Kitobni o'qish: «Зов Гималаев. В поисках снежного барса»

Bill Crozier

BEYOND THE SNOW LEOPARD

Перевод с английского Анны Тимофеевой

© Bill Crozier, 2024

This edition published by arrangement with Carlow Books, an imprint of SCHWARTZ BOOKS PTY LTD and Synopsis Literary Agency.

© Тимофеева А. Г., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 КоЛибри^®

* * *

Секрет гор в том, что они просто существуют. Они есть, как и люди, но в отличие от людей в их существовании нет смысла, а только величие бытия.

Питер Маттисен «Снежный барс»

Пауле, Николе, Мэделин, Джорджу и Джейку посвящается

 

ГОРНЫЙ СОНЕТ

Меж воздухом и небом. Связь с землёй
Хрупка, пока кричат от боли мышцы,
И страх, из холода собравшийся, зовёт
Искать – как будто нет идеи выше.
 
 
Шаг. Вздох. И горло жжёт от пустоты,
Но в голове лишь жажда выше, дальше,
И мантра Джорджа «потому, что он
Там есть¹» не объясняет нас, стоящих
 
 
Здесь на скале безжалостной. Огонь
Из сердца черпая для будущих свершений,
Когда желанный пик мы покорим,
Чтобы взглянуть на тихий свет вечерний
 
 
И с высоты судить о собственной судьбе,
О нашем месте в мире, на Земле.
 

Билл Крозье, 2010

2013. Ладакх²

1. Ладакх

Мою палатку шумно затрясло, и я очнулся – в полной темноте. Над головой раздался голос: «Чаю в постель, саиб?»

Ещё не рассвело. Мороз стоял −20 °C.

Шёл пятнадцатый день нашего зимнего похода в Ладакх, в индийские Гималаи, и тем самым утром мы планировали отыскать следы снежного барса.

Пока собирали инвентарь, согрелись; позавтракали в кухонной палатке – и вперёд. Взошло солнце, и небо над головой окрасилось в ярко-голубые тона, однако в тени высоких гор, обступавших нас, было по-прежнему зябко. Дорога по узкому, каменистому уступу привела нас обратно к замерзшей реке Занскар, и мы без колебаний ступили на лёд. За ночь выпало несколько сантиметров снега. Первым шёл наш проводник Лобсанг: он простукивал лёд палкой и проверял на слух, достаточно ли толстая и надёжная поверхность у нас под ногами.

Через полчаса Фил, двигавшийся впереди меня, остановился и начал что-то яростно фотографировать.

– Снежный барс! – крикнул он мне.

Я догнал Фила: на снегу у нас под ногами и правда виднелись чёткие, характерные отпечатки больших лап. Они вели в противоположном направлении, однако оставили их явно сегодня утром. То тут, то там мы замечали след внушительного хвоста, волочившегося по земле. Оглядевшись по сторонам, я вдруг осознал, что в этом тусклом утреннем свете легендарный гималайский кот вполне может подстерегать нас, прячась в тени, невидимый даже на расстоянии в несколько метров. Проследив глазами за цепочкой следов, я приметил место, где зверь пересёк собственную тропу. Вот здесь он определённо спустился откуда-то со скалы, а чуть дальше, очевидно, запрыгнул на тот далёкий, низко висящий утёс. Я снял солнечные очки и положил их на снег рядом со следами, чтобы показать масштаб. Отпечатки лап по ширине не уступали моему собственному лицу. Никаких сомнений: взрослый снежный барс.

Река Занскар, приток Инда, замерзает каждый год на полтора месяца и образует настоящее шоссе, соединяющее столицу Ладакха Лех с отдалёнными селениями в пору, когда прочие горные дороги завалены снегом. Местные прозвали этот ледяной маршрут «Чадар»³, и вот уже которое столетие он служит единственным торговым путём в зимнее время.

Несколько месяцев назад я связался с моим другом Эйдом Саммерсом и сообщил ему, что хочу попробовать чего-нибудь новенького в свой следующий поход.

– А пойдём со мной на Чадар, – ответил Эйд.

Эйд – валлиец за пятьдесят, профессиональный альпинист и горный гид. Это приятный, спокойный человек с богатым опытом и острым чувством юмора. Он позвал меня в ледяное путешествие, которое собирался возглавить, и я сразу ухватился за эту возможность. Вскоре оказалось, что нас будет всего трое. С третьим нашим товарищем, Филом Мецгером, я познакомился в аэропорту Дели. Фил оказался высоким, грубоватого вида американцем, который прежде работал хирургом в клинике Мэйо в Джексонвилле, Флорида, и недавно вышел на пенсию. Ночным рейсом мы добрались до гор и примерно через час встретились с Эйдом в лехском терминале. Солнце только-только взошло, стояла бодрая температура в −15 °C.

Лех, древняя столица Ладакха, стоит на высоте 3500 метров. Здесь пересекаются старые торговые пути, ведущие на север и на восток, в Тибет, и на запад, и на юг, в Кашмир и Балтистан. Городок цивилизацией не испорчен, и над ним по-прежнему высится девятиэтажный Лехский дворец XVIII в. Над ним, намного выше дворцовых стен, на скалистой вершине в окружении цветастых молитвенных флагов красуется монастырь Намгьял-Цемо.

Высота сразу чувствовалась, стоило только подняться по ступенькам в отель или наклониться, чтобы завязать шнурки. Переход в два километра до города и обратно изрядно утомлял. Два дня мы потратили на акклиматизацию, прежде чем отправиться на джипе к нашей стартовой точке. Путь занял три часа. Миновав то место, где Занскар впадает в Инд, мы оказались глубоко в Занскарском ущелье. Последним поселением на нашем пути оказалась деревня с удачным названием Чиллинг («Холодрыга»). Мы встретились с носильщиками и их сирдаром, то есть главным проводником, могучим тибетцем по имени Лобсанг. Не меньшее впечатление, чем сам проводник, на нас произвела куртка из овчины, в которой он щеголял. Оказалось, ему её прислали родственники из Тибета: такую куртку положено носить мехом внутрь. Куртка была зелёного цвета, с пышной шёлковой оторочкой и обильной вышивкой. Как только машина остановилась, носильщики бросились разгружать снаряжение: вскоре наш багаж уже спускался по льду на импровизированных салазках, приближаясь к нашему первому лагерю и опережая нас метров на двадцать. Кое-как мы тоже спустились и неуклюже, с опаской пошли следом. С детства мы избегали замёрзших водоёмов, чтобы не оказаться на тонком льду. И хотя сначала нам казалось, что затея наша противоречит здравому смыслу, вскоре мы приспособились и научились шаркать по льду, не отрывая ног от поверхности: эта обязательная походка пристанет к нам на следующие три недели.

Лагерь, куда мы следовали, виднелся на противоположном берегу реки всего в километре от нас. Идти по льду было тяжело, так что мы не мёрзли, а в лагере нас ждал горячий чай. Бросив снаряжение в палатках, мы собрались на ужин. В ущелье солнца мало, и ночь наступает быстро. Мороз тут же пробирает до костей. Только пуховые спальные мешки и спасают от холода.

Медленно мы следовали по вьющейся реке, и каждый день перехода дарил потрясающие виды. Путь наш почти всегда пролегал по льду, но тот постоянно менялся. Попадались плотные и тонкие участки, из белоснежного он становился то серым, то голубым, а то и вовсе прозрачным, так что мы явственно видели воду, бегущую под ногами. Иногда попадались места, где лёд сломался и был непроходим, так что мы карабкались на скалистый берег и возвращались на лёд немного дальше. Там, где ущелье сужалось, лёд был особенно толст и крепок, и никакого течения под ним не было видно. Там же, где река становилась широкой, вода свободно бежала по ущелью, а лёд узким карнизом теснился к берегу. Шириной этот карниз бывал меньше метра, так что приходилось снимать рюкзаки и толкать их перед собой, осторожно передвигаясь ползком. Жизнерадостные носильщики часто опережали нас, спеша вперёд, чтобы разбить лагерь и встретить нас у костра с горячим чаем. Удивительно, что наши ладакхские друзья не использовали палаток: они предпочитали сгрудиться у открытого огня, разведённого в неглубоком гроте на берегу, и спать в армейских спальных мешках.

Ночами было очень темно и холодно, однако небо оставалось чистым, и поразительно ясно светил Млечный Путь. Мне было уютно лежать на надувном матрасе, в пуховом мешке, да ещё и накрывшись пуховой курткой. Время от времени в ночи раздавались громовой треск и грохот: это ломался лёд на реке, покорившись могучим силам природы. Мы с радостью приучились к утреннему «чаю в постель», а за завтраком старались накачаться углеводами: кашей с мёдом и сахаром, очень сладким кофе, яичницей и чапати⁴. Хлеб у нас на столе был разный: наан, чапати, а также вкуснейшие тибетские пирожные, удивительно похожие на английское печенье с изюмом. Мы удивились, какое всё свежее и как долго не кончается. Лобсанг объяснил нам, что каждую ночь замешивает тесто, запаковывает в пластиковый пакет и держит в спальном мешке до утра: к утру оно подходит – и можно печь.

На третий день треккинга на реку сошла большая снежная лавина, и дорога стала ещё более опасной. Во второй половине дня мы набрели на молитвенные флаги и на чортен⁵, религиозное сооружение, примостившееся высоко на скале. Река сделала новый поворот, и перед нами открылся замёрзший водопад высотой метров тридцать. Лёд играл и переливался разными цветами: то синим, то кремовым, то бирюзовым, то серым, то голубым. Потом мы дошли до шаткого деревянного моста: по нему шёл трек в деревню Нерак в двух километрах от нас. В полной тишине мы стояли на льду, рядом со свидетельствами пребывания здесь человека: чортен, флаги, мост… Как же должно быть весной на этом самом месте, когда талая вода несётся по ущелью могучей белой струёй, грандиозной, оглушительной!

Шесть дней занял переход по Чадару: на шестой день мы вскарабкались на речной берег и пустились дальше в путь. В прошедшие пять суток нам удавалось делать по 10–14 километров за дневной переход, и теперь мы добрались до края ущелья, откуда начиналась широкая Занскарская долина. К деревушкам, лежащим впереди, вела узкая, скованная льдом дорога. Ослепительно-светлым, морозным днём мы одолели 17 километров и доплелись до Пидмо, крохотного поселения у самого подножия гор. В деревне нашлись чортен, гомпа⁶, школа и около 20 домов. Там мы переночевали, устроившись в традиционном жилище: наверху жилые комнаты, внизу – яки и козы. У нас была комната на троих с дровяной печкой, которую кто-то смастерил из старой канистры: жестяной дымоход уходил в потолок. Мы расстелили каждый свой спальный мешок и устроились на чаепитие. Мне наконец удалось осмотреть пальцы на правой руке, на кончиках которых появились признаки обморожения. Пальцы стали твёрдыми, побелели и уже покрывались волдырями – но, к счастью, ничего непоправимого. Любые перчатки могут подвести! Между тем в комнату проникли хозяйские дети: не сдержав любопытства, они пришли посмотреть на нас. Самые смелые трогали наши рюкзаки и спальные мешки, словно то были экзотические артефакты.

На следующий день мы двинулись дальше, к поселению Зангла. Оно оказалось крупнее, занимало больше территории, на которой расположились и женский монастырь, и гомпа, и развалины старинной крепости, носящей название «Королевский дом». Здесь мы также остановились в традиционном тибетском доме. В день нашего прибытия было ясно и чертовски холодно, и нас, с сосульками на бородах, встретила хозяйка дома и заливавшаяся лаем собака на цепи. Хозяйке на вид было около восьмидесяти, но на самом деле ей могло быть и сорок, и девяносто. Из-под серой вязаной шапки из шерсти яка торчали чёрные засаленные волосы. Она носила традиционные тибетские украшения из серебра, бирюзы и коралла. Ей недоставало многих зубов, но улыбалась она широко. Комнату нам отвели очень светлую, с печью посередине и несколькими коврами на полу. Стены были грубо окрашены в зеленовато-голубой цвет, неказистые оконные рамы – в ярко-розовый. Этот уютный, гостеприимный дом приютил нас на последовавшие три ночи. Мы базировались в Зангле не только для того, чтобы отдохнуть и согреться, но и для того, чтобы запастись припасами в Падаме, главном селении Занскарской долины, в котором проживает около тысячи человек. Мы отправились туда на джипе следующим утром и купили там ногу яка, рис и другие продукты на обратную дорогу. Также мы провели чудесное утро в живописном монастыре Курча-Гомпа. Крепко стоя на краю утёса, он словно бы парил в морозной дымке над ледяной рекой. Духовный лидер монастыря – Тензин Чогял, младший брат далай-ламы. Дорога на автомобиле к этому интригующему месту была нам в радость – вплоть до того момента, пока наш джип неожиданно не встал на льду как вкопанный. Оказалось, дизель слишком охладился и загустел. Мы быстро решили эту проблему: запалили горелку, на которой кипятили чай, и оставили открытое шипящее пламя прямо под баком на 15 минут. Вскоре мы снова тронулись, но, добравшись до места, неосторожно въехали в стену. Впрочем, после этих автомобильных приключений мы благополучно поднялись к монастырским постройкам, вошли в главную гомпу и побеседовали с монахами. В комплексе находилась школа для совсем юных монахов, и ученики-подростки охотно позировали для фото, нацепив мои синие солнцезащитные очкиRay-Ban.

В Зангле у нас был свободный день, так что мы с Эйдом и Филом беспрепятственно гуляли по округе и знакомились с местными. В деревне было много чортенов, в изобилии ходили овцы, козы, собаки и яки, которым, похоже, не меньше людей хотелось фотографироваться. Взобравшись на высокие стены «Королевского дома», мы были вознаграждены небывалыми видами на долину. Эйд воспользовался случаем, чтобы поднять несколько молитвенных флагов в память о матери своего друга.

Ближе к вечеру мы вернулись на джипах обратно к пасти ущелья и провели ночь в хижинах рабочих, немея от холода.

Следующим утром мы вернулись на лёд – теперь уже не так сильно боясь провалиться. Шли с хорошей скоростью. Очевидно было, что дорога проторённая: нам встречались целые семейства ладакхцев, нагруженные товарами и путешествующие в ту и в другую сторону. Попадались и большие группы индийских туристов, обутых в дешёвую резиновую обувь, которую легко можно купить в Лехе.

В предпоследний день похода дорогу нам перегородил обширный участок ледяной каши. В некоторых местах пришлось полагаться на верёвки, иногда мы забирались на высокий скалистый берег и по нему брели до более надёжных участков ниже по течению. Той ночью над горным хребтом взошла великолепная полная луна, но любоваться ею дольше двух минут не позволял трескучий мороз.

В последний день на ледяном «шоссе» нам всем было грустно: приближался конец живописного трека. Эйд и я прошли последние километры медленным шагом и сделали множество снимков. За километр или около того до лагеря мы услышали гром отбойных молотков: там в скале вырубали новую дорогу. Через несколько лет она должна была соединить Пидмо с Лехом. В Занскаре наконец появится новая зимняя дорога, а значит, жизнь и культура долины разительно переменятся.

В Лехе мы провели несколько долгожданных дней отдыха, которыми воспользовались и для того, чтобы посетить Чоукханг-Гомпа в центре города, взобраться к крепости и ещё выше – к монастырю Намгьял-Цемо на самой вершине. Оттуда открылся потрясающий вид на средневековый Лех, с его древними чортенами и площадкой для поло. Над гомпой в центре города раздавались бой барабанов и песнопения. К югу тянулся Стокский горный хребет, покрытый снегом, с прекрасным пиком Сток-Кангри (6153 метра) ровно посередине. С трудом спустившись вниз по серпантину, мы зашли пообедать в тибетский ресторан на главной улице Леха, где нас гостеприимно встретили чаем и пельменями момо⁷.

Через несколько дней мы с Эйдом вернулись в Дели, а Фил отправился в дальний путь домой, в США. Оставшись вдвоём, мы разделили в отеле прощальный карри и за бокалом недурного австралийского вина предались воспоминаниям о треке.

«Давай со мной в Долпо на следующий год», – предложил Эйд.

Дважды можно было не спрашивать. Долпо – земля снежного барса, которую обессмертил в своей книге американский писатель Питер Маттиссен⁸! Без колебаний я согласился. Я мечтал отправиться по стопам Маттиссена и лелеял робкую надежду увидеть снежного барса своими глазами.

2014. В Долпо

2. О снежных барсах и людях

Снежного барса я видел всего раз в жизни – в зоопарке «Таронга» в Сиднее. Большинство зоопарков мне не по душе, и в присутствии этого величественного горного животного, запертого в тропическую австралийскую клетку, мне было грустно и стыдно. И всё же одновременно я чувствовал, как повезло мне оказаться в непосредственной близости к этому гордому, необыкновенному существу.

Снежный барс, или ирбис, илиPanthera uncia, подробно описан в зоологической литературе. Этот прекрасный хищник, относящийся к уязвимым видам, обитает в высокогорных районах Центральной Азии. Среди семейства кошачьих он считается средним по размеру, а весит от 25 до 50 килограммов. Тело снежного барса достигает в длину 130 сантиметров, а его толстый пушистый хвост удваивает эту цифру. Мех у ирбиса серого цвета, и по всему телу рассыпаны тёмные, угольно-серые розетки. Снежный барс прекрасно маскируется на фоне скал и редко попадается на глаза человеку, даже там, где делит с ним территорию.

По подсчётам «Фонда снежного барса», американской благотворительной организации, в дикой природе осталось от 3,5 до 6 тысяч особей. Ирбисы настолько неуловимы, что точного их количества не знает никто. Их ареал по площади сравним с Гренландией и покрывает по меньшей мере двенадцать азиатских государств.

В широко известной книге Питера Маттиссена «Снежный барс» рассказывается о путешествии автора в отдалённый непальский регион под названием Долпо. Несколько лет назад я уже читал эти путевые записки и обратился к ним ещё раз, как только вернулся из Ладакха в Австралию. Эта культовая книга – одновременно и травелог, и буддистские духовные искания. Она рисует чудесные картины далёкого, вольного уголка планеты, где благодаря труднодоступности долины Долпо сохраняются в неприкосновенности древние тибетские традиции.

Маттиссен родился 22 мая 1927 г. в Нью-Йорке. С детства он интересовался дикой природой и пронёс этот интерес через всю жизнь. Отслужив в 1940-х гг. в американском флоте, в 1950 г. он окончил факультет английского языка Йельского университета и твёрдо решил стать писателем. В 1951 г. он женился на Патси Саутгейт, и вскоре они переехали в Париж. Там в 1953 г. Маттиссен участвовал в создании литературного журналаThe Paris Review. Впоследствии стало известно, что в тот период своей жизни он работал на ЦРУ. У них с Патси было двое детей: Люк, родившийся в Париже, и Сара, появившаяся на свет в 1954 г., уже после возвращения в Штаты. В 1958 г. Питер и Патси развелись. В 1963 г. он женился на писательнице Деборе Лав, и оба они увлеклись дзен-буддизмом. В 1965 г. Питер написал роман, где рассказывается о встрече американских миссионеров с коренным племенем в Южной Америке. Роман называется «Игры в полях Господних», и впоследствии он лёг в основу голливудского фильма. Отношения Питера и Деборы были сложные, но в конце концов они нашли подход друг к другу и семейная жизнь наладилась. В конце 1972 г. Дебора скончалась от рака. У них было двое детей: Питер удочерил дочь Деборы Ру, а в 1964 г. у них родился общий сын Алекс. В книге «Снежный барс» Маттиссен часто говорит о смерти жены и тоске по детям.

Питер всегда много путешествовал, и в 1969 г. в африканском Серенгети он познакомился с Джорджем Шаллером.

Джордж Билс Шаллер родился в 1933 г. в Берлине и подростком переехал в США. Он получил высшее образование в Университете Аляски, окончив его в 1955 г., и в 1962 г. защитил докторскую степень. В возрасте двадцати шести лет в 1959 г. он отправился в Центральную Африку изучать горных горилл⁹. В дальнейшем его работа вдохновила известного приматолога и защитницу дикой природы Дайан Фосси¹⁰ на изучение крупных приматов.

В 1966 г. Джордж с женой Кей уехали в Танзанию, чтобы изучать популяцию львов. Встретившись в Серенгети в 1969 г., Маттиссен и Шаллер договорились о совместной поездке в Гималаи, куда Джорджа звали его дальнейшие исследования.

Питер понимал, что в научной экспедиции с Джорджем он сможет наконец познакомиться с тибетским буддизмом на месте.

Их совместное путешествие состоялось только в сентябре 1973 г., когда Питеру было уже сорок семь. Оно началось в Катманду и легло потом в основу его книги «Снежный барс». Травелогу было суждено выйти в свет в 1978 г. Маттиссен и Шаллер собирались наблюдать и документировать поведение голубых баранов, или бхаралов. С помощью нескольких групп носильщиков они добрались от Катманду до Покхары. Оттуда они двинулись на юг, к массиву Дхаулагири, повернули севернее у долины реки Бхери, вдоль реки Сулигад добрались до озера Пхоксундо и, наконец, попали в Ше-Гомпу. Скорее всего, для Маттиссена с его глубокими буддийскими убеждениями это путешествие стало поисками самого себя после недавней кончины жены. Дорожные тяготы, красоты внутреннего Долпо и добрые местные жители, описанные в книге, – всё это стало катарсисом для автора. Писал Маттиссен также и о своих спутниках, в том числе о ДШ, как он обозначал Шаллера. Путешественники наняли проводников – пастухов из долины Кхумбу к северо-востоку от Катманду. Возглавлял их шерпа Джанг-Бу, Пху-Черинг служил поваром, Гьялцен и Дава помогали в лагере – всем им было около тридцати лет. Их сопровождали ещё двое проводников постарше, Бимбахадур и Туктен, бывшие королевские гуркхские стрелки. Все они получали гроши за свою работу.

Перечитывая «Снежного барса», я убедился, что Джордж Шаллер хорошо изучил Долпо. В 1973 г. он провёл там полтора месяца, вдвое дольше Маттиссена. Шаллер написал много книг об изучении дикой природы по всему свету, в частности, в 1967 г. он выпустил труд под названием «Немые камни. Путешествие в Гималаи».

Я купил «Немые камни» онлайн, и оказалось, что это не менее увлекательная и познавательная книга, только более серьёзная и научная, чем «Снежный барс». В начале книги, в главе о Долпо, Шаллер так и пишет: «Хотя у нас и разные причины ехать в Гималаи (Питер ищет себя, а я – научные знания), пути наши пересекаются».

Именно из книги Шаллера я узнал о первых чужаках, которым удалось попасть в этот отдалённый участок Гималаев. До 1950 г. Непал был закрыт для иностранцев, а Долпо – ещё дольше. Шаллеру пришлось получать специальное разрешение, и его сопровождало постоянное беспокойство, что власти Покхары или Дунаи начнут чинить ему препятствия. Маттиссен почти ничего не пишет о путешественниках, которые бывали в Долпо до них с Шаллером. Лишь однажды он упоминает: «Выше когда-то стоял лагерем исследователь тибетского буддизма, который посетил Ше-Гомпу в 1956 г. (благодаря его превосходным книгам я могу рассуждать об иконографии региона с уверенностью, которая мне не принадлежит)». Сноска ведёт к примечаниям в конце книги, где указано просто: «Дэвид Снеллгроув. Гималайское паломничество».

Шаллер, напротив, по-настоящему отдал должное своим предшественникам: особенно хвалил он того самого англичанина по имени Дэвид Снеллгроув. Он высоко ценил исследования Долпо, которые Снеллгроув совершил раньше него.

Дэвид Снеллгроув был всего на семь лет старше Маттиссена: он родился 29 июня 1920 г. в английском Портсмуте. Ранние годы Снеллгроув провёл в сельском Гэмпшире, учился в интернате «Христов Госпиталь» в Сассексе. Изучал иностранные языки в Саутгемптонском университете. Когда началась Вторая мировая война, Снеллгроува призвали на службу и причислили к корпусу королевских инженеров. Он попал в новое подразделение радиоразведки и в 1943 г. отправился морем в Индию. Снеллгроув тяжело переносил тропическую жару, и начальство отправило его в госпиталь в долине Лебонг, за городом Дарджилингом. Там он впервые посетил буддийские монастыри и начал учиться тибетскому по классическому труду Чарльза Белла «Грамматика и словарь разговорного тибетского языка». Последующий отпуск он провёл под Дарджилингом и подружился там с молодым тибетцем по имени Пасанг, который помог англичанину освоить местный язык.

Позже Снеллгроува перевели в другое подразделение, и в марте 1944 г. какая-то специальная миссия привела его на остров Цейлон, где он посетил важнейшие буддийские центры. Остаток времени, проведённого в Индостане, позволил англичанину несколько раз съездить в Сикким и окрестности. Он постоянно практиковался в тибетском языке.

Демобилизовавшись, Снеллгроув три года посещал Кембридж, потом ещё год проучился в Риме у профессора Джузеппе Туччи, после чего поступил на восточное и африканское отделение Лондонского университета. После учёбы он смог вернуться, наконец, в Индию, отправиться в Гималаи, а после в Непал, только открывшийся для туристов. Первая экспедиция Снеллгроува продлилась с конца 1953 по 1954 г. и легла в основу двух книг: «Пристрастие к Азии. Странствия и искания на Индийском субконтиненте и в Юго-Восточной Азии» и «Буддийские Гималаи». Последняя мне очень понравилась: в ней понятно описывается развитие буддизма и его распространение вначале в Индии, а в дальнейшем и по всей Азии.

Вторая поездка Снеллгроува в Непал была во многом призвана продолжить и завершить первую – в первый раз он не продвинулся западнее Катманду. В январе – марте 1956 г. он описывал буддийские монастыри Патана, Катманду и Бхадгаона (Бхактапура). Потом с марта по октябрь, восемь месяцев подряд, исследовал Непал, отправной точкой избрав Непалгандж на индийской границе. Оттуда он отправился на север к Бхери, поднялся вверх по Сулигаду и достиг по-волшебному голубых вод озера Пхоксундо. По дороге он покорил перевал Канг-Ла, где через семнадцать лет побывают Маттиссен и Шаллер, и прошёл «Внутреннее Долпо». Он исследовал Ше, «Хрустальный монастырь», и прилегающие к нему долины, а потом отправился на восток, прошёл севернее Дхаулагири и ступил в долину реки Гандак у Кагбени. Оттуда он добрался до Катманду, пройдя севернее Аннапурны и Манаслу и проследовав притоком Гандака. Там он и закончил восьмимесячное путешествие.

О своём масштабном походе Снеллгроув написал книгу «Гималайское паломничество»¹¹. Её я тоже сумел купить онлайн, правда, пришлось заказывать доставку из Штатов. Книга стала настоящим открытием: она была переполнена важными сведениями о маршруте, которым мы собирались путешествовать в Долпо. В ней подробно рассказывается о деревнях, монастырях и, что особо интересно, – о людях, их жизни и обычаях. Кроме того, Снеллгроув упоминает первого иностранца, который пересёк Долпо, – японского монаха по имени Кавагути Экай, который в июле 1900 г. путешествовал по восточной части долины, надеясь тайком проникнуть в Тибет. Его собственный рассказ об этих странствиях вышел в 1909 г. под названием «Три года в Тибете».

Итак, я избрал «Гималайское паломничество» Снеллгроува своим путеводителем. Перед отъездом я запаковал книгу в водонепроницаемый пакет, и каждый вечер в дороге я вынимал её, чтобы сверить с ней собственные дневниковые записи: мне хотелось знать, многое ли изменилось за пятьдесят девять лет.

Путешествие 1956 г., впрочем, не стало для Снеллгроува последним. Он горел идеей перезимовать в Долпо. В конце 1960 г., незадолго до холодов, он отправился в путь через Покхару и Гандак, взобрался на Сангду и вошёл в Долпо с востока. Остановившись у своего старого друга Ньимы Черинга, главы поселения Салданг, Снеллгроув обнаружил старые документы, содержащие биографии средневековых монахов, которые обитали когда-то в этом регионе. Биографии были полны интереснейших фактов о быте, жизни и смерти в XV–XVIII вв. Снеллгроув решил, что эти исторические документы необходимо перевести, и в 1967 г. выпустил книгу «Четверо лам из Долпо», в которую вошёл также подробный рассказ о его путешествии и о трудной трёхмесячной стоянке в долине Нангкхонг.

Во время путешествия 1960–1961 гг. Снеллгроув преследовал исключительно писательские цели. Поэтому он очень хотел пригласить с собой антрополога, который бы наблюдал за сезонной деятельностью и экономикой долпо-па, коренного населения Долпо. Желающий нашёлся в лице мсье Корнеля Жеста, сотрудника Музея человека в Париже. Жест родился в 1930 г. и имел богатый опыт работы в Гималаях. Он прожил в Долпо целый год и написал об этом несколько книг на французском. Одна из них попала в печать лишь в 1998 г., и впоследствии её перевели на английский язык. Она называется «Бирюзовые байки. Паломничество в Долпо» и описывает трёхнедельное путешествие, которое автор совершил в компании тибетца из окрестностей Дхо-Тарап. Этот человек по имени Карма славился талантом рассказчика, и путешествовать в его обществе было одно удовольствие. Жест записывал за ним разные байки и небылицы и включил их в свою книгу. Получился ценный культурный срез нравов и традиций тибетцев, населяющих Долпо.

Питер Маттиссен в «Снежном барсе» едва прошёлся по верхам многогранной культуры и быта региона Долпо – однако, добавив к его книге труды Шаллера, Снеллгроува и Жеста, да ещё прочитав и посмотрев более современные источники, я получил целую «команду виртуальных гидов». Теперь я был уверен, что путешествие в Долпо станет для меня глубоким и осознанным опытом, а не просто прогулкой по горам.

3. Лама

Впервые в Непал я отправился в 2004 г.

Самолёт «Сингапурских авиалиний» резко пошёл на посадку в долине Катманду. Горные вершины стремительно приближались. Их крутые склоны затейливо усеивали узкие полосы зелёного и жёлтого цвета – распаханные террасы, на которых толпились крохотные зданьица. Пейзаж захватывал дух – но тут самолёт совершил головокружительный поворот на 180°. Мой борт обратился к северу, и впервые предо мной предстали Гималаи. Гряда за грядой – ослепительно-белые снежные вершины, не уступавшие нам в высоте, ярко сияли на послеполуденном солнце.

Мы приближались к Катманду. Сверху этот город из кирпичных домов с торчащими печными трубами казался построенным из «Лего». Впервые я оказался в этом сказочном месте. Что, в сущности, я о нём знал?

«К северу от Катманду стоит одноглазый жёлтый идол», – гласит поэма, повествующая о крахе некоего Безумного Кару. Через гуркхов, непальских солдат-добровольцев, Катманду имеет историческую связь с британской армией. Кроме того, в 1960-х гг. город стал пунктом притяжения для множества хиппи. В 2001 г. здесь короновали нового короля, после того как его племянник расстрелял из винтовки большинство членов королевской семьи. Непал – страна индуистская, однако буддизм в ней тоже силён. И в «мирном» королевстве недавно погибли около 12 000 человек, став жертвами террористического акта боевиков-маоистов.

Разумеется, я заранее запасся путеводителями и часами их изучал. Мне не терпелось проникнуться этим чарующим местом, увидеть его своими глазами. И мои ожидания оправдались с лихвой.

Это был первый из моих многих последующих визитов в Катманду. Город полюбился мне, как мало какой другой. Это настоящий пир для органов чувств. Калейдоскопическая феерия, напоённая всеми запахами Востока, дурными и приятными. Бесконечная какофония уличного шума, колокольного звона, песнопений, криков торговцев и нищих. В 2007 г. «Непальские авиалинии» принесли в жертву двух коз, заколов их на взлётной полосе перед «Боингом 757–200», дабы умилостивить индуистского бога неба по имени Акаш Бхаираб и «разрешить некоторые трудности в починке авиалайнеров». К сожалению, знаменитого книжного магазина «Пилигримы» уже нет: он сгорел в 2013 г. На каждом углу – храм тому или иному индуистскому божеству, и сутки напролёт люди идут с песнопениями и подношениями. Не забыт и буддийский пантеон. Самое впечатляющее его проявление – Великая ступа в Боднатхе. Эта белая полусфера, увенчанная всевидящими очами, обращёнными во все четыре стороны, – настоящий оазис покоя в городском водовороте. Вокруг ступы принято гулять не торопясь, по часовой стрелке, и занимает это примерно двадцать минут, во время которых надо обязательно покрутить один из сотен молитвенных барабанов. Такое незамысловатое путешествие вокруг храма помогало мне изучать основы буддизма.

Мой отец Джордж Крозье, всю жизнь предпочитавший называться «Черри Крозье», почти два года прожил в Индии, в 1944–1946 гг. Он был сержантом в Королевском корпусе связи и почти всю войну проездил на мотоцикле, выполняя обязанности курьера. В Африке и Италии ему пришлось очень туго. В 1944 г. его отправили в Индию, откуда он должен был двинуться в Бирму на битву с японцами – но атомный взрыв положил конец войне. Об Индии он всегда рассказывал с особенным восторгом. Он любил поесть знатного карри и одним из самых важных моментов своей жизни называл тот день, когда увидел Ганди во главе процессии. Однажды, когда мы с братом ещё были детьми, отец рассказал нам потрясающую, практически невероятную историю. По приезде в Индию в его подразделении стали проводить учения по десантированию у подножия Гималаев – и однажды всё пошло насмарку. Самолёт «Дакота» уже подлетал к горам, когда разразился шторм. Самолёт жестоко болтало в воздухе, отнесло далеко от курса, и вскоре он начал терять высоту. Поступил приказ срочно прыгать, и солдаты разлетелись на своих парашютах кто куда. Пилот геройски погиб вместе с самолётом. Отец приземлился куда-то в снег, но увидел деревню неподалёку, на склоне горы. Местные приютили его и напоили горячим чаем. Отец едва успел согреться, как вдруг его подвели к постели, на которой дрожал в бреду больной молодой человек. По словам отца, у него при себе был аспирин и немного спиртового раствора из компаса. Он дал то и другое больному, и на следующее утро лихорадка спала: местные жители решили, что это настоящее чудо. Оказалось, что больной – тибетский лама, и в те несколько недель, что отец отдыхал в деревне, они крепко подружились. Лама был чрезвычайно благодарен своему спасителю и, прежде чем расстаться с ним, пообещал, что станет его духовным наставником и всегда придёт ему на помощь в трудную минуту. Отец утверждал, что они часто общаются мысленно! И хотя мы с братом не то чтобы поверили, благословение ламы давало о себе знать. Всякий раз, когда мы озорничали, отец точно знал, что мы плохо себя ведём. Он ясно видел, кто из нас развёл бардак или не выключил свет в доме. «Откуда ты узнал, что это я?» – спрашивал я у него, а он отвечал: «О-о, это мне лама сказал!» Подкреплял он свои россказни сюжетом фильма «Потерянный горизонт». Нам казалось, что раз похожую историю показывают в кино, значит, папа точно не врёт. Во всяком случае, теперь мы думали дважды, прежде чем озорничать. Разве могли мы тягаться со всезнающим ламой! Конечно, всё это был вымысел – зато мы перестали врать отцу о своих проделках ровно до того возраста, когда наконец не выудили из него всю правду. Он знатно посмеялся над нашим легковерием, которое продержалось так долго. Так или иначе, отцовская шутка стала моим первым знакомством с буддийскими ламами и с мистической духовностью, разительно отличающейся от сурового христианства, которое насаждали в школе в наши невинные головы.

В те времена школьников ещё собирали каждое утро на утреннюю молитву. Я увлекался наукой и с возрастом научился критиковать, даже презирать христианский нарратив, особенно ту его версию, которую исповедуют напыщенные и догматичные англиканская и католическая церковь. Получив естественно-научное образование, я отказался от концепции всемогущего божества. Однако, начав работать врачом, я научился понимать и принимать глубокую, более духовную веру, которую исповедуют многие люди. Пусть я и стал атеистом, однако чем больше я читал о буддизме и чем глубже открывал его для себя, тем больше я влюблялся в философию и образность Будды.

Впервые я задумался о Будде в конце 1990-х гг. Я прошел практику в больнице Гая в Лондоне и получил специальность анестезиолога. Вырвавшись из тисков британского здравоохранения, два года я преподавал в больнице Джонса Хопкинса в Балтиморе. После я переехал в Австралию, начал практиковать там и был всем доволен, а дети мои росли настоящими австралийцами. В 1999 г. меня пригласили съездить по работе во вьетнамский Хошимин от организации под названием «Интерпласт» – Международная ассоциация пластических хирургов. Две недели нам предстояло работать бок о бок с вьетнамскими врачами, делая восстановительные операции, учась и уча друг друга приемам реконструктивной хирургии. Я тут же принялся изучать историю Вьетнама и был весьма приятно удивлён, выяснив, что Вьетнамская война, здесь называемая Американской, ушла в прошлое, хотя и была страшной и кровавой. Оказалось, что Вьетнам – богатая, незнакомая мне культура, которой целых четыре тысячи лет. Приехав туда, я посетил несколько буддийских храмов, и меня поразила их атмосфера, их богатое разноцветие. То были места, где люди живут и занимаются своими повседневными делами. Это было совсем не похоже на массивные, давящие европейские соборы, битком набитые туристами. Я видел пагоду Нефритового императора, с черепашьим прудом и огромными стаями голубей, и гробницу Ле Ван Зуета, и пагоду Ха Лой, с её статуей Будды высотой с двухэтажный дом. В безмолвных думах остановился я в старом Сайгоне на том месте, где в 1963 г. поджёг себя Тхить Куанг Дык¹² и где сняли ту самую знаменитую фотографию, поднявшую антивоенные настроения в западном обществе. Я продолжал глотать книги – и глубоко влюбился в простой буддийский нарратив. Срединный путь, спокойствие, внимание к окружающим и идея о том, что источник счастья находится внутри человека, – всё это живо влекло меня. В 2004 г. «Интерпласт» отправила нас в поездку на Шри-Ланку, и там я познакомился с другой гранью буддизма, со школой Тхеравада¹³. Я посетил город Канди в центре острова, над которым возвышается холм с массивной статуей Будды, и увидел воочию, как много разных культур и систем ценностей принял в себя буддизм. Он адаптировался ко многим человеческим обществам – и эти же общества он трансформировал. В храме Зуба Будды хранится фрагмент челюсти с одним-двумя зубами, которые, по легенде, вынули из потухшего погребального костра последнего Будды, Сиддхартхи Гаутамы. Реликвия хранится в золотой ступе, и раз в году, во время парада, её помещают на спину первого из шестидесяти слонов и провозят по улицам города.

Команда наших врачей работала в неофициальной столице острова Коломбо, проводя разные хирургические операции под эгидой «Интерпласта». Чаще всего приходилось работать с расщеплением нёба у детей и с ожогами, но иногда попадались раны, полученные на гражданской войне. В конце каждой командировки мы обычно оставляли местным врачам неиспользованный инвентарь: перчатки, шприцы, эндотрахеальные трубки и кое-какие препараты. Так было проще, чем везти их обратно в Австралию, а тут они были нужны. Когда я отдал местному врачу кипу детских эндотрахеальных трубок, эта славная шриланкийка смешалась и сказала мне со слезами на глазах: «Спасибо, спасибо! Вы так приумножили свою добродетель». Пришла очередь мне смешаться. Я осознал, что подарить что-то кому-то – это важный жест, исполненный много большего культурного символизма, чем привыкли думать мы, западные люди, испорченные материализмом. Мне понравилось, что я, так сказать, «приумножил свою добродетель». Но также мне пришла мысль, что эта буддийская концепция не подразумевает некоего космического табло, на котором отображаются очки, заработанные мной в жизни, и что нет никакого нужного количества очков, которое обеспечило бы мне пропуск в жемчужные врата. Нет: концепция эта подразумевает, что несложные добрые дела наделяют человека покоем, удовлетворением и благоденствием.

Через несколько месяцев после командировки на Шри-Ланку я собрался ехать на треккинг в базовый лагерь Эвереста вместе с моим кузеном Филом Крозье. Мне не терпелось познакомиться с непальским буддизмом – школой Махаяна. Я уже читал о Сваямбунатхе, «Обезьяньем храме», и о Боднатхе, самой большой ступе в стране. И, конечно, я рвался в Тенгбоче, легендарную деревню из истории покорения Эвереста в 1950-х гг. Сумею ли я добраться до неё?

Первый мой непальский треккинг увенчался незаслуженным успехом. Мы добрались до базового лагеря и взошли на небольшую вершину Кала-Патхар: воздух там разрежен ровно наполовину по сравнению с уровнем моря, а губы приобретают синеватый оттенок. Но не менее ярко в моей памяти отложились другие эпизоды этой поездки: прогулка вокруг Великой ступы, Обезьяний храм, стены мани¹⁴ и чортены, попадавшиеся вдоль трека, и монастыри в Пангбоче и Тенгбоче. Я познакомился с настоятелем Тенгбоче, пережившим реинкарнацию, и получил от него благословение. Я попал, во всех смыслах этого слова, в высшее измерение. И не только это запомнилось мне. Яркие краски, аромат ладана, улыбки монахов в красных одеяниях. Как вращались молитвенные барабаны. Как мы покупали молитвенные флаги на память. Как я приобрёл первую в моей жизни тхангку, сакральную буддийскую живопись. Философия, позиция, образность буддизма. Природа тех людей, что живут по-буддистски. Всё это полностью очаровало меня – и с тех пор я одержим родной землёй тибетского буддизма.

4. К началу

Долгий путь я прошёл, прежде чем оказаться в начале своих странствий в Долпо.

Родился я в городке под названием Уоллсенд на севере Англии. Там проходит древний римский вал Адриана. Рос я в Ньюкасл-апон-Тайне в 1960-е гг., и воспитывали меня далеко не так строго, как можно себе вообразить. Я учился в хороших школах, меня всегда манили привольная сельская Нортумбрия и Озёрный край, так что все выходные я проводил в походах, которые организовывал Клуб занятий на открытом воздухе средней школы имени Резерфорда. В шестнадцать лет меня даже отправили на программу активного обучения через приключения –Outward Bound¹⁵ на Мори-Фёрт, в Шотландию, где я провёл целый месяц. Там я познакомился с простейшим альпинизмом, научился управлять байдаркой и ходить под парусом. Погода, конечно, стояла прескверная, но меня это не беспокоило. Главное – далеко от города и кругом простор. Я не просто хотел выбираться на природу время от времени – меня терзала жажда её естественной красоты и величия, и она до сих пор не утолена.

Средняя и старшая школа пролетели как день, и, сдав экзамены, в восемнадцать лет я отправился в Лондон учиться врачебному делу в больнице Гая. Лондон 1970-х гг. ещё «свинговал», и жить там было одно удовольствие, да и учиться медицине мне очень нравилось. Два года мы зубрили анатомию, психологию и биохимию, а после нас выпустили «в поля» набираться клинического опыта. Особенно мне понравился «период свободного выбора», трёхмесячный срок, когда можно было отправиться на учёбу в любую точку мира. Многие мои одногруппники поехали в Австралию или США, но мы с моим другом Йеном Николсоном выбрали Восточную Африку. В те годы Угандой правил Иди Амин, сопровождая своё правление жестокими расправами. Так что Йен остановился на Танзании, а я – на Кении. Меня распределили в окрестности города Ньери, примерно в 150 километрах от Найроби, и я начал работать в маленькой миссионерской больнице под названием Тумутуму. Там я видел случаи малярии, столбняка, бешенства, проказы и других жутких болезней, которые мне было бы не встретить в английской лечебнице. Я очень многому научился. Из Найроби в Тумутуму мне пришлось ехать на матату, местном такси, в компании девятерых человек из племени кикуйю и нескольких горластых куриц. Красная ухабистая грунтовка вела мимо экзотических жакаранд и «огненных деревьев», которых я прежде никогда не видел, и каждую минуту мне казалось, что вот-вот на дорогу выпрыгнет лев или антилопа гну. Ближе к вечеру, когда небо затянули тучи и стало душно, я прибыл в своё жилище на территории больницы. Мне отвели крохотную деревянную хижину, где нашлись кровать, ванна и маленький стол. Не прошло и нескольких минут, как раздался стук в дверь. Открыв, я с удивлением обнаружил на пороге молодую стройную блондинку, явно из Европы, которая говорила с очевидным шотландским акцентом. Это была Уна Мак-Аскилл, с которой мы станем хорошими друзьями. Она даже будет одалживать мне свой «пики-пики» – мотоцикл. В тот первый день она пришла пригласить меня на ужин и вместе со своей подругой Джойс Бурини накормила меня фасолью и местным маисом.

Ночью я спал плохо и почти не выспался: сказывалась и чуждая, незнакомая обстановка, и странные голоса животных за дверью. Утром, впрочем, мои тревоги рассеялись, стоило мне раздвинуть шторы. Меня встретила гора Кения, ясная и чёткая громадина, возвышавшаяся в 30 километрах к северо-востоку. Она как раз помещалась в моё окно, и над её широкими, покатыми, симметричными склонами торчали острые вершины, будто гигантские клыки. И там-то, наверху, к моему величайшему удивлению и восторгу, я увидел ослепительно-яркий, незамутнённо-белый снег: он венчал вторую по высоте гору в Африке, которая находится точно на экваторе.

За сорок пять лет до моей практики в Тумутуму на кофейной ферме неподалёку от Ньери жил легендарный английский альпинист Эрик Шиптон. Его ферма находилась на расстоянии тех же 30 километров от величественной горы в 5199 метров высотой. Впервые проснувшись в Ньери, он испытал до невероятности похожие на мои чувства, которые описал в книге «На той горе»: «С севера горизонт совершенно загородил собой гигантский конус, окутанный лиловой дымкой. На макушке у него сидел венец из облаков. Над этим венцом, словно паря над землёй, высилась пирамида изо льда и камня, прекрасных пропорций, ясная и чёткая на фоне неба. Солнце ещё не взошло, но его лучи уже коснулись пика, и по его ломаной каменистой поверхности бежали тенистые морщины, перемежаясь с ослепительно пылающим льдом».

В 1929 г., прожив год в Восточной Африке, Шиптон впервые взобрался на Нелион, один из пиков Кении, в сопровождении Перси Уин-Харриса. В 1930 г. он познакомился и подружился с ещё одним кофейным плантатором по пересеченному маршруту.

Время от времени я встречался с Йеном, и вместе мы ездили в Амбосели, Серенгети и даже в Занзибар. Когда наша практика уже подходила к концу, я провёл месяц в Дар-эс-Саламе, работая акушером. Оттуда на десятичасовом автобусе я отправился в Арушу, в Северную Танзанию, и мы с Йеном попытались взобраться на Килиманджаро. Нам было по двадцать одному году, мы были молодые, крепкие ребята. Шёл 1974 г., двадцать с лишним лет миновало с покорения Эвереста, и с тех пор на вершину мира ступили лишь тридцать семь человек. Процесс акклиматизации тогда понимали намного хуже, чем сейчас. Помню, что больше переживал, что замёрзну, чем боялся эффектов высоты. Естественно, мы, молодые люди, убеждённые в своей неуязвимости, поднимались по нижнему склону чуть ли не бегом.

Я был обут в простые кроссовки, не припася никакой крепкой обуви. Три дня спустя, страдая от лёгкой головной боли, мы очутились в хижине Кибо, на высоте 4730 метров. В последние сутки мы почти не пили, а вокруг нас, на пустынной седловине, не было ни родника. Утром мы покинули хижину и взобрались на пик Гилмана (5681 метр). Дорога по серпантину, поднявшая нас на 900 метров, заняла у нас около пяти часов. Нам уже было очень плохо, но мы ещё не понимали насколько. До кратера мы добрались, когда солнце стояло уже высоко, и пока мы там сидели, Йена постоянно тошнило. Я считал у себя пульс, не касаясь шеи: частого-частого стука крови в голове было достаточно. Двести ударов в минуту. Мы повернули назад, как только смогли. Минут через пятнадцать нам полегчало, и мы дошли до Аруши.

Таков был мой первый, очень неприятный опыт восхождения на большую высоту. Я получил медицинский диплом и поселился в Лондоне. Год я проработал в отделении неотложной помощи в больнице Гая, потом отработал своё в кардиологии. Я даже как-то служил корабельным врачом – несколько месяцев плавал в Арктике. Однако в конце концов я решил, что хочу быть анестезиологом, и проучился этому шесть лет.

Тогда же я женился, мы завели детей и переехали в Австралию. На горах я поставил крест, единственное, что могло случиться, – одна-другая поездка в Альпы. В то время мне казалось, что дело моей мечты – мореплавание. Однако мне всегда нравилось слушать рассказы альпинистов. Все эти истории о ранних экспедициях, о Мэллори и Ирвине, Шиптоне и Тилмане, и «Белый паук» Генриха Харрера, и «Эверест» Бонингтона, и «Трудным путём» Дженкинса… Вот это, я понимаю, приключения. Вот это настоящие люди – и они рассказывают о своих победах с одинаковой страстью, юмором и красноречием.

Идея отправиться в 2004 г. в Непал, в базовый лагерь Эвереста, родилась в индийском ресторанчике в Ланкастере, где мы сидели с моим кузеном Филом Крозье. В 2003 г. мы с моей женой Паулой приехали на лето (нашу зиму) в Англию повидать друзей и родственников. Мы с Филом вместе выросли в Ньюкасле, но я не видел его уже много лет, так что нам было о чём поговорить. Мы устроились в цветастом индийском ресторанчике, который никак не сочетался с видом из собственных окон – они выходили на подсвеченные ворота древнего Ланкастерского замка. Выпив сингапурского пива, мы стали обмениваться новостями.

– Ну что, как поживают твои Уэйнрайты? – спросил я.

– Почти закончил с ними – потом заново примусь, – отвечал Фил, имея в виду 214 холмов в Озёрном крае, которые описал в своём знаменитом «Живописном гиде по холмам Озёрного края» Альфред Уэйнрайт¹⁶ (поэтому они так и называются). – Езжу на Озёра как к себе домой. Пару недель назад вот в «Регеде» был, – добавил он.

Я слыхал про «Регед» – выставочный центр в Камбрии, где в то время экспонировались артефакты, найденные на Эвересте вместе с трупом Джорджа Мэллори несколькими годами ранее.

– Вот бы съездить туда, – сказал я. – Жаль, в этот раз не сможем. А то я все книги про Мэллори прочёл – и про то, как его нашли. Удивительная история.

– У меня полно книг про Эверест. Некоторые – даже с автографами Криса Бонингтона и Дага Скотта: я был недавно на их лекции, – ответил Фил.

– Да ты что. Завидую! Я купил «На Эверест трудным путём», как только книга вышла, в 1976-м.

Я помнил дату, потому что как раз тогда получил диплом и начинал работать по специальности на южном берегу Англии. Я и не знал, что Фил так любит Гималаи.

– Вообще-то, – сказал он, – я тут думаю в следующем году поехать на Эверест.

Недолго думая, я ему ответил:

– Слушай, это же здорово! Я с тобой, – и обратился к Пауле: – Что думаешь? Не возражаешь, если я поеду?

– Конечно, нет. Я думаю, это отличная мысль, – сказала она.

Итак, игра началась. Я рассказал Филу, как нехорошо мне было на Килиманджаро, но к тому времени и он, и я уже больше понимали про акклиматизацию. Так что ничего нам не сделается, правда?

И правда – не сделалось.

Маршрут, который мы с энтузиазмом запланировали в тот вечер, положил начало моему роману с горами во всех их проявлениях. Мирные, предательские, до боли прекрасные, грозные, трудные, даже смертельно опасные, но неизменно манящие, зовущие меня – вот они, горы, мои роковые возлюбленные.

После первого моего треккинга в Гималаях я стал часто ездить в Непал, Тибет, Индию, Бутан, Пакистан, даже на Борнео и в Новую Зеландию. Я мечтал побить собственный рекорд высоты – но на самом деле много более полезно мне было знакомиться с новыми людьми и культурой. Особенно меня привлекал буддизм.

Буддийские идеалы стали мне очень близки и очень помогали. Однако путешествовать и посещать достопримечательности – едва ли достаточно для настоящего погружения. Невозможно интересоваться буддизмом, не видя при этом страданий тибетских народов, не видя угнетения, которому подвержены их культура и религия. Я твёрдо решил отправиться в Тибет и увидеть всё это своими глазами. В 2006 г. я организовал трек к северной стороне Эвереста, намереваясь взойти на Лхакпа-Ри, гору высотой в 7000 метров неподалёку.

До сих пор мне не верится, что я стоял на Тибетском нагорье там, где оно примыкает к Гималайским великанам. Что взобрался на крышу дворца Потала в Лхасе. Что в Джоканге видел статую Джово. Что в Шигадзе, в монастыре Ташилунпо, любовался позолоченной статуей Будды высотой в четыре этажа. Все эти места прекрасны и величественны – а всё же крепче в моей памяти засели личные, порой трагические сюжеты.

5. В Тибет

В 2006 г. Китай готовился к Олимпийским играм в Пекине, назначенным на август 2008 г. Прибыв в сентябре 2006 г. в северный базовый лагерь Эвереста, на высоте 6400 метров, я дышал разреженным воздухом и любовался неповторимыми пейзажами Северной стены и Северного седла, Второй ступени и самой Джомолунгмы. Мы прилетели в Лхасу на самолёте и вначале, как положено, провели там несколько дней для акклиматизации.

Лхаса стоит на высоте 3650 метров, так что подниматься по лестнице в отеле или наклоняться, чтобы завязать шнурки, – уже задача не из лёгких. В номере рядом с кроватью стоял кислородный концентратор с маской, который принимал монеты. Проводником нам служил тибетец слегка за тридцать по имени Сонам. Он прекрасно говорил по-английски. Вырос он в Дхарамсале, образование получил благодаряTibetan Children’s Village, некоммерческой организации, обучающей детей-беженцев из Тибета. Он отчаянно желал отыскать родных в Тибете, и вот несколько лет назад тибетские власти сообщили ему, что нашлась его мать. Чтобы повидать её, нужно было всего-навсего приехать в Лхасу. А это, конечно, была ловушка. Как только парень приехал в Лхасу, его тут же арестовали. Никакая мать не ждала его. Четыре месяца он просидел в тюрьме. Его били, сломали ему правую ногу, пытаясь получить сведения о далай-ламе. Видел он его? Как далай-лама проводит дни? Конечно, парень не мог рассказать китайцам ничего нового. Его отпустили. Выйдя из тюрьмы, Сонам рассудил, что блестящий английский даёт ему отличную возможность работать проводником, и решил остаться в Тибете.

На второй день в Лхасе мы собирались посетить дворец Потала, и впечатления нам изрядно испортил тот факт, что нашего проводника внутрь не пустили. Этническим тибетцам запрещено входить в Поталу. Сонаму пришлось болтаться снаружи и после встречать нас у входа.

На следующий день мы отправились в большой монастырь Дрепунг, расположенный в долине к северо-западу от Лхасы. Раньше там жили более 7000 монахов, порой доходило и до 10 000. На момент нашего визита в монастыре оставалось всего пятьсот человек. И расположение, и архитектура его очень живописны. Повсюду – молитвенные барабаны, барельефы с мантрами, молитвенные флаги полощутся на ветру. Мы заходили в кухни, покрытые сажей, где в огромных котлах можно было сварить риса на тысячи человек. На сей раз нашего нового друга, проводника-тибетца, пустили вместе с нами, и он провёл нам хорошую экскурсию. В числе прочего он показал нам покои настоятеля.

Это было просторное помещение с алтарём. В самом центре стоял сосуд – масляная лампа, полная ячьего жира, из которой торчали с десяток постоянно горящих фитильков. Одна дверь вела в спальню, другая – в ванную. Отведя меня в уголок, Сонам тихо рассказал мне одну историю. Оказалось, Китай давно видит в Дрепунге рассадник беспорядков и инакомыслия. Примерно за восемь месяцев до нашего приезда власти решили, что монастырь ведёт себя уж слишком нагло в рамках дозволенного, и решили принять меры устрашения. Настоятеля заперли в ванной и не выпускали. Через полтора месяца он умер от голода. Я пришёл в ужас и не хотел верить, но Сонам утверждал, что это всё правда.

Через неделю, уже в базовом лагере, я поговорил с другим молодым проводником-тибетцем, которого мы наняли. Парень в прошлом был монах, пока его не выгнали из монастыря. Я спросил у него насчёт Дрепунга, и проводник без колебаний подтвердил, что история о кончине настоятеля – не вымысел.

По дороге из Лхасы в долину Ронгбук, которую мы преодолели на автомобиле, мы останавливались в Шигадзе и в Гьянгдзе, невероятно красивых религиозных центрах. Наш визит в монастырь Ташилунпо в Шигадзе, традиционный престол панчен-ламы, совпал с какой-то крупной церемонией. Монахи тянулись в главную гомпу, оставляя за дверью груды обуви из красного войлока. Вокруг собралась толпа зевак, и вскоре подъехало несколько блестящих чёрных лимузинов. К первому лимузину поднесли традиционный зонтик от солнца, и оттуда вышел кто-то явно очень важный – рослый юноша в традиционной высокой, конусообразной шляпе и в красных одеждах. Проводник подсказал нам, что это панчен-лама.

Десятый панчен-лама скончался в Шигадзе в январе 1989 г. в возрасте пятидесяти одного года, как считается, от сердечного приступа. Ещё молодым человеком он ездил в Пекин вместе с далай-ламой. В возрасте двадцати шести лет, после китайского вторжения, он пережил процедуру публичного унижения и был заключён в тюрьму. После «реабилитации», занявшей многие годы, он вышел на свободу, и в 1989 г. ему было позволено вернуться в Ташилунпо. Там он официально перезахоронил останки прежних панчен-лам, чьи могилы были разграблены в 1959 г., когда китайские силы разрушили монастырь. Через пять дней после церемонии, на которой он произнёс речь против китайского правительства, он умер при подозрительных обстоятельствах.

Согласно традиции, прежде чем панчен-лама переродится и будет узнан, должно пройти некоторое время. Час настал в 1995 г.: панчен-ламу признали в шестилетнем мальчике по имени Гедун Чокьи Ньима, который жил в уезде Лхари в так называемом Тибетском автономном районе КНР. 14 мая 1995 г. его подлинность подтвердил далай-лама. А 17 мая мальчика с родителями забрали китайские власти, и на двадцать с лишним лет они исчезли с лица земли. Что с ними стало, неизвестно до сих пор. Через полгода после похищения КНР заявила, что в Лхари нашли мальчика по имени Гьялцен Норбу и что с этого дня он официально становится одиннадцатым панчен-ламой. Ребёнка поселили в Пекине, и в юные годы он редко показывался на публике.

Далай-лама и панчен-лама – солнце и луна тибетского буддизма. По традиции они обязаны признавать реинкарнации друг друга – и когда нынешний далай-лама скончается, у китайских властей появится мощный инструмент контроля над следующим.

В тот день в 2006 г. в Ташилунпо я увидел Гьялцена Норбу – марионетку шестнадцати лет, который едва ли не первый раз вышел к публике в официальном качестве. Я волновался, как этого юношу примут: вдруг в толпе начнутся протесты, вдруг его освищут? Но вскоре я разглядел, что большинство вокруг меня – в тёмных европейских костюмах: агенты из китайской полиции.

– Но это же фальшивый панчен-лама! – говорю я проводнику.

– Да, – отвечает он. – Этот панчен-лама – китайский.

– Но что же думают люди? Не может быть, чтобы они его принимали!

– Он в трудном положении, – ответил Сонам. – Ему сочувствуют.

Это меня пристыдило. Мне преподали простейший урок буддизма. Конечно, этот молодой человек достоин жалости. Но у каждого поступка есть карма, и, может быть, в конечном итоге назначение фальшивого панчен-ламы пойдёт на благо тибетскому буддизму. Тибетцы никогда не примут фальшивого панчен-ламу за настоящего, что бы ни велели китайские власти, – однако они ни за что не пожелают ему зла.

Через несколько дней мы вошли в долину, ведущую к Северной стене Эвереста. Стоило завернуть за угол, как перед нами предстал монастырь Ронгбук. Основанный в 1902 г., он стоит на высоте 4980 метров. В 1920-х гг., когда первые альпинистские экспедиции из Европы достигли этих мест, монастырь был полностью действующим и альпинистов встречал главный лама. В 1974 г. китайцы разрушили монастырь, но в 1980-х его начали восстанавливать. Я обрадовался, увидев растянутые над землёй молитвенные флаги.

Монахи и монахини переносили в помещение скромный урожай. До базового лагеря оставалось всего пара часов пешком по долине. В лучах послеполуденного солнца сиял яркими красками Эверест: до него было ещё двадцать километров, но огромная гора уже притягивала взгляд. Не описать словами, какое счастье испытываешь, когда узнаёшь детали пейзажа, о которых только слышал. Жёлтая полоса, Первая, Вторая и Третья ступени, кулуар Нортона, кулуар Хорнбайна, Три жандарма, северо-восточный гребень!..

Мы стали лагерем на траве под конечной мореной, где в 1920-х гг. базировались Брюс, Нортон, Сомервелл, Финч, Мэллори и Ирвин.

За день до подъёма в наш лагерь явился монах из Ронгбука и провёл обряд пуджи – помолился и благословил нас на успешное и безопасное путешествие. Мы разложили снаряжение вокруг чортена, выстроенного из камней с ледника. На наспех устроенный алтарь возложили подношения: немного воды, риса и даже пива. Монах пел свои песнопения десять минут, а после велел нам трижды поклониться и подбросить в воздух горсть цампы, ячменной муки, в которой мы знатно измазались.

Несмотря на молитвы монаха и трек по Восточному Ронгбукскому леднику, план взобраться на Лхакпа-Ри не увенчался успехом из-за плохой погоды.

* * *

На следующий год, в сентябре 2007 г., я возвратился в Ронгбук, на сей раз в компании кузена Фила. Мы направились в продвинутый базовый лагерь, надеясь всё-таки взобраться на Лхакпа-Ри. Поскольку в следующем августе планировались Олимпийские игры, китайское правительство вовсю привечало туристов. Мы оплатили ещё одно посещение Дрепунга, а также собирались в Серу, Поталу и Джоканг. Власти привели в порядок туристический маршрут от Лхасы до базового лагеря Эвереста: Тибет должен предстать перед иностранцами «в лучшем виде».

Когда наша группа остановилась на ночь в Шегаре, рядом со знаменитой Шегар-Дзонг (по-тибетски – «Белая хрустальная гора»), мы с Филом отважились свернуть с проторённой дороги. Снимки крепостных стен и монастырских зданий, ползущих по крутому скалистому склону до самой вершины, – жемчужина в работе фотографов, сопровождавших экспедиции на Эверест 1922 и 1924 гг. На чёрно-белых фотографиях, иногда раскрашенных вручную, были запечатлены выбеленные монастырские стены, возведённые в 1266 г. В монастыре жили тогда около трёхсот монахов. В 1960-х гг., во время так называемой культурной революции, народно-освободительная армия Китая полностью разрушила монастырь.

Мы с Филом вышли из города и принялись карабкаться по склону среди руин. Нас встретил молодой монах, который посоветовал нам посмотреть остатки гомпы. Главный двор обрамляли сотни молитвенных флагов, но само здание казалось заброшенным. Все молитвенные барабаны грязные: после многих тысяч вращений краска с них слезла. Занавески, покрывавшие главный вход в гомпу, были до того засалены, что вышивку разглядеть не удалось. Левая занавеска, прибитая к двери верхними уголками, едва держалась. Внутри тускло горели две электрические лампы. Масляные светильники были пусты. На алтаре не нашлось ни обычных торм (фигурок из масла и муки), ни еды, ни питья, ни денег – никаких подношений. Крыша над правой стороной здания прохудилась, и в ней зияла дыра шириной в метр. Этот монастырь в олимпийскую программу не входил. Его бросили на произвол судьбы и обрекли на неотвратимое разрушение.

А вот дорогу к базовому лагерю знатно улучшили, и Ронгбук, кажется, процветал. Как и в прошлый раз, я видел монахов и монахинь, несущих с маленьких полей в окрестностях монастыря плоды урожая. Белый чортен, гордо стоящий на фоне Северной стены Эвереста, украшали молитвенные флаги. Однако приготовления к Олимпиаде подразумевали и строительство большого барака в базовом лагере, предназначенного для китайской полиции и военных, – прямо у поляны, где обычно встают лагерем альпинисты.

Подъём на Западный Ронгбукский ледник выдался таким же живописным, как в прошлый раз: мы любовались огромными ледяными шипами, которые называются «снега кающихся», и в любом пейзаже доминировала Северная стена. Между тем выпал свежий снег, и в продвинутом базовом лагере нас окутало облаком снежной крошки – то были остатки лавины, сошедшей на северном склоне Чангзе. Опять условия не позволяли нам подняться на Лхакпа-Ри. Проведя две ночи в продвинутом базовом лагере (6400 метров), мы спустились тем же путём вниз, в обычный базовый лагерь, и оттуда отправились в поход по новой дороге в Катманду.

Год спустя, прямо накануне Олимпиады, я прочёл шокирующую историю: всего через несколько недель после нашего визита в Дрепунг некоторые монахи начали протест. Они всего-навсего белили стены старой резиденции далай-ламы в Дрепунге – вот только занимались они этим в тот самый день, когда Его Святейшество получил Золотую медаль Конгресса в Вашингтоне. Ремонт восприняли как знак поддержки далай-ламы, и нескольких монахов арестовали. Через несколько месяцев, 10 марта 2008 г., была сорок девятая годовщина Тибетского восстания 1959 г. – далай-лама тогда бежал в Индию, вспыхнули народные волнения и тысячи жителей Лхасы погибли под пулями народно-освободительной армии. И вот, в годовщину этих событий, триста монахов из Дрепунга устроили мирный протест, отправившись маршем на Лхасу. Это сочли уж слишком очевидной провокацией, да ещё на виду у всего мира, накануне Олимпийских игр. Ситуация вышла из-под контроля. Считается, что тогда погибли двадцать два человека. Многих арестовали. Сорок два монаха получили от двух до пятнадцати лет тюрьмы, а монастырь Дрепунг несколько месяцев фактически не действовал.

6. Снова Тибет

2010 г. ознаменовался треккингом к озеру Тиличо, который предприняли мы с кузеном Филом и моим другом Джо Бонингтоном. Так мы решили отметить пятидесятую годовщину восхождения на Аннапурну II (7937 метров), которое совершил отец Джо, Крис. И Крис действительно отправился с нами – в бодром возрасте семидесяти пяти лет.

Отец Джо был превосходный рассказчик и обожал кормить нас байками о своих экспедициях. Он прекрасно помнил восхождение на Аннапурну II в 1960 г. В своём старом базовом лагере он рассказал нам, как прибыл на это самое место пятьдесят лет назад: «Когда мы пришли в Мананг, нам ясно дали понять, что носильщиков-гурунгов не потерпят: если те задержатся в деревне ещё на сутки, им несдобровать. Гурунги наши были бхотия. В Мананге, между прочим, было нигде не видать европейской одежды: люди все ходили в тибетских сапогах и покрывались шкурами. Почти не мылись. Ну женщины мылись, а мужчины – ни-ни. Мы тогда из Мананга отправились к подножию с новыми носильщиками. Подошли к тому берегу реки и пересекли её повыше, чем здесь: тогда был март и здесь была куча снега. А наши носильщицы прошли с нами до самого базового лагеря. У меня и фотокарточка есть: тибетские женщины, в этих своих сапогах, по колено в снегу, поднимаются вон по тому гребню, – он указал на место прямо над нами. – И вы тут говорили о чём-то, а я вспомнил, что у одной женщины ребёнок спал на руках: ей нужны были деньги, так что она тащила двойную ношу – наверное, килограмм пятьдесят!»

Мы пришли на место по так называемому Кольцу Аннапурны, треку, ведущему вокруг горы. Добравшись до Мананга, Фил и я отправились бродить по окрестностям. Оказалось, у Мананга есть старая половина и новая половина. В центре поселения стояла гомпа, и оттуда доносились песнопения. Подойдя к двери, мы увидели, что церемония в самом разгаре. Монахи в красных одеждах стояли в два ряда один напротив другого, и из разукрашенных дверей лилось сущее многоголосие: пение, бой барабанов, гром труб, посторонний шум… В воздухе стоял дым горящего ладана, распространявшего густой, едкий запах. Мы так и стояли заворожённые, пока один монах не улыбнулся и не позвал нас внутрь.

Он вышел для этого наружу и с широкой улыбкой на отличном английском объяснил: он – настоятель, а происходят сейчас похороны почтенного монаха, длящиеся уже второй день. Не желаем ли мы чашечку часуймы? Мы пробыли в гомпе почти час, погружаясь в захватывающую атмосферу, делая снимки и беседуя с монахами. Нам очень повезло присоединиться к этой красочной, таинственной церемонии, и мы были благодарны. В этой части Непала, как и в Мустанге и в Долпо, господствует тибетский буддизм и традиционные религиозные практики не меняются столетиями.

* * *

В 2011 г. я продолжил открывать для себя гималайский буддизм, отправившись на треккинг в Бутан. Я слышал, что в этой стране вместо валового внутреннего продукта измеряют валовое национальное счастье, а молодой пятый король Бутана стремится модернизировать страну.

Джо Бонингтон организовал маршрут и с радостью взял меня с собой, чтобы на всякий случай иметь в группе доктора. С нами отправился и Крис, и вечерами, ужиная далом, мы с радостью слушали байки этого талантливого рассказчика.

Наша группа добралась самолётом из Катманду до Паро и отправилась пешком на север, немного восточнее горы Джомолхари. Окрестности там очень живописные, а горы не так высоки и не так суровы, как дальше на западе, но не менее прекрасны и точно так же заснежены. И во время похода у меня было по-буддийски ясно на душе, особенно когда было трудно.

Утром четвёртого дня одна из наших спутниц, славная канадка по имени Мэри Томас, стала немного от нас отставать. На высоте около 3800 метров, в узкой долине чуть выше лесного пояса, мы остановились пообедать. Покончив с обедом, состоявшим из лёгкого перекуса и горячего напитка, который тащила наша дружелюбная «чайная лошадка», мы с Джо решили идти последними и присматривать за Мэри. С нами остались её подруга Кэролин Бриджман и носильщик Тензин. День был в самом разгаре, и мы преодолели только сотню-другую метров, когда стало ясно, что Мэри нехорошо.

– Ты там как, Мэри? – спросил её я.

– Ой, я так устала. Прямо глаза закрываются.

– Ничего, ты не торопись. Мы тут, рядом, – утешил её Джо.

В этот момент Мэри слегка пошатнулась, и Тензин подхватил её. Не успела она пройти и пары шагов, как её стошнило сегодняшним обедом. Дальше она идти не могла. Мы уложили её у тропы, устроив на снаряжении.

– Одни мы не справимся, Джо. Надо проводникам впереди сообщить, пусть принесут мне аптечку, – сказал я.

Джо и Тензин бегом бросились догонять остальных. Я проверил у Мэри пульс и давление, стал следить за дыханием и расширением зрачков. Постепенно я пришёл к выводу, что у неё смертельно опасный отёк мозга, образовавшийся от большой высоты. С её первого приступа дурноты прошло минут сорок пять, когда вернулся запыхавшийся Джо. Он сказал, что наш проводник Сонам уже спешит к нам с аптечкой.

Мэри была в глубоком обмороке.

– Джо, – сказал я. – У неё отёк мозга. Держи её за руку вот здесь. Будешь в качестве жгута.

Я нашёл вену и вколол Мэри дозу дексаметазона, мощного стероида. Также я дал ей противорвотное, чтобы не было больше тошноты.

Солнце спряталось за горные хребты, и стало резко холодать. На высоте в 4000 метров укрыться было негде, и я уже всерьёз опасался за жизнь Мэри. Вдруг, когда уже почти стемнело, словно по волшебству перед нами выросли мужчина и молодая девушка: они принесли нам флягу чая и печенья. У девушки за спиной был привязан младенец. Следом за ними пришли ещё несколько человек. Оказалось, что Сонам, наш проводник-бутанец, переговорил с главой ближайшего поселения, и нам отрядили помощь.

Местные жители, пастухи яков и кочевники, помогли нам перенести пациентку в ближайшую хижину, где мы смогли согреться. Несмотря на лекарство, Мэри снова стошнило – прямо на спину нашему спасителю. Я дал ей ещё порцию лекарства, и мы поместили её в надувную гипербарическую камеру, которую взяли с собой как раз на такой случай.

Всю ночь, сменяя друг друга, мы с Джо, Сонамом и Тензином работали ножным насосом, контролируя давление воздуха вокруг Мэри. Один трогательный момент запомнился мне из той долгой ночи: Кэролин села рядом со своей подругой в коме и стала с ней говорить, несмотря на то что Мэри была заперта в красный чехол из ПВХ. Надеясь, что подруга оценит чёрный юмор, Кэролин прочитала ей стихотворение «Кремация Сэма Мак-Ги». В стихотворении нашлись такие меткие строки:

 
«Как мороз достал! Я дрожать устал, – слышу Сэма
хрипящий стон, —
Смерть я ждал всегда, но склеп изо льда вызывает
ужасный страх.
Лучше уж в огне, поклянись же мне, что кремируешь
ты мой прах».
 

А ещё такие:

 
«Здесь сиянье небес повидало чудес,
Но чудней была ночь без пурги,
Когда на берегу, у Ле-Барж, весь в снегу
Я кремировал Сэма Мак-Ги¹⁷».
 

Однако строки Роберта У. Сервиса оказались совсем не пророческими: к утру Мэри очнулась, бледная и ослабевшая, но способная стоять. Рельеф в той местности был такой, что нести её мы бы не смогли. Мы связались по спутниковому телефону с индийскими военными, и на следующий день те забрали её на вертолёте и отвезли в больницу в Тхимпху.

Две ночи нас принимала у себя молодая бутанская семья, помогая нам всем, чем можно. Снова мне преподали урок смирения. Мы были бесконечно благодарны добрым хозяевам и, собираясь уходить, постарались щедро расплатиться с ними за помощь едой и деньгами. Однако лучшей благодарностью они сочли помощь от Мэри и Кэролин: те обеспечили молодой семье новую дровяную печь, которую поставила им организация под названиемHimalayan Stove Project. Старая печь, которую хозяева привезли из Тибета, прохудилась, и в маленьком доме вечно стоял густой едкий дым, от которого начинался кашель и слезились глаза.

Мэри встретила нас в конце маршрута, в городке под Тхимпху, совершенно здоровая. Вместе мы прекрасно провели день, поднявшись к знаменитому Такцанг-лакхангу – «Гнезду тигрицы», которое висит высоко в горах над Паро: это заслуженно знаменитая буддийская достопримечательность.

В 2012 г. я снова приехал в Тибет. В третью по счёту поездку я хотел всё-таки подняться на Лхакпа-Ри, а вдобавок попробовать одолеть Северное седло Эвереста. На сей раз нас было три человека: я и ещё двое англичан, отец с сыном. Мы собирались добраться до базового лагеря на машине, а там прибиться к группе, которую вёл канадский альпинист Крис Шимец. В группе Криса были трое англичан и четверо молодых шведов, не старше тридцати, – все они собирались покорять Эверест.

Проведя пару дней в Катманду и заполнив нужные бумаги, мы приготовились стартовать. Мы с нашим гидом по имени Мингма Гьябу Шерпа отправились на микроавтобусе к китайской границе и к «мосту Дружбы».

Мингма был шерпа двадцати одного года чуть выше моего плеча – а во мне всего метр семьдесят. Однако Мингма уже успел подняться на Эверест и теперь хотел сделать это во второй раз. (Мингма, также известный как Мингма Дэвид Шерпа, впоследствии прославится как помощник Нирмала Пуржа по прозвищу Нимс Дай: они с командой шерп в рекордное время покорили все четырнадцать гор-восьмитысячников, и Мингма был моложе всех в группе.).

Позавтракав, мы выехали из отеля «Манаслу». Я радовался, что мы наконец тронулись в путь. Однако через пять минут мы остановились на пустыре напротив отеля «Малла». Там мы прождали минут сорок, прежде чем подъехала машина и в наш микроавтобус сели новые пассажиры. Двое были непальцы-проводники, ещё двое – их наниматели-альпинисты. Первый был крупный мужчина из Монголии, который ни слова не знал по-английски. Нам сообщили, что у себя на родине он – известный профессиональный борец. Второй был явно европеец, на вид около сорока лет. Как только мы тронулись, он сел рядом со мной и представился:

– Здравствуйте, меня зовут Кхвуан.

Мне это показалось маловероятным, так что я переспросил:

– Кхвуан?

– Нет, – отвечает. – Кху-ван.

– А как по буквам?

– J-U-A-N.

– А-а, Уан.

– Да, Куан.

Так и начался наш разговор.Хуан – Хуан Хосе Карбайо по прозвищу Поло – приехал из Испании и тоже был врачом. В последнее время он работал на Канарских островах и мечтал покорить Эверест. Хуан оказался очаровательным человеком. Он всегда был готов расплыться в улыбке и напоминал актёра Джорджа Клуни, особенно чёрными волосами с проседью. В последующие дни мы много беседовали и даже договорились вместе поехать в Новую Зеландию на альпинизм или треккинг.

Маршрут наш пролегал от точки на высоте 2300 метров на непальской границе, шёл по «мосту Дружбы», который стерегли бесстрастные китайские пограничники, и вёл в тибетский городок Чжанму. На границе суровые таможенники принялись копаться у нас в багаже.

Они решительно проигнорировали мою аптечку, с нешуточными лекарствами, иглами и шприцами, – зато внимательно осмотрели книги. Им не понравился путеводитель по Тибету отLonely planet. Впрочем, внутри не было никаких «вызывающих» фотографий, так что чиновник попросту долистал до буквы «Д», увидел статью «Далай-лама», показал коллеге и выбросил книгу в урну. «Не положено», – объяснил он.

Нас пропустили, и мы доехали до городка под названием Ниалам, расположенного на высоте 3750 метров. На следующий день, посвящённый акклиматизации, у нас нашлось время отправиться на тренировочный треккинг и посмотреть на заснеженные Гималаи. Мы все держались молодцом, и Хуан со своим монгольским попутчиком определённо годились для Эвереста.

Следующей остановкой было поселение Тингри, где мы расположились в здании, похожем на караван-сарай. Оставалось недолго. Большинство довоенных экспедиций на Эверест останавливались здесь. Из городка открывался потрясающий вид на Чо-Ойю, а за холмом на краю поселения виднелся сам Эверест.

Последний участок дороги, который мы проделали на машине, привёл нас в начало долины Ронгбук. Стоял апрель 2012 г., и, когда автомобиль миновал узкое ущелье, ведущее в Ронгбук, в глаза мне бросились разительные перемены по сравнению с прошлым моим визитом. С пекинских Олимпийских игр минуло почти четыре года, и сейчас в монастыре стояла абсолютная тишина. Не полоскались на ветру флаги, не сновали туда-сюда монахи. Олимпийская показуха закончилась.

Мы остановились прямо у маленького палаточного городка, разбитого на ледяной морене и служившего сезонным базовым лагерем. Крис Шимец со своей группой сидели в кухонной палатке: они опережали нас на неделю. Они испытывали трудности с кислородными масками: дыхательные клапаны постоянно замерзали. Сирдаром – главным проводником экспедиции – у них был усатый, крепкий на вид шерпа по имени Дордже Кхатри. Дордже был родственником нашего Мингмы, и он тут же принялся хлопотать вокруг нас. Он нам очень понравился: хорошо говорил по-английски, охотно исполнял любую просьбу, никогда не сидел на месте и, казалось, обладал бесконечными запасами энергии. Всё время улыбался.

Хуан со своей небольшой группой расположился в другой части базового лагеря, но мы с ним встречались в кухонной палатке и вместе пили чай. За несколько дней мы акклиматизировались и стали постепенно двигаться наверх, в продвинутый базовый лагерь (ПБЛ), который находился на высоте 6400 метров.

На Восточном Ронгбукском леднике не было рыхлого снега: до самой Лхакпа-Ри тянулась непроходимая дорога из камня и чистого голубого льда. Туда лучше было не соваться. Зато поблизости оставалась вторая моя цель – Северное седло высотой в 7000 метров. Из ПБЛ Дордже повёл нас к его подножию, и переход занял у нас день.

Шли медленно, у местечка под названием «точка кошек» прикрепили их к ботинкам и пошли дальше, к массивной, трёхсотметровой ледяной стене, ведущей к Седлу. Шерпы-носильщики сновали по ослепительно-белой поверхности, точно муравьи. День стоял прекрасный. Дойдя до подножия ледяной стены и оказавшись на высоте 6700 метров, мы чувствовали себя отлично и запланировали восхождение на следующий день.

Но стоило нам вернуться к палаткам, как до нас дошла весть: надвигается штормовой ветер. Утром все уходят обратно в базовый лагерь. Вот вам и восхождение. Мингма вызвался остаться в ПБЛ, пока остальные уйдут.

Я успел помахать Хуану на прощание и вместе с Дордже Кхатри отправился в базовый лагерь.

От Эвереста домой надо было добираться через Лхасу, а оттуда самолётом до Катманду. Я уже дважды бывал в Лхасе: это место очаровало меня. И хотя китайцы упорно строят повсюду свои бетонные массивные чудовища – вид на дворец Потала несмотря ни на что продолжает парить над убогой современностью и проникает в самую душу. Храм Джоканг производит такое же сильное, но более духовное впечатление. Прогулка по кварталу Баркхор – это не только удовольствие и честь, но и невероятно весело. Люди со всего Тибета в национальных костюмах перемешиваются здесь с китайскими туристами, попадаются и редкие европейские путешественники, и все пялятся друг на друга, будто на инопланетян. Уверен, что дольше всего глазами провожают этих странных, чудно́ одетых европейцев.

На паломническом маршруте было, как всегда, людно, но меня встревожило, что там очень много встречалось полиции и военных. Незадолго до этого в регионе произошло около сотни самосожжений. Молодые тибетцы обливались бензином, поджигали себя в знак протеста против китайской власти – и гибли в огне. У храма Джоканг такого допускать было нельзя.

Все крыши были заполнены вооружёнными людьми с телескопами и фотокамерами. На улицах за Баркхором выстроились целые отряды военных. Кроме огнестрельного оружия и дубинок, патрульные были экипированы мётлами, одеялами и огнетушителями. Они ходили против часовой стрелки, против традиционного направления, которым тёк поток паломников, по пять-шесть человек, и разгоняли любую группу, в которой замечали больше трёх молодых людей. Я умудрился втихомолку сфотографировать этот произвол, надеясь поделиться снимками с внешним миром.

Вернувшись в Австралию, я ревностно следил за новостями с Эвереста. Обычно альпинисты добираются до вершины к двадцатому мая, и, конечно, мне не терпелось узнать, как успехи у моих друзей на главном восхождении. Интернет стал мне окном во внешний мир. Крис и двое его англичан достигли вершины. Из четвёрки моих друзей-шведов Йеспер, Томас и Ларс остановились на Второй ступени, а Алекс прошёл до конца. А вот дальше было указано, что на Эвересте кто-то погиб. Готовясь к худшему, я стал читать – и увидел имя Хуана: «Испанский альпинист по имени Хуан Хосе Поло Карбайо погиб в минувший выходной, покорив самую высокую точку мира и спускаясь с Эвереста с тибетской стороны. Скорее всего, причиной смерти стало крайнее истощение», – прокомментировал организатор экспедиции, представитель непальской организации «Гиды Гималаев» Хари Парджаули. Он добавил, что сорокатрёхлетний Карбайо погиб в субботу, ранее отстав от группы, с которой взошёл на вершину.

Тело Карбайо нашёл Крис Шимец, и ему выпала неизбежная задача собрать палатку товарища и отправить его личные вещи домой родным. Хуан остался на высоте 8300 метров – остался навсегда. Опечаленный, я всё вспоминал, как мы с ним собирались заняться альпинизмом в Новой Зеландии.

В зимнем путешествии в Ладакх 2013 г., когда мы и увидели следы снежного барса, мне выпало пройти около ста километров туда и столько же обратно по замёрзшей реке Занскару.

Как я уже говорил, зимой река служила местной главной дорогой, и по пути мы встречали целые семейства, путешествующие из Леха в Занскарский регион и обратно. Мы всегда обменивались улыбками и возгласами «джулей!» (ладакхское приветствие), «намасте!» и даже «таши делек!» Конечной точкой, у которой мы поворачивали обратно, был городок Падам, где мы посетили Курча-Гомпу.

Впервые мы увидели этот монастырь над рекой, когда долину окутал туман: казалось, что Курча-Гомпа мистически парит в воздухе. Монастырские строения поднимались выше и выше по заснеженному склону. Мы карабкались по крутым проулкам Курча-Гомпы, а из громкоговорителя оглушительно доносилась мантра: «Ом мани падме хум!» Как и всегда, монахи встретили нас очень приветливо и охотно заводили разговоры. Один монах постарше пояснил, что они будут декламировать «ом мани падме хум», пока не произнесут мантру миллион раз. Дело идёт уже шестую неделю, и они почти добрались до девятисот тысяч: появился свет в конце туннеля. Всех участников ожидала хорошая карма.

В Ладакхе люди жили спокойно и относительно безопасно. Ладакх относится к Индии – демократической стране с приемлемым доступом к здравоохранению и образованию. Здесь уважали их свободу вероисповедания. Совсем иначе дело обстояло за границей, в Тибете.

Несмотря на то, что сложная ситуация в так называемом Тибетском автономном районе и страдания его жителей давно известны, мне было страшно и жутко видеть это самому. Находясь на родной земле, тибетцы сталкиваются с жёсткими запретами на собственные обычаи и религию, даже на родной язык. Китайское правительство с восторгом сообщает миру, что «со времён мирного освобождения в 1951 г. в Тибете произошли глубокие социальные изменения, в том числе демократическая реформа; Тибет открыт миру и достиг замечательного социального и экономического прогресса» (так в 2007 г. выразилось китайское Министерство иностранных дел). Они утверждают, что освободили тибетцев от крепостного права, существовавшего при «далайской клике».

Мне же чётко видится, что в 1950-х гг. мир во всех смыслах был устроен много проще – и это справедливо для любой страны. В конце концов, с того времени минуло шестьдесят с лишним лет. За этот срок большинство народов претерпели значительное развитие, и для этого их не надо было ни завоёвывать, ни «освобождать». Молодой далай-лама был такой человек, который стремился к связям с внешним миром: он уже заявлял о планах привести Тибет в новое, более прогрессивное время. Начало этому положили связи с Индией, Великобританией и другими государствами. А потом Китай, откровенно говоря, вторгся на чужую территорию и уничтожил большую часть тибетской культуры и тибетского общества. В свете китайской оккупации некоторые стали спрашивать у далай-ламы, приемлемо ли теперь вообще западным туристам ездить в Тибет. А он ответил: «Езжайте в Тибет, посмотрите те места, которые сможете, – а потом всем расскажите!»

Я видел современный Тибет – китайский. Видел я и Непал, и Бутан, и Ладакх. Все эти места крепко укоренились в современном мире, мире коммуникаций и интернета, однако они не потеряли ни свободы вероисповедания, ни исторической идентичности и продолжают развиваться. Кто знает, если и Тибету позволили бы развиваться свободно – походил бы он теперь на эти анклавы тибетского буддизма?

Я уповал, что в Долпо увижу другой аспект этого неслучившегося будущего. Любое человеческое общество, где бы оно ни обитало, естественным образом тянется к прогрессу и переживает перемены. Для большинства из нас, людей западных, этот процесс вечно ускоряется. Живёт ли Долпо в прошлом, как стагнирующее захолустье, – или, быть может, местные монахи уже носятся там с айфонами, как их индийские собратья?

Были у меня и более эгоистические мечты. Увижу ли я снежного барса? На всякий случай я уложил с собой в чемодан плюшевого снежного барсика, которого купил в одноимённом благотворительном фонде. Так я хотя бы какого-то снежного барса сниму!

Пришла пора отправиться в Долпо.

7. Долпо

Согласно мифу, в начале времён Тибет покрывал великий океан. Потом боги ниспослали ветер и песок – и создали землю. По другой версии, они прорубили между горами каналы, и океан вытек, оставив после себя Тибетское нагорье.

Происхождение тибетского народа описывается в произведении «Мани-Камбум», авторство которого приписывают правителю Тибета Сонгцэну Гампо¹⁸. В тексте говорится о ракшаси – демонице. Мужчина-ракшаса – чудовищный, уродливый людоед, а женщина-ракшаси хороша и привлекательна и пользовалась этим, чтобы добиться своего. Как-то раз в Тибет пришёл самец обезьяны, и демоница уговорила его жениться на ней. По другой версии, эта обезьяна по имени Пха-Трелген (Старый Отец-Обезьяна) на самом деле была воплощением Авалокитешвары, или Ченрезига, божества сострадания. Демоница же была воплощением богини Тары, или Джетсун-Долмы. Их свадьба состоялась в Цеданге, в долине Яглунг, к юго-востоку от Лхасы. Там и по сей день находится пещера, которую считают местом рождения тибетского народа. У демоницы родились шестеро детей, которые стали основателями шести основных тибетских племён.

Подозреваю, что современные тибетцы как нельзя более довольны геологическими находками, свидетельствующими, что когда-то давно, в меловой период, Тибетское нагорье и правда находилось на дне океана Тетис: на Эвересте по сей день находят окаменелые раковины. И, вероятно, довольны они и тем, что с их мифами солидарен сам Дарвин, согласно учению которого люди произошли от обезьян.

Современная наука проделала огромный путь, исследуя истинное происхождение народов, населяющих Гималаи и Тибетское плато. Человеческий геном был полностью расшифрован в 2003 г., и с этого времени стало возможно изучать различия между отдельно взятыми людьми и группами людей на генетическом уровне.

По всей видимости, люди жили на Тибетском нагорье ещё 30 000 лет назад, и генетически они близки к современным шерпам. На средневзятой высоте нагорья парциальное давление кислорода¹⁹ составляет всего 60 % от давления на уровне моря. За последние 3000–4000 лет на плато мигрировали люди из этнической группы хань, пришедшие с меньшей высоты, и в ходе их ассимиляции появились позитивные мутации, помогающие новым поколениям жить в высокогорье. Вскоре они распространились на всё тибетское население.

Этот процесс называется «селективное обогащение»: благодаря ему дети, рождающиеся на Тибетском нагорье, имеют больший шанс выжить; также у людей здесь наблюдается более позитивная метаболическая реакция на низкий уровень кислорода, и они не страдают от хронической высотной болезни. Выяснилось, что за последние 4000 лет в геноме тибетцев возникло около тридцати вариаций, полезных для жизни на большой высоте. Это произошло намного быстрее, чем прежде считалось возможным, и консервативные учёные как-то неловко пошутили, что тибетский народ, оказывается, «высокоразвитый».

Ранние исторические документы, найденные в Тибете, указывают на древнюю культуру, существовавшую в царстве Шангшунг (Джангджунг), которое занимало западную и северо-западную части плато. И действительно, на Чангтане археологи нашли артефакты эпохи неолита и железного века. Столица Шангшунга, по легенде, располагалась поблизости от горы Кайлас. Именно на этой территории, как считается, расцвела религия бон: в ней фигурирует древний мифический персонаж, напоминающий Будду, по имени Тонпа Шенраб Миво, который основал религию, спустившись на землю из мистической Шамбалы около 18 000 лет назад.

В тибетской долине Ярлунг, к югу от современной Лхасы, зародилась другая культура. Первым правителем здесь был легендарный Ньяти Цэнпо, живший около 127 г. до н. э. Земля этих правителей получила название Бод: так тибетцы и именуют Тибет.

Знаменитый Сонгцэн Гампо, родившийся в 617 г. н. э., был тридцать третьим правителем в династии. Он взошёл на престол в возрасте тринадцати лет и стал искать союза с Непалом и Китаем: чтобы достичь его, он женился на двух царевнах, по одной из каждого государства. Также он основал новую столицу Бод – Расу, которая впоследствии станет современным городом Лхасой. Крепость выстроили на красном холме – современном Потале.

Тот же Сонгцэн основал храмы Рамоче и Джоканг и поместил в них статуи Будды, которые привезли в Тибет его жёны. У Сонгцэна Гампо были наполеоновские планы. Он не только познакомил страну с буддизмом – он приказал учёным мужам разработать письменность. Также он тяготел к экспансии: вполне вероятно, это он завоевал западного соседа, Шангшунг.

Вот на этом историческом перепутье, в конце VII – начале VIII в., в западных Гималаях встретились бон и буддизм – и смешались между собой. Индийская версия буддизма, которой давным-давно нет в самой Индии, адаптировала для себя многие шаманские и анимистические аспекты бон²⁰, и результатом явился божественный пантеон, существующий ныне в тибетском махаяническом буддизме. Тантрическое же направление Ваджраяна проникло в Тибет около 760 г. н. э., когда тридцать восьмой царь Трисонг Децен призвал Гуру Ринпоче – Падмасамбхаву – культивировать в стране традицию под современным названием Ньингма²¹.

Считается, что после завоевания Шангшунга, когда его население смешалось с остальными тибетцами, многие жители бежали на юг и скрылись в тайных гималайских долинах. Там они продолжили хранить свои традиции, став островками религии бон.

Именно благодаря им появились тибетские легенды о беюлах – секретных долинах-прибежищах, которые поддерживал Падмасамбхава: «В будущем, когда придёт война, раздор, трудности, добрые люди, последователи дхармы, должны будут отправиться в беюлы, потайные долины, расположенные к югу от тибетских Гималаев, и укрыться там».

Таким-то анклавом и является географически изолированное Долпо, и как раз к тому времени – VIII в. – относится первое его упоминание в тибетских источниках.

В 2004 г. Йен Бейкер выпустил книгу «Сердце мира. Путешествие в Тибет – потерянный рай». В ней он описал свои многочисленные путешествия 1980–1990-х гг. по далёким, малоизвестным регионам Восточного Тибета. Там река Ярлунг-Цангпо, берущая начало у горы Кайлас и текущая мимо Лхасы, делает крутой поворот к северу, а потом – к югу и мчится по неизведанному, нехоженому каньону. На 3300 метров ниже она снова выходит на свет, обернувшись ассамской рекой Брахмамутрой. Тибетская легенда гласит, что этот каньон ведёт в самый важный беюл под названием Пемако – в потаённую страну в форме лотоса. Падмасамбхава описывает её как величайший из всех тайных краёв: «небесный храм на земле».

Ярлунгская династия перестала существовать в 840-х гг. вместе с кончиной царя Лангдхармы, которого убил монах по имени Лхалунг Палгий Дордже. Лангдхарма был настроен против буддизма, придерживался бон и жестоко угнетал тех подданных, что исповедовали буддизм. По легенде, Палгий Дордже застрелил царя из лука, а потом вскочил на белого коня, натёртого углём до черноты. Переправившись через реку, он вывернул наизнанку свой чёрный плащ и предстал белым всадником на вымытой добела лошади. Таким образом он скрылся от погони.

Последовало междуцарствие, и в X в. на крайнем западе Тибета поднялось новое царство, Гуге. Оно растянулось от Кайласа на востоке до Занскара на юге. Почти не вызывает сомнений, что царству Гуге подчинялось и Долпо. В современной историографии Гуге начало фигурировать с 1930-х гг. благодаря труду итальянского профессора Джузеппе Туччи, который изучал руины и фрески в Восточном Тибете.

Туччи родился 5 июня 1894 г. в итальянском городе Мачерате. Способность к языкам он продемонстрировал в раннем детстве, а в возрасте двенадцати лет уже владел санскритом, ивритом и китайским. После Первой мировой войны он путешествовал по Индии, Тибету и Непалу. Особый научный интерес Туччи проявлял к тибетским буддийским текстам – переводам с оригинального санскрита.

Написаны они были около 650-х гг. н. э., когда Сонгцэн Гампо, повелев создать тибетскую письменность, отправил своего министра Тхонми Самботу в Индию – изучить искусство письма и развить собственный тибетский стиль. Это позволило тибетцам вести летопись на родном языке, а также переводить санскритские тексты.

Многие санскритские документы ныне утрачены, а сохранились только их переводы на тибетский язык: вот почему ими так интересовался Туччи. Снеллгроув пишет, что Туччи был одним из первых европейцев, ступивших на землю Долпо: профессор добрался до затерянного региона через Кали-Гандак, Чарку, Тарап, Сандул и Тибрикот.

Царству Гуге наступил конец, когда главенство над регионом завоевали ладакхцы. Потом, в 1679–1680 гг., и их потеснили армии пятого тибетского далай-ламы – но пока этого не произошло, в XIV в. Долпо обратилось к востоку и стало платить дань царству Ло – современному Мустангу.

Долпо прожило в подчинении Мустангу многие годы. В 1768 г. образовалось королевство Непал: в него вошло старое царство Мустанг, а значит, и его вассал Долпо. В Непал не пускали иностранцев, и две сотни лет никто за его пределами не слышал о Долпо.

Книга Снеллгроува «Буддийские Гималаи» с подзаголовком «Путешествия в поисках источника тибетской религии и изучение её природы» имеет в основе его походы по Непалу 1953 и 1954 гг. В основном он путешествовал к востоку от Катманду. Долгое исследование Западного Непала он начал из Непалганджа и двигался по длинному, окольному маршруту у тибетской границы, откуда вернулся в Катманду. Это путешествие он совершил в 1956 г. и описал в книге «Гималайское паломничество».

Он положил себе посещать каждый буддийский центр, который встретится на его пути, беседовать с ламами, рассматривать фрески и тхангки, читать священные тексты – и таким образом определять, к какому подразделению тибетского буддизма относится монастырь.

К началу I в. буддизм прочно укрепился в Индии, однако с его распространением религия разделилась на два подхода. В Шри-Ланке и других местах установилась школа Тхеравада, делающая упор на личное просвещение, которого можно достичь, учась и медитируя. В Центральной же Азии буддизм развил школу Махаяну, где большее значение придаётся пути Бодхисаттвы – представлению о постоянном перерождении и просвещении всех живых существ.

Махаяна – «Великая колесница» – пронеслась по Китаю и Японии, вобрала в себя элементы даосизма и конфуцианства и впоследствии породила дзен-буддизм. Около 500 г. н. э. начались новые перемены: северный индийский буддизм вобрал в себя элементы ритуальной практики тантры, призванной помочь достичь просвещения. Образовался вариант буддизма, который теперь называется Ваджраяна – «Колесница молний».

Когда Сонгцэн Гампо (прибл. 617–650 гг.) взял в жёны двух царевен, он стремился сделать буддизм всеобщей тибетской религией. Китайская царевна Вэньчэн привезла в подарок жениху статую Будды Шакьямуни: для неё в центре Лхасы и выстроили храм Джоканг. Непальская царевна Бхрикути Деви также привезла статую Будды, и её установили в храме Рамоче в Лхасе.

Буддизм закрепился в Тибете при более позднем царе Трисонге Децене (740–798), который основал ок. 779 г. монастырь Самье. При нём же начали переводить на тибетский санскритские тексты. Наконец, он пригласил в Тибет великого учителя, лотосорождённого Падмасамбхаву, чтобы тот угомонил тибетских демонов. До нас дошло много историй о битвах с ними в Гималаях. Ранняя школа тибетского буддизма, которая развивалась в те годы, называется Ньингма, а её последователи – ньингма-па.

Первые попытки насадить буддизм в Тибете пресёк Лангдхарма, и на полтораста лет наступило затишье. Но в 842 г. н. э. Ярлунгская династия пала. Второе распространение буддизма по Тибету началось, когда на эту землю вернулись монахи из Кхама, а в царство Гуге пригласили Атишу (982–1054), который возобновил традиции Ньингмы и основал школу Кадам.

В 1073 г. в Сакье заложили храм Горум, и название этого монастыря стало ассоциироваться с «Сакьяпой» – ещё одной школой, которая широко распространилась по Центральному и Восточному Тибету.

Через некоторое время великий учитель Марпа (1122–1193) из Лходрака близ Бутана и его ученик Миларепа (1040–1123) основали школу Кагью, центрами которой стали Дригунг, Талкунг и Пелпунг. Одно из крупнейших её ответвлений – школа Карма Кагью, а глава её называется Кармапа. Кагью, Сакьяпу и Ньингму иногда называют традициями «красных шапок». Школа Гелуг зародилась много позже, в связи с деятельностью учителя Цзонкхапы (1357–1409), и она вобрала в себя принципы и Сакьи, и Кадама. В 1416 г. Гелуг-па основали монастырь в Дрепунге, в 1419 г. – в Сере, в обоих случаях – неподалёку от Лхасы. А в 1578 г. монгольский правитель Алтан-хан провозгласил Сонама Гьяцо (1543–1588) далай-ламой – «Океаном мудрости». Гьяцо назвали третьей реинкарнацией далай-ламы, которой предшествовали Гендун Гьяцо (1475–1542) и Гендун Дуб (1391–1474).

Великий монастырь Ташилунпо в Шигадзе был основан в 1447 г., но лишь в XVII столетии пятый далай-лама назвал его настоятеля по имени Лобсанг Чокьи (1570–1662) панчен-ламой – то есть «великим учёным». Его объявили четвёртым в линии перерождений, и Ташилунпо стал его престолом. С тех пор узнавание далай-ламы и панчен-ламы взаимосвязаны: каждая новая инкарнация одного духовного лидера должна получить одобрение и благословение существующего другого. Далай-лама – глава школы Гелуг, и поэтому она часто называется традицией «жёлтых шапок»²².

Снеллгроув рвался продолжить исследования буддизма в Гималаях. Он и прежде слышал о Ше-Гомпе, но не знал, какой буддийской традиции там придерживаются, и не был даже уверен, сможет ли добраться до этого отдалённого места через заснеженное высокогорье. Лишь отправившись в северную экспедицию в Бхери, он – а с ним весь современный мир – впервые услыхал слово «Долпо».

Путешествуя к северу из Непалганджа, у границы с Индией, Снеллгроув решил отправиться в Ше-Гомпу (SI – Сья-Гомпа), а оттуда забраться так далеко к северу, как получится, и лишь потом повернуть на восток, к Кали-Гандаку. Особенно он горел желанием посетить монастыри бон, о которых слышал, но никогда там не бывал.

Добравшись до Рингмо на берегу озера Пхоксундо, Снеллгроув со спутниками приготовились к тяжёлому переходу через перевал Канг-Ла, на высоте 5000 метров. Снеллгроув пишет, что его «всё больше интриговало, что за монастырь Ше-Гомпа. О Долпо как культурном явлении мы тогда не знали: в тот момент даже само название “Долпо” было нам незнакомо».

Через некоторое время, к северу от Ше, состоялась беседа, которая потрясла путешественника. Снеллгроув с командой встретили на своём пути главу деревни Салданг по имени Ньима Черинг, и тот пригласил их к себе. Черинг родился в тибетском Намдо. Женившись на местной уроженке, он пользовался большим влиянием в окрестностях, хотя и отрицал, что возглавляет поселение. Сначала он отказывался принимать всерьёз этих непонятных чужестранцев, но вскоре увидел, что Снеллгроув не только бегло говорит по-тибетски, но также глубоко интересуется буддизмом. Тогда Черинг расслабился и стал приветливее.

Прежде всего прочего Снеллгроув расспросил Ньиму Черинга о деревне Салданг, где тот жил.

«В этом-то разговоре и прозвучало для нас впервые слово “Долпо”: оказалось, так называется целый регион, на западе у которого большой водопад (мы переходили его выше Пхоксундо), а на юге – массив Дхаулагири. К северо-западу от него, за Пхопой, находятся деревни Мугу-Карнали, но чтобы добраться до них, требуется несколько дней тяжёлых переходов. На юго-востоке, за Чаркой (SI – Чхаркабхот), его также отделяют от внешнего мира голые скалы Кали-Гандака. На севере и северо-востоке Долпо заканчивается Тибетским плоскогорьем, которое местные называют просто “серег” (бьянг)».

Впервые в современной истории европеец услышал название «Долпо», которым местные жители издревле величали свою родную землю. Снеллгроув сгорал от любопытства:

«Мы настойчиво спрашивали о Долпо, и нам объяснили, что состоит оно из четырёх частей: Намгунг, Панзанг, Тарап и Чарбунг. Мы сказали Ньиме Черингу, что на наших картах эта территория носит название “Данбхансар” и “Чхаркабхот”. Он согласился со вторым названием, только говорит “Чхарка”, без суффикса “бхот”. С первым названием, впрочем, он нас поправил, заменив его на “Дастапла”, что означает “десять поселений”. Такие названия этой земле подарили “непальцы”. Я сидел, уставившись в карту, залитую тусклым светом: удивительный край, в который мы попали, потихоньку открывался мне».

Перед его глазами яснее складывалась картина чрезвычайно важного региона, который обладает собственной, уникальной историей и культурой, хоть и претерпел влияние родственных культур из внешнего Тибета. И по этим гималайским долинам, в горах, достигающих высоты 4000 метров, Снеллгроуву было суждено путешествовать.

Природа этого скалистого края, этих долин, соединённых высокогорными перевалами, такова, что, когда настал наш черёд пересечь Верхнее Долпо, нам пришлось очень близко следовать тому маршруту, которым когда-то шёл Снеллгроув.

Как и многих на Западе, меня очень впечатлил фильм «Гималаи» французского режиссёра Эрика Валли. Он вышел в 1999 г. и во многих странах известен под названием «Караван». Это зрелищное широкоформатное кино, повествующее о пастухах яков, которые живут в Долпо и вынуждены столкнуться со сменой культурных парадигм.

Снимали фильм долго, и в нём играют многие местные жители. Кадры сопровождает до боли выразительная музыка Бруно Куле. Фильм рассказывает о цикле жизни и смерти, о буднях пастухов, о выживании в суровых условиях, высоко-высоко в горных гималайских долинах. Одну сцену сняли на узкой тропинке возле озера Пхоксундо: камни шатаются, як валится с ног – страх, да и только. В 2000 г. фильм получил номинацию на «Оскар».

Долгие столетия на Западе ничего не слышали о Долпо, и вот оно ворвалось в общественное сознание. Однако надежды региона получить финансирование, привлечь инвесторов и туристов почти не оправдались. Я мечтал воочию поглядеть на захватывающие дух пейзажи, которые видел в фильме: очевидно, нет на свете более любопытного края, чем таинственное Долпо.

Ещё один источник информации об этом древнем регионе я открыл для себя лишь недавно. В 2004 г. американец Кеннет Бауэр выпустил книгу «Высокие фронтиры». В предисловии он пишет, что его книга – о переменах на отдельно взятой территории. Он несколько лет прожил в Непале и впервые попал в Долпо в 1995 г.

В конце 1996 г., получив грант по программе Фулбрайта, он отправился на зимовку в деревню Тиндже в долине Панзанг. Бауэр жил в доме Тензина Норбу Ламы, непальского художника, который рисовал фрески для некоторых интерьерных сцен в фильме «Гималаи». Художник с семьёй жил в монастыре Тхолунг, расположенном выше Тиндже.

Весной Бауэр отправился на юг и вернулся в Долпо вместе с некоторыми его жителями, которые покидали регион на зиму. Путешественник тщательно собирал данные с 1996 по 2001 г. и увидел в подробностях, как ухудшилась жизнь местных земледельцев и скотоводов с сезонными посадками, сбором урожая и переходом на пригодные пастбища с 1960 г., когда Китай закрыл границу. Кроме того, в тот период, когда Бауэр работал над своим исследованием, в Непале сложилась напряжённая обстановка из-за маоистского вооружённого восстания: затронуто было и Долпо.

Одна глава «Высоких фронтиров» называется «Тсампский вестерн»: автор намекает, что фильм «Гималаи» делит жанр со спагетти-вестернами, только что снят он на земле тсампы, а не пасты. В этой главе Бауэр пишет о том, как повлияли съёмки на жизнь местного населения и на их общую ситуацию. Создатели фильма надеялись прославить отдалённый регион и возлагали на него большие надежды – однако, за исключением нескольких отдельных случаев, местные жители не почувствовали никаких позитивных изменений.

Итак, я отправился, полный предвкушений, в своё собственное путешествие в Долпо – и прибыл в Гималаи на десятый день третьего месяца тибетского года Деревянной Лошади, или 9 мая 2014 г. по григорианскому календарю. «Что же я увижу? – гадал я. – На стороне ли победителей находится Долпо в войне с модернизацией – или на стороне проигравших? Попаду ли я в легендарный беюл Гуру Ринпоче?»

8. В Катманду

В международном аэропорту имени Трибхувана в Катманду меня должны были встретить представители «Горной компании». У терминала, как всегда, сгрудились носильщики, водители такси, а впереди выстроились люди с табличками в руках. Я быстро нашёл своё имя и вскоре уже пожимал руку высокому человеку, который на безукоризненном английском представился:

– Здравствуйте. Меня зовут Тутси.

– Тутси? – переспросил я недоверчиво.

– Тулси, – поправил он меня.

Вскоре я уже знал, что это – Тулси Гьявали, отличный парень, который станет «нашим человеком в Катманду». По дороге в отель «Тибет», как всегда, было на что поглазеть. Я радовался, что вернулся.

Не хватает слов, чтобы описать Катманду. Впечатляющее скопление людей, машин, цветов, запахов, товаров на продажу, ларьков с едой… И коровы – везде коровы, особенно посреди улицы! Катманду – индуистский город, выстроенный из местного ярко-красного кирпича. Аэропорт – последний островок спокойствия: дальше вас уносит человеческая круговерть, заполняющая узкие улички доверху.

Отель «Тибет» расположен в пригороде под названием Лазимпат. При первой же возможности я бросил сумки в номере и отправился пешком в Тхамель, в кафе «Нортфилд». Добрался до места я около часу дня, и там меня ждал приятный сюрприз – Эйд Саммерс, который уже устроился за столиком. Несмотря на всего два часа сна, я был бодр и, не раздумывая, заказал пива. С нами сидел Том, друг Эйда, с которым они вместе участвовали вEverest Rocks, благотворительном музыкальном фестивале, состоявшемся несколько лет назад.

Том только что вернулся из базового лагеря: там он работал над съёмками для нового голливудского фильма про Эверест. По задумке, должен был получиться мега-блокбастер про страшный шторм 1996 г., когда погибли восемь альпинистов, в том числе лидеры экспедиции Роб Холл и Скотт Фишер. В группе Фишера был мой коллега, Джон Таск, и он тоже едва не погиб.

Три недели назад, 18 апреля 2014 г., Тому пришлось свернуть съёмки и срочно уехать из лагеря: начался сильный ледопад, и шестнадцать шерп, прокладывавших путь к вершине на грядущий сезон, погибли.

На тот момент это стало самым жутким смертельным случаем на Эвересте. Я читал о нём в новостях и неотступно следил за спасательной операцией. С замиранием сердца я вгляделся в список погибших. Там действительно нашлось имя моего друга Дордже Кхатри, с которым я встретился в прошлую тибетскую поездку в 2012 г. Этот прекрасный человек погиб на месте, а с ним – пятнадцать его соотечественников. Поскольку сообщение с базовым лагерем Эвереста сегодня было прекрасно налажено, я видел, не веря своим глазам, как труп Дордже выкапывают из-под спрессованного снега. Тела погибших увезли на вертолёте в Катманду, и через несколько дней Дордже кремировали.

Нам с Эйдом было о чём поговорить, и, несмотря на недавнюю трагедию, я был счастлив снова оказаться в Катманду: болтать о горах, пить пиво и предвкушать скорый треккинг.

Примерно через час к нам присоединились моя дочь Никола с подругой Бек Морони. Они дружили ещё со школы, а сейчас, обе уже двадцатишестилетние, дипломированные медработники, жили в австралийском городе Брисбене. Никола и Бек прожили в Катманду уже двое суток и были в полном восторге. Обе собирались в базовый лагерь, на свой первый гималайский треккинг. За это нельзя было не выпить ещё пинту.

Пока Никола и Бек успели повидать только Тхамель и площадь Дурбар, так что во второй половине дня мы отправились на такси посмотреть Боднатх, с его Великой ступой. У меня были свои причины ехать: мне хотелось посетить художественную галерею Тензина Норбу Ламы. Прежде чем покинуть Австралию, я переписывался с ним по электронной почте, и он сообщил мне, что сейчас находится в Америке с выставкой. Я очень хотел увидеть его работы, так что понадеялся отыскать сына художника, который отвечал за галерею. Но встреча не сложилась, и мы, влившись в толпу, прогулялись несколько раз вокруг ступы по часовой стрелке и сфотографировались.

Николе и Бек там очень понравилось: Великая ступа и правда потрясающе красивый памятник архитектуры. Боднатх – это Тибет в миниатюре, там всегда царит оживлённое, гостеприимное настроение. Было довольно жарко, и мы зашли в ресторан на крыше угоститься ласси и момо. Почти на одном уровне с нами горели на солнце гигантские золотые глаза, два из четырёх пар, обращённых во все стороны света.

Вечером я собирался встретиться с Эйдом и другими альпинистами, которые пойдут с нами на треккинг, – теми, что успели добраться до города. Никола и Бек шли со мной.

Встречались мы в стейкхаусе «К-ту». Вместе с Эйдом явились «Три Амигос» – так прозвали компанию из двух мужчин и одной женщины, которые уже несколько раз ходили с Эйдом на треккинг. Все трое рано вышли на пенсию и теперь нередко вместе путешествовали. Остановились они, в отличие от остальных, не в «Тибете», который им не нравился, а неподалёку, в недавно отремонтированном «Шанкаре». Вместе мы хорошо провели вечер. С Дунканом и Сьюзен мне почти не удалось поговорить, зато Колин сидел прямо напротив. Этот невысокий человек в очках показался мне угрюмым, недоброжелательным.

Я спросил у него, читал ли он «Снежного барса», – и, похоже, тем задел за живое. «Кошмарная книга! – ответил он. – Дункан, Сьюзен! Ведь скажите, “Снежный барс” – кошмарная книга?» Те в ответ дружно закивали. Колин был твёрдо убеждён, что «Снежный барс» – никуда не годная писанина, зацикленная на личности автора, и жалел маленького сына, которого Маттиссен оставил в Штатах.

Дункан и Сьюзен показались Николе и Бек славной парой – хотя на самом деле они не были женаты, а Три Амигос действительно были всего-навсего друзья, не более. Колин родился в Австралии, прожил в Англии двадцать лет, работал в финансовой сфере. Дункан, прекрасно владевший речью, хоть и немного напыщенный, жил в центральном Лондоне и работал в издательской индустрии. Сьюзен до пенсии была психиатром – она, впрочем, никогда не практиковала, но всё равно сделала карьеру в здравоохранении (подробностей я так и не выяснил). Она была суровая дама с английского севера и в разговоре почти не участвовала. Когда я провожал девочек до отеля, Никола сказала мне: «Та пара – вроде нормальные люди, а вот Колин – не знаю. Помнишь, ты сказал, что на каждом треккинге обязательно да будет одна скотина? Что-то я подозреваю, что у вас скотиной будет Колин». И мне тут же стало тепло на душе оттого, что я воспитал такую проницательную, догадливую юную леди.

10 мая 2014 г.

Ни с того ни с сего я проснулся в полной темноте: было ещё рано, и я совершенно забыл, где нахожусь. Джетлаг сказывался!

В шесть утра я встал с постели, неторопливо позавтракал, а потом день по-настоящему начался, посыпались дела и время ускорилось. Нужно было прихватить кое-что в магазине в последний момент перед стартом. Я дошёл до отеля, где остановились девочки, чтобы повидать их перед тем, как они отправятся осматривать Катманду и долину. Вечером мы договорились встретиться. Я долго пил кофе в кафе «Нортфилд», ожидая, пока откроется книжный магазин «Пилигримы». Первый книжный с таким названием, по соседству с «Нортфилд», сгорел дотла в мае 2013 г., ровно год назад. Теперь его открыли заново в 200 метрах по той же самой улице. В «Пилигримах» я купил несколько книг: это настоящий кладезь редких книг и букинистики, и особенно много там об альпинизме, Гималаях и буддизме.

Вернувшись в «Тибет», который всё больше и больше мне нравился, мы с Эйдом сели на пятом этаже, в баре на крыше под названием «Бар и терраса Йети», и славно поболтали за чашкой кофе. Около полудня к нам присоединился Гарри Джонс, ещё один наш будущий спутник, только добравшийся до места. Гарри оказался очаровательным, совершенно лысым вежливым валлийцем с острова Англси. Он рассказал, что уже раз бывал в Непале – приезжал на несколько дней повидать родственников жены: его жена была непалка, и когда-то она работала в отеле «Шанкар». Оказалось, что мы с Гарри – соседи по номеру, а во время треккинга ещё и будем жить в одной палатке. Я был рад: Гарри сразу мне понравился.

Ранним вечером мы собрались на брифинг: перед треком всегда собираются и беседуют с лидером группы. Из «Шанкара» явились Три Амигос, и мы расселись в баре «Йети». На сей раз с ними был ещё один член группы, француз по имени Филипп Бек. У Филиппа в Париже был свой бизнес. Сам он был очень крупный мужчина, высокий и массивный, как Обеликс. По-английски он говорил неважно. Ну и не беда: зато я получил возможность помучить всех своим школьным французским. Нам раздали карты Долпо.

Увы, в половине седьмого мне пришлось откланяться: пора было бежать в Тхамель, где мы договорились встретиться с Николой и Бек. Они провели день как примерные туристы и явились в бар «Новый Орлеан» нагруженные покупками. Слушая живую музыку, мы позволили себе пару коктейлей под лёгкий ужин. После мы заскочили в бар «У Сэма», где махнули ещё по «Маргарите». «У Сэма» – культовый бар в Катманду, где встречаются многие альпинисты, которым посчастливилось вернуться в город целыми и невредимыми. Стены там разукрашены граффити и прочими закорючками: цитатами, афоризмами и непристойными словечками, которые оставили не слишком трезвые посетители. Один из наиболее удобоваримых шедевров, под названием «Мировые религии для чайников», гласит:

Даосизм: «Всякая хрень случается».

Конфуцианство: «Конфуций говорит, что всякая хрень случается».

Буддизм: «Если случается хрень, это ещё не хрень».

Дзен-буддизм: «Когда хрень случается, какой звук она издаёт?»

Индуизм: «Такая хрень и раньше случалась».

Ислам: «Если случается хрень, такова воля Аллаха».

Протестантство: «Пусть хрень случается с кем-нибудь другим».

Католичество: «Если случается хрень, значит, ты это заслужил».

Иудаизм: «Почему хрень вечно случается с нами?»

Растафарианство: «А давайте курить эту хрень!»

Нам эти граффити особенно приглянулись, и мы даже сфотографировали их, вот только они навели Бек на мысль спросить у меня: «А вы буддист?» И тут мой мозг, работающий на жидком топливе из «Маргарит», выдал лекцию «Буддизм за три минуты». Я объяснил, что не являюсь буддистом в религиозном смысле, но понимаю и люблю принципы и философию. Мне нравится, что буддизм проповедует самостоятельность, пацифизм и сострадание. Что все мы так или иначе стареем, болеем и в конце концов умираем – однако, приняв этот факт, можно свободно наслаждаться остатком жизни, при этом исповедуя сострадание к ближним и к их боли. Вдобавок Будда в точку попал, когда сказал: «Не верьте мне на слово – разбирайтесь сами». Представление о том, что ничто не вечно, требует от человека жить полной жизнью, наслаждаться «моментом». Я сказал так: «Очень важно не зацикливаться на прошлом и не переживать за будущее. Надо наслаждаться моментом: вот в чём счастье. Вот я сейчас в баре в Катманду, с вами, девчонки, пью очередную “Маргариту”. Ваше здоровье!»

Пили мы и за этот вечер в Катманду – ведь на следующее утро наши пути разойдутся: девочки отправятся в Луклу, потом на Кхумбу и на Эверест, а я – в Покхару, а затем и в Долпо.

Никола пообещала оставить для меня сообщение на стене в «У Сэма» – дать знать, что они благополучно вернулись в Катманду.

9. От Джупхала до Дунаи

11 мая

Мы вышли из «Тибета» в самое что ни на есть приличное время, в половине десятого утра, и отправились на рейс в Покхару, который отбывал в одиннадцать. Утро было ясное, и мы надеялись, что все рейсы в Луклу взлетели благополучно. Я желал Николе и Бек хорошего треккинга. Трудно не переживать, когда ты родитель.

Когда наш самолёт поднялся в воздух, сгустились облака, и, к нашему разочарованию, мы не увидели гор. Рядом со мной сидел немец сорока лет, который приехал из Штутгарта. Этот полный, донельзя усталый человек оказался на редкость говорливым. Он твердил, что в Покхару летит на «омолаживающую терапию». «Я уже один раз её проходил, – пояснил он. – Десять лет как рукой сняло». Теперь, решил он, настало время второго раунда. Терапия, если верить моему попутчику, длится семнадцать дней, и каждый день по шесть часов кряду ему будут делать массаж с аюрведическими маслами. Когда мы приземлились, он тут же бросился курить на углу терминала.

В аэропорту нас встретили и отвезли в отель «Береговой знак», стоящий на одноимённой дороге. Я впервые оказался в Покхаре, втором по величине непальском городе. Было на удивление жарко и влажно, стояла температура 31 °C. Я зашёл в первый попавшийся книжный магазин и купил «Восхождение на Ром-Дудль» У. Э. Боумана за двести рупий (два доллара пятьдесят центов). Заодно я прихватил свежий треккинговый путеводитель по Долпо, за авторством Шана Притчард-Джонса и Боба Гиббонса, и моток-другой молитвенных флагов.

Покхара, расположенная на берегу озера Пхева, оказалась прекрасным городом. Во второй половине дня мы с Эйдом и Гарри устроились с пивом в ресторане отеля и глазели в окно на бесконечные процессии местных прохожих, торговцев, нищих и туристов.

Тут нам дали знать, что приехал последний член нашей группы, Аласдер Лоуренс, и что он сидит в вестибюле. Естественно, нам стало любопытно поглядеть на последнего спутника, и мы вышли поздороваться. Лоуренс, австралиец до мозга костей, оказался высоким, крепким парнем с бритой головой. Он только закончил восхождение на пик Меру. Этот треккинговый пик расположен на высоте 6476 метров, так что акклиматизация нашему новому другу не требовалась. Он поведал нам, что много ездит, живёт между Лондоном и Сиднеем, а в Непал завернул перед тем, как окончательно переселиться в Австралию. Мне он показался неразговорчивым и замкнутым – настоящий австралиец из глубинки.

Вечером мы кратко посовещались, а потом отправились в ресторан «Лунный танец», расположенный по соседству. Там я взял ещё пива, и мы разделили отличнейшее жаркое из дикого кабана. Блюдо это ничуть не уступало тому, что я пробовал во Флоренции, где оно считается национальным кушаньем. О непальской его версии мы ещё много вспоминали и говорили, проведя две недели в пути, когда образы вкусной, необычной еды уже полностью заполняли наши мысли. Неизменный дал-бхат, самое распространённое местное блюдо из риса и чечевицы, неизбежно приедается.

12 мая.От Джупхала (2475 метров) до Дунаи (2160 метров) 12 километров

Ненавистный будильник разбудил нас без пятнадцати шесть утра, в холодный и тёмный час: пора было двигаться в путь. Нас в группе было десять человек, плюс трое человек экипажа – все мы уместились в самолётde Havilland DHC-6 Twin Otter, рассчитанный на двадцать мест. С нами полетел наш сирдар – «гид», как теперь принято выражаться из соображений политкорректности. Его звали Чандра Бахадур Рай. С ним был его заместитель, Бишу Рай, и оба они были очень молоды. В салоне стоял шум, и поговорить с ними мы смогли только после посадки.

И снова на взлёте мы не увидели гор из-за дымки над Покхарой, но через минут пятнадцать полёта справа по борту я мельком увидел Дхаулагири. И тут вдруг облака остались внизу, и мы впервые увидели горы в истинном масштабе. Мы летели на уровне Дхаулагири, а прямо за нами остался массив Аннапурна, отделённый от первого рекой Кали-Гандак. Горы были невероятно огромными и сверкали чистотой в ранних утренних лучах. Гигантская конусообразная Дхаулагири – седьмая по высоте гора на земном шаре, насчитывающая 8167 метров. Её могучая соседка Аннапурна – десятая по высоте, 8091 метр. В иллюминаторе у нас были два из четырнадцати восьмитысячников!

Лететь было меньше часа, и посадка в Джупхале оказалась на удивление мягкой. В этом маленьком городе мы провели ещё около часа: пока носильщики разделяли меж собой поклажу, мы пили чай. Наши носильщики уже давно прибыли из Катманду: до Покхары они добрались на автобусе, а потом четыре дня шли пешком. На большом куске синего брезента разложили съестные припасы на весь трек. Три сотни яиц в картонных коробках. Консервированная фасоль и сардины. Печенье, чай в пакетиках, сахар, макароны, рис. Всего было помногу, и всё это носильщики должны будут тащить на себе.

Нам наконец-то выпал шанс поговорить с проводниками. Чандра Бахадур Рай уже опытный проводник. Эйд путешествовал с ним раньше и сказал мне так: «На альпинизм нанять лучше других гидов, но на треккинг – только Чандра». Бишу ещё не было тридцати, но за плечами у него уже был хороший опыт. Оба блестяще говорили по-английски, а также знали хинди и немного – тибетский.

Путешествие наше началось с того, что Бишу повёл нас вниз по крутому спуску через деревню Дхагмара, жавшуюся к склону холма и окружённую лоскутным покрывалом из распаханных террас. Внизу на много километров вдаль тянулась глубокая долина реки Бхери. Чуть ниже аэропорта располагалась школа «Образовательная английская школа Долпо», и нас провожали криками «Намасте!» улыбающиеся дети в форме. Они выглядели весьма чисто и аккуратно, в длинных серых штанах, ярко-красных свитерах и полосатых галстуках.

Это была индуистская деревня, и у многих домов крыши были украшены грубыми резными фигурами. Эти шаманские идолы, вероятно, предшествующие индуизму, называются «дхауилийа», или «док-па», и воспринимаются местными как обереги. Маттиссен писал о них так: «Примитивные чучела, стерегущие приземистые каменные хижины». Я читал, что местные верят в горного духа по имени Маста, но не знал в точности, почитают ли его так высоко в долине. По всей видимости, идолы должны привлекать к себе внимание злых духов и демонов, чтобы те не трогали обитателей дома.

Дхагмару окружали распаханные поля на сотнях узеньких террас всего в несколько метров шириной и до двадцати длиной. Большей частью они были зелёные или бледно-жёлтые от ранней пшеницы или ячменя. В глаза бросалось, что местные не пропалывают свои посадки. Марихуана буквально превратилась в дополнительную «культуру»: она торчала и по бокам делянок, и вдоль ирригационных каналов, и даже посреди тропинки, по которой мы шли. Её густые, вольготные поросли отливали сочной зеленью: видимо, были отличного качества.

С самого старта Эйд едва шёл. Под конец предыдущего треккинга он потянул спину, и очевидно было, что он мучается болью в седалище. Он сказал, чтобы мы шли вперёд, а он догонит. Шёл только первый день ходьбы, и я всерьёз беспокоился, что Эйду придётся выбыть из треккинга.

Четыре часа пешком – и мы добрались из Джупхала (2475 метров) до Дунаи (2160 метров). Споро мы спустились к быстрой реке и, преодолев ещё четыре километра, вошли в Калагауду – крошечную деревню на пять-шесть домов. Несмотря на скромные размеры, в поселении стоял знак на жестяной пластине, свидетельствующий: «Калагауда. 2070 м. Великая гималайская тропа. Трек по Нижнему Долпо». Также из информации на знаке мы узнали, что до Дунаи оставалось всего «5,75 км, 1 ч 20 мин».

Великая гималайская тропа – это высокогорный маршрут, протянувшийся вдоль всей горной цепи, от Нангапарбата в Каракоруме на западе и до Намджагбарвы в Тибете на востоке. Маршрут насчитывает более 4500 километров: перед нами был лишь крошечный его участок.

У самого Дунаи нас встретили два чортена, через один из которых можно было пройти насквозь. Такой чортен обычно служит воротами в деревню и у местных называется «ка-ни». Он явно стоял здесь уже давно: настоящая полая пирамида высотой в 6 метров, состоящая из трёх ступеней. Каждый уровень защищала сверху шиферная крыша, а конструкцию целиком венчала белая полусфера с блестящим золотистым навершием. Средний уровень на каждой стороне украшали декоративные диски и барельеф. На стене, обращённой к северу, красовались две гаруды, мифические птицы, и дхармачакра между ними. На противоположной, южной стене были изображены диски с лошадьми на каждом. Между ними была выведена эмблема калачакры. На восточной стене обнаружились два слона, на западной – два павлина. Над входом, на деревянном косяке была несколько раз выведена мантра: «Ом мани падме хум». Потолок, внутри хорошо защищённый от непогоды, был искусно расписан чередой из девяти мандал. Прямо под потолком на стене красовались фризы в метр высотой, изображавшие четыре воплощения Будды в сопровождении многочисленной свиты из богов и полубогов. Такое величественное строение – всего лишь одно из многих, старых и новых, которые мы увидим за грядущие недели.

В тени чортена Гарри разговорился с местными женщинами, с которыми был маленький ребёнок. Поскольку жена у него непалка, Гарри знал язык достаточно, чтобы поддерживать простейшую беседу. На протяжении всего трека его то и дело окружали любопытные местные дети, которых он развлекал детскими стишками.

Через двадцать минут мы добрались до самого Дунаи, который часто называют «Дунай-базар»: его единственная узкая, мощёная улица, идущая вдоль реки, усыпана магазинами, ларьками, где торгуют и одеждой, и обувью, и кухонной утварью, продают и рис, и горячий чай. Там было очень людно, и никуда было не скрыться от запахов и цветов.

Мы добрались до лагеря, который устроили на большом заднем дворе чайной под названием «Голубой баран», в конце главной улицы. Здесь останавливались – буквально, дальше дороги не было – автомобили. В нашем лагере во дворе возводили оранжевые палатки брендаMountain Hardwear. Мы выпили чаю с лимоном, пообедали, а потом выпили ещё чаю: это было очень важно, поскольку день был жаркий и в дороге мы изрядно вспотели. На большой высоте ни в коем случае нельзя допускать обезвоживания.

Эйд сильно отстал: я уже не видел его несколько часов, так что решил отправиться на поиски. Нашёл я его неподалёку, на главной улице – однако он по-прежнему сильно хромал. Оказалось, он покупал в местной аптеке обезболивающее. Я посоветовал принять три таблетки Панадеина, препарата, в котором содержатся и парацетамол, и кодеин, – но Эйд отказался, пообещав вместо этого выпить таблетки на ночь, чтобы как следует выспаться.

Во второй половине дня я захотел взобраться к гомпе, которая виднелась на том берегу реки. Идти до неё нужно было по новенькому подвесному мосту, а потом недолго карабкаться по узкой горной тропе. Прямо за мостом находилась большая огороженная территория с колючей проволокой на стене, на каждом углу бронебашня – местная тюрьма.

25 сентября 2000 г. сразу после полуночи Дунаи атаковала группа партизан-маоистов, нападавших было около тысячи человек. Они разрушили несколько правительственных зданий, в том числе администрацию главы региона, полицейский участок и отделение земельного налога. Также боевики захватили офис банка и украли 60 млн рупий (ок. 5,5 млн долларов). Тюрьму они атаковали гранатами и самодельными трубчатыми бомбами, и им удалось освободить семнадцать заключённых. Бои в Дунаи продолжались всю ночь; к половине седьмого утра были убиты четырнадцать полицейских, сорок – ранены.

Поднявшись по тропе, я очутился у группы строений: это были школа и монастырский комплекс. Гомпа не работала, однако в полукилометре от неё, выше по склону, я увидел ещё одну ступу, а рядом какие-то другие здания. Оказалось, это была школа бон. Здесь меня нагнал Гарри, который тоже решил прогуляться, и вместе мы пошли дальше вверх.

Ступа находилась за школой, и к ней вела лестница. Стены школы были расписаны символами, в том числе традиционной для бон перевёрнутой свастикой. Мы обошли здание в правильном направлении, против часовой стрелки, как принято в бон.

С высоты маленький и компактный, стоящий на том берегу Бхери Дунаи был виден целиком. Выше города зигзагом уходила тропа, ведущая в горы. Это единственная дорога, связывающая Дунаи с небольшим поселением, расположенным на семьсот метров выше. Школьникам каждый день приходится спускаться по крутому склону, чтобы попасть на уроки, а потом карабкаться обратно, чтобы вернуться домой. А для многих стариков и немощных такой путь и вовсе непреодолим. Так, к сожалению, обстоят дела не в одной гималайской деревне и поселении.

Мы с Гарри вернулись вниз, к реке, миновав несколько строений. Одно из них охранял симпатичный пёс, который спал на плоской крыше, а рядом с ним высились две деревянных статуи «док-па», у каждой по два лица: дом под двойной защитой. Дальше нам повстречались дети, которые перебирались через реку по старому лебёдочному мосту. Недолго думая, мы присоединились к ним – и с их помощью переправились на другой берег, качаясь над мутным потоком, бегущим всего в метре под нами. Гарри расплатился с ребятишками несколькими рупиями.

В лагерь мы с Гарри вернулись как раз к чаю, и оставалась ещё уйма времени устроиться в нашей общей палатке. Поскольку и я, и он уже бывали на треккинге, устраиваться на ночь и собираться по утрам для нас обоих было пустяковым делом.

Той ночью я не смог читать «Восхождение на Ром-Дудль»²³ – мешали мухи, прилетавшие на свет фонаря. Надо было выспаться.

На следующий день мы прошли всего двенадцать километров, большую часть – под гору. Утром уже пойдём в гору!

10. К Голубому озеру

13 мая.От Дунаи (2160 метров) до Чхепки (2672 метра) 14,6 километра

Разбудили нас в шесть утра «чаем в постель». Меня, впрочем, будили не в первый раз: ночью не давали спать деревенские собаки. В Гималаях, похоже, собаки предпочитают днём мирно спать, пока солнце нестерпимо печёт, а после заката, длинной тёмной ночью, они занимаются своими делами – воют и визжат на воображаемых врагов или друг на друга. У местных, наверное, развился иммунитет к этим жутким звукам, и утром они ходят свежими и отдохнувшими, чего нельзя сказать об иностранцах. Я стараюсь спать в берушах, но они не всегда спасают.

Мы быстро и без труда освободили палатку от инвентаря. Гарри уже показал себя образцовым соседом по палатке. За завтраком нам впервые подали обещанный фильтр-кофе, и он оказался первоклассным. Путешествие складывалось превосходно.

Около пятнадцати минут восьмого мы выступили в путь по главной улице Дунаи, где даже в ранний час было шумно и людно. И встретили Тинле Лондупа, того самого старичка, который играл вождя в фильме «Гималаи». Видимо, он прибыл сюда по торговым делам: он сказал, что через пару недель возвращается в родной Салданг и там с нами увидится. Выглядел он точно так же, как на экране!

После Дунаи нам не суждено было идти по дороге в привычном понимании до самого Джомсома, который находился в 250 км от нас. Перейдя реку по подвесному мосту, мы повернули налево и зашагали по узкой тропе на запад, где через два километра Бхери сольётся с Сулигадом. Сулигад – главная река, вытекающая из озера Пхоксундо; впадая в Бхери, она единым с ней потоком вливается в реку Карнали, которая, в свою очередь, впадает в Ганг. Сулигад предстал перед нами потоком чистой ледниковой воды, совсем не похожий на мутно-коричневую Бхери.

Взяв к северу, мы прошли через ворота, надпись на которых гласила: «Национальный парк и буферная зона Ше-Пхоксундо. Добро пожаловать!» Мы остановились в администрации парка в Сулигхате, чтобы зарегистрировать разрешения на треккинг.

Парк дикой природы был основан в 1984 г. благодаря усилиям многих людей, в том числе Джорджа Шаллера. Это самый крупный национальный парк Непала, его территория 3555 кв. км. Мы попали в Долпо – на заповедную территорию. На разрешениях есть номера, и наши заканчивались на цифре «90». Выходит, на территорию зашли всего девяносто треккеров: а ведь всего через несколько недель – сезон муссонов! Впрочем, такое низкое число посетителей наверняка объясняется тем, что каждое разрешение стоит больше 700 долларов.

Мы пошли дальше по берегу реки, постепенно поднимаясь в гору. Идти было легко и приятно. За воротами парка мы попали в рощицу альбиций, усыпанных хрупкими розовыми цветочками. Ближе к полудню начался дождь. Когда мы добрались до Каннина, где должны были обедать, я промок до костей.

Обед нам подали на веранде старого традиционного здания: там было холодно, и мне пришлось закутаться в плед. В деревне на домах и мостах то и дело попадались шаманские «док-па».

Мы несколько раз пересекли реку по мостам, и подъём становился всё круче, идти становилось трудновато. Через час после обеда мы вошли в поселение, состоящее из пятнадцати домов, все – открытые и совершенно пустые. Это Рактанг: сюда, по-видимому, приходят зимовать пастухи-кочевники, лето проводящие на выпасе. Такое сезонное поселение называется «докса».

Дождь только усиливался и в последние два часа перехода шёл стеной. Мы одолели крутой подъём по ещё одной роще, где воздух был затхлым и влажным и чувствовался сосновый запах – настоящий петрикор²⁴. Мы прошли через полицейский КПП, но до Чхепки, конечной точки нашего перехода, оставался ещё час. Мы с Гарри достигли её одновременно, вместе с поваром Саилой и вторым помощником проводника Гопалом Ламой.

Мы спрятались от дождя на веранде «отеля» под названием «Дзарана», во дворе которого мы должны были ночевать. Ни носильщиков, ни палаток нигде не было. Чхепка – это всего четыре-пять каменных домов, сгрудившихся вокруг узкой улички шириной в метр-другой: сейчас по ней шумно текла грязная вода. Становилось холодновато. Пришлось расстаться с футболкой из бара «У Сэма», которую мне купили Никола с Бек. Я промокнул себя платком и напялил тёплый лонгслив, толстовку, шапку и перчатки.

Настал повод слопать один шоколадный батончикCherry Ripe: их у нас с собой было немного. Это такие конфеты с глазированной вишней и кокосом в шоколаде. И почему они продаются только в Австралии?!

Постепенно до места добрались остальные члены группы и носильщики – все мокрые до нитки. Только теперь я осознал, какой большой караван мы из себя представляем. Нас было восемь человек во главе с нашим лидером Эйдом. С проводником Чандрой вместе шли два его помощника, Бишу и Гопал. Главного повара Саилу сопровождали четверо поварят. Кроме того, из Катманду с нами шли семнадцать носильщиков. В Дунаи к группе присоединились местный проводник, Нарендра, и ещё несколько носильщиков. Всего получилось тридцать шесть человек, плюс шесть лошадей с погонщиком, которые следовали с нами до самого Ше. Экспедиция с королевским размахом.

Вскоре поставили кухонную палатку: она была просто огромная, настоящее чудовище из ярко-голубого ПВХ, четыре на семь метров. Но, несмотря на простор, сидеть в ней было неуютно. Дункан явился в лагерь в дурном расположении духа: у КПП он свернул не туда и целых полчаса шёл не в том направлении. Он пришёл весь мокрый – и был бы последним, если бы не Филипп, которому, очевидно, на роду было написано вечно замыкать наше шествие.

На ужин мы ели грибной суп, картофельное пюре с чесноком, цветную капусту и ломтики запечённой курицы. Всё было горячее, вкусное и сытное – то, что надо. Меня всегда удивляло, какие качественные блюда умудряются приготовить повара на паре газовых горелок. Нам очень повезло с Саилой. Каждый день он проходил, обгоняя нас, налегке, экипированный только зонтиком, а за ним гуськом, с песнями или кричалками, следовала ватага поварят, и сковородки и кастрюли гремели у них в рюкзаках. Они всегда торопились прибыть на место лагеря первыми, чтобы поставить нам чайник и приготовить чай к нашему приходу. Останавливаться приходилось часто, и поварята нет-нет да и бежали за Саилой бегом, стараясь угнаться за его размеренным шагом.

В восемь вечера, перед тем как ложиться спать, Эйд прочитал нам лекцию о гипоксии и других опасностях на большой высоте. Я и сам подчёркивал, что от этого никто не застрахован. Даже у опытного Эдмонда Хиллари, и у того в 1981 г. случился отёк мозга. Он участвовал в американской экспедиции на стену Кангшунг, когда ему было шестьдесят два года.

Когда отёк мозга развился у Мэри во время треккинга в Бутане, она находилась на высоте всего 3900 метров. И отёк мозга, и отёк лёгких, случающийся ещё чаще, может настичь путешественника любого возраста на любой высоте более трёх километров. Важно было присматривать друг за другом, чтобы не пропустить симптомы: человек начинает шататься, с трудом выговаривать слова, кашлять, у него начинает синеть кожа или неожиданно прерывается речь. Впрочем, в обществе таких опытных треккеров мне показалось, что на слова предосторожности никто не обратил внимания.

14 мая.От Чхепки (2672 метра) до Тапризы (3115 метров) 12,6 километра

Ночью дождь кончился, и мы хорошо выспались. Вещи наши толком не высохли, а мою футболку из бара, конечно, кто-то свистнул с бельевой верёвки, и больше я её не видел. Мы с большим удовольствием позавтракали и выпили горячего, а в восемь утра выступили в путь.

Хорошо было идти по узкой тропе вдоль берега. Порой дорога шла круто в гору, и мы несколько раз переходили с берега на берег по характерным консольным мостам из дерева и камня. Об этом участке реки Маттиссен писал: «Не знаю, есть ли на земле река красивее, чем верхний Сулигад ранней осенью». Мы путешествовали по Непалу весной – но и я мог бы сказать о Сулигаде то же самое.

На обед мы остановились в местечке под названием Речи. Домов там было мало, однако в них было намного больше тибетского стиля, чем ниже по долине. Чайные магазины здесь держали долпо-па²⁵ из Рингмо. На земле сидела женщина и ткала полоску ткани на традиционном тибетском поясном станке. Девочка мыла голову холодной водой в жёлтом пластиковом ведре.

Пообедали мы, сидя на ярком, но почти не греющем солнце. Когда мы миновали деревья и обернулись к югу, в сторону Дунаи, нашим глазам открылись заснеженные вершины. Такое зрелище всегда греет душу.

После обеда дорога шла легко и приятно, и через полтора часа мы пришли к больнице медицины амчи²⁶. Рядом была средняя школа им. Тапризы, при которой имелась собственная гомпа. По обеим сторонам детской площадки в центре стояли два длинных двухэтажных строения. Классы располагались на первом этаже, а на втором – спальни. Гомпа стояла на северной стороне площадки. Школу учредила в 1998 г. неправительственная швейцарская организация «Таприза», названная в честь учителя бон из Шангшунга, который жил в VIII в. (по-тибетски – скорее Та-пи-хри-тса). Он достиг просветления и учил в святом месте под названием Сенге-Тап, у подножия горы Кайлас.

В школе-интернате жили и учились двести детей из деревень со всего Нижнего Долпо. Солнечные батареи давали школе достаточно электричества, чтобы пользоваться несколькими ноутбуками, ксероксом, принтером и телевизором.

Мы с Аласдером отправились прямо к гомпе поговорить с детьми, которые как раз прервали игры, чтобы выпить воды. «Как зовут? Откуда?» – крикнули нам мальчики. «Я – Здоровяк Ал из Стралии», – отвечал мой товарищ. Английский в школе, конечно, учили.

Гомпа на школьной территории стояла невыкрашенная, и ничто на здании не указывало, что это бон-учреждение. На столбах развевались молитвенные флаги, добавляя красочности школьному разноцветию. На доске почёта красовались фотографии учеников, особенно отличившихся на экзаменах за последние годы.

Мы поставили палатки на ровном, широком поле ниже школы и устроились коротать остаток дня. Возвели кухню и столовую. Припекало послеполуденное солнышко, и носильщики валялись на траве, радуясь, что освободились от ноши. Пяток пони, явно довольных жизнью, паслись неподалёку. Всё было в порядке на этом свете.

Я читал «Комнату с видом» Э. М. Фостера – книгу, совершенно неуместную для Гималаев, с её Флоренцией XIX в. и английскими манерами. Впрочем, я всё равно наслаждался чтением. Через несколько месяцев, когда я читал уже другую книгу («Путешествие в тишину. Великая война, Мэллори и завоевание Эвереста» Уэйда Дэвиса), я узнал, что Мэллори послужил прототипом персонажа из «Комнаты с видом», Джорджа Эмерсона. Фостер и Мэллори вместе входили в тайное кембриджское общество «Апостолы».

15 мая.От Тапризы (3115 метров) до Рингмо (3648 метров) 5,6 километра

Утро встретило нас великолепным рассветом. Мы обогнули школу и перешли реку по мосту. Через пятнадцать минут неспешной прогулки увидели больницу медицины амчи.

На ней была большая жёлтая табличка: «Добро пожаловать в Чхунувар (3134 м). Предлагаем: комнаты, еда, напитки, лагерь, огород, овощи, телеком».

Традиционной амчи-медицине не одна тысяча лет. В основе её лежит употребление традиционных гималайских трав и продуктов. Практикующие амчи-медицину должны учиться много лет, чтобы в совершенстве изучить четыре медицинских трактата, Чжуд-ши. Диагноз ставят, проверяя пульс пациента, а также четыре гуморы²⁷ в организме, среди которых желчь, кровь и флегма. Лечат четырьмя основными способами: диетой, регуляцией поведения, травяными снадобьями и физической терапией. В последнюю входит кровопускание, каутеризация²⁸ и моксотерапия²⁹.

У Эйда так болела спина, что, преодолев скепсис, он решил попроситься на приём. Увы, его ждало разочарование: клиника была закрыта, поскольку стоял сезон кордицепса (об этом грибе расскажу позже) и все ушли на его сбор.

Чхунувар – симпатичное маленькое поселение, и если он не может похвастаться количеством домов, то его отличают великолепные клубничные деревья, из рода кизил³⁰, усыпанные тысячами бледно-розовых цветов. На местных чортенах красовался символ бон – свастика против часовой стрелки.

В Паламе (3397 метров) мы преодолели плавный подъём до зимней деревни, или доксы. Вместе с нами там были кочевники, которые прикрепили свою палатку к пустующему дому.

Мы ненадолго остановились: солнце светило ярко, мы только вышли из лесного пояса, и со всех сторон нас окружали живописные, покрытые снегом вершины. Дэвид Снеллгроув ночевал на этом месте в 1956 г. после перехода до деревни Пунгмо, расположенной немного к западу.

Пройдя ещё один километр, мы наконец дошли до настоящего крутого склона. Стоя у подножия, мы видели свою цель – самый верх скалистого гребня.

Трудная и крутая тропа всё время петляла. Когда мы наконец достигли гребня, оказалось, что впереди нас ждёт ещё одна извилистая тропа, ведущая к более высокой точке. Выше, на следующем гребне, уже отдыхали носильщики. Однако наш местный проводник Нарендра не стал останавливаться. Он указал на ещё более высокий хребет, где развевались молитвенные флаги и виднелся круглый навес. В конце концов мы туда забрались и с большим удовольствием съели шоколадку, запив её обязательным литром воды.

На этой высоте нас ждал сюрприз: впервые мы увидели водопад Пхоксундо. Это самый высокий водопад в Непале (200 м), и он впечатляет своей мощью и громовым рокотом: вода летит к земле в пять или шесть каскадов. К этому времени лесной пояс остался далеко внизу, и долина хорошо просматривалась, до самых гор на востоке. Поднявшись ещё на пятьдесят метров по скалистой тропинке, мы вышли к туру³¹, увешанному флагами, и оттуда увидели озеро. Оно предстало перед нами маленьким ярко-голубым треугольником, сияющим в обрамлении зелени менее чем в двух километрах от нас. Мы приближались к Пхоксундо.

Как сказал Торо³², «озеро – самая прекрасная и выразительная часть пейзажа. Это глаз земли: заглянув в него, смотрящий постигает глубину собственной природы». Мы ли смотрим на природу – или природа на нас?

11. Рингмо

После того как мы увидели озеро с высшей точки дневного перехода, нас ждала лёгкая и широкая дорога под гору, по лесистой местности. Миновав два километра за полчаса, мы вышли к Рингмо. За день мы поднялись на 400 метров.

На краю деревни стояло несколько древних чортенов, выкрашенных в молочно-белые и охровые тона. На главных воротах поселения, чортен-кани, стояла деревянная платформа, подпираемая деревянными же столбами. Такие конструкции я иногда встречал в путешествиях. Похожие есть в Мананге, к северу от Аннапурны, только у них гладкие, оштукатуренные стены, покрашенные в ярко-белый.

У чортенов в Рингмо была более грубая отделка: неровная штукатурка и дерево, беспорядочно выкрашенные в белый и красный цвета. Тем не менее конструкция в целом выглядела красиво и производила впечатление.

Разбросанных довольно хаотически домов в селении было около тридцати. В центре возвышалось здание побольше: в магазине торговали пивом, печеньем и лапшой.

Лагерь наш был разбит в сотне метров за деревней, на берегу озера. Слева ясно виднелась тропа, по которой нам предстояло идти дальше. Выглядела она не слишком надёжно: она пролегала по высокому и крутому склону – та самая «Тропа дьявола» из фильма «Гималаи», на которой завалился як.

Как бы описать цвет озера? «Чистый» – первое слово, что приходит в голову. Оно не просто отражает голубое небо. Его цвет не такой насыщенный, как у ледниковых водоёмов по всему миру. Вода в нём прозрачная: видны камни прямо у берега и исчезающие в тёмно-синей глубине. Озеро очень глубокое. Пожалуй, точнее всего его цвет будет назвать ярким и глубоко-лазуритовым.

По сравнению с цветом озера, бирюза, которой украшают себя женщины в Долпо, слишком бледная и чересчур зелёная. Аласдер рассказывал мне, что когда он показывал друзьям фотографии из нашего похода, те решили, что он добился такого цвета с помощью фотошопа, чего он, конечно, не делал.

Не смог подобрать точного эпитета для озера даже сам Питер Маттиссен. «Его цвет – прозрачный сине-зелёный, должно быть, обусловленный белым песком глубоко на дне», – пишет он и потом обращается к другому автору: «Воистину, это кристально чистое озеро подобно зеркалу без единой пылинки – буддистскому символу. Оно “хоть и показывает бесконечную процессию образов, при этом однородно и бесцветно, неизменяемо, но всё же неотделимо от образов, которые являет”. Так гласит отрывок из “Тантрического мистицизма Тибета” Джона Блофелда». Возможно, достаточно сказать, что цвет озера – особый голубой цвет «Пхоксундо»: оно, «подобно зеркалу, отражает эмоции и страсти наблюдателя». И пусть моё описание далеко не точное, эта просторная, изысканно-голубая водная гладь пускает сердце в полёт.

Когда мы пообедали и расселились по палаткам, начался мелкий дождь. Вскоре дождь превратился в град. Эйд объявил, что наш маршрут меняется. Оказалось, что перевал Канг-Ла (5350 метров) завалило снегом!

Три Амигос не скрывали своего разочарования. Два года назад они уже ходили этим маршрутом, и тогда им пришлось повернуть назад – тоже из-за снежного завала. Это была уже вторая их попытка.

– К счастью, – добавил Эйд, – у нас есть альтернативы.

Мы приготовились к худшему.

Альтернативный маршрут № 1 повёл бы нас в сторону от прежнего курса – по другой долине и через безымянный перевал.

– На этой неделе одиннадцать групп пошли этой дорогой – пока ни одна не вернулась, – сказал Эйд.

– Ну ничего себе перспектива! – закричали мы.

– «Ничто не заставило их вернуться» – так лучше? – успокоил он нас.

Была и хорошая новость – по-настоящему хорошая: прямо этим утром кто-то прошёл этим маршрутом, добрался им в Рингмо из Ше.

Альтернативный маршрут № 2 повёл бы нас мимо озера и потом на северо-восток, в Салданг. Так мы не увидим Ше-Гомпы. Этим путём Джордж Шаллер, расставшись с Маттиссеном, возвращался из Салданга в Рингмо – и на нём-то, севернее озера, и увидел снежного барса.

Дождь не прекращался, так что мы отдыхали в палатках до самого ужина. Саила снова порадовал нас разнообразным меню, и мы съели всё с удовольствием.

Через несколько дней мы испытаем альтернативный маршрут № 1 и отправимся в Ше-Гомпу. До этого у нас был день на акклиматизацию и на осмотр Рингмо.

16 мая.День отдыха, Пхоксундо

День был ясный, озеро – настоящее пиршество для глаз.

После завтрака Колин и Дункан завернули обед с собой и отправились на целый день на хребет к востоку от Рингмо. Таков у них былmodus operandi (лат. «образ действий»): в дни отдыха они никогда не сидели на месте – вместо этого они забирались так высоко, как могли.

Остальные же были рады отдохнуть, перевести дух и познакомиться с местной культурой: посмотреть монастыри, зайти в магазины, поговорить с жителями, которые работали в поле или ухаживали за скотиной.

В десять утра мы небольшой компанией отправились к Бон-Гомпе, которая стояла на мысе на юго-восточной оконечности озера, в двадцати минутах ходьбы. Рингмо по-тибетски называется «Тшо», а монастырь – «Тхасунг-Тшолинг-Гомпа». Озёрная гладь оставалась неизменной – невероятно голубой – и притягивала взгляд, так что приходилось заставлять себя глядеть под ноги, чтобы не споткнуться. Но бесполезно – глаза всё равно возвращались к чудесному озёрному пейзажу. Озеро не бороздят лодки. В нём не водится рыба. На берегах нет ни следа водорослей. Неудивительно, что это озеро издревле уважают и почитают.

Снеллгроув шёл по этой тропе в 1956 г. и написал об этом так: «Озеро обрамляют серебристые берёзы. Мало я видел на земле такой благодати, как их отражение в по-неземному голубой воде, сияющее белизной». Невольно я полностью с ним соглашался.

Выше по берегу и среди древних можжевельников два ветхих чортена, большой и малый, размечали границу монастырских владений.

На обочине главной дороги, ведущей к основному зданию монастыря, стояли в ряд ещё одиннадцать чортенов разной степени ветхости. Маттиссен писал, что, хотя население Рингмо в основном исповедует буддизм, один из местных сказал: «Я буддист, но я хожу вокруг молитвенного камня не в ту сторону». Среди каменных чортенов было разбросано много камней мани с резьбой на них. Лучше всего я знал мантру «ом мани падме хум», которая встречается в очень разных формах: в резьбе, в живописи, в вышивке. Эти же камни отличались от привычного.

Обычно мантру составляют шесть тибетских символов: «Ом – Ма – Ни – Пад – Ме – Хум». Здесь же надписи были длиннее. То была мантра бон «ом матри муйе сале ду», состоящая из восьми символов: «Ом – Ма – Три – Му – Йе – Са – Ле – Ду». Только первые два символа совпадали с буддийскими.

Я думаю, что лучше всех интерпретировал «ом мани падме хум» Дэвид Снеллгроув: «О ты, из драгоценного лотоса». Это матра Авалокитешвары, в Тибете – Ченрезига. У него, однако, возникли трудности с переводом мантры бон. «Ом», по его словам, – это древний индийский мистический символ. Что такое «матри муйе», он не знал. Ему говорили, что это слова на шангшунгском языке, но он не воспринимал это всерьёз, считая шангшунгский язык «выдумкой». «Са ле ду» – это фраза на тибетском, примерно означающая «в ясности соединяйтесь».

Миновав ряд медленно разрушающихся чортенов, мы дошли до основных монастырских зданий, очень старых, но в них оказался всего один монах. Второй монах, тот, у которого был ключ, отсутствовал: накануне он ушёл в Рингмо на пуджу³³, благословить новую гидроэлектростанцию. Он до сих пор не вернулся, и было такое подозрение, что обмывали станцию до самого утра.

Во времена Снеллгроува здесь тоже жили только двое монахов, однако с ними проживали двенадцать послушников, некоторые из них – женатые и «более-менее заинтересованные в религиозной жизни». Один из двух монахов, которых Снеллгроув встретил, был родом из тибетской провинции Кхам. Это был очень приятный человек с невероятно длинными волосами, собранными у него на голове в большой пучок.

Снеллгроув писал: «Он не выказал никакого удивления, встретив таких путешественников, как мы, не заинтересовался ни нашими палатками, ни снаряжением. Он встретил нас как равных, таких же, как он, жителей планеты». Этот монах прожил в Рингмо двадцать семь лет. На следующий день после прихода чужестранцев он поведал гостям миф о происхождении озера Пхоксундо. Много лет назад на месте озера стояла деревня. Лотосорождённый Падмасамбхава, Гуру Ринпоче, тогда обращал Тибет в буддийский край, и от него бежала одна демоница. Добравшись до деревни, она подкупила местных жителей большим куском бирюзы, чтобы те не выдали Гуру, куда она направляется. Однако Падмасамбхава был более могущественен, чем она, и обратил бирюзу в кусок навоза. Деревенские жители были так разгневаны обманом демоницы, что указали Гуру, в какую сторону она убежала. Та же в отместку затопила деревню, и теперь на её месте озеро.

Долпо Амчи Намгьял Ринпоче, хорошо образованный монах, практикующий традиционную медицину в современном Дхо-Тарапе, в своей книге «Долпо. Заповедный край» рассказывает немного другую историю. Около 700 г. н. э. в Тибете хозяйничала Красноголовая Демоница. Когда Падмасамбхава прибыл в Тибет по приглашению царя Трисонга Децена, он использовал своё могущество, чтобы убить её, но, умерев, она произвела на свет трёх новых демониц, и те бежали в Долпо. Старшая пошла в направлении Тарапа и дала одному пастуху яков большой кусок бирюзы в обмен на обещание не рассказывать, куда она пошла. Когда с ним заговорил Лотосорождённый, пастух вынул бирюзу, и та мигом обратилась в змею. Гуру уничтожил змею и, поняв, что он на верном пути, пустился в Тарап. Тем временем демоница построила на реке дамбу и перекрыла реку, так что долину затопило. Гуру Ринпоче мечом прорубил ущелье, ныне известное как Кьезиг-Ла, увёл воду из долины и убил демоницу. Вторая из сестёр сбежала в долину Пхоксундо и наполнила её водой. Падмасамбхава быстро управился с ведьмой и отвёл часть воды из нового озера с помощью водопада. Третья демоница отправилась в место под названием Тирду, в нижние долины, но и её быстро нашли и убили. Тогда, избавив Долпо от трёх колдуний, Великий Человек воздвиг чортены, которые стали называться «Три сосуда».

В 1956 г. Снеллгроув испытал разочарование, увидев монастырские строения в Рингмо в таком упадке: одно из главных зданий грозило вот-вот рухнуть. Через семнадцать лет Шаллер сообщает, что двое прежних монахов умерли, а послушники разъехались. Монастырь стоял запертый и ещё более обветшалый.

Монах, который встретил нашу группу, охотно согласился побеседовать, но, увы, отказался пустить нас в гомпу. Мы, подобно Маттиссену, расстроились, что не сможем осмотреть её. Снеллгроув в мельчайших деталях описал фрески и статуи, её украшающие, и жаль было упустить возможность их увидеть. Пришлось довольствоваться изобильно расписанными двойными дверями, с двумя грозными белыми драконами и небольшой фигурой Шенраба, божества религии бон, наверху.

Я как следует исследовал главное здание и сделал все необходимые снимки. Со склона над монастырём открывался потрясающий вид на старые, ветхие охряно-красные чортены, выстроившиеся вдоль дороги, а позади них просвечивала бесконечная и чарующая озёрная голубизна. За озером на западе громоздилась гора Канджироба: её острый конусообразный пик, увенчанный ледяной шапкой, достигает высоты 6612 метров.

Я отправился назад в Рингмо посмотреть, как там поживает новая гидроэлектростанция. В центре деревни высился большой проходной чортен с узкой дверью, но она была закрыта: видимо, здание реставрировали. Этому чортену двести пятьдесят лет, он называется Калсанг-Омбар, и построил его великий мастер из Пугмо Третон Намкха Гьялцен. Этот чортен – один из четырёх, которые зодчий воздвиг, дабы составить из них гигантскую мандалу на поверхности земли: три остальных находятся в Пугмо, Дхо-Тарапе и Парле.

Снеллгроув соловьём разливался об этом чортене в Рингмо и его превосходной живописи. Потолок с девятью изображениями мандалы он считал лучшим художественным произведением, какое он только видел в своих странствиях, и был твёрдо убеждён, что никто не способен воспроизвести такое же. Так что, разумеется, я пожалел, что в чортен не пускали. Мимо Калсанг-Омбара я отправился дальше и вышел на берег реки, где собрались с десяток человек: у электростанции работа кипела.

Прошлым вечером Аласдер переговорил с начальником установки электростанции по имени Питер Уэрт и выяснил все подробности. На площадке работали шестеро американцев из неправительственной организацииHimalayan Currents, которая поставила своей целью разрешить в Гималайском регионе трудности с водо- и энергоснабжением. Они уже поставили водяной насос в школе им. Тапризы, а в салдангской школе – водно-солнечную башню. Сюда они по частям привезли из Америки турбину, лопасти, подъёмный механизм, опоры, а также и сам электрогенератор, и вот уже пару недель пытались собрать систему.

Основная задача заключалась в том, чтобы выложить из камней канал на реке, в 200 метрах от того места, где она вытекала из озера. Поперёк канала проходила балка, на которой крепилась турбина и которая позволяла бы доставать последнюю из воды для ремонта. Запрудив поток на одной стороне, строители должны были добиться того, чтобы вода потекла по каналу, начала бы вращать турбины, – и тогда ожидалось получить около 5 киловатт электричества. Через всю деревню на столбах уже протянули провода, подведя их к каждому дому: ждали одного тока. Пяти киловатт хватит, чтобы в каждом доме горела одна лампочка – или заряжалась одна батарея, но не более того.

Я заговорил с одним из строителей, канадцем. Много трудностей вызывали камни, которые не давали лопастям вращаться, и чтобы это исправить, строителям приходилось возиться в ледяной воде. На берегу сидели местные, наслаждаясь представлением. Некоторые разводили костёр, чтобы мокрые строители смогли согреться. Филипп разулся и тоже залез в воду по колено – посмотреть, как идут дела. Местные тут же ухватились за эту возможность и принялись швырять в воду гальку, изрядно забрызгав его. Им-то было хорошо смеяться, как и мне, а вот Филиппу, должно быть, пришлось несладко. Он, впрочем, вынес шутку с улыбкой: настоящее галльское хладнокровие. Строители возились уже битый час, изрядно замёрзли, а публика на берегу начала скучать. Наконец кто-то крикнул: «Давай!» – и лопасть опустили в бурлящий поток. Турбина тут же начала вращаться, примерно на шестидесяти процентах от рабочей скорости. К вечеру водяной поток усилился, и теперь Рингмо днём и ночью получало электричество.