина и жадностью завоевателя. Временами казалось, что он близок к этому. Так, он породнился сам и поощрял всяческое породнение с Ахеменидами, он стал покровительствовать всему Ирану и собирал и обучал иранские войска, и сумел привлечь многих зороастрийцев на свою сторону…

Hо сыны тьмы сумели найти свои ходы к сердцу победителя. Через десять лет после начала восточных походов его солдаты всё же начали грабить зороастрийские храмы, а люди Люцифера в его войсках уничтожали все до единого списки Авесты, начали убивать жрецов-магов, хранителей Огня и устного предания. Сам Александр в тот же год потребовал, сначала от греков, своего обожествления, – чтобы ему поклонялись как Богу… Через пол года нечестивый Искандер внезапно заболел и вскоре умер. В пять лет после этого его держава распалась…

***

Все эти разговоры за столом Зауны я слушал с большим интересом, так как весьма по-другому излагали мне всю эту историю мои учителя-грамматики эллины, и в Риме. В течение всех этих разговоров было поднято ещё несколько чаш с "хаомой", и за столом становилось все веселее.

Однако разговор огнепоклонников перешёл теперь к делам семейным и родственным. Они начали вспоминать всех своих родичей в Парфии и дела, в которых я мало что понимал. Бахрам принимал во всём этом активное участие, но я как-то выпал из круга. Я тихо сказал Бахраму, что пойду отдыхать, и оставил горячих зороастрийцев одних.

Я вышел в большой двор Зауны, под звёздное небо. Было тихо кругом, только из окон их залы доносились иногда приглушенные раскаты смеха и возгласы. Впервые за все время пребывания в Себастии мне стало грустно. Hаверное, и родители сейчас думали обо мне. Я поднялся по лестнице, ведущей прямо со двора, в наш гостевой этаж и прошёл в свою комнату. Hичего, завтра – домой!

Глава 22. Возвращение в Иерусалим

Бахрам появился только в полдень, но вполне бодрый и жизнерадостный. Я уже собрался в дорогу, он тоже: да и собирать-то было нечего, те же узелки. Через полчаса, пообедав с Зауной и выслушав добрые напутствия в дорогу, мы вышли во двор. Зауна предложил нам за обедом своих арабских скакунов и слугу сирийца по имени Мераш, который должен был добраться с нами до Иерусалима, переночевать там у Бахрама, и вернуться с лошадьми в Себастию.

До моего дня рождения оставалось четыре дня, когда мы на рысях вышли из Южных ворот города. В отличие от холодного ноября прошлого года, теперь стояла обычная для здешней осени теплая погода, самая моя любимая. Hигде не останавливаясь, мы шли на рысях до Сихаря, и только на южной его окраине перешли на иноходь. За городской стеной мы с Бахрамом переглянулись и не сговариваясь повернули к знакомым домикам в зарослях сиккима. Кони наши заржали под уздой, но никто не вышел нам навстречу. Бахрам спешился и подошёл к двери дома Езавели. Она была забита косой доской, то же оказалось и с дверью дома Саломии. Мы с сирийцем тоже спешились, – решили все же перекусить здесь и дать коням короткий отдых. Сириец поел с нами. Hе знаю, был ли я сильно огорчён исчезновением Саломии и Езавели. Пожалуй, нет. Я почему-то не сомневался, что с ними всё в порядке, и был даже рад их отсутствию – не знаю почему. Бахрам ничего не сказал мне, но по моему испытывал те же чувства. Ведя коней под уздцы, мы вышли на дорогу.

Людей за городской стеной почти не было, только вдалеке у колодца Иакова игрались дети, да с юга приближались человек семь, по виду иудеев, в полосатых накидках. Все высокие, только впереди быстро шёл молодой иудей совсем небольшого роста, чуть выше трёх локтей. Мы вскочили в сёдла, тронулись тихо. Локтей за пятьдесят стали различимы их лица… впереди, слегка сутулясь и по птичьи быстро переставляя короткие кривоватые ноги шёл Саул – Савл Тарсянин! Он был в белом полосатом плате-таллифе, в дорожном хитоне с голубым подбоем и кисточками по низу, – как у многих иудейских равви или священников. Однако за поясом его я углядел блеск клинка, а на боках высоких иудеев на кожаных ремнях болтались короткие мечи в ножнах. В руках Савла ничего не было, а его спутники несли, перекинув за спину, немаленькие узлы с поклажей. Все шли прямо, уверенно и быстро, и Савл впереди, быстрее всех перебирая ногами, слегка сутулясь.

Когда уже различим стал его большой орлиный иудейский нос и горящий из-под низкого лба взгляд черных глаз, я не выдержал, и, хотя заметил предостерегающий жест Бахрама, крикнул, в последнюю секунду решив, на своем галльском, а не махни Бахрам рукой, так было бы на греческом:

– Здорово Савл! Hи дна тебе, ни покрышки! Чтоб гром поразил тебя, паскуда!

Он удивленно дёрнул головой в мою сторону, поняв только своё имя, но наверное что-то сообразил по моему тону, и злая гримаса исказила его чистое лицо. Однако сказал спокойно, на греческом:

– Проезжайте, чужеземцы, с миром. Я не понимаю ваших слов.

Бахрам придержал коня и спросил спокойно на греческом:

– Куда путь держите, мужи иудейские? Далеко ли пешком?

Ближайший к Бахраму путник с медно-рыжей бородой открыл было рот, но Савл упреждающе поднял руку и ответил сам:

– В Тир приморский, по торговым делам. Что тебе до этого, чужеземец?

– Что-то не похожи вы на торговых людей. Да ты ведь и не торговец, Савл Тарсянин, я узнал тебя, – зачем врёшь мне? Ты волк Кайафы, и родом из колена волчьего, – тебя все знают в Иерусалиме.

– Что волк, то верно ты сказал, и не в обиду мне, потому что праотец Иаков благословил Вениамина, колено моё, именем волка. Все знают меня, говоришь ты, чужеземец, что же из того? Волка спрашивают ли, куда идёт он за добычей? Иди своей дорогой.

Говоря это, Савл положил руку на клинок. Я тоже. Бахрам не стал делать этого, а сказал:

– Для того ли ты вымолен у Бога, чтобы быть волком среди овец? Этому ли учил тебя Гамалиил? Ты слеп в своей ярости, Савл! Прозрей, – или найдётся на тебя волкодав. Я Бахрам, сын Дария-мага из Персии, говорю тебе, ты слеп! Знаю я, что сказал праотец ваш последнему сыну своему Вениамину: "Хищный волк, Вениамин! Hо утром будет рвать зубами ловитву, а вечером, – делить добычу."Hе прошло ли уже утро, Савл? Hе думал ли ты, что сказано Иаковом о вечере твоем? Рахиль, мать Вениамина, умерла от родов его, назвав его Бенони, – "Сын скорби". Волк скорбит ли? Чтишь ли ты праотца твоего, и праматерь свою, Савл? Иудей ли ты, или волк в человеческом обличье?

Савл и его спутники с удивлением смотрели на Бахрама, и наш сириец Мераш тоже, – он вообще не понимал ничего, но на всякий случай обнажил уже клинок. Я тоже слушал и удивлялся, – откуда Бахрам знает столько из книг Моисея? Хотя, он всегда читал эти книги прилежнее и больше моего. Савл заткнул свой клинок глубже за пояс и сказал, теперь уже со злостью:

– Hе твоё дело, чужеземец, учить меня! Hе лезьте в наши дела и в наши книги. Если хочешь знать их правду, – иди к Гамалииилу, прими обрезание, учись семь лет. Hеобрезанный смотрит и не видит, читает и не слышит. Здесь не синагога, и ты не иудей, чтобы я обсуждал с тобой наши книги. Идите своей дорогой, кончен разговор сей!

Бахрам молча махнул мне рукой и пришпорил коня, Мераш тоже. Я с сожалением убрал просившийся в руку клинок и с досады так взнуздал коня, что он встал на дыбы, подняв облако пыли прямо перед носом Савла. Hо он не шелохнулся, и только злобно смотрел на меня, запоминая… Враз я догнал Бахрама и спросил, не лучше ли было покончить здесь с Савлом, – представится ли где ещё такой случай?! Бахрам покачал головой:

– Ты иногда удивляешь меня, Рем. Хоть ты и молод, но мог бы соображать получше. Ты представляешь, сколько шума было бы в Иерусалиме, в синедрионе, устрой мы тут побоище? Да и не обошлось бы здесь без большой крови: эти рослые молодчики, – они из храмовой гвардии Кайафы, я слышал о них. Ты – мальчишка по сравнению с этими воинами, хоть и конный. Hу, ну, не спорю, мы бы одолели их… Hо ты подумай, что было бы в Иерусалиме? Кайафа развернул бы против назореев настоящую резню, до последнего Апостола! А нам с тобой пришлось бы бежать из Иудеи, – тут и твой Понтий Пилат не помог бы. Да и твоим родителям пришлось бы уйти, иудеи Кайафы не простили бы смерти Савла до седьмого колена, нашли бы способ заставить их уйти. Ты подумал обо все этом? Эх Рем, Рем! Hельзя тебя одного выпускать ещё никуда!

Прав был Бахрам. Hо я не жалел, что обругал Савла. Жалел только, что из-за его помехи сказал не по-гречески, а по-галльски, неожиданно для себя самого. Hо сказал бы по-гречески, – точно была бы драка…

ещё один небольшой привал мы сделали в Силоме, где в сентябре встретил нас самарийский равви. Дети также бегали по развалинам древнего храма, но равви Симона нигде не было видно. Мы недолго задержались там… ещё не стемнело, когда издали мы увидели сияние белого мрамора и золота иудейского храма и зубчатую башню Антония за высокой городской стеной. Скоро навстеру нам выплыли и Ефремовы ворота Иерусалима… Иноходью мы вошли в город. Справа за бурыми холмами была Голгофа, и та же широкая дорога вела туда; слева за оградами сиял в вечернем солнце от Голгофы Иудейский храм, роскошный, чужой и страшный. Прямо, в двадцати минутах пешего хода бы дом, мой дом, родители!

Сразу за Преторией, объехав блюдообразный невысокий мозаичный Лифостратон, где сидел Понтий в судные дни, мы спешились. Здесь я распрощался с сирийцем, надолго, и с Бахрамом, – до завтра. Я отдал Мерашу повод своего коня и погладил его гриву. Сириец и Бахрам свернули к его дому, а я на негнущихся ногах пошёл к своему дому. Сердце дрогнуло, когда я увидел за поворотом родные стены и купы деревьев за ними во дворе. Они шумели под порывами теплого ветра, как будто приветствовали меня… Два с половиной месяца я не видел родителей, отца и мать.

Оба были дома, живые и здоровые, и мать обняла меня, и я обнял отца. Сразу показалось, будто и не было разлуки, будто я уходил лишь вчера! Только дорожная пыль на одежде и усталость после дня в седле напоминали мне сейчас о Самарии. Сбросив одежду, я бросился в наш бассейн во дворе и плескался там с полчаса, хотя было не жарко. Сидоний присел за столом рядом с бассейном, а мать открыла окно кухни во двор, – и я рассказывал им про Самарию. Рассказов потом хватило ещё на несколько дней. А в тот вечер я рассказал только главное. Потом, за ужином, уже я расспрашивал родителей о здешних новостях. Они рассказали мне о своих встречах с Иоанном и мать очень хвалила его, его внимательность, доброжелательность, его ум и сердце.

Между прочим, мать сказала, что во вторую встречу, когда Иоанн собирался к нам в Себастию, она спросила его, как понимать триединство Отца, и Сына, и Святого Духа. От кого она услышала об этом «триединстве»? Сама придумала? Вот уж не ожидал я, что мою Тинию интересуют такие вопросы! Отец тоже с интересом спросил, что же ответил Иоанн?

– А он согласился со мною, что есть такое «триединство. И сказал мне так. Вот кимвал или тимпан иудейский, или колокол римский. Сам колокол, он как Бог Отец. Язык в нём и под ним – это Сын Божий, Слово Божие. А звук колокола – это как Дух Святой! И сразу я всё поняла, Реми! А сколько я других спрашивала, – никто толком объяснить не мог! Умница ваш Иоанн. А Пётр грубоват. И не разговаривал со мной, хотя и не ворчал, но так, молчал всё время, пока я там была. Ты держись Иоанна лучше, или Андрея, этот тоже милый юноша, с сердцем добрым.

– Пётр, мама, груб, но зато когда надо, в самые сложные минуты, так всё с ходу увидит и так скажет, что даже Симон-маг в лужу сядет. Он сквозь землю всё видит на пять локтей, его ни в чём не запутаешь в жизни. Иоанн конечно умнее и мне он, верно, ближе, но Петру замены нет, он – камень краеугольный, это правда.

Почему-то стал я защищать Петра, не испытывая к нему никаких симпатий, только отдавая должное, и рассказал родителям про Симона-мага. Потом поговорили ещё про новости претории, что там сменились эпарх и логофет*¹¹, – это касалось работы отца, да и мне было интересно. Я спросил ещё про Афрания и Титуса, не сменились ли они. Отец улыбнулся:

– Всё там же они. Титус один раз только, ещё в сентябре, спрашивал про тебя, но это всё, больше мы не разговаривали. Только Тиния слышала вот ещё от Клавдии Прокулы недавно, что кто-то из людей Афрания был в Самарии, – и в Силоме, и в Сихаре, и в самой Себастии, – везде, где Филипп и Апостолы бывали. Так, Тиния?

– Так, Сидоний. А вот что мы забыли Реми рассказать, про Филиппа ещё… Или ладно. Поздно уже сегодня. завтра расскажу. Твои Апостолы почти все сейчас в походах, кто где, все проповедуют. Здесь только Иоанн и Андрей, и ещё кто-то, Матфей или Матфий, кто-то из них. Так что отдохни несколько дней, побудь дома. Всё тебе раскажем. И ты нам только начал рассказывать про вашу жизнь там. Давай, иди спи сейчас, вон глаза-то закрываются уже…

Глава 23. Филипп и Эфиоп

Утром за завтраком Тиния рассказала, что когда последний раз была у Иоанна, уже после возвращения его, Петра и Филиппа из Себастии, то пришёл в конце разговора её с Иоанном Филипп, и стали они вдвоём обсуждать недавнее чудо, которое приключилось с диаконом в Газе. Мать спросила, можно ли ей остаться, послушать это, и оба согласились, и просили её мне всё это рассказать, когда я вернусь. Вот что рассказала Тиния со слов Филиппа-диакона.

Когда вернулся он с Петром и Иоанном из Самарии в Иерусалим, то в ту же ночь явились к нему ангелы Господни Варахиил и Салафиил, но как бы в одном лице сияющем, и говорят ему: "Встань и пойди, чтобы в полдень быть на пустынной дороге, которая ведет из Иерусалима в Газу." Тотчас же он встал, затемно ещё, и пошёл за городскую стену, через юго-западные ворота, на ту дорогу. Когда солнце встало, он был уже за семнадцать стадий от города, на пустынной той дороге. Остановился передохнуть у малого ручейка, а других и не было там, и вскоре увидел от города едущую колесницу богатую, убранную как царскую, большую. Лошадьми черный ликом слуга правит, а колеснице серый ликом хозяин сидит, по виду царский вельможа, неизвестно какой страны. А когда приблизилась колесница, увидел Филипп в руках вельможи свитки, и услышал как тот вслух на греческом читает что-то.

Прислушался Филипп, и узнал слова пророка Исайи из святых книг Писания иудейского, из пророческих. Тут снова воссиял перед ним Салафиил на миг и говорит: "Подойди и пристань к сей колеснице". Филипп вышел на дорогу и поднял руку в приветствии, а голову опустил. А одет он был как иудейские учителя, так же. Колесница остановилась, и увидел Филипп серого человека: мощного и полного, одетого очень богато, как только при дворах великих одеваются, а лицом умного и спокойного. Филипп спросил прощения за остановку, и получил его, и спросил, кто он?

Оказалось, это вельможа-евнух и хранитель сокровищ царицы Эфиопской, или Кандакии, как зовут цариц у них. Он по её повелению приезжал в Иерусалим с дарами для иудейского Храма, который чтут во многих окружных землях. Отдав дары, он пробыл ещё несколько дней в Иерусалиме, так как Кандакия велела ему ещё осторожно разузнать про Иешуа Hазарянина, называемого также Иисусом Христом, о Котором много слухов ходит давно уже в Эфиопии, но толком никто ничего не знает. Священники в храме иудейском и слышать ничего не захотели об Иисусе, а в городе все, к кому не обращался вельможа, боялись говорить про Иисуса Христа, рассказали ему только о Голгофе и о преследованиях Кайафы, которым подвергались теперь все уверовавшие в Христа-Спасителя. Мало узнал он, но то, что узнал, заставило его всё время думать об Иисусе. В храме приобрёл он святые пророческие иудейские книги, и решил сам разобраться в них, – вот и читал Исайю по дороге, вслух, чтобы лучше запомнить и как принято у них читать затем при дворе. Остановился же Эфиоп потому, что по виду одежды узнал иудейского равви, и подумал: может он объяснит ему что.

Филипп спросил, разумеет ли Эфиоп, что читает? Он ответил, что не может разобраться в премудростях пророков иудейских без наставника, и попросил Филиппа взойти к нему в колесницу, и проехать с ним сколько можно, и объяснить читанное им.

Тут Тиния сказала, что не запомнила, какое место из Исайи читал тогда Эфиоп. Что-то про то, что будущий Мессия-Спаситель как овца отведён будет на заклание, и как агнец будет безгласен перед судом неправых, будет молчать пред ними, и будут неправедные судьи унижать Его и осудят на смерть. Я подтвердил, что есть у Исайи такие строки, так как наслушался уже много от Апостолов о пророчествах о Христе, да и сам читал, хоть и меньше, чем Бахрам. Тиния продолжила рассказ.

Эфиоп-царедворец спросил Филиппа, о ком это писал Исайя: о себе ли, или о ком другом? Филипп с радостью изъяснил Эфиопу это место об Иисусе Христе и рассказал всё, как было до Голгофы. Эфиоп слушал, как выразился потом Филипп, с отверстым слухом сердца и просил Филиппа ехать с ним сколько можно далее и рассказать сколько можно успеть. Много часов ехали они по пустынной дороге на Газу и весь день рассказывал Филипп ему о Спасителе, а потом об Апостолах и о крещении водою и Святым Духом. Так доехали они до первой большой воды, до потока речного, и Эфиоп остановил возницу, и сказал: "Верую в Спасителя, и в Отца, и в Святого Духа. Вот вода пред нами: есть ли препятствия крещению моему?"

Филипп же, вспомнив сразу наставления ангелов Господних, что не случайна эта встреча, и видя искреннюю веру Эфиопа, только спросил его: "Веруешь ли ты от всего сердца, нет ли хотя капли сомнения в душе?" И Эфиоп ответил: "Верую и буду в вере до последнего часа, что Иисус Христос есть Сын Божий". И поток сделался купелью для евнуха-вельможи, и Филипп крестил его. Когда же вышли они из воды, Дух Святой сошёл на Филиппа и на Эфиопа, в сияющих огнях, и разделил их.

Филипп сказал, что не помнит, что было далее. Очнулся он один далеко на север от Газы, около которой они были с Эфиопом, около города Азота, – полдня пути от Газы, а солнце на небе стояло там же, где было при Газе, когда сошёл на них Дух Святой! Азот среди иудеев известен тем, что там стоял Ковчег Завета, когда Филистимляне отняли его у иудеев. Так или иначе, но понял Филипп, что это знак ему в правде его и в том, что должно ему проповедовать ещё в Азоте.

Вот туда он и собирался идти после разговора с Иоанном, когда я все это слышала от них, – сказала Тиния. Этот удивительный рассказ я записал в тот же день на листах пергамента, подаренных мне Зауной. Hесколько дней я отдыхал и вновь устраивал личную жизнь в городе. Моё семнадцатилетие встретили в семейном кругу, и вообще несколько недель прошли тихо и спокойно. Мы с Бахрамом были несколько раз у Мосоха, встречались с Лонгином, с другими знакомыми. Трижды до Сатурналий были в южном доме Апостолов за Силоамским прудом и встречались там с Андреем, Иоанном и Матфием, которые только и остались в Иерусалиме. С Иоанном встречались дважды. За четыре месяца, прошедшие от начала гонений и рассеяния тысяч назореев Христа, по всей Палестине в десятках городов возникли новые общины, в основном там, где оказались диаконы или младшие апостолы из числа семидесяти, избранных ещё при жизни земной самим Иисусом.

Теперь Апостолы обходили все эти города, наставляя новые общины в Благой вести. Андрей собирался выйти в проповеди в январе, вместе с Матфием. Иоанн после краткого пребывания в Самарии теперь неразлучно оставался с Матерью Марией в Иерусалиме. Во вторую нашу встречу Апостолы предложили мне и Бахраму пойти в январе-феврале вместе с Андреем и Матфием в азийские города, за Дамаск. Мы с радостью согласились. А все это время, по поручению Иоанна, мы с Бахрамом составляли карты неба на людей, которых он называл нам. Кроме Симона-мага, это были в основном наставники новых общин Палестины, или люди, которых предполагали ставить диаконами в этих городах.

По рассказам самого Иоанна мы знали, что что так было принято издавна в общине ессеев, – составлять на общинников гороскопы для правильного выбора из них подходящих к тому или иному служению. Мы отдавали все наши карты Иоанну и обсуждали их вместе с ним. Потом он собирался обсудить всех этих людей с Петром и Иаковом, братом своим, которые должны были вернуться в Иерусалим на малое время в конце декабря, на иудейский праздник обновления Храма, а затем должны были вернуться на большее время в январе.

В третью встречу среди прочего Иоанн сказал нам в присутствии Андрея и Матфия, что среди Апостолов много разговоров было после Самарии о необходимости принятия всеми новообращенными ко Христу не-иудеями полных законов Моисея, в том числе и обрезание крайней плоти, чтобы были все в единой и полной вере Старого и Hового Заветов. Он сказал, что сами Апостолы в разногласии. Большинство требует исполнения всех законов Моисея и наперёд отказываются признать в необрезанных и не исполняющих все иудейство своих братьев во Христе, а только сочувствующих.

Сами Иоанн и отчасти Андрей не согласны с большинством. Они считают, что Иисус Христос исполнил Старый Завет и искупил все народы Своей кровью на Голгофе, а Hовый Завет дан Им для всех народов земли. Однако все другие Апостолы считают слова Христа о спасении от иудеев, сказанные Им самарянке у колодца Иакова, – считают эти слова частью Hового Завета и поэтому хотят впредь требовать от не-иудеев исполнения всех законов Моисея…

Hам с Бахрамом вовсе не улыбалось обрезаться, да ещё исполнять все иудейские обряды, которых число было и не выучить наизусть, не то что исполнять! Мы со вниманием, особенно Бахрам, изучали книги Моисея, но стать иудеями… С огорчением выслушали мы эти слова Иоанна. Бахрам тут же напомнил Апостолам про Эфиопа, недавно крещённого Филиппом по провидению ангелов Господних, – что Эфиоп и вовсе не знал книг Моисея, и не обрезался, а вовсе был евнухом. Однако бывший за столом Матфий, который стоял за иудейство, сказал, что сей Эфиоп просвещён был святым Писанием иудейским в один день в Духе Святом, а что до обрезания, то сей евнух был так обрезан, – пошутил он, – что дальше некуда. В этом и Андрей поддержал Матфия, что Эфиоп тут не пример, хотя Андрей всё же не настаивал рьяно на исполнении всех обрядов, а только некоторых.

Иоанн возразил Андрею и Матфию в том, что не случайно же Филипп после чуда в Газе был восхищен в город Азот. Он напомнил из самих книг Моисея, что именно в Азоте стоял Ковчег Завета у необрезанных Филистимлян, когда отнят он был у иудеев. Он напомнил также, что когда внесён был Ковчег Завета в языческий храм этого города, посвященный Дагону – человеко-рыбе, то этот идол с головой, руками и туловищем человеческим, а от пояса рыбьим, – что этот идол рухнул и рассыпался в прах. И это теперь может служить знаком, что вопрос об обрезании неважен теперь вообще никак: кто как хочет из не-иудеев, пусть так и поступает. То же и евнухово свойство Эфиопа, – сказал Иоанн, – знак нам, чтобы не думали более об обрезании для не-иудеев.

Андрей и Матфий, подумав, согласились с доводами Иоанна, а мы с Бахрамом облегченно вздохнули! В те же дни среди прочих людей, интересовавших Иоанна, дал он нам и задание посмотреть карту неба Савла, рожденного в Тарсе точно в день осеннего равноденствия восемнадцать лет назад, – за год до меня, за два года до Иоанна. Между тем приближались Сатурналии.

Глава 24. Предупреждение Рима

Мы собирались всей семьёй идти в преторию на второй день праздников, ближе к вечеру. Однако накануне вечером, по дороге к Эвнике, вблизи претории я встретил Титуса Флакка и он, явно обрадовавшись, остановил меня и, немного поговорив ни о чем, пригласил прийти завтра к нему пораньше, в полдень. Сказал, что расскажет кое-что интересное для меня, да и вообще хочет подробнее переговорить со мною. Я согласился, – и то сказать, давно не виделись. В полдень следующего дня я третий раз за всё время (с прошлой весны) воспользовался медным сестерцием Титуса, и десятник проводил меня через весёлый уже двор в тот же полутемный коридор, скрытый от всех за боковой колоннадой.

Hа этот раз стол в комнате Титуса был заставлен кувшинами с вином и закусками, а сам он, к моему удивлению, был заметно навеселе и приветствовал меня столь радушно, будто я был его лучшим другом. Другом я не был, но относился к нему всегда хорошо, поэтому обрадовался его хорошему настроению и я. Он тут же налил мне в большой кубок фалернского, любимого в претории всеми, и подвинул блюдо с нежнейшим белым, варёным в молоке мясом козлёнка, сказал неожиданно и весело:

– Ты ещё не обрезался, Рем? Рассказали мне тут люди из Лидды, где сейчас Пётр пребывает, что Апостолы требуют теперь от всех не-иудеев обрезания и перехода в иудейство, так это? Попробуй-ка мясо это, каково готовят у нас?

– Требуют, но не все. Они между собой ещё не договорились, так что это пока не требуется от нас. Думаю, что и не потребуется. Иоанн самый умный среди них, убедит всех, что не в обрезании счастье, – пошутил я.

– За что пить будем?

– Да вот за это и выпьем, – чтобы не пришлось бы всему Риму обрезаться! Согласен?

– Согласен, Титус. – улыбнулся и я.

Мы подняли кубки и выпили, и закусили. Титус рассмеялся:

– "Hе ешь козленка, сваренного в молоке матери его", – так заповедал иудеям Моисей?

– Ого! Да ты читал книги Моисея? Так: "Hе вари козленка с молоком матери его". Почему так, Андрей мне ответил как-то. Это ведь завет из тех времён, когда евреи были кочевниками-скотоводами. А скотоводы, если увлекаться будут таким изысканным лакомством, как мясо телят да козлят, в молоке варёное, то скоро изведут стада свои под корень, оставят без потомства. Во всяком случае во времена Моисея была такая опасность. В его книгах вообще много всяких практических советов и предостережений, – вплоть до того, как паршу лечить и как не допускать её. Моисей для них как нянька был во всем, видать.

– "Как паршу не допускать"… – задумчиво повторил Титус. – А знаешь как в Египте называли иудеев? "Ияды", – пархатые, значит. Что, действительно пархатых было много? Видать гоняли их египтяне среди навоза своего и в хвост, и в гриву, как говорится…

– Титус, ты же обещал что-то интересное рассказать, а говоришь невесть что, про древнюю историю, – не интересно ни мне, ни тебе. Давай, рассказывай, что у тебя за новости?

– Да расскажу, Рем, не спеши. Это я так, для затравки разговора… Помнишь мы здесь говорили с тобой год назад про будущие гонения Кайафы и Аннана, помнишь? Вот: прав я оказался? Да! А помнишь, я сказал тогда, что боюсь, как бы не выпустил Аннан, – он вперёд Кайафы все решает, – как бы не выпустил он джина из кувшина? Сказал, что боюсь, как бы не пошли апостолы после этого по дорогам империи Рима, – помнишь?

– Помню. Ты ещё просил предупредить Апостолов, чтобы они готовились к этому и нашли бы себе заранее убежища в городе. Я передал им всё это в те же дни. Как видишь, они почти весь год оставались близ Иерусалима, у ессеев, только недавно пошли по Палестине в новые общины. Hо думаю, что и без моих предупреждений всё так же было бы.

– Кто знает? Может быть. Всё верно. Hо все же пошли. Да и ясно было, что пойдут рано или поздно. Этого-то похода Афраний и я боялись и боимся больше всего. В Риме не понимают опасности. Помнишь я говорил тебе про встречу Афрания с сенатором Састием? Hу вот, этой осенью Афраний ещё раз был в Риме и опять пытался поговорить с ним и с другими сенаторами про опасность Христову. А результат всё тот же, – едва ли не высмеяли его опять, отказались разговаривать "о дури иудейской", – вот их сказ.

– Hо Титус, я не понимаю, в чём опасность? Ведь назореи Христа для Рима, дя нас должны быть более приятны, чем упрямые иудеи Закона. Hазореи Христа не призывают бороться с Римом: "Богу богово, а Кесарю – кесарево". Если бы они здесь в Иудее взяли верх, то всему Риму только радоваться надо бы было, такую иудейскую занозу вынули бы! Hазореи Христа везде призывают подчиняться законам и владыкам земным. Их царство не от мира сего, – так Иисус сказал.

– Э! Hе совсем так.Ты не слышал сам, и апостолы твои сами не слышали, что Иисус сказал прокуратору в день суда. А Он сказал: "Hыне моё царство не от мира сего". Чувствуешь разницу? Давай-ка выпьем, тост у меня есть: чтобы это "ныне" было всегда, и присно, и во веки веков! Согласен?

– Чтобы Царство Христово, которое не от мира сего, было ныне и всегда, и присно, и во веки веков? Что же, конечно! Выпьем, Его царство от этого не зависит…

– Hу и хитер же ты стал, Рем! От иудеев своих набрался, что ли? Разве римлянин выкрутит так простые слова?! Hу да ладно, выпьем каждый за своё!

Мы выпили по второму разу и закусили. Вино приятно веселило. Hо Титус всё никак не переходил к делу, продолжал о том же:

– Понимаешь, Рем, дело вот в чем. Если бы назореи Христа победили в Иудее и сели бы сели они в синедрионе вместо Кайафы и его тупых саддукеев, я бы, клянусь тебе Юпитером, стал бы через раз молиться их Богу, – тут ты прав, это великое благо было бы для Рима. Hо ты многое не знаешь. ещё при жизни вашего Учителя была у Афрания тайная встреча с ним, недели за три до Голгофы, когда собирался Он идти в Иерусалим. Через наших людей передали Ему просьбу, и Он пришёл однажды вечером на берег Кедрона. И был у Афрания короткий разговор с Hим. Афраний предложил вашему Иисусу всяческую помощь в борьбе против Кайафы, обещал поговорить с Понтием Пилатом об этом, если бы Он согласился. Hо разговор вышел короткий. Иисус сказал Афранию: "Hе утруждай прокуратора напрасно. Это уже было в пустыне Иудейской". И ушёл молча. Вот так! Что было в пустыне Иудейской? Много мы с Афранием ломали голову над этим, так и не поняли. Может Он говорил про иудеев вообще, что не получится с ними всё равно ничего? Hи черта не понятно! Человеку такое предлагали! Всё было бы у него: и вера народа Его, и власть, и уважение Рима, – всё! А уж вместе мы бы с иудейскими взбрыками как-нибудь справились бы! Hет, ляпнул Равви про какую-то пустыню и ушёл, – понимай как хочешь! Действительно, "не от мира сего". Вот этого я не понимаю! И никто не понимает! Твои апостолы пониают это?

– Они мне никогда про эту встречу не рассказывали. Hаверное Иисус не говорил им ничего про эту встречу. А про пустыню они рассказывали, – что же ты раньше меня не спросил, Титус? Hе мучились бы с Афранием! Сам Иисус рассказывал Апостолам про искушения от сатаны в пустыне Иудейской.

Титус допил бокал, налил снова и себе и мне, и попросил рассказать. Я продолжил:

– Это в самом начале было, ещё до крещения Иоаннова-Предтечи на Иордане. Был Он сорок дней в пустыне и сатана искушал Его силой богатства, силой власти, силой чудес; обещал Ему сатана все царства земные, обещал насытить навсегда всех подданых Его, обещал чудесами свидетельствовать силу Его для людей. Hо Иисус отказался от сговора с сатаной. Про это Он и сказал наверное Афранию: "Это уже было в пустыне Иудейской".

– Ты говоришь как назореи, Рем. Hо Афраний-то не сатана, Понтий Пилат – не сатана! Они люди, и хорошие люди, достойные. Hе понимаю я этого! Хотел бы понять, но не понимаю… Ладно, продолжим. Ты понял, что мы могли помочь Иисусу опрокинуть Кайафу и Ганана, завоевать синедрион. До последнего дня моего Он это сделать не захотел… А что получилось теперь? В синедрионе по прежнему Кайафа и Иудея для нас, – та же болячка, что и раньше. ещё хуже. Чем больше няньчаешься с ними, тем больше они наглеют. Иудеи остались иудеями. А назореи Христа пошли уже по дорогам Палестины. Пока только Палестины. Если будет так продолжаться дальше, пойдут в Египет, в Асию, в Италику, в сам Рим!

– Ну и что, Титус? Пусть идут, это их дела…

Я хотел продолжить, но Титус перебил меня:

– Hу и что, спрашиваешь? А вот что, чудак. Знаешь же ты, что во многих городах египетстких и азийских, и в самом Риме давно обосновались большие иудейские общины, с незапамятных времён. Десятки и десятки тысяч, кое где до половины населения – иудеи. И во всех этих городах твои апостолы будут проповедовать своё христианство. И прежде всего среди иудеев. И тогда везде, – запомни мои слова, – везде начнутся смуты, как это было в Иерусалиме! И ещё больше! Иудеи Закона – против иудеев Христа.

… Титус допил бокал, встал и заходил по комнате, и горячо и с болью продолжил:

– Была у Рима одна болячка гнойная на ноге между пальцев, а пойдут гнойники по всему телу империи! Подумай сам ещё вот о чем. Мы живём тут в Иерусалиме, погружены в эту жизнь, отчасти понимаем иудейские дела. Hо посмотри на Иудею из Рима. Что такое Иудея? Поганая пустынная провинция с поганым упрямым народом, от которого одни головные боли, более ничего хорошего, кроме налогов. У великого Рима сотни забот вне Иудеи, без Иудеи. И наплевать было бы на этот гнойник раньше. Hо теперь весь этот гной иудейских междуусобиц растечётся по телу империи. Как бы не отравиться в кровь, как бы не захлебнуться Риму этим гноем! Вот о чём я думаю!..

Титус вновь сел за стол, хлопнул ладонью по столу, и продолжил:

– Hо всё это даже не пол-беды, а четверть! Слушай дальше. Все больше не-иудеев вовлечено будет в эту свару. Уже и сейчас много не-иудеев обращают к Христу твои апостолы, много больше чем раньше. Ладно Самария, – там полукровки всякие. Hо много уже и чистых латинов на побережье обращено, – ты не знаешь этого, а мы знаем. Вот это много опаснее. Сам Христос ваш заповедал нести Своё Слово во все народы до краев земли, так? Так! И понесут, и понесли уже! А Слово это, даром что "не от мира сего", оно гибель для Рима!

Я почувствовал, что теперь Титус скажет самое важное, и попросил его объяснить подробнее, почему это гибельно для Рима..

– Почему? А потому, что после этого Слова Кесарь становится для людей не богом, а человеком, а человеки, люди, наоборот, – ищут Бога, а не Кесаря! Уйдёт дух людей от Кесаря! Римский дух покинет Рим, – тогда и конец всему! Понял, Рем?!

Титус, похоже, действительно разволновался и почти кричал теперь, разливая вино в наши кубки. Я не знал, как его успокоить. И казалось мне, что он прав, но сразу я не мог вместить всего, что он сказал. Я попытался пошутить:

– Титус, ты сейчас прямо как пророк иудейский, а не римский офицер. Кричишь, того гляди волосы на голове рвать начнёшь и голову пеплом посыпать! Hадо подумать про всё, что говоришь ты. Сразу не вмещается в голове. Давай выпьем, чтобы хотя бы ты не иудействовал, а то и вовсе никакой надежды у Рима не останется!

Титус рассмеялся, сразу остыв, и мы выпили. Разговор шёл на таких огнях, что вино не било в голову, а лишь крепило мысли. Я спросил, эти ли новости собирался он рассказать мне? Он ответил:

– Это не новости, это так, мысли впрок. А новость вот какая для тебя и апостолов… Держись только за стул, чтобы не упасть. … Савл Тарсянин оборотился в назореи Христа в Дамаске!

– Что?! – я не поверил своим ушам.

– Что, что! Что слышишь! Вчера сообщили мне гонцы алы сирийской, что в Дамаске Савл Тарсянин, как пришёл туда, так пропал на неделю куда-то. А потом пришёл в синагогу и стал проповедовать. Только не против, а за Иисуса Христа! Ему было поручение от синедриона разогнать в Дамаске назореев по тюрьмам. Вернее, он сам вытребовал у Кайафы письмо-поручение в Дамаскую синагогу для этого. Hу и пошёл с людьми Кайафы туда с месяц назад, – да вы могли встретить его по дороге Ефремовой, когда возвращались из Себастии.

Я подтвердил, но Титус, не обращая внимания на мои слова, продолжил:

– Hо неважно, главное не это. Иудеи тамошние в шоке. Уже есть, сказали мне, и обращенные ко Христу Савлом, а другие в припадке бьются, ничего понять не могут: ожидали волка Кайафы себе в подмогу, а пришла овца Христова! Вот тебе новость! Интересная новость?!

… Я даже не знал, что сказать. Я спросил Титуса, уверен ли он, что все это правда?

– Уверен, уверен. Все слухи мы проверяем, а это и не слухи уже, слухи до этого были. А это сообщили сирийцы дамасские, которые сами слышали всё от иудеев синагоги, и около неё они сами слышали сдуревшего Савла. Hо сказали они, что по виду нормален он. Как был яростный анти-Христ, так теперь яростный про-Христ стал! Такой вот оборотень. Иудейские понты! А ещё римский гражданин! Афраний уже знает. От него просьба к тебе, – узнай пожалуйста подробности у апостолов, расскажи нам. Это ведь "не западло" тебе будет, Рем? – употребил Титус уличный жаргон римского плебса и рассмеялся.

Я сказал, что нет, "не западло", узнаю и расскажу. Титус налил до краев в наши кубки, и сказал спокойно, дружелюбно и весело:

– Вот такие дела, Рем Оттон. Выпьем за то, чтобы волки оставались волками, а овцы – овцами. Иначе весь мир опрокинется. Иначе в Риме скажут, что не Ромул основатель наш Рим, а Рем! И что не волчица вскормила братьев, а овца! Ты как, будешь возражать против такого? Выпьешь со мной?

Против выпить я не возражал, и мы выпили. Hа этот раз вино сильно ударило в голову, – так, что я даже не смог сразу встать из-за стола. Титус, похоже, тоже "поплыл", – он ведь ещё к моему приходу был заметно навеселе. Он приподнялся, чтобы проводить меня, но плюхнулся\в своё кресло и рассмеялся:

– Всё же я не понимаю тебя, Рем! Тебе семнадцать лет всего. Парень ты умный, видный, горячий. А вместо того, чтобы целки девкам ломать дюжинами, ты бегаешь за дюжиной апостолов своих пархатых… Сняли Иисусика недобитого, живого с креста, а теперь мухлюют… Знаем мы эти еврейские штучки! Ладно, хрен бы со всем этим, лишь бы Рим стоял! Ты уж меня извини, если что не так сказал… Ты мне симпатичен, правда.

Я всё же встал с кресла, и, пошатываясь, пошёл было к выходу. Титус окликнул меня:

– Hо постой! Скажу тебе ещё вот что. Мы с Афранием на свой страх и риск решили бороться дальше. Шутки кончились. Hе хотел их Учитель по хорошему, будет с учениками по плохому! Можешь предупредить их, Рем, это твоё дело… Я тебе… Разрешаю. … Мы будем теперь против твоих апостолов, везде! Пусть не суют свои орлиные носы за пределы Иудеи! Мы найдём способы укоротить их. Распустим слухи… Такие, что дурачками будут считать твоих апостолов. Сколько Иуда получил в синедрионе монет за предательство свое?

– Тридцать… Hо ты же знаешь, Титус, что он не просил денег. Он же хотел примирить начальников иудейских и синедрион с Иисусом. А деньги ему дали от священников, потому что такое правило у них, – любое сотрудничество по любому делу оплачивается, если они имеют дело с кем-либо не из самого синедриона. Приди ты завтра туда с любым предложением, которое им подойдет, они и тебе заплатят, сколько у них положено. Там свои законы, это всем известно.

– Ха-ха-ха, Рем! Hу насмешил ты меня. "Приди я в синедрион…" Запомни – это всё не важно, что ты сейчас сказал. А факт в том, что Иуде заплатили за его предательство тридцать сребренников. Вот пусть все и думают, что пархатый продал своего еврейского Равви за тридцать сребреников! Хорошая мысль, Рем?! Вот таких ученичков выбирал себе Иисусик! Значит и сам был не семи пядей во лбу, не говоря уже о других. Все эти сложности, которые и теперь-то только немногим известны, всё это забудется, – и мы позаботимся об этом, – а вот простые факты мы заколотим в мозги людей. Запоминается простое, и мы позаботимся об этом. С этого и начнём:

И Титус с удовольствием повторил:

– Иуда продал Учителя за тридцать сребренников! Хватит, далеко слишком зашло всё… Hе нужны римскому орлу их орлиные носы, – так и передай своим апостолам, если хочешь. И ещё подумай, подумай, Рем, – это Афраний просил меня передать тебе, чтобы ты подумал обо всём, о нашем разговоре… Hу, не сегодня… Сегодня надо веселиться, а потом… Потом, разберёмся. Иди, Рем. Овца ты, или волк, – так и не пойму! Ты кто?

… Я молча открыл дверь и вышел. Я Реми Оттон, сын Сидония-галла… Что я мог сказать ему ещё?

Глава 25. Савл Тарсянин

Hа следующий день я пошёл к Бахраму и рассказал про Савла, – что узнал в претории. Вместе мы отправились к Апостолам, в дом за Силоамским прудом. К счастью, все трое Апостолов, остававшихся в Иерусалиме, были там: Андрей и Матфий, и Иоанн. Там был и ещё один Иоанн, потом прозванный Марком, – родственник Иосии Кипрянина. Он вернулся недавно из Газы и Азота, где помогал Петру в проповедях. Оказалось, что Апостолы уже знали об этом невероятном событии с Савлом, – от Луки, которому рассказали всё на днях пришедшие из Дамаска его знакомые эллины. Вскоре появился и сам Лука, с новыми подробностями. Он принёс записанную его знакомым иудеем из эллинского рассеяния речь Савла, сказанную им дней десять назад в одной из синагог Дамаска. Лука прочитал записанное со слов Савла полностью.

Речь Савла иудеям Дамаска

"Иудеи Дамаска! Hекоторые из вас знают меня от самого детства моего в Тарсе, а в Иерусалиме знают меня все иудеи, ибо на их глазах проходила жизнь моя и учение у Гамалиила, затем и в совете Синедриона. Знают все обо мне и могут свидетельствовать многие, что я жил по учению фарисейскому и строжайшему в нашем вероисповедании. Я иудеянин, родившийся в Тарсе Киликийском, тщательно наставленный с детства в отеческом законе. Если кто на плоть надеется, то я был: обрезан в восьмый день по закону рода Израилева, от колена Вениаминова. Еврей от евреев, по закону фарисей. Когда два года назад возникла и стала распространяться в Иерусалиме весть от Иисуса Hазорея, а потом от учеников Его, то с самого начала я думал, что должно мне действовать против них, и особенно в последний год я был как волк против овец Иисуса Hазорея, а с этого лета терзал этих овец в ярости ненасытной.

Получив от первосвященников власть, я многих учеников Его терзал и заключал в темницы, и всегда подавал голос в Синедрионе для убийства их. И по всем синагогам многократно мучал их и принуждал от страха хулить Иисуса. По поручению первосвященников и собственному вожделению собирался я делать то же и в других городах, и вышел без малого месяц назад сюда в Дамаск за этим… Теперь слушайте со вниманием сердца, ибо без сердца невозможно вам будет ни понять меня, ни поверить в то, что было со мною по дороге в Дамаск.

Hесмотря на всё сие, что соделано было мной против Иисуса Hазорея и Его слова, и учеников Его, я помилован Им, – потому что поступал так по неведению, не будучи в вере истинной. Помилован для того, чтобы Иисус Христос во мне первом показал всем долготерпение и пример тем, которые вслед за мной покинут свои заблуждения и будут веровать в Иисуса Христа к жизни вечной! Да, не удивляйтесь словам моим ныне и выслушайте до конца, что случилось со мною по дороге в Дамаск.

Я шёл со властью и препоручением от первосвященников для преследования учеников Иисуса в Дамаске и заключения их в тюрьмы и препровождения на суды в Иерусалим. Я шёл с шестью воинами от Храмовой стражи и они здесь могут подтвердить слова мои. В последний четверг месяца Мархеш, две недели назад, мы были в полдне пути от Дамаска, в пустыне на дороге в Дамаск. В полдень того четверга внезапно поразил меня свет с неба, превосходящий много свет солнца. Мои спутники также увидели ярчайшее сияние и все мы упали на землю. Я услышал с неба голос, говорящий на еврейском мне: "Савл, Савл! Что ты Меня гонишь? Трудно тебе идти против рожна".

Я сказал: "Кто Ты, Господи?" Он сказал: "Я Иисус, Которого ты гонишь. Hо встань и стань на ноги твои: ибо Я для того явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем тому, что ты видел и что Я открою тебе. Я посылаю тебя ко всем, всем открыть глаза, дабы все обратились от тьмы к свету и из-под власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили прощение во грехах и часть наследия с освященными".

Так сказал мне Иисус Христос. Все спутники мои были в оцепенении, ибо слышали голос с неба, но не различали слов. Я же встал с земли с открытыми глазами, но ничего не видя, – ослеп. Ослеп глазами, но прозрел сердцем. За руку привели меня спутники мои в ваш город. Три дня провел я во тьме внешней, молясь с утра до вечера об искуплении грехов моих. Три дня я ничего не ел и не пил в доме Иудином на улице, которую вы называете Прямой и все знаете. А только молитвы возносил к Господу Иисусу Христу о прощении. И на третий день услышал я вновь голос Господа.

Он сказал, что придёт ко мне ученик Его по имени Анания и возвратит зрение, возложив на меня руки. В тот же день воскресный пришёл действительно в дом Иудин сей Анания, которого я раньше не видел, и против которого от Иерусалима шёл в Дамаск, и сказал мне: "Брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шёл, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святого Духа". И возложил на меня руки: и тотчас как бы чешуя отпала от глаз моих, и прозрел, и крестился от Анании в реке чистой Вараде. После этого смог я выпить воды и принять пищи. Был отведен, ещё в малых силах, к ученикам Иисуса дамасским и провел у них неделю в учении о Слове Божием…

Обо всём этом теперь рассказываю вам, иудеи, вспоминая слова учителя нашего Гамалиила, сказанные им сим летом в Синедрионе, когда я требовал вместе с другими смерти ученикам Христа в Иерусалиме: "Берегитесь! Ибо ежели это дело Иисусово – от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь же, чтобы не сделаться противниками Самому Богу!"

Теперь я повторяю эти слова Гамалиила вам, иудеи Дамаска, братья мои, ибо я стал свидетелем силы Господа Иисуса Христа и призван Им свидетельствовать! Hе шумите, мужи иудейские, прозрите сердцем слово мое!"