Kitobni o'qish: «Дар Асафа и Майи»

© Мессерер Б. А., текст, фотографии, иллюстрации, 2025

© Барметова И. Н., состав, 2025

© Логвинов М. М, фотографии, 2025

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

* * *

Майя Плисецкая, Асаф Мессерер. Класс Асафа Мессерера. Середина 1970-х

Вступление

Дар Асафа и Майи – это путь двух выдающихся деятелей балета Майи Плисецкой и Асафа Мессерера в поисках и обретении своего языка пластики, языка танца, которым потом они щедро, без остатка, одарили искусство балета.

Дар Майи полностью раскрылся в синтезе танца, музыки и великой литературы. Дар Плисецкой и в ее непреклонном характере: не растерять в мелочах свой талант, свершиться до конца, несмотря на ожесточенное сопротивление внешних сил, обстоятельств жизни, прессинга власти, интриг, предательств… Неистовое упорство – всё или ничего. В этом суть неповторимой судьбы Майи.

Мне было ниспослано свыше прочувствовать ее характер, манеру утверждаться и бороться при любых обстоятельствах. Майя Плисецкая обладала великой несхожестью с традиционным – эфемерным, бестелесным образом балерины. Своей неординарной красотой, непримиримым характером она разрушала шаблоны и трафареты в балете, жизни, – везде!

В своих вспышках воспоминаний я лишь пытался передать то магическое, духовное соприкосновение, соединение, которое всегда присутствовало между балериной и художником – между мной и Майей. Она обладала еще и даром увидеть в другом что-то потаенное, то, из чего может произрасти творческое начало. Такое случилось и со мной: Майя легкой рукой балерины в начале юношеского становления подтолкнула меня на путь художника. А потом этот художник стал свидетелем и участником создания великого балета «Кармен-сюита». Балета, с которого начался уникальный «театр» Плисецкой и Щедрина.

Дар Асафа воплотился в виртуозной самобытной манере танца, в работе балетмейстера и блистательного мастера-педагога, на класс к которому ходили и Галина Уланова, и Майя Плисецкая, многие-многие годы уже будучи примами Большого театра. Дар Асафа ярко проявился в становлении русского балета, почти сто лет назад он стал вопреки всему преобразовывать балет не только своим виртуозным владением техникой танца, но и даром вкладывать в танец драматургический смысл; соединять движение тела-эмоции-мысли в единое целое. В балете он был созвучен исканиям Мейерхольда в театре, его знаменитой биомеханике.

Но одно из главных действ, свершенных Асафом Мессерером, – «прорыв неизвестного» между СССР и Западом – открытие советского балета парижскому зрителю и легендам императорского русского балета – Матильде Кшесинской, Ольге Преображенской, Любови Егоровой. Первые гастроли в Париж в 1933 году, и впервые европейский зритель, пресса и балетная элита заговорили о чуде рождения новой русской культуры балета.

Обо всем этом «по праву любви» – и в силу своих возможностей я осмелился поделиться с взыскательным читателем.

Когда-то в книге по изобразительному искусству я прочел о потрясении от картин одного английского художника, которое испытал один русский зритель. Художника звали Уильям Тернер. А зрителем был ученый, специалист по физиологии растений Климент Аркадьевич Тимирязев. Будучи в Англии, он попал на вернисаж великого художника. Тимирязев на всю жизнь остался завороженным морскими пейзажами Тернера, предшественника импрессионистов. В ту эпоху Тернер был совершенно неизвестен русскому зрителю. Ученый посчитал нужным, просто необходимым, поделиться своими, пусть не профессиональными, но мощными по эмоциональному накалу впечатлениями от живописи мастера с русской художественной общественностью. Так появился первый отклик на живопись Тернера, написанный на русском языке естествоиспытателем Тимирязевым, – не по праву искусствоведа, а, как он точно заметил, по праву любви к искусству.

Конечно, я не провожу никакой аналогии, не сравниваю эту свою скромную работу с просветительской деятельностью великого ученого, но его идея – высказываться не по праву профессии, а по праву любви – мне близка.

В книге мне приходится касаться той сферы деятельности, в которой я ни в коей мере не являюсь специалистом. Написанное не есть профессиональный анализ танца и искусства балета как такового. Это всего лишь мои наблюдения и впечатления от увиденного. В случае необходимости прибегаю к мнению специалистов или «предоставляю слово» самим Асафу или Майе (имею в виду их прижизненные записи).

Но сам я и ценю именно такие впечатления дилетанта за непосредственность и временами наивность.

Асаф Мессерер. Танец с лентой из балета «Красный мак»

Часть первая
Асаф Мессерер

Каким мне запомнился отец в детстве?

Каким мне запомнился отец? Нет и не может быть исчерпывающего ответа. Мои воспоминания состоят из ряда отдельных картинок или случаев, зачастую не связанных временем между собой. Но эти вспышки воспоминаний и попытка записать их дают надежду восстановить единый образ Асафа Мессерера.

Так случилось, что по предопределенному «свыше» сюжету я родился в артистической семье. Моя жизнь, в частности юные годы, проходила под знаком театральных впечатлений, необычайно ярких, которые оставили значительный след в моей памяти и судьбе.

На всю нашу жизнь наложила тяжелый отпечаток война. Маленьким мальчиком она застала меня в Поленове и затем в Тарусе. Лето мы с бабушкой (по материнской линии) Жозефиной Владиславовной Косско-Судакевич, полькой по происхождению, проводили в этих местах, которые я воспринимаю как единое прекрасное целое. После известия о начале войны наступила растерянность, никто не знал, что делать; ехать ли сразу домой или ждать дополнительного распоряжения от отца, который тогда был в Москве. Эти дни растерянности и напряженного ожидания запомнились мне детской игрой. До этого мы, дети, все время играли в войну, и вдруг война стала реальностью. Если прежде мы договаривались, что воюем вместе с Германией против Англии и Франции, то теперь жизнь резко вторглась и заставила менять «неприятеля». Детскому сознанию было нелегко разобраться. Эта ломка была ощутима и помнится до сих пор. Ее серьезность я осознал, уже будучи взрослым.

Асаф Мессерер в классе

Асаф Мессерер с маленьким Борей. Вторая половина 1930-х

Хорошо помню наш отъезд на колесном пароходе «Алексин» в Серпухов. Помню, как на вокзальной площади я впервые услышал звук воздушной тревоги, как нас заставили укрыться в каком-то полуподвале, и я видел оттуда стоящий на ярком солнце воз со льдом, укрытый соломой, лед таял и капал на мостовую, а всем было не до него. Потом тревога кончилась, и мы с бабушкой на поезде добирались до Москвы.

Во время войны отец ночами дежурил на крыше нашего дома, находившегося в центре Москвы. Он защищал дом от немецких «зажигалок» (зажигательные бомбы), которые сбрасывались с вражеских самолетов. Такую бомбу надо было ловко подцепить лопатой и тут же обезвредить – бросить в специальный ящик с песком. После отец спускался в бомбоубежище (в этот момент я особенно отчетливо вижу его), брал меня, восьмилетнего, за руку, и мы поднимались в нашу квартиру. Из окна мы видели картину ночного неба, окрашенного линиями трассирующих снарядов и немецкими самолетами, временами попадавшими в перекрестные лучи прожекторов. Отец старался угадать пострадавший район города, который светился заревом пожара…

Уже осенью 1941 года Большой театр эвакуировали в Куйбышев (Самара), семья последовала за отцом, который там стал художественным руководителем балетной труппы. Нас поселили не в самом городе, а в ближайшем предместье, большом селе Кинель-Черкассы. Там я и поступил в школу. Определили меня сразу во второй класс. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что это соответствовало уровню моего развития, и мне было бы скучно учиться с первоклассниками. Плохо оттого, что я не обладал навыками школьной жизни. Мне пришлось быстро овладевать ими прямо у классной доски. Например, я не знал слово, написанное на оберточной бумаге, в которую была завернута книга:

(это было написано именно таким образом!)

Первый приезд Бориса в Поленово! Анель Судакевич в центре с Борей на руках. 1933 год

Асаф Мессерер с сыном Борисом. 1930-е

Каким запомнился отец на сцене?

Принцем на балу, одетым в короткий, не закрывающий ноги, колет, летящим, зависшим в воздухе, не подчиняющимся земному притяжению. И я маленький, затерянный в ложе Большого театра, но гордый сознанием своей причастности к тому, что происходит на сцене. Я много раз смотрел балетные спектакли с участием моего отца. В первую очередь это три балета Чайковского – «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Лебединое озеро». Отец исполнял роль принца, которая чрезвычайно подходила ему, соответствуя всей его стати и внутреннему благородству. Во всяком случае, так мне казалось.

Сейчас, со временем, мне трудно (да и надо ли?) детализировать роли. Они сливаются в моем воображении в единый образ возвышенного героя. Я помню только, как замирал зал, когда Асаф Мессерер с недосягаемо-прекрасным силуэтом принца, неспешной походкой, полной достоинства, проходил из-за кулисы до начала диагонали сцены, вставал в позицию, чтобы оттуда начать покорять пространство своими воздушными прыжками и вращениями. Все это он проделывал в благородной манере невозмутимого мастера танца, уверенного в своих силах. И шквал аплодисментов, в который вливались и мои, – отчаянно-восторженные, тонущие в общем неистовстве зала. Так повторялось из раза в раз, что утверждало меня в вере в абсолютное торжество отца как артиста.

Балет «Дон Кихот». 1940 год.

Базиль – Асаф Мессерер

Китри – Ольга Лепешинская

Всё это, конечно, производило на меня глубокое впечатление. Чтобы подтвердить мои чувства к отцу и одновременно чуть снизить пафос, напишу об одной забавной детали, которую для себя однажды с улыбкой обнаружил. Я никогда не учился в балетной школе и никогда не смог бы применить все, мной увиденное в балете, на практике. Но глядя на старое фото, сделанное по случаю окончания школы, я вдруг отметил, что запечатлен под вывеской общеобразовательной школы стоящим как на авансцене и в позе балетного принца! Я так же, как принц, торжествующе поднял руку вверх, утверждая, что это моя победа, а другой уперся в бок в знак гордости за нее.

Борис Мессерер – в позе принца из «Лебединого озера» – у школы № 170, где он учился

Контрастом принцу может служить другой сценический образ отца – острохарактерная роль военачальника Нурали в балете Б. Асафьева «Бахчисарайский фонтан». Этот балет поставил (премьера состоялась в 1934 году) довольно скучно и вяло Ростислав Захаров. Балетмейстер оказался более драматургической направленности, чем хореографической. В четвертом акте плавный и убаюкивающий ритм неожиданно сменяется взрывным, исступленным, искрометным и будоражащим «вставным» номером – пляской военных соратников или, может быть, ханских приближенных. А во главе – военачальник Нурали, одетый в классические восточные шальвары, с обнаженным торсом, в короткой блестящей курточке с меховой оторочкой. И с саблей в руке. Это мой отец. Теперь бешеный темп действа вовлекает зрителя в бурю переживаний, порожденных сумасбродным танцем. Таким он и запомнился, исполняющий немыслимые прыжки, весь во власти страстного танца.

Дело в том, что номер был поставлен Касьяном Ярославичем Голейзовским. Гений постановщика Голейзовского совпал с исполнительской виртуозностью Асафа Мессерера. Этот блистательный танец менял весь ход балета, придавая ему исключительно напряженный характер.

Стиль танца Асафа Мессерера и манера держаться отличались удивительным пластическим изяществом. Все, что он делал на сцене в спектаклях классического репертуара, было исполнено хорошего тона. Он никогда не форсировал то или иное движение. Сам жест его рук, осанка, гордая постановка головы уже создавали образ принца. Он танцевал в аристократической манере, доводя каждое движение до логического конца задуманной композиции. Легкое вступление в танец, отточенная форма туров в воздухе, удивительная полетность прыжков и мягкое приземление при все усложняющемся каскаде движений всегда вызывали восторг публики и бешеные аплодисменты.

Я, сидя в зале, а иногда стоя в ложе за спинами зрителей, вытянув шею, следил за исполнением и ужасно переживал все перипетии танца. Я болел за отца, как за футбольную команду. И очень гордился его успехом. Так я провел в Большом театре многие часы своего детства и юности. Позже я вновь стал частым посетителем священных стен Большого – теперь уже на выступлениях моей двоюродной сестры Майи Плисецкой.

Об Асафе Мессерере мне труднее писать, чем о Майе Плисецкой. И не только потому, что мы объединены с ним прямой связью: отец-сын. Конечно, это мешает сохранять некоторую необходимую литературную объективность. Но сложность скорее заключается в том, что молодые свершения отца как артиста (для балетных артистов особенно важен возраст!) мне было не суждено увидеть. Они пришлись на мое детство или вообще случились до моего рождения. А молодые свершения как раз и есть самое ценное подтверждение артистического таланта. Даже перечислить эти выступления в хронологическом порядке для меня затруднительно. Поэтому я вынужден довольствоваться оценками, ощущениями непосредственных свидетелей. Тем не менее по мере взросления я все же видел многое из того, что Асаф создал на сцене!

Асаф Мессерер в роли Нурали в балете «Бахчисарайский фонтан». 1936 год

Асаф Мессерер в концертном номере «Футболист». 1940-е

Асаф Мессерер в балете «Петрушка». 1930-е

Вижу его балетные партии отраженными на сохранившихся фотографиях, и это, по сути, единственное достоверное подтверждение того, что они были! Да еще немногие воспоминания других людей, как, в частности, строки, написанные рукой Суламифи Мессерер – младшей сестры Асафа и его партнера в гастрольных поездках. Например, она описывает игру брата в роли «Продавца воздушных шаров» в балете «Три толстяка» на музыку Виктора Оранского в постановке Игоря Моисеева на сцене Большого театра в 1935 году:

«Асаф в спектакле («Трех толстяках») исполнял потрясающий номер – он танцевал Продавца воздушных шаров. Помните это место в бессмертном романе-сказке Олеши:

“…Он летел над городом, повиснув на веревочке, к которой были привязаны шары. Высоко в сверкающем синем небе они походили на волшебную летающую гроздь разноцветного винограда.

– Караул! – кричал продавец, ни на что не надеясь и дрыгая ногами”.

Именно эту сказочную картинку точно воссоздавал Асаф. Шарики влекли его в небо, он взлетал и опускался, боролся с неукротимой подъемной силой, пока не плюхался вниз, прямо в торт к Толстякам. Незабываемо!

Сам Чарли Чаплин мог бы позавидовать Асафу».

Среди других характерных партий в репертуаре отца критики особенно выделяли танец Китайского божка. Оригинальный танец в дальнейшем стал самостоятельным номером, как и танец с лентой из балета «Красный мак» Р. М. Глиэра.

Асаф сам так описывает свое выступление: «Во втором акте я танцевал Китайского божка. То я прыгал, вытянув вперед руки и ноги. То, наоборот, делал в воздухе кольцо – тело вытянуто, как лук, так что пятками я почти доставал затылок. То прыжки строились так: одна нога вытянута параллельно полу, другая согнута. И нужно было в восемь прыжков «взять сцену» – сначала в одну, потом в другую сторону. Танец был необычайно труден. Он длился минут пять, но при всей своей выносливости я выдыхался на нем».

Балет «Красный мак». 1927 год

Асаф Мессерер – Китайский божок

Балет «Золушка». Асаф Мессерер – принц, Раиса Стручкова – Золушка

Казалось бы, эпизодические роли, но они давали отцу возможность создавать новации в хореографии. Сколько юмора и одновременно печали он, с природным артистизмом, вкладывал в своего Петрушку в одноименном балете на музыку Стравинского. Так было и в партии Колена в балете «Тщетная предосторожность» Ж. Доберваля, и в партии Франца в балете «Коппелия». В балетной постановке Игоря Моисеева «Саламбо» на музыку А. Арендса Асаф Мессерер танцевал маленькую, но очень эффектную роль Фанатика.

«…Мой Фанатик танцевал шесть минут до исступления, до изнеможения, пока не падал замертво», – вспоминал отец, а моя мама сохранила самое яркое впечатление от выступления отца на премьерном спектакле 1932 года на всю жизнь:

«Он выходил, изможденный, под зловещий заглушенный ритм барабанов. Напряженно ударял себя сжатыми кулаками в грудь, устремив безумный взгляд как бы внутрь себя, прощаясь с жизнью, потом начинался неистовый танец, заполнявший полетами всю сцену Большого театра. Апогеем и финалом танца было самосожжение героя на костре».

Каким запомнился отец в жизни?

Щемяще трогательно вспоминаю о той скромности, с которой отец всегда говорил о себе. И о той фантастической работоспособности и целеустремленности, которые я наблюдал и старался перенять.

Когда я захотел написать об отце в обычной жизни, то решил рассказать то, чего не знают другие, то есть что-то очень личное, порой трудно поддающееся огласке. Например, о его страсти к рыбалке. Тем более что воспоминание окрашено моим особенным чувством к местам моего детства, да и всей жизни – Поленову и Тарусе. И, конечно, Оке. Вся наша жизнь протекала между правым и левым берегом реки. На правом берегу – Поленово, где находился Дом отдыха Большого театра. На левом – Таруса, где продолжалось бытование отдыхающих.

Как и у большинства людей, мои наивные детские воспоминания таят в себе достоверные детали, которые невозможно вспоминать специально, но они самопроизвольно вспыхивают, когда начинаешь говорить о близких. И, быть может, первым таким переживанием было ощущение молчания или, лучше сказать, немногословия, сопровождавшее священнодейство – рыбную ловлю.

Борис Мессерер и Асаф Мессерер. Конец 1940-х

Колесный пароход «Алексин» у дебаркадера на Оке. 1930-е

Прекрасно помню четкие, выверенные движения Асафа, когда на Оке с лодки он забрасывает спиннинг с крутящимся барабаном, намотанной на него леской и плюхающейся на водную гладь блесной с грузилом. А потом жадно наматывает леску в надежде вытащить рыбу, и за ожиданием удачи – разочарование. Иногда леска спиннинга натягивалась струной, и тогда отец старался подвести рыбу к борту лодки, а она, упираясь, противилась. Асаф быстро доставал со дна лодки подсачек и, управляя им в воде, старался загнать в него рыбу. Когда это удавалось, он с торжествующим видом поднимал подсачек в воздух и наслаждался видом серебряной удачи. Отец ловко освобождал губу рыбины от крючка, чем доставлял мне немалые переживания, так как я чувствовал, что рыбе больно, но ничем не мог помочь.

В Тарусе установили административный режим движения по реке лодок, катеров и пароходов. Это диктовалось расписанием, когда на тарусской каменоломне взрывали породу – известняк, необходимый для строительства. И если мы задерживались, то вынуждены были на берегу вместе с лодкой пережидать.

Отец часто был молчаливым и сосредоточенным, но особенно – когда «мы» занимались рыбной ловлей. Наш молчаливый ритуал в лодке соблюдался еще и потому, что нельзя было спугнуть рыбу. Я не очень верил в такую предосторожность, но свято чтил законы рыбной ловли, которым следовал отец. Поэтому наше общение сводилось к минимуму, и многое из того, что необходимо было делать, помогая отцу, делалось интуитивно, я старался ему помочь, молча угадывая его желания. Это молчание царило между нами и объединяло, делало заговорщиками. Но потом, на берегу, мы с удовольствием и неким азартом начинали говорить

Пережидая взрывоопасное время, мы пришвартовывались к лодочному причалу в Тарусе, поднимались немного вверх по Калужской улице и, по обыкновению, заходили в «Чайную». По широкой лестнице мы попадали в довольно просторное помещение буфета. Заведение оправдывало название «Чайная», нам подавали чай в граненых стаканах, поставленных в подстаканники, и котлеты, изготовленные в большей степени из хлебной муки. За соседними столиками сидели сомкнутыми группками мужчины среднего возраста. Я замечал, что их заказ отличался от нашего: там наличествовали водка и соленые огурцы. Сознаюсь, что тогда я немного завидовал такому разнообразию, но отец мой не пил в силу профессии. И я мог лишь завидовать, боясь вслух сознаться в своем чувстве. Тем более что вкуса водки я тогда не знал, моя зависть относилась скорее к происходившему на моих глазах компанейскому общению людей, тогда как мы сидели совершенно изолированными от «народа».

Асаф Мессерер демонстрирует свой уникальный улов на спиннинг

Бывало, что улов достигал трех-четырех голавлей килограмма по полтора весом и столько же окуней примерно такого же размера. Но однажды я был свидетелем подлинного триумфа отца как рыболова. Все началось с того момента, когда случилась невероятно мощная поклевка, и спиннинг буквально вырывался из рук отца. В первую минуту мы подумали, что блесна зацепилась за какую-то корягу. Но события развивались не совсем обычно. Отец интуитивно стал приспосабливаться к тому, как ведет себя рыба. А она причудливо изворачивалась, часто меняя «галсы» своего движения, напористо и сильно натягивая леску, так что катушка крутилась неимоверно быстро в обратном направлении. Асаф стал чрезвычайно серьезен. Я видел его лицо, покрытое потом, он безумно нервничал. Рыба пересиливала старания отца, но, несмотря на метания рыбы, он свободной рукой нашарил подсачек и через несколько попыток поддел рыбину снизу. В какой-то момент он почувствовал себя увереннее. Но рыба выбрала другой маневр: она уходила в глубину, под дно лодки, и тогда отец совершенно терялся и только успевал тревожно следить за катушкой спиннинга – выдержит ли снасть?! Он снова и снова упорно восстанавливал утраченное преимущество. Так продолжалось около часа. Отец все-таки подвел рыбу к борту лодки, и она, извиваясь, блеснула в воде всем своим великолепием невиданного доселе водного чудовища. На отца было тяжело смотреть. Несмотря на атлетическое сложение (хотя он был небольшого роста), отец являл собой тягостное зрелище: весь мокрый от пота, тюбетейка сползла вбок и на затылок… Обессиленный, он попытался поднять рыбину в лодку, но безуспешно. Так мы и двинулись в обратный путь с рыбой «на привязи» в воде внутри подсачека. Ощущение чуда не покидало ни меня, ни отца и действовало на нас гипнотически. Мы были заворожены произошедшим, не произнесли ни слова весь обратный путь, а только смотрели, как неистовствовала рыба в сети. Мне было, как всегда, жаль ее, но на берегу неумолимая отцовская рука вытащила снасть с рыбой и отцепила крючок. Невиданные размеры щуки, а это была она, произвели на немногочисленных рыболовов, удивших с берега, ошарашивающее впечатление. Неизвестно откуда появились весы (безмен), и оказалось, что щука тянет на восемь килограммов! Поймать на спиннинг в Оке такого размера щуку казалось невозможным.

Второй корпус Дома отдыха Большого театра в Поленове. 1930-е

Мы двинулись наверх, к столовой Дома отдыха Большого театра, сопровождаемые по дороге всенародным восхищением. В столовой отец с нескрываемым удовольствием на глазах всех отдыхающих передал ценный улов повару. Все присутствовавшие на этой «церемонии» театральные люди расточали комплименты и восхищались подвигами отца не только на сцене, но и в жизни. Я гордился своей причастностью к происходящему.

Довольно рано я стал замечать некоторую «отдельность» поведения Асафа и его невероятную самодисциплину. Во время отдыха вся артистическая братия определенным образом могла позволить себе раскрепоститься. Отец неизменно продолжал придерживаться строгого режима, установленного раз и навсегда, вне изменений – летом, осенью, зимой, весной. В Поленове на отдыхе я не раз видел, как проходящая мимо танцплощадки, где у станка тренировался Асаф, компания молодых артистов останавливалась в недоумении: «Асаф Михайлович, сейчас же лето – время отдыха! Что вы делаете?» Он не отвечал или говорил что-нибудь шутливое, не слишком обращая внимание на говорящего. Выход танцоров балета на пенсию происходит довольно рано, поскольку эта профессия очень тяжелая по физической нагрузке, а мой отец значительно продлил свою сценическую жизнь благодаря упорным тренировкам и выработанному в течение жизни режиму.

Невозможно не рассказать о нравах, царивших в Поленове в послевоенные годы. В Доме отдыха тогда была атмосфера доброты и дружелюбия. Тепло и с улыбкой вспоминаю о минутах отдохновения и нахлынувшей на всю нашу артистическую братию веселости. Речь пойдет о балеринах «раннего пенсионного возраста», о коллегах моего отца.

Компания сложилась значительная – человек десять. Обычно она направлялась на прогулку вокруг Поленова, по заливным лугам вокруг притока Оки, речки Скнижки. Утреннее время. Трава еще покрыта росой. Предусмотрительно одна из балерин (сестра балетмейстера Игоря Моисеева) надела громоздкие резиновые сапоги. В свое время она была солисткой, знала наизусть все женские партии. Кроме того, обладала незаурядным чувством юмора и юношеским задором, была душой компании. Отец принимал участие в этой прогулке, и балерина, пересыпая речь бесконечными объяснениями в любви к Асафу, решила станцевать для него партию Одетты из второго акта «Лебединого озера». Притом под собственное воспроизведение музыки Чайковского. Она уморительно акцентировала особенности исполнения дирижера Юрия Файера и пародировала манеру танца Майи Плисецкой. Смотреть это было невероятно смешно, если еще представить туалет Ольги Моисеевой: резиновые боты, надетые на голые ноги, подоткнутая небрежно юбка, из-под которой сверкают тяжелые бедра неугомонной балерины, лиф из нескольких невообразимых кофт, голову венчает тюрбан, напоминающий Вавилонскую башню. Все это колыхалось, скакало по густой, мокрой траве в такт «аккордам» Чайковского и прерывалось лишь объяснениями в любви к Асафу. Длился перформанс довольно долго, так как постаревшая актриса время от времени задыхалась, но после паузы старалась завершить начатое.

Анель Судакевич с сыном Борей на руках возле Аббатства – мастерской В. Поленова. 1933 год

Асаф Мессерер. Поленово. 1930-е

Были не только веселые утренние прогулки, но и знаменитые Дни смеха. Вот описание одного из таких праздников. Устроителями выступала наиболее творческая и наиболее талантливая часть артистической молодежи – режиссеры и начинающие артисты. В актерских «капустниках» участвовало все «население» Дома отдыха, независимо от возраста и статуса, но зависимо от пола! Суть Дня смеха состояла в том, что на завтрак в столовую категорически не пускали мужчин. Вход только для тех представителей мужского пола, кто предварительно переодевался в платье или добавлял к своему образу какую-то деталь женского туалета. Созданные фантазией мужчин костюмы выходили весьма диковинными и уморительными. Сам Асаф Михайлович не чурался этой игры, украшая голову причудливым женским головным убором, давая понять, что он солидарен с устроителями праздника и подчиняется правилам этого дня.

Одним из примеров такого переодевания вполне может служить экстравагантная фигура артиста оркестра Большого театра Павла Владимировича Садовского. Огромность и внушительность его облика сама по себе являлась достопримечательностью! А уж Садовский, переодетый в женское платье, – вдвойне! Мое присутствие на этом снимке в скромнейшем образе «молодой девушки» тоже добавляет юмора в эту сцену.

Поленово. Середина 1930-х

Поленово. День смеха. Вторая половина 1940-х

Детские театрализованные праздники были придуманы еще В.Д. Поленовым. Затем, уже в 1930–1940-е годы, они переросли в Дни смеха для отдыхающих.

На снимках присутствует Борис Мессерер

Поленово. 1930-е

Анель Судакевич с Борисом в Поленове

Отличительной, яркой и неповторимой особенностью Павла Владимировича было то, что каждое утро в восемь часов он будил Поленово звуками футбольного марша Матвея Блантера, исполняемого им на трубе – корнет-а-пистон. Марш был слышен не только по всему Поленову, но и по всей округе, включая деревни Митино, Страхово, Бёхово. Садовский превратил это музыкальное «подношение» в действо, ставшее ритуалом начала дня.

Эти страницы проникнуты моим ностальгическим чувством нежности к отцу, к Асяке.

А уж если говорить про отношение к Асафу Михайловичу окружающих, то оно было чрезвычайно дружелюбным, даже сердечным. Да и за что его было не любить? Отец был крайне сдержан на слова, крайне скромен, крайне выдержан. И крайне трудолюбив при этом. Весь коллектив театра звал его, с моей легкой руки, «Асяка». Я даже представить себе не мог, что легкомысленное прозвище, данное мной в детстве отцу, так всенародно приживется.

Воспоминания летнего отдыха в Поленове, не очень четко мной воспроизведенные, стоят у меня перед глазами как эпизоды. Это было передышкой в тогдашней сложной московской жизни.

Владимир Маяковский (1930-е годы)

Отец не спешил делиться со мной рассказами о своих встречах – коих было немало – с известными людьми. Делал это только в ответ на мои настойчивые просьбы услышать что-либо об интересующем меня персонаже. По мере моего взросления отец рассказывал (впрочем, не так часто, как мне хотелось бы) различные случаи из своей жизни. Рассказывал не специально, а скорее по ситуации или в связи с вдруг мелькнувшей деталью из прожитой жизни.

Так, из простого разговора возник образ-воспоминание о Владимире Владимировиче Маяковском. Эта тема меня затронула за живое, так как в это время во мне пробудился интерес к слову, а точнее – к поэзии. Я был болен этой страстью долго, всю свою молодость. Поэтому с жаром ловил каждое воспоминание отца, каждую подробность общения с Маяковским.

Первый раз отец увидел Маяковского в «Кафе поэтов». Оно располагалось напротив Центрального телеграфа на Тверской улице, в подвале небольшого дома, более несуществующего. Перед входом в подвал на красном транспаранте белыми буквами было написано: «Облако лает, ревет златозубая высь, пою и взываю: “Господи, отелись!”»

Анель Судакевич и Владимир Маяковский. Хоста. 1929 год

Анель Судакевич и Асаф Мессерер. Хоста. 1929 год

В «Кафе поэтов» Маяковский запомнился Асафу тем, что поэт властно пересилил безумный накал богемных страстей, шум и неуправляемость желающих выступить и обрушил на присутствующих свои, тогда трудно воспринимаемые, но значимые стихотворные строки. Маяковский своим невероятным артистизмом и поэтическим словом заставил всех слушать. Это действо произвело на отца сильнейшее впечатление.

Летом 1929 года на отдыхе в Хосте, на берегу Черного моря случай свел моих родителей с Маяковским. Хранившиеся в нашем семейном архиве фотографии с Владимиром Владимировичем, тогда и там же целенаправленно сделанные артистом балета Сашей Царманом, всегда будоражили мое воображение. Я хотел знать о них как можно больше и как можно подробнее! Владимир Маяковский приезжал на юг со своими выступлениями в крупных городах (Сочи, Сухуми…). По воспоминаниям устроителя его поэтических гастролей Павла Ильича Лавута, в Хосте поэт оказался довольно случайно. Когда Маяковский узнал, что там отдыхает большая группа театральной молодежи, то включил маленькую Хосту в список городов, где хотел бы выступить.

Асаф Мессерер приехал в Хосту с молодыми актерами Большого театра и именно там познакомился с Анель Судакевич. Таким предстал отец перед моей мамой, уже известной актрисой немого кино:

«Он был скромен, улыбчив и тих, смотрел своими синими глазами из-под длинных ресниц и делал все лучше всех! Выше всех взлетал над волейбольной сеткой, гася мяч. Заплывал «до горизонта», нырял, как дельфин. А уж камешки бросал! Не меньше двадцати «блинов» делал камешек, прежде чем потонуть. Вот эти камешки, наверное, и сделали свое дело».

На большой открытой машине американского производства фирмы «Хорьх» с шофером от проката автомобилей.

Любопытная жизненная деталь, случайно завладевшая моим вниманием: деревенский мальчик, выглядывающий сзади машины. Такие неожиданные «подарки» дарят нам репортажные фотографии с участием известных людей

Владимир Маяковский, Асаф Мессерер, Анель и Софья Судакевич. Хоста. 1929 год

В Хосте в это же время отдыхала и Вероника Полонская – прелестная молодая женщина, последняя любовь Маяковского. Однажды на пляже появился сам поэт…

Отец рассказывал: «Маяковский снял с себя пиджак, брюки, оставшись в трусах, рубашке и ботинках и в фетровой шляпе. И так и сидел на раскаленной гальке, среди полуобнаженных шоколадных тел. Сказал, что живет в Сочи, но в ближайшие дни будет разъезжать по курортным городам побережья и читать свои стихи. Завтра в Гаграх у него авторский концерт». Далее следует запись, скорее то, что мне удалось выудить у отца, не склонного к подробному пересказу событий. Это хроника запомнившейся моим родителям встречи.

Перед глазами Анель и Асафа разворачивался нервный роман Владимира Маяковского с Вероникой Полонской. Настроение неуравновешенности передавалось окружающим и, конечно, сказывалось на поведении самого поэта. Маяковский пытался играть в карты, но ему на редкость не везло. Стал искать утешения в вине; после очередного проигрыша вместе с моим отцом отправился в винный ларек и купил тридцать бутылок вина – все, что было в лавке! Они еле дотащили тот бесценный груз до дома. И тут Маяковский скомандовал: “Теперь зовите ваших знакомых!” Дальнейшее отец откомментировал так: “Пришли хорошенькие молодые балерины, и настроение Маяковского изменилось к лучшему”.

Вечер получился превосходным, и Владимир Владимирович предложил Асафу и Анель поехать на следующий день вместе в Гагры на его выступление. По словам отца: «Назавтра он заехал за нами на большой открытой машине. Как мне показалось, Маяковский стал менее скован и закрыт. Он купил в Сочи пачку фотографий Анели Судакевич. В годы немого кино она была очень популярна. По дороге нам встречались грузовики, в которых ехали комсомольцы-строители. Они узнавали поэта, кричали ему: “Товарищ Маяковский! Привет!” Он останавливал машину и всем раздавал фотографии Анели Алексеевны. Мы следовали дальше. Снова Маяковскому кто-то встречался и просил автограф, и снова он вручал фотографию кинозвезды».

Афиша фильма «Поцелуй Мэри», в котором играла Анель Судакевич

Они гуляли с Маяковским по Гаграм, а перед концертом зашли в ресторан выпить чаю с коньяком. Отец отметил: «Маяковский заговорил по-грузински, и нам принесли хорошего коньяка. Маяковский угощал нас этим коньяком!»

Асаф вспоминал о том, как проходил этот концерт:

«На концерт собралось много народу. Перед выступлением, сидя на сцене, Маяковский стал вытирать свой металлический стаканчик носовым платком, чтобы выпить боржоми. Кто-то крикнул: “Товарищ Маяковский! А ведь носовым платком негигиенично вытирать стакан!”

Маяковский ответил: “Вашим негигиенично, а моим – гигиенично!”

Народ захохотал. Маяковский выпил боржоми. Кто-то спросил: А какая разница между Вами и Пушкиным?

– Прочтите – узнаете!

Из публики сообщили: Мы с товарищем читали ваши стихи и ничего не поняли.

Маяковский парировал: Надо иметь умных товарищей!

К его ногам упала роза. Маяковский взглянул на нее, но не взял. Тогда с крайнего балкона раздался тонкий старушечий голос: Товарищ Маяковский! Это я вам кинула!

Он посмотрел на балкон: Ах, вы – тогда другое дело!

И снова ему крикнули из зала: Вот вы были у нас в Саратове, товарищ Маяковский, а ведь рабочий класс ваши стихи не понимает!

Маяковский спросил: Это кто же рабочий класс – вы?

– Нет, не я, а рабочий класс! Вас даже тухлыми яйцами закидали!

– Тухлыми яйцами – не помню. А вот солеными огурцами – помню! – ответил Маяковский.

В тот вечер поэт много читал, и читал великолепно. Восторг в зале нарастал, но вдруг какой-то нахал крикнул: Плохие стихи!

Маяковский рассердился: Вот что, вы мне надоели. Вам не нравится – уходите!

Нахал ответил, что купил билет и никуда уходить не желает. Маяковский предложил: Я вам отдам деньги, давайте мне ваш билет!

Человек поднялся на сцену, отдал Маяковскому билет и получил с него деньги. Маяковский обратился к слушателям в зале: Ну, кто еще? Подходи! Каждому буду отдавать деньги, кому не нравится!

Но никто больше не подошел. А тот человек, который деньги взял, продолжал сидеть в зале. Маяковский крикнул ему: Нет, уходите вон!

Человек по-прежнему не уходил. Маяковский заявил: Тогда я не буду больше читать стихи!

Тут поднялся шум, и десятки зрителей вытолкали нахала за дверь. Концерт продолжился и закончился овацией».

Маяковский, Анель и Асаф вернулись в Хосту, а на следующее утро поэт снова появился на пляже и, по обыкновению, не купался и не загорал. Вся компания балетных артистов стала упрашивать его продолжить чтение стихов. “А кому тут читать? Тут народа нет! Вот в Сухуми, в Батуми – другое дело! Я поеду туда!”

Но артисты продолжали настаивать и вскоре подыскали помещение (какой-то сарай – на случай дождя). Маяковский согласился. Вход сделали бесплатным. И снова вдохновенно звучали его стихи. На другой день Маяковский засобирался в Сухуми и Батуми. Он предложил Асафу и Анель поехать вместе. Он чувствовал в этих молодых талантливых людях единомышленников, ему было с ними хорошо и не так одиноко. Но им пришлось отказаться от сулящего незабываемые впечатления путешествия. Их ждали дела. Договорились о встрече в Москве.

Анель Судакевич. Хоста. 1929 год

Больше с Маяковским Анель Судакевич и Асаф Мессерер никогда не встретились.

Зная, насколько важно было и для моего отца, и для моей мамы мимолетное общение с Владимиром Маяковским и какое впечатление оно произвело на них, немного напишу о «вторжении» имени поэта в нашу скромную жизнь. В сущности, весь круг близких знакомых моих родителей включал в себя и близких знакомых, друзей Маяковского. Все они так или иначе несли на себе отпечаток его личности.

Именно эти люди с детства окружали и меня. Они собирались у нас дома по вечерам. Часто приходили в гости Елена Михайловна Ильющенко, балерина – солистка Большого театра, потом игравшая роли благородных герцогинь, ее супруг кинорежиссер Сергей Иосифович Юткевич. К нам также приходили Арнольд Григорьевич Арнольд (настоящее имя Барский), много лет друживший с Маяковским, один из лучших режиссеров цирка, сценарист. Они вместе с моей мамой работали в то время в Московском цирке. Мама была там художником. Вспоминаю строки Н. Асеева из поэмы «Маяковский начинается» об Арнольде:

 
А лучше всех его помнит
Арнольд —
бывший эстрадный танцор.
Он вежлив, смугл, высок, худощав,
в глазах – и грусть, и задор;
закинь ему за спину
край плаща —
совсем бы тореадор.
Он был ему спутником
в дальних ночах.
………………
………………
………………
………………
………………
«Пойдем, Арнольд, погулять!»
«Пошли!»
«Давай засучим штаны,
пошлепаем по волне?»
«Идет!» – И в даль уходят они
навстречу тяжелой луне.
Один высок, и другой высок,
бредут – у самой воды,
и море,
наплескиваясь на песок,
зализывает следы…
 

Лев Гринкруг, Анель Судакевич, Асаф Мессерер, Лёля Райзман, Борис Кузнецов. 1938 год

Лев Александрович Гринкруг – литературный редактор, близкий человек Лили Юрьевны Брик. О нем та буквально в каждом письме к Владимиру Владимировичу пишет как о друге дома, неизменно называя его «Левушка».

Софья Судакевич, Владимир Маяковский, Асаф Мессерер. Хоста. 1929 год. Фото Александра Цармана

Софья Судакевич, Владимир Маяковский, Асаф Мессерер. Хоста. 1929 год

Арнольд Арнольд и Анель Судакевич в цирке. 1950-е

Общение с Лилей Юрьевной никогда тесным не было, но меня она замечательно приняла, когда я уже учился в МАРХИ, и подарила первые издания Маяковского. Демонстрировала созданную из гипса ею самой голову Маяковского чрезмерно увеличенного размера. На стенах дома Брик висели городские пейзажи работы Владимира Владимировича в технике масляной живописи.

Лиля Юрьевна устроила мне встречу с Давидом Бурлюком в стенах Театра на Малой Бронной, и он сделал дарственные надписи на принесенных мной книгах. Одна из них была «Пощечина общественному вкусу» 1912 года издания: «Дорогому Боре Мессереру, другу общелюбимого нами искусства Маяковского». Вторая – книга маленького размера, изданная самим Бурлюком в Нью-Йорке, «Солнце в гостях у Маяковского».