Kitobni o'qish: «Мастер. О преображении интеллектуала в просветленного»

Name: Мастер. О преображении интеллектуала в просветленного
Author: Бхагван Раджниш (ОШО)
ISBN: 978-5-907525-69-6

Бхагван Раджниш (ОШО)

Shrift:

OSHO

The Great Zen Master Ta Hui

Оригинальное название на английском языке: THE GREAT ZEN MASTER TA HUI Эта книга представляет собой транскрипцию серии оригинальных бесед «Великий дзэн-мастер Да Хуэй» (The Great Zen Master Ta Hui) Ошо, проведенных перед аудиторией. Все беседы Ошо были полностью опубликованы в виде книг, а также доступны в формате оригинальных аудиозаписей. Аудиозаписи и полный текстовый архив можно найти в онлайн-библиотеке OSHO Library на сайте www.osho.com. Без специального разрешения правообладателя никакая часть этой книги не может быть использована или воспроизведена каким-либо образом для целей обучения технологий или систем искусственного интеллекта. Правообладатель прямо исключает данное произведение из перечня материалов, на которые распространяются исключения, предусмотренные законодательством Европейского Союза для текстового и дата-майнинга.

OSHO^® является зарегистрированной торговой маркой OSHO International Foundation, www.osho.com/trademarks.

* * *

Посвящается Свами Ананду Майтрейе, еще одному интеллектуалу, который стал просветленным 11 июня 1984 года и ушел в вечный сон 17 июля 1987 года

Предисловие

Сезон дождей в этом году запаздывал. Быть может, по этой причине дожди, время от времени выпадавшие в июле и августе, были такими желанными, так глубоко освежали, так радовали наши сердца.

Для всех, кто присутствовал в те дни на беседах просветленного мастера Бхагвана Шри Раджниша, магия дождей просто отражала магию присутствия Бхагвана… Казалось, сущее обязано было осыпать мир дождем, отвечая на изысканные дары, которыми Бхагван осыпал нас.

Каждая из этих бесед по сутрам Да Хуэя, учителя дзэн, жившего за 1500 лет до нас, давала нам переживание огромной свежести, раскрытие каждого робкого побуждения к божественному, словно это было омовение, новое начало… вкус безмолвия и экстаза. Так и остались в памяти те дожди и беседы, слившиеся воедино.

Верно и то, что, с дождем ли, без дождя, – таков почерк мастера, этого особого Мастера. Но это другая история…

Вернемся к книге: вот маленькое чудо. Каждая лекция сама по себе драгоценность, но собранные вместе, они становятся бесценными – ибо показывают путь Да Хуэя от познания к Знанию, от ума к не-уму, а по существу – от учителя к мастеру; такое путешествие воодушевит любого искателя.

Вся история счастливо заканчивается просветлением Да Хуэя, но на своем пути он не раз попадает в ловушки. Да Хуэй – выдающийся, яркий молодой монах; его приветствуют как великого учителя: кажется, он так хорошо понимает и точно интерпретирует слова мастеров прошлого. Прельщенный всеобщим одобрением, Да Хуэй падает в глубокую яму самообмана и нечестности – неизбежный удел тех, кто пытается сохранить ложный образ.

Ошо ясно показывает, как Да Хуэй неверно понимает и неверно истолковывает сутры Будды и других мастеров – он просто знаком с их словами, он говорит не из собственного опыта.

Но именно в те минуты, когда кажется, что Да Хуэй вот-вот окончательно утонет в зыбучих песках слепой гордости, проявляется его подлинный разум; и новый свет исходит от его сутр, когда он начинает говорить по существу, экзистенциально, – не из своего знания, а из своего опыта. Об этом прорыве Бхагван сказал так:

«Что касается пробуждения, то очень легко определить, говорит человек интеллектуально или экзистенциально. Сейчас Да Хуэй говорит экзистенциально, из своего опыта. Это было великое паломничество не только для него, это было великое паломничество для всех вас. Смотрите, как интеллект способен превратиться в просветление, как обычный ум может измениться в не-ум, как смертное может стать бессмертным, – смотрите, это и ваша история».

Вершинами в этих беседах были для меня притчи дзэн. Дав нам контекст дзэн, его фокусировку на пустоте, его медитации на неразрешимом коане, а затем просто изложив сцену каждого эпизода, каждого диалога, Бхагван оживляет все изумительные ощущения мастера и ученика, и устанавливается совершенная по простоте фокусировка на просветлении, на переживании события – будь то щелчок пальцами, крик или вышвыривание из окна! Притчи эти стали так насущны, так остры, сострадательная восприимчивость мастера и отклик ученика так трогательны… изысканная тонкость дзэн приходит к нам здесь сейчас.

Это какое-то таинство… поэзия слов, глубина переданного ими понимания; восторг открытия древней красоты дзэн, которая и сейчас живет среди нас; могущество приглашения… Но каким-то образом происходит нечто еще большее. Как говорит Бхагван об одном из древних мастеров, «таков подлинный мастер, приводящий глубочайшую, чистую безмятежность вашего существа в созвучие с блаженством существования».

И еще были другие мгновения – совсем как когда начинается дождь. К нам приходит такое спокойствие… Бхагван начинает говорить снова, мягко и ласково: «Ты одно с этим безмолвием… и как изумительно это, как чудесно. Неужели ты думаешь, нужно что-то еще, чтобы радоваться, плясать и петь?»

Вкушай это присутствие, это океаническое сознание, это высшее безмолвие. Если слова затронут тоску и стремление в твоем сердце, не сомневайся… мастер, который произнес их, пришел и к тебе.

Если ты испытываешь жажду, оставь колебания: приди и раздели.

Ма Прем Таранга

Пуна, Индия, декабрь 1987 г.

Пролог

Из «Записей Синего Утеса» Юань У, учителя Да Хуэя

Учитель не пожелал предложить слово объяснения, но заставил Да Хуэя выразить собственный взгляд. В каждом случае Да Хуэй в совершенстве постигал утонченный смысл. Старый мастер воскликнул: «Ты, очевидно, тот, кто пришел снова!»

Юань У сказал Да Хуэю: «Нелегко было тебе добраться до этой ступени – очень плохо, что, умерев, ты не способен возвратиться к жизни. Без сомнения, слова и фразы – великая болезнь, но разве ты не читал:

Повиснув на скале,
отпусти – и согласись
принять опыт.
После исчезновения
возвращайся к жизни —
я не мог обмануть тебя».

Да Хуэй получил багряную тогу и имя «Будда Солнце» в знак императорской почести. Император Сяо Цзун даровал ему титул «Чаньский Мастер Великой Мудрости», от которого и происходит имя Да Хуэй.

Шел тысяча сто шестьдесят третий год. На девятый день восьмого месяца, после появления признаков болезни, Да Хуэй сказал собранию монахов, монахинь и мирян: «Завтра я ухожу».

Перед рассветом прислужник Да Хуэя спросил его о стихе. Серьезным голосом Да Хуэй произнес: «Без стиха я не мог умереть». Он взял кисть и написал:

Таково рождение
Такова смерть
Стих или без стиха
К чему суета?

После этого он выронил кисть и ушел.

Часть 1. Очисти ум

Возлюбленный Мастер,

Очисти ум (Ли Сянь Ченю)

Будда говорил: если желаешь знать мир буддовости, ты должен сделать свой ум таким же чистым, как пустое пространство, и, оставив ложное мышление и всяческое схватывание далеко позади, позволить уму беспрепятственно двигаться куда угодно. Мир буддовости – это не какой-то внешний мир, где есть официальный «Будда», это мир мудрости пробудившегося мудреца.

Если ты решил, что желаешь познать этот мир, тебе не нужны украшения, культивирование или реализация, чтобы достичь его. Ты должен соскрести пятна скорби от чужих ощущений, застрявших в твоем уме неизвестно с каких времен, и пусть твой ум станет таким же широким и открытым, как пустое пространство, пусть он полностью освободится от цепких когтей различающего интеллекта, и пусть твои ложные, нереальные, тщетные мысли тоже станут подобными пустому пространству. Тогда этому удивительному уму не понадобятся усилия – ему не будет преград, куда бы он ни обратился.

Бездумие (Хун По Чуну)

Досточтимый древний говорил: «Чтобы найти быка, ищи его следы. Чтобы изучить путь, ищи бездумие. Там, где следы, должен быть и бык».

Путь бездумия легко разыскать. Так называемое бездумие не равнозначно инертности и неведению, которые свойственны земле, дереву, черепице или камню; оно означает, что ум отрегулирован и невозмутим во время контакта с ситуациями и встречными обстоятельствами, что он неизменно чист, ни за что не цепляется, движется без помех и препятствий; что он незапятнан, но не замкнут в своей незапятнанности. Ты смотришь на тело и ум как на грезы и иллюзии, но не обрекаешь себя на вечную пустоту грез и иллюзий.

Только когда подобное состояние достигнуто, можно говорить о подлинном бездумии. Нет, это не бездумие пустой болтовни: если ты не обрел подлинного бездумия и просто исходишь словоговорением… чем это отличается от извращенного чань «безмолвного озарения»?

«Стремись к корню, не беспокойся о ветвях».

Очищение, пустота такого ума и есть корень. Когда ты достиг корня, достиг главного – все языки и знания и все, что ты делаешь каждый день, все твои реакции на людей и попытки приспособиться к обстоятельствам в связи с многочисленными расстройствами и переживаниями – радостными или печальными, хорошими или плохими, благосклонными или враждебными – все это тривиальные дела, ветви. Если ты способен непринужденно осознавать и знать в то время, как на тебя обрушиваются всяческие обстоятельства, – значит, нет ни недостатка, ни излишка.

Да Хуэй, великий учитель дзэн, происходит из той же генеалогической линии, что и Бодхидхарма. Он родился через четыреста лет после того, как Бодхидхарма ушел в Гималаи, ушел, чтобы исчезнуть там в вечных льдах и вечном безмолвии.

Я назвал Да Хуэя великим учителем дзэн – не мастером… Это нужно как следует объяснить. Мастер – тот, кто просветлен. Но порой случается так, что мастер может быть просветленным, но недостаточно красноречивым, чтобы выразить то, что он познал. Это совершенно другое искусство.

Учитель не просветлен, но он очень выразителен. Он может высказывать то, что мастер не может облечь в слова, хоть мастер и знает.

Учитель может высказывать это, хоть он не знает.

Учитель слышал… он жил с просветленными людьми, он впитывал их энергию, его осыпали их цветы. Он вкушал то, что они излучали, поэтому он уверен, что совершается нечто вроде просветления; но ему недостает собственного авторитета: его авторитет – заимствованный. А если учитель гениален, ему почти удается выразить такие вещи, о которых мастера говорить не умели, а может быть, просто помалкивали.

Учитель полезен по-своему. Он более доступен людям – он принадлежит людям. Мастер – на высокой, залитой солнцем вершине. Даже если он крикнет оттуда, лишь эхо достигнет людских ушей. Но учитель живет среди людей, знает их жизнь, знает их язык, знает, как нужно выразить мысль, чтобы они смогли понять. Мастер всегда связан со своим переживанием, а учитель больше связан с людьми и ему надлежит распространять послание.

А случается и так, что мастер вообще не может передать свое знание. Рамакришна, например, был человеком просветленным, но совершенно необразованным: он ничего не знал о великой литературе, не знал, что говорили другие просветленные люди. Он переживал красоту своего внутреннего существа, но был в полном неведении, как передать это другим. Ему пришлось попросить другого человека, Вивекананду, который не был просветленным, но был великим гением – очень разумным, рациональным, логичным, интеллектуальным, сведущим, хорошо образованным. Вивекананда стал выразителем знания Рамакришны. Он объездил мир, распространяя его послание.

Все то, что существует сегодня как «Миссия Рамакришны», – целиком работа Вивекананды; но сам Вивекананда умер в ужасных страданиях. Агония была тем более мучительной, что он распространял добрые вести экстаза, но внутри был пустым. Все его послание было только словами, но он справился с этим так талантливо, что многие стали считать его просветленным.

То же самое произошло с Да Хуэем. В свои шестнадцать лет он был на редкость разумным; и он оставил мир и уже через год послушничества был посвящен в монахи – ему было всего семнадцать… А потом он шел от мастера к мастеру, искал настоящего просветленного человека, который показал бы ему путь.

Он нашел своего мастера в Юань У. Похоже, это почти та же ситуация: Юань У знает, но не может высказать. Да Хуэй не знает, но может высказать. Просто живя с мастером, впитывая его энергию, наблюдая его грациозность – как он прогуливается, как садится, как подолгу молчит…

Изредка, время от времени, Юань У произносит слово или фразу. Его утверждения собраны в небольшую книжку «Записи Синего Утеса», но их почти невозможно понять. Они кажутся не связанными друг с другом, не относящимися друг к другу; они выглядят фрагментами. Они не образуют системы.

Хотя слова Юань У запечатлены в «Записях Синего Утеса», он никогда не обращался к людям. Он просто попросил Да Хуэя заглянуть в «Записи Синего Утеса» и выразить свое мнение, сказать, что он думает о них. Он не знал, удалось ли ему сказать то, что он хотел сказать, и передавало ли сказанное что-нибудь или же было просто пустым упражнением.

В каждом случае Да Хуэй в совершенстве постигал утонченный смысл. Старый мастер воскликнул: «Ты, очевидно, тот, кто пришел снова!»

Говоря это, он подразумевает: «Ты, очевидно, родился почти просветленным, недостает лишь капельку; похоже, ты достигнешь цели уже в этой жизни. Но понял ты мои высказывания безукоризненно».

Это была как будто его печать, когда он сказал: «Ты, очевидно, тот, кто пришел снова!» – ты не можешь быть новичком. Ты был на пути много, много жизней; хоть ты и не достиг конечной цели, ты очень близок.

Но мастер не мог быть обманут тем, что Да Хуэй только понимает слова, которые понял бы любой разумный человек столь большого таланта. Юань У снова сказал Да Хуэю: «Нелегко тебе было добраться до этой ступени» – ты боролся упорно – «очень плохо, что, умерев, ты не способен возвратиться к жизни».

Ты сможешь понять это, если я сошлюсь на Иисуса, который говорит: «Если не родитесь снова, не поймете истину».

Есть две части пути. Первая часть – позволить своему эго умереть. Это напряженная, трудная, отчаянная часть, потому что ты знаешь только свое эго, тебе неизвестна твоя подлинная сущность. Ты прыгаешь в бездну, не зная, останешься ли в живых; эту часть Да Хуэй преодолел. Но вторая часть – воскресение, рождение к своей новой индивидуальности, к своему подлинному существу – не состоялась.

«Нелегко было тебе добраться до этой ступени – очень плохо, что, умерев» – умерев как эго – «ты не способен возвратиться к жизни. Без сомнения, слова и фразы – великая болезнь, но разве ты не читал» – и вот прекрасное выражение мастера: Повиснув на скале, отпусти – и согласись принять опыт.

Вот самая важная часть в нем: Повиснув на скале, отпусти.

Это принятие смерти эго. Но не делай это с усилием, с напряжением. Не делай это ради достижения чего бы то ни было, основанного на жадности или амбиции; делай это, просто чтобы обнаружить свою настоящую сущность.

Правильный путь действия – это… согласись принять опыт.

Юань У говорит Да Хуэю: ты не согласился принять опыт, поэтому только первая половина завершена. Эго умерло и оставило тебя в чистилище, потому что, отпуская, ты не был полон в этом отпущении. Отпущение тебе удалось – но оно было управляемым; это не было добровольное, стихийное приятие. Ты не наслаждался им. Если бы ты наслаждался, тогда: После исчезновения возвращайся к жизни – я не мог обмануть тебя.

Он был немногословным человеком. К сожалению, очень редко и очень немногие люди становятся просветленными, и большинство из этих немногих никогда ничего не говорит: а те, кто говорит хоть что-то, говорят только урывками, к тому же на таком языке… пока ты не просветлен, невозможно постичь смысл. А некоторые не говорят ни единого слова. Они не оставляют никаких следов на прибрежных песках этого берега; они просто исчезают, уходят на другой берег.

Да Хуэй слышит сказанное мастером Юань У: Повиснув на скале, отпусти – и согласись принять опыт…

Если ты можешь отнестись к этому падению в бездну как к празднованию, с радостным сердцем, тогда после исчезновения возвращайся к жизни – проблемы нет: ты возвратишься к жизни. Можно сказать, то, что прежде ты принимал за жизнь, не было жизнью; теперь же ты придешь к вечной жизни. Но мост между ними – полное приятие.

Юань У, очевидно, заметил в глазах Да Хуэя какое-то сомнение, какой-то знак вопроса. Вот почему он добавляет: «Я не мог обмануть тебя».

Да Хуэй остался с мастером Юань У; он влюбился в мастера. Если мастер смог разглядеть в его уме даже небольшое сомнение и должен был сказать: «Я не мог обмануть тебя», – значит, он пришел к нужному человеку, который смог заглянуть в глубину его существа и точно сказать, что с ним происходит. Половина его путешествия закончилась, но из-за того, что он не достиг состояния полного приятия, она не была завершена… «Теперь прими полностью – и воскресение произойдет само собой».

Естественно, Да Хуэй должен был усомниться; такова природа интеллекта – сомневаться, а он был очень разумным человеком, молодым, полным сил и принадлежал к категории гениев. Он, очевидно, понял, что мастер разглядел даже невыраженное сомнение в его уме, что именно поэтому он сказал: «Я не мог обмануть тебя».

Он остался с мастером. Слушая мастера, впитывая его дух, его присутствие, постепенно он стал очень красноречивым, хотя просветление, пожалуй, было по-прежнему далеко… Оно даже еще отдалилось, потому что он начал принимать почести от людей – от самого императора и от правительства – как состоявшийся человек. Это очень опасно. Когда ты не состоялся, а правительство признает тебя и тебе даруют высокие почести, может возникнуть обманчивое представление о себе. Ты можешь начать думать: «Вероятно, я просветленный».

Это может случиться по двум причинам. Первая: Да Хуэй узнал, переходя от мастера к мастеру, все, чему обучает дзэн. Так что, если ты услышишь только его слова, тебе очень трудно будет обнаружить, что он не просветленный. Если ты не просветлен, ты будешь не в состоянии заметить неизбежные изъяны, незначительные расхождения – неизбежные потому, что это не его собственный опыт, это просто осколки знаний других мастеров, которые он собрал – собрал с потрясающим искусством. Он почти обманул императорскую власть. Ему воздавали честь как «Будде-Солнцу», как «Солнцу Просветления».

Император Сяо Цзун даровал ему титул «Чаньский Мастер Великой Мудрости», от которого и происходит имя Да Хуэй.

«Да Хуэй» означает «Великий Мастер Мудрости».

Только в последнюю минуту он, кажется, достиг просветления, перед самой смертью, – но он не сказал при этом ничего, лишь написал небольшой стих. Поэтому я назвал его «Великий Учитель» – и он был, безусловно, великим учителем. Он повлиял на миллионы людей; он был великим лидером в том смысле, что каждый, кто вступил с ним в контакт, тут же становился интеллектуально убежденным. Но в нем не было присутствия; и в нем не было внутреннего безмолвия. По-видимому, только в последний момент он достиг цели, завершил путешествие.

Это первое указание на то, что ему известно, когда он умрет. Второе – Перед рассветом прислужник Да Хуэя спросил его о стихе.

Это древняя китайская традиция: когда великий мастер умирает, люди просят его написать стих – как последний дар миру, последнее слово.

Серьезным голосом Да Хуэй произнес: «Без стиха я не мог умереть». Он взял кисть и написал:

Таково рождение
Такова смерть
Стих или без стиха
К чему суета?

Это и есть в сжатом виде вся философия «таковости» Гаутамы Будды. Таково рождение… Нет смысла думать, почему это так: это есть.

Таково рождение
Такова смерть…

Нет причины тому, что вы умираете. Потрясающее приятие – это часть философии «таковости». Все, что происходит, человек понимания попросту принимает: таков порядок вещей, такова природа. Ни жалобы, ни недовольства.

Таково рождение
Такова смерть
Стих или без стиха
К чему суета?

После этого он выронил кисть и ушел.

Быть может, в тот момент, когда он писал этот стих, он завершил свое путешествие.

Речи, которые приводятся в этой книге дальше, он произносил, когда не был просветленным; но он очень ясно излагал материал обычным людям. Он жил среди мирян, он говорил с обыкновенными людьми, и говорил так, что они его понимали. Вся его деятельность была основана на том, что великие мастера недоступны людям; они доступны только самым близким ученикам или, возможно, только приверженцам – кто же позаботится о миллионах? Поэтому он и ходил среди людей, и люди были рады ему; потому и император почитал его как великого мастера, как солнце осознания.

Мастера не путешествуют, они не ходят к людям; они знают, что пропасть между ними и обычными людьми слишком велика, почти непреодолима. Пока кто-то не приблизится к мастеру с его согласия, у мастера нет способа преодолеть границы своего существа.

Но Да Хуэй не был мастером; он был очень красноречивым учителем. Он не выражал дзэн; он говорил о дзэн. Все, что он собрал… А собрал, надо сказать, очень толково, очень логично.

Только иногда я буду говорить вам, что он совершил ошибку, – которая естественна, потому что в себе он не имел того, с чем можно сопоставлять. У него нет другого критерия, кроме собственного разума, логики, рассудка. Но просветление – за пределами ума, за пределами рациональности, за пределами интеллекта. Такого окончательного критерия нет внутри него. Но он и вправду был чрезвычайно умен – хотя и слеп; он не видел света. Он описывает свет так, будто у него есть глаза.

Он только слышал людей, у которых есть глаза. Но он собирал каждую крупицу информации. Так что не забывайте: он учитель, но не мастер. И в этом я вижу абсолютное различие.

Учитель – это тот, кто передает знание, которое он собирал, заимствовал у других. Он может быть очень красноречивым. Если перед вами – и мастер, и учитель, то, пожалуй, вы скорее выберете учителя, потому что он более привлекателен для вашего интеллекта и ума.

Мастер выглядит немного безумным. Он прыгает от одного пункта к другому, не создавая систематической философии. Но мастер обладает реальным сокровищем, учитель же только слышал о нем, и как он ни талантлив, все равно остается бедняком.

Сутры:

Будда говорил: если желаешь знать мир буддовости – мир окончательного осознания, – ты должен сделать свой ум таким же чистым, как пустое пространство…

Это еще один способ сказать, что тебе следует двигаться за пределы ума, в состояние не-ума – потому что не существует такой вещи, как пустой ум. Вот почему я говорю, что у него будут изъяны. Пустой ум? Пустое пространство? Человек просветления сказал бы просто: «Тебе следует двигаться за пределы ума к не-уму».

Есть очень известная книга рабби Джошуа Либмана. Миллионы экземпляров ее изданы на разных языках. Красивая работа; называется эта книга «Спокойствие ума». Естественно, каждый желает спокойствия ума.

Я отправил ему письмо в 1950 г., где писал: «Само название вашей книги показывает, что вы ничего не знаете о медитации. Спокойствие ума – это противоречие в терминах: когда есть ум, спокойствия быть не может; а если есть спокойствие, то ума не может быть. Они не могут быть вместе».

Фактически ум – это твоя тревога, твоя боль, твои напряжения, мысли, эмоции, чувства, настроения, удачи и неудачи – все есть ум. Спокойствие возможно, только если ты выходишь за пределы ума.

Поэтому я сказал ему: «Если вы и вправду искренни, в следующем издании вам надо изменить название. Спокойствие равнозначно не-уму».

Я показал ему это многими способами. Но таково положение наших интеллектуалов – он так никогда и не ответил, поскольку отвечать было нечего. Он, конечно, увидел, что то, что я говорю, – факт.

Но я могу простить Джошуа Либмана, потому что он ничего не знает о восточной медитации.

Он американский еврей, и медитация для них – что-то странное. Спокойствие ума?.. Возможно, мое письмо было единственным возражением против названия книги. Я сказал: «Когда название неправильное, я не могу читать книгу, потому что знаю прекрасно: если человек пишет книгу и у нее даже название неправильное, значит, его книга никудышняя. Если вы когда-либо измените название… но не только название – вам придется исправлять всю книгу в соответствии с новым названием».

…и оставив ложное мышление и всяческое схватывание далеко позади…

Сейчас он говорит именно то, что я подразумеваю под не-умом; но тогда не-ум был еще немыслим для него. Он есть ум, и все то, что он понял, он понял через ум. И люди, которые слушают его, способны навести мост между его пониманием и своим пониманием потому, что все это умы. Ум может разговаривать с другим умом очень легко.

Так вот, он собрал эти слова – пустое пространство и оставив ложное мышление и всякое схватывание далеко позади. Но мне хочется, чтобы вы знали: даже самые разумные люди могут попадать в ловушки. Он говорит: оставив ложное мышление – а как же насчет правильного мышления? Человек просветленный просто скажет: «оставьте всякое мышление». Мышление как таковое – вот проблема, ложное оно или нет. Ум может представить это так, что неправильное должно быть оставлено, а то, что хорошо, может быть сохранено. Но ты не можешь отделить неправильное от правильного. Они – две стороны одной и той же монеты, у тебя не может быть монеты только с одной стороной – у нее будет и другая сторона.

Если ты защищаешь правильное мышление – все, что, как ты думаешь, правильно, – за ним будет оставаться неправильное мышление. Попробуй, например, «любовь». Конечно, любовь не бывает неправильным мышлением; это одна из наиболее прекрасных эмоций, и мысль о любви – одна из великих мыслей. Но за любовью неизбежно скрывается ненависть, любовь может превратиться в ненависть когда угодно. Правильное мышление может стать неправильным мышлением когда угодно.

Если бы это был его собственный опыт, он бы не говорил: оставив ложное мышление и всякое схватывание далеко позади, он бы сказал: оставив всякое мышление и всякое схватывание далеко позади, дать своему уму беспрепятственно двигаться куда угодно.

Но это качества не-ума.

Мир буддовости – это не какой-то внешний мир, где есть официальный «Будда»: это мир мудрости пробудившегося мудреца.

Он подобрал верные слова.

Если ты решил… На санскрите и на хинди слово, которое переведено как «решил», гораздо глубже и значительнее. Это слово «нишчайя». «Решил» несет оттенок упорства, непреклонности. У него есть качество чего-то такого, что относится к эго, вроде «Я решил сделать это». Слово «нишчайя» не имеет этих оттенков.

«Нишчайя» – очень красивое слово. Оно подразумевает, что когда ты приходишь к мастеру, то просто его присутствие, его аромат, его глаза, его жесты, его слова, его молчание вызывают у тебя огромное внутреннее доверие. Это не твое решение; это глубокое воздействие просветленного человека на твое сердце.

Вместо «решил» мне хочется сказать, что ты доверился, ты в нишчайе, когда никакого сомнения не возникает. Все сомнения исчезли; ты чувствуешь себя совершенно раскованно.

Эта нишчайя, или уверенность, что ты желаешь познать этот мир, – непременно вызывает у тебя тоску, стремление – но не желание. Эти слова могут означать одно и то же в словарях, но на самом деле они очень далеки. Если ты достиг нишчайи, тогда – «Вот человек, которому я принадлежу, вот человек, которого я разыскивал целые жизни. Эти глаза я видел в безмолвиях моего сердца, это лицо я искал повсюду в стольких жизнях»… Нишчайя – это внезапно, это доверие, которое не знает сомнения. Это не вера: вера – всегда в доктрину. Доверие – всегда к личности.

Ты веришь не в то, что мастер говорит; важно, что мастер есть, и именно это вызывает нишчайю, доверие в тебе. Такое доверие начнет вырастать в глубокое стремление – тебе тоже захочется вступить в тот же мир осознания, в тот же мир блаженства, в тот же рай, где обитает твой мастер.

…тебе не нужны украшения, культивирование или реализация, чтобы достичь его… твое стремление будет просто становиться все глубже, глубже и глубже. Ты будешь ожидать с огромной любовью. Ты не станешь требовать у сущего: «Дай мне это состояние», – потому что любое требование от сущего уродливо. Ты будешь просто ждать, ты не станешь даже молиться. Ты просто почувствуешь жажду, а сущее достаточно сострадательно. Ты не властен над ним, но если ты просто испытываешь жажду, то обнаружишь, что сущее удовлетворяет ее. Оно, во всяком случае, слышит отлично!

…тебе не нужны украшения, культивирование или реализация, чтобы достичь его. Ты должен соскрести пятна скорби от чужих ощущений, застрявших в твоем уме неизвестно с каких времен, и пусть твой ум станет таким же широким и открытым, как пустое пространство…

Какое противоречие! Если ты говоришь, что твой ум так же открыт, как пустое пространство, это больше не ум. Это как если бы ты говорил: «Когда твой огонь так же холоден, как лед», – тогда зачем называть его огнем? Называй его льдом, и будет правильно! Но для интеллектуала это сложно, он ведь только собирает мнения. И никто не задаст вопрос – потому что никто не знает, что он тоже совершает ошибку.

…пусть твой ум станет таким же широким и открытым, как пустое пространство… Сколько же там пространства? Ты знаешь? Целая Вселенная – вот пустое пространство. Ум не обладает способностью быть настолько широким.

…освободится от цепких когтей различающего интеллекта, и пусть твои ложные, нереальные, тщетные мысли тоже станут подобными пустому пространству.

Но он продолжает проводить различие: ты должен сохранять свои хорошие мысли.

В состоянии абсолютного безмолвия и спокойствия не бывает ни хороших мыслей, ни плохих мыслей. Мысли как таковые – это беспокойство, не важно, хорошие они или плохие. Грешник может держать плохие мысли в своем уме, а святой может держать хорошие мысли в своем уме, но оба – в уме. Нет существенной разницы между ними.

Истинный мудрец, будда, не имеет ума вообще.

Он живет без ума, он действует без ума.

Это исходит из самого его сокровенного существа; потому он и обладает качеством, свежестью, величием. Мысли всегда – пыльные и старые. Мудрец всегда действует заново, не от каких-нибудь старых мыслей. Он отвечает на ситуацию момента. Думать для него нет необходимости. Сравните, как ведет себя слепой человек: если он захочет выйти из этой аудитории, ему придется спросить: «Где путь?» А потом своей тростью он отыщет дорогу и выйдет. Но ты даже не задумываешься об этом, если хочешь выйти; ты просто видишь путь наружу и идешь. Не бывает размышления, связанного с этим, нет, конечно, и трости.

Я слыхал о слепом человеке, которому сделали операцию на глазах. Он приехал со своей тростью, а через несколько дней врач снял повязки с его глаз и сказал ему: «Теперь постепенно открывай глаза. Твои глаза совершенно здоровы; отныне ты сможешь видеть».

Тот был ошеломлен: сколь многое он упустил – все краски, солнце, луну, звезды, человеческие лица – всего этого он был лишен. Он поблагодарил врача, но по старой привычке взял свою трость. Доктор сказал: «Для чего ты берешь эту трость? Оставь ее».

А тот сказал: «Как же мне найти дорогу без нее?»

Доктор сказал: «Ты идиот. У тебя же есть теперь глаза, и нет нужды разыскивать дорогу, дорога будет видна и так. Положи свою трость на ту кучу».

Там было множество тростей для ходьбы. Все люди, которых он вылечил, приходили со своими тростями, а он коллекционировал их как сувениры, демонстрируя, скольких людей он излечил. И он сказал: «Это не только ты! Каждый слепой человек, когда я вылечиваю ему глаза, сейчас же хватает свою трость, чтобы двигаться к выходу».

Бессознательная привычка… слишком долго у него была эта трость; он не может поверить, что жизнь возможна без нее.

Та же ситуация у всех, кто прожил с умом миллионы жизней. То был их проводник во всем, что бы они ни пожелали делать. Для ума немыслимо, чтобы можно было прожить хоть одно мгновение без него. И все же это только трость для слепого человека.

Есть гораздо большее сознание за пределами ума – настолько широкое, настолько просторное, настолько безмолвное, что тебе не требуется думать. Оно просто отвечает. В уме ты должен обдумывать, что делать и чего не делать. Это всегда вопрос выбора, «или-или».

Как только ты за пределами ума, нет вопроса «или-или». Ты просто знаешь, что должно быть сделано, и делаешь это, и никогда не бывает сожаления. Ты никогда не оглядываешься назад, ты никогда не чувствуешь, что сделал что-то неправильно, – ты не можешь действовать неправильно.

Вот почему я не назвал Да Хуэя великим мастером. Я называю его просто великим учителем; возможно, в последний момент он стал просветленным, но – в последний момент. Его поучения были даны до этого события.

Тогда этому удивительному уму не понадобятся усилия – ему не будет преград, куда бы он ни обратился.

Он продолжает использовать слово «ум» для «не-ума». Из-за того что он собирал без внутреннего критерия, вы столкнетесь со множеством противоречий. Во второй сутре, которая называется Бездумие, – что же здесь случилось с «умом», о котором он говорил в первой сутре?

Бык – давний символ для заблудших душ в традиции дзэн, символ потерянной собственной сущности, о которой вы совсем забыли. Бездумие покажет вам путь, покажет вам душу; оно станет стрелой, и вам нужно только следовать за ним без всякого напряжения, без всякого усилия.

Путь бездумия легко разыскать. Так называемое бездумие не означает инертности и неведения, свойственных земле, дереву, черепице или камню; оно означает, что ум отрегулирован… Снова он употребляет слово «ум». Таковы трудности с учителем.

…оно означает, что ум отрегулирован и невозмутим во время контакта с ситуациями и встречными обстоятельствами; что он неизменно чист, ни за что не цепляется, движется без помех и препятствий; что он незапятнан… То есть ум все еще здесь. Тогда зачем он назвал сутру «Бездумие»? Ум опять вернулся. Он отрегулирован, но то, что отрегулировано, может быть разрегулировано в любой момент. Он невозмутим, но то, что невозмутимо, может и возмутиться.

…ни за что не цепляется… – но он есть. А цепляться – его давняя привычка; он может начать цепляться завтра, если не сегодня. Он может отцепиться.

…но неизменно чист… движется без помех и препятствий; что он незапятнан… Если он есть, то у него есть все возможности быть запятнанным. «Бездумие» – это правильное слово для объяснения чистого пространства, без каких-либо уверток.

…но не замкнут в своей незапятнанности. Ты смотришь на тело и ум как на грезы и иллюзии… Посмотрите, его ум беспрерывно колеблется; все эти утверждения он, очевидно, насобирал у различных людей. Некоторые могли быть просветленными, некоторые могли быть лишь учителями, некоторые могли быть просто учеными людьми. Он сделал хорошую коллекцию – но я вижу, что в ней есть несовместимости.

…Ты смотришь на тело и ум как на грезы и иллюзии…

Если ум и тело – иллюзии, зачем же тогда делать их широкими, делать их просторными, делать их нецепляющимися? Если они подобны грезам или иллюзиям, пробудись – и им конец. Такое бодрствование и есть бездумие.

…но не обрекаешь себя на вечную пустоту грез и иллюзий. Только когда подобное состояние достигнуто, можно говорить о подлинном бездумии.

Он все запутал! Может, он и был полезен тем, что вел людей к мастерам, но сам он еще не понимает того, о чем говорит.

Нет, это не бездумие пустой болтовни: если ты не обрел подлинного бездумия и просто исходишь словоговорением – именно это он делает, – чем это отличается от извращенного чань «безмолвного озарения»? Эти люди совершили массу ошибок из-за своей привязанности к определенной школе. Вон и он привязан к определенной школе – Махаяна тоже имеет различные секты. Сначала буддизм разделился на две секты, Махаяну и Хинаяну; потом и они начали делиться на различные секты. Всего у них теперь тридцать шесть сект. Непросветленный человек постоянно защищается, критикует другие секты.

В Китае была секта, которая называлась «Секта Безмолвного Озарения». Я не вижу в этом смысла – всякое озарение происходит в безмолвии.

Безмолвие и есть озарение.

Но люди сражаются из-за слов: поскольку они назвали это не просветлением, а озарением, произошел разрыв. Но ведь так легко понять, что оба слова означают одно и то же. «Озарение» или «просветление» – оба просто декларируют, что тьма исчезла. Какое из названий ты предпочтешь – несущественно.

«Стремись к корню, не беспокойся о ветвях» – он явно получил это от просветленного мастера. «Стремись к корню, не беспокойся о ветвях» – ведь если ты подрежешь корень, все дерево усохнет. Просто обрезать ветви… это ничего не даст: наоборот, листва может стать гуще.

Очищение, пустота такого ума и есть корень.

Не просто очищение… Во-первых, нет способа очистить ум. Ты не можешь управлять своим умом. Он продолжает сам по себе наполняться грезами, мыслями, эмоциями, чувствами, реакциями, печалью, счастьем – и нет способа очистить его. Как ты собираешься очищать его? С одной стороны ты будешь очищать его, а с другой стороны огромный поток продолжит вливаться. Единственный путь очистить его – выйти за его пределы, стать осознанием.

Наблюдай ум – и ум исчезает.

Когда ты достиг корня, достиг главного – все языки и знания и все, что ты делаешь каждый день, все твои реакции на людей и попытки приспособиться к обстоятельствам в связи с многочисленными расстройствами и переживаниями – радостными или печальными, хорошими или плохими, благосклонными или враждебными – все это тривиальные дела, ветви. Если ты способен непринужденно осознавать и знать в то время, как на тебя обрушиваются всяческие обстоятельства, – значит, нет ни недостатка, ни излишка. Это одно из самых важных переживаний Гаутамы Будды. Он говорит, что если ты находишься посредине между любыми двумя противоположностями – ищи именно середину, ни недостатка, ни излишка – если ты точно посредине, ты выйдешь за пределы.

Середина – это и есть за пределами. Если ты пойдешь к крайности, то станешь цепляться за нее; из крайности ты не можешь выйти за пределы. Это стало великим вкладом в духовную науку, открытием для человечества – то, что середина за пределами. Просто держись в равновесии посередине, и внезапно ты увидишь, что поднялся над обеими крайностями – ни хороший, ни плохой; ни обыкновенный, ни необычайный; ни знающий, ни невежда.

За пределами – это и есть его нирвана. Думая об этом, ты уже испытываешь грандиозное спокойствие. Только визуализируя это, ты чувствуешь, как великое безмолвие нисходит на тебя. И это только визуализация – что же будет, если ты на самом деле придешь к середине? Вы и представить себе не можете этот экстаз, эту благодать, это благословение.

Я выбрал Да Хуэя, чтобы помочь вам понять различие между учителем и мастером, – многие религии потеряли своих мастеров. Например, джайнизм в Индии столетиями не имел ни мастеров, ни просветленных личностей вообще – только учителей.

Без просветленных существ религия лишается своей души. Всего лишь небольшой поток просветленных людей поддерживает дыхание религии и биение ее сердца, сохраняет ее живой, цветущей.

А просветленный человек – это не просто отдельный феномен; он распространяет свое озарение повсюду. Где бы он ни был, он несет некое энергетическое поле, и всякий, кто восприимчив, будет втянут в это энергетическое поле. Учитель не обладает энергетическим полем. Он просто механически повторяет, подобно попугаю.

Но Да Хуэй, несомненно, был великим учителем, потому что он собрал… он обошел дюжины просветленных мастеров. Он был очень молод, когда его инициировали в монашество, и он собирал, как пчела собирает мед, от тысяч цветов. С другой стороны, он был очень беден; он не вложил ничего от собственной сущности. Но я счастлив, что хотя бы в конце, в самом конце своей жизни он стал просветленным.

Его небольшой стих, несомненно, прекрасен: Таково рождение – просто случай в какой-то грезе. Такова смерть – просто случай в каком-то сне. Стих или без стиха. К чему суета?

Он вступил в мир окончательной безмятежности и безмолвия. Не важно, жизнь это или смерть. Не важно, следует он традиции и пишет стих или не пишет его.

После этого он просто выронил кисть и ушел… отошел в вечное существование. Не важно, когда ты становишься просветленным. Даже если ты становишься просветленным на последнем своем дыхании, это в высшей степени хорошо. Ты не потерял ничего. Ты видишь всю прожитую тобою жизнь как грезу.

А как только ты видишь всю свою жизнь как сон, она утрачивает всякое влияние на тебя. Ты становишься совершенно свободным – свободным от ограничений тела и ума, свободным от всех ограничений вообще. Ты готов вступить в беспредельное сознание самого сущего.

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 2. Прозрение

Возлюбленный Мастер,

Сторожи быка

Если уж ты изучаешь этот путь, то никогда – в своих столкновениях с людьми и реакциях на обстоятельства – ты не должен позволять неправильным мыслям задерживаться. Если ты не умеешь видеть сквозь них, то, как только неправильная мысль появляется, ты должен быстро сконцентрировать ментальную энергию, чтобы отвести себя прочь от этой мысли. Если ты всегда поддаешься таким мыслям и позволяешь им беспрерывно тянуться, то это не только заграждает Путь, но и делает из тебя человека без мудрости.

В давние дни Гуй Шань спросил Ленивого Аня: «Какую работу ты выполняешь за двадцать четыре часа в сутки?»

Ань сказал: «Сторожу быка».

Гуй Шань спросил: «Как же ты сторожишь его?»

Ань сказал: «Всякий раз, когда он забирается в траву, я вытаскиваю его назад за нос».

Гуй Шань сказал: «Ты и вправду сторожишь быка!»

Люди, которые изучают путь, в своем контроле над неправильными мыслями должны быть подобны Ленивому Аню, стерегущему быка; в этом случае само собой происходит полноценное созревание.

За чужой лук не берись

«За чужой лук не берись, на чужого коня не садись, в чужие дела не вмешивайся». Такая банальная поговорка тоже может послужить поводом для вступления на Путь. Изучай себя постоянно: что ты делаешь с утра до вечера, чтобы помочь другим и помочь себе? Если ты замечаешь хоть малейшую привязанность или теряешь чувствительность, ты должен предостеречь себя. Не будь беззаботным на этот счет!

В давние дни чаньский мастер Дао Линь жил на высокой сосне, на горе Чинь Ван; люди того времени звали его «Монах Птичье Гнездо». Когда министр Бо Чжу-и был командующим Чень Тана, он предпринял специальное путешествие к горе, чтобы посетить мастера.

Бо сказал: «Там, где ты сидишь, чаньский мастер, очень опасно».

Мастер сказал: «Для меня опасность, может быть, и очень велика, министр, но для тебя она еще больше».

Бо сказал: «Я – командующий Чень Тана: в чем здесь опасность?»

Мастер сказал: «Топливо и огонь объединились, сознанию и личности нет места. Как же ты можешь не быть в опасности?»

Бо также спросил: «В чем полный смысл буддийского учения?»

Мастер сказал: «Не совершать ничего дурного, практиковать все добродетели».

Бо сказал: «Даже трехлетний ребенок может сказать это!»

Мастер сказал: «Хотя трехлетний ребенок и может сказать это, восьмидесятилетний человек не может этого выполнить».

Тогда Бо поклонился и уехал.

Сторожить быка – самый древний символ в истории дзэн. В Китае есть десять картин; десятая картина послужила причиной великого спора. Мне хочется, чтобы вы поняли эти десять картин и спор прежде, чем мы приступим к проповеди Да Хуэя о присмотре за быком.

Эти десять картин чрезвычайно прекрасны. Первая: бык потерян. Человек, которому принадлежит бык, просто стоит, озираясь вокруг в дремучем лесу, и не видит, куда подевался бык. Он озадачен, он в смятении. Становится поздно, солнце садится; скоро наступит ночь, и тогда идти в лесную чащу и искать быка станет еще труднее. На второй картине он обнаруживает следы быка. Он чувствует себя немного счастливее: кажется, появилась возможность найти быка – он обнаружил следы. Он идет по следам.

На третьей картине он видит спину быка, стоящего в чащобе. Быка трудно увидеть, но владелец догадывается, что это спина его быка. На четвертой он добрался до быка; теперь он видит быка, всего целиком. Он радуется. На пятой картине он хватает быка за рога. Требуются громадные усилия, чтобы привести его назад домой, но человек побеждает. На шестой картине он верхом на быке возвращается к себе домой. Это замечательные картины! На седьмой картине бык привязан в стойле. На восьмой картине человек так преисполнен радости, что принимается играть на флейте. Девятая картина – пустая рамка, ничто там не нарисовано.

На десятой картине, которая стала причиной больших споров, человек идет с бутылкой вина к базару, почти пьяный. Посмотрите: он едва идет. Эта десятая картина вызвала огромную дискуссию, которая не прекращается уже две тысячи лет.

Одна секта, большая секта Махаяны, верит, что девятая картина – последняя. Она изображает не-ум; ты достиг цели. Бык есть твоя глубочайшая сущность, которую ты потерял, а вся серия картин – это поиск твоей внутренней сущности. Ты нашел свою сущность на девятой. Это необъятное безмолвие и спокойствие. Это нирвана, это не-ум.

За пределами девятой… Люди, которые говорят, что это конец путешествия, считают, что кто-то прибавил десятую картинку, которая кажется совершенно неуместной. Но члены небольшой секты дзэн верят и в десятую картину тоже. Они говорят, что, когда человек становится просветленным, это не конец. Это высочайший пик сознания, это величайшее достижение, но человек должен вернуться к человеческому миру, к обычному миру. Он должен снова стать частью большого человечества. Только тогда он может поделиться, только тогда он может побудить других к поиску. И, конечно, когда он приходит с такой высоты, то совершенно опьянен экстазом. Та бутылка вина – это не обычное вино. Это просто символ экстатического состояния.

Когда эти картины повезли в Японию – это было двенадцать или тринадцать веков назад, – то взяли только девять из них. Десятая внушала беспокойство; ее оставили в Китае.

Я был в недоумении, когда впервые взглянул на японские картины. Они выглядят завершенными. Раз ты достиг нирваны, то чего же еще? Но потом я обнаружил в старой китайской книге десять картинок. Я был чрезвычайно счастлив, что у кого-то две тысячи лет назад было прозрение: будда – не будда, если он не может вернуться к обычным людям, если он не может стать снова всего лишь простым, невинным человеком, несущим свою нирвану, свой экстаз в бутылке с вином. Совершенно опьяненный божественным, он все же идет к базару.

Я видел, что тот, кто нарисовал десятую картину, был прав. До девятой – это просто логика. После девятой – десятая – великое постижение.

Я считаю, что до девятой человек только будда; с десятой он к тому же становится Зорбой. Это и была моя постоянная забота: я утверждал, что десятая картина подлинная, и если бы ее не было, то я нарисовал бы ее. Без нее переход в ничто выглядит немного унылым, выглядит уж слишком серьезным, выглядит пустым.

Столько усилий, чтобы искать себя, медитировать, чтобы выйти за пределы ума, постичь свое существо – и закончить в пустыне «Ничто»… нет, должно быть что-то большее; после этого должно быть что-то еще: там распускаются цветы, там возникают песни, там танец возможен снова – конечно, на совершенно другом уровне.

Но эти картины о поисках быка оказались чрезвычайно важными для объяснения всего пути, шаг за шагом.

Да Хуэй говорит: Если уж ты изучаешь этот путь… Помните, я говорил о Да Хуэе, что он – учитель; ведь никакой мастер не станет использовать слово «изучение». Мастер скажет: «Если уж ты следуешь этому пути, если уж ты на этом пути…» Изучение? Это не путь искателя; это путь любопытного студента, который хочет узнать что-то – больше информации, больше знаний, – но который на самом деле не заинтересован в собственной трансформации.

Но Да Хуэй – учитель. Хоть он и старается всеми возможными средствами принять позу, подобающую мастеру, он не может обмануть никого, кто просветлен. Здесь и там – увертки; но он и представить себе не может, что они выявят – его мастерство обычное лицемерие. Абсолютно корректно было бы, если бы он сказал: «Я только учитель». Но он не говорит этого. Когда есть возможность быть признанным как мастер – даже император принимает его как Великого Мастера чань, – он хранит молчание. Он явно знал – потому что производит впечатление очень разумного человека, – он явно осознавал, что он не мастер. Он очень хороший учитель, и мне хочется, чтобы вы в любой момент помнили, как он выдает свое неосознание.

Если уж ты изучаешь этот путь… Изучение относится к студентам. Искатель не изучает путь, искатель увлекается. Он участвует в паломничестве. Он паломник, он не студент. У него нет желания узнать о пути; он хочет достичь цели – путем или не путем… Он хочет возвратиться к себе домой.

…то никогда – в своих столкновениях с людьми и реакциях на обстоятельства – ты не должен позволять неправильным мыслям задерживаться. Снова увертка. Вопрос не в неправильных мыслях или правильных мыслях; все мысли неправильны, если это касается выхода за пределы ума. Он даже не осознает, что правильное и неправильное никогда не бывают разделены; они всегда вместе.

Можешь ты отделить любовь от ненависти? Миллионы пытались, но ни одному не удалось, потому что это – против самой природы вещей.

Можешь ты отделить темноту от света? Хоть они и выглядят такими разными, научные исследования света и темноты по отдельности доказали бы лишь нечто абсурдное. Различие между темнотой и светом только в степени. Темнота означает просто меньше света, а свет означает просто меньше темноты.

Вот почему существуют животные вроде сов и других, для которых ночь – как день. Их глаза видят лучше, чем наши, поэтому даже при малом освещении – что выглядит для тебя как темнота – для них все наполнено светом. Их глаза способнее наших глаз. Днем они не могут открыть глаз – они так чувствительны, что дневной свет их ослепляет. При свете дня их глаза просто закрыты; естественно, они видят темноту. Когда для тебя день, для сов это ночь. А когда у тебя ночь, для сов это – день, сплошной свет.

Так что различие между светом и тьмой только в степени. Не может быть света без темноты, не может быть Бога без дьявола.

Странно то, что религии, которые верят в Бога, автоматически верят и в дьявола тоже. Они вынуждены, это просто логическая необходимость. А религии, которые не верят в Бога, не верят и в дьявола. Например, в джайнизме нет Бога, поэтому там нет и дьявола. Просто нет вопроса. Но все религии, которые верят в Бога, должны принять и его противоположность – дьявола.

Откуда эта необходимость? Дело в том, что сущему всегда нужна полярность. Рождение поляризовано смертью, любовь поляризована ненавистью, сострадание поляризовано жестокостью. Оглянись на жизнь. Все имеет свою противоположность, и если ты убираешь противоположность, то и другая тоже исчезнет. Они могут существовать только вместе.

Что такое хорошая мысль и что такое плохая мысль? И как ты можешь разделить их? Учитель не знает, что в последнем приближении к собственному существу необходимо, чтобы исчезли все мысли – не имеет значения, хорошие они или плохие. Мы не говорим здесь о морали; мы говорим здесь о подлинной религии.

Конечно, в основах морали есть хорошие мысли и плохие мысли, и все они произвольны. Например, для мусульманина иметь четырех жен – не плохая мысль, но для всех остальных людей в мире сама идея иметь четырех жен – уже плохая мысль.

Для древних индуистов даже женщина с пятью мужьями не была плохой мыслью; женщине, которая имела пятерых мужей, поклонялись как одной из пяти великих женщин Индии! Конечно, пять мужей число не подходящее, потому что остается уик-энд – что делать с уик-эндом? Пять дней подряд бедной женщине приходилось менять мужей, а два дня были просто выходными. Так что уик-энд – это не что-то новое и американское; это очень древнее и индийское! Никто не осудил этого как уродливую ситуацию. Никакой индусский мыслитель, философ или теолог не осудил этого; это было приемлемо.

Юдхиштхира, старейший из пяти братьев, которые разделяли одну жену, считался индуистами одним из самых религиозных людей, когда-либо живших на Земле. Его нарекли Дхарма-радж – король религиозности. А этот парень, Юдхиштхира, был заядлым игроком; он так играл, что поставил на кон все свое царство, всю свою казну, и в конце концов он поставил даже жену!

Все пятеро братьев присутствовали – и согласились. И никто не осудил этого. Юдхиштхиру до сих пор называют одним из величайших религиозных людей – а он обошелся с этой женщиной хуже, чем с животным, как будто женщина была просто вещью, частью собственности, вроде мебели, которую можно и проиграть.

Так что же правильно?

Для мусульман Коран – это их священный источник, а Коран говорит, что Бог сотворил всех других животных человеку для пищи. Теперь, если Бог говорит так, нет вреда в том, чтобы есть животных. За исключением человека, всех животных можно забивать и есть безо всяких проблем. Вопрос о насилии даже не возникает.

Затем есть джайны. Их монахи надевают себе на нос маску, потому что, когда ты выдыхаешь, воздух становится горячим, а в атмосфере существуют очень крошечные невидимые живые клеточки, которые горячий воздух может убить. Чтобы защитить те клеточки, которые даже нельзя разглядеть, они все время держат нос под повязкой, чтобы к тому времени, как воздух выйдет через повязку наружу, он больше не был горячим; повязка препятствует и охлаждает его. Ну, кто же прав?

Есть индуистские монахи, которые обривают себе голову, усы, бороды – каждый волосок должен быть удален. Причина в том, что они считают волосы мертвыми частями тела. В чем-то они правы. Мертвые клеточки тела отбрасываются беспрерывно. Вот почему, когда ты срезаешь волосок, тебе не больно. Если бы они были живыми, ты почувствовал бы боль. Так что волосы так же мертвы, как любой труп. Зачем носить мертвые волосы? Индуисты и их монахи удаляют их. Если ты посмотришь на разных людей, разные традиции, ты будешь просто поражен. Но как решить, что правильно и что неправильно?

В Китае даже поедать змей не считается чем-то удивительным. Более того, это один из самых изысканных видов пищи. Нужно только отрубить змее голову, потому что в ней яд: небольшая железа с ядом находится у змеи во рту. Они отрубывают голову, а остальная часть – ну прямо вегетарианская. Если ты гость в китайском доме, они уж точно подадут вам ее, просто в знак приветствия, и те, кто ел, говорят, что это восхитительно.

Нет ни одного животного, птицы, насекомого, которое где-нибудь да не едят. Это вызовет у вас отвращение – что там за люди? Но традиционно они приняли это как правильное, а раз что-то признается правильным, оно становится правильным для той традиции, тех людей. Они просто посмеются над тобой – ты упускаешь такую замечательную пищу.

В Древней Индии, и даже теперь в Южной Индии, храмы – это не что иное, как публичные дома. Таков был обычай: каждый должен пожертвовать свою старшую дочь Богу, а Бог – это просто каменная статуя; священник эксплуатирует несчастную женщину сексуально – во имя Бога. Множество женщин собираются при храме, и богатые люди начинают посещать храм. Этих женщин назвали девадаси, слуги Божьи, но их настоящая функция – привлечь богатых людей к храму. Они функционируют как религиозные проститутки, и благодаря им храм становится богаче.

Ты будешь поражен, узнав, что всего несколько дней назад в Бомбее проводился осмотр проституток. Тридцать процентов оказались девадаси из храмов Южной Индии: дело в том, что если священнику попадается достаточно красивая девушка, то выгоднее продать ее на бомбейском базаре, чем содержать при храме. Таким путем священник может получить приличную денежную сумму. Тридцать процентов девушек, которые были пожертвованы Богу, попали на базар проституток в Бомбее. И никакой индуист не возразил против этого – даже сегодня. Правительство не обращает на это никакого внимания. Так продолжается, потому что никто не хочет никого раздражать, никто не хочет никому досаждать. Каждый старается выглядеть хорошим в глазах остальных людей.

Миллионы женщин в этой стране были сожжены заживо! Они должны были умирать со своими мужьями; им приходилось прыгать в погребальный костер к умершему мужу. Это было названо традицией сатти. Женщин, которые выполняли такое самоубийство – очень мучительное самоубийство, называли великими женщинами, очень религиозными женщинами.

Но подлинная идея за всем этим была не религиозной, не было ничего хорошего в ней. Подлинная идея за всем этим была такой, что мужчина не хотел, чтобы его жена, когда он умрет… кто знает? Вдруг она влюбится в кого-то еще. Он хочет сохранить ее как свою собственность даже после смерти. Так что единственный способ – ведь покидая ее, он не может доверять ей – заключается в том, что она тоже должна умереть вместе с ним, просто для удовлетворения его мазохистской, мужской, шовинистической глупой идеи быть собственником.

Таких женщин почитали, им создавались мемориалы. Я спрашивал шанкарачарьев, ученых и мудрых индусских монахов: «В таком случае, почему же ни один мужчина за всю историю не прыгнул к своей жене, когда та умерла?» И им нечего было ответить. Они просто выглядели смущенными, они хотели переменить тему. Но со мной очень сложно переменить тему! Я сказал: «Если это что-то великое, тогда мужчина сам оказался ниже, чем женщины».

Но истина в том, что мужчина всегда считал, что он хозяин, а женщина – это имущество. Зачем ему умирать ради имущества? У него может быть столько женщин, сколько он захочет.

Фактически, в Древней Индии женщин продавали на базарах – как продавали их по всему миру – как рабов. И ты поразишься тому, что великие индуистские святые, мудрецы – ведь никто не заглядывает за занавеску – даже они ходили в места, где проводились аукционы женщин, и они покупали женщин.

У них были жены, и наряду с этим они покупали женщин. Для этих купленных женщин было особое слово. Для жены – это слово патни, а для купленной женщины – это слово вадху. Сейчас различие утрачено, поскольку сейчас нет аукциона женщин.

Но это признавалось совершенно правильным. Даже так называемые пророки, святые, которых ты бы посчитал вышедшими за пределы всех мирских вещей, оказались не настолько восприимчивыми, чтобы восстать против этого жестокого обычая распродажи женщин, приобретения их, совсем как ты приобретаешь любую другую вещь на базаре. Что же правильно? И что неправильно?

Поэтому вопрос не в том, что ты не должен позволять неправильным мыслям задерживаться. Ты не должен позволять мыслям задерживаться – вопрос не в правильном, вопрос не в неправильном.

Другими словами: всякая мысль неправильна.

Все мысли нужно удалить из ума, так чтобы экран ума был совершенно пуст, чтоб над тобой было открытое, бескрайнее небо, чтобы ничто не двигалось в уме. Таков подлинный дзэн. Но так может сказать только просветленный мастер.

Да Хуэй собирал здесь и там все, что казалось ему значительным. Но у него не было внутреннего критерия, чтобы судить, что такое подлинный путь самореализации. Он ходил ко всевозможным учителям, и он собирал всевозможные противоречивые мысли.

Он был разумным человеком, но один разум не способен постичь природу нашего существа. Не в состоянии.

Если ты не умеешь видеть сквозь них, то, как только неправильная мысль появляется, ты должен быстро сконцентрировать свою ментальную энергию, чтобы отвести себя прочь от этой мысли.

Во-первых, всякая мысль неправильна.

Во-вторых, ты не должен отводить свою ментальную энергию, потому что ментальная энергия есть корень твоих мыслей. Это мать всех мыслительных процессов, хороших или плохих. Ментальную энергию не нужно отводить. Ты должен выйти из ментальной энергии, из беспорядка ментальной энергии; ты должен вывести себя из нее.

Ты должен стоять снаружи своего ума – как наблюдатель. Что бы ни происходило в уме, не вмешивайся. Просто наблюдай. Просто продолжай смотреть на это, как будто это чей-то чужой ум, а ты не имеешь к нему никакого отношения – это не твое дело.

В этой безразличной отчужденности все мысли исчезают. А с исчезновением мыслей нет и ума, потому что ум – это не что иное, как коллективное наименование мыслей.

Да Хуэй не знает ничего о медитации. Он никогда не медитировал.

Если ты всегда поддаешься таким мыслям и позволяешь им беспрерывно тянуться, то это не только заграждает Путь, но и делает из тебя человека без мудрости. Он ничего не знает о мудрости. Он пользуется не тем словом. Все, что он говорит… Только одно следует сказать: если ты дашь мыслям тянуться без перерыва, это не только преградит путь, но и сделает тебя человеком без знания – а не без мудрости.

Это тоже нужно видеть ясно. Знание абсолютно уместно в науке. Сам смысл слова «наука» – в знании, и все усилия науки – это продолжать заменять неизвестное известным. Конечная цель науки в том, чтобы однажды не осталось ничего неизвестного – все станет известным. Все будет сведено к известному. Это и есть тот пункт, где религия и наука расходятся. И различие это огромно.

Религия говорит, что в мире существует не только две категории – известного и неизвестного. Есть третья категория, которая более важна, чем другие две, и это категория непознаваемого, таинственного, чудесного. Ты можешь жить этим, можешь быть этим, можешь радоваться этому, можешь петь этому, можешь танцевать с этим. Но ты не можешь знать это. Знание невозможно.

Вступить в эту сферу непознаваемого и есть мудрость.

Мудрость – это не знание.

Мудрость – это невинность и глубокое чувство чудесного.

Глаза мудрого человека полны удивления; даже маленький цветок вызывает его удивление. Это же так таинственно – почему он тут?

Это произошло однажды ночью…

Сократ не возвращался домой. Его жена была очень обеспокоена, все соседи беспокоились. Они озирались вокруг – куда же он подевался? Он был не таким человеком, чтобы ходить куда-нибудь; из школы, где он преподавал, он приходил обычно прямо домой. Такого никогда не бывало прежде, это было беспрецедентно. Падал снег, и все сильно беспокоились, не заблудился ли он где-нибудь в лесу.

Утром его нашли. Он стоял рядом с деревом, опираясь о дерево спиной, и глядел на небо. Когда до него добрались, он почти замерз, потому что снегу там было по колено.

Они растормошили его: «Что ты делаешь здесь?» Он сказал: «Что я делаю здесь? Ночь выдалась такой дивной, и звезды были так таинственны, что я просто продолжал смотреть, смотреть и смотреть. Много раз приходила мысль, что становится поздно, но я был почти загипнотизирован звездами и их красотой. Я знал, что шел снег, я дрожал – но не мог пошевельнуться».

Вот такой человек и есть человек мудрости. В мире миллионы людей, которые продолжают бегать туда-сюда и никогда не глядят в небо. Оно прямо над ними сверху – бесплатно, без билета, не надо стоять в очереди перед кинотеатром – и такое великолепие! И ты владеешь им, потому что никто другой им не владеет.

Ночь полнолуния – и ничто не шевельнется в твоем сердце?

Бутон розы раскрывается – и ничто не раскрывается в твоем существе?

Кукушка начинает петь свою песню – и тебя не трогает кукушка?

Мудрость – это совершенно иная вещь, чем знание. Знание демистифицирует существование; мудрость дает ему тайну. Мудрость принадлежит мистикам; знание принадлежит ученым, философам, теологам – но они не люди религии. Им неведом пульс Вселенной.

Только люди, которые вступают в сферу таинственного, открывают двери за дверями тайны и неожиданно обнаруживают себя не в обычном мире, который лишен смысла, а в сказочном краю, где все так значительно, так поэтично, так музыкально, так прекрасно.

Все это переживание и есть переживание религиозного существа. И такое переживание возможно, лишь если ты можешь отложить свой ум в сторону. Ум – это коллекционер знания; ему не интересна тайна.

В давние дни Гуй Шань спросил Ленивого Аня: «Какую работу ты выполняешь за двадцать четыре часа в сутки?»

Ань сказал: «Сторожу быка».

Гуй Шань спросил: «Как же ты сторожишь его?»

Ань сказал: «Всякий раз, когда он забирается в траву, я вытаскиваю его назад за нос».

Гуй Шань сказал: «Ты и вправду сторожишь быка!»

Дзэн полон такими небольшими диалогами, они очень характерны для него. Эта небольшая притча передает всего несколько слов между двумя людьми, но все, что должно быть сказано о дзэн, сказано.

Ань был известен в истории дзэн как человек ленивый. Его прозвали Ленивый Ань, потому что он никогда ничего не делал. Гуй Шань спросил его: «Какую работу ты выполняешь за двадцать четыре часа в сутки?» – ведь ты не делаешь ничего, просто сидишь молча.

Люди любили Ленивого Аня. Это был замечательный человек огромного присутствия. Само его пребывание делало это место почти святым, такой энергией он обладал – хоть никогда ничем не занимался. Люди обычно сами приносили ему пищу. Он даже не ходил за подаянием – как делали все буддийские монахи, – но люди проявляли заботу о нем. Они беспокоились о нем. Если было холодно, они несли шерстяные одеяла; если лил дождь, мастерили какое-то укрытие.

Ань был до того ленивым, что не хотел даже ходить; людям приходилось нести его! Люди знали, что не было никакого смысла говорить что-нибудь ему, они просто делали все, что надо было делать. А он никогда никому не мешал и не спрашивал: «Куда это ты несешь меня?» Даже этого было слишком много – спросить: «Куда это ты несешь меня?» Это был особый характер.

Гуй Шань тоже был человеком великого понимания, поэтому он спросил: «Чем ты занимаешься двадцать четыре часа в сутки?» Ань сказал: «Сторожу быка». Он подразумевал те десять картин поиска быка. Только короткая фраза… он не сказал ничего больше.

Гуй Шань спросил: «Как же ты сторожишь его?»

Ань сказал: «Всякий раз, когда он забирается в траву, я вытаскиваю его назад за нос».

Гуй Шань сказал: «Ты и вправду сторожишь быка!»

Таков конец диалога. Но Гуй Шань выразил свое согласие с тем, что это и есть путь медитации. Когда твое сознание начинает вовлекаться в ум, вытащи его обратно. Оставайся поодаль, стой в стороне. Сохраняй дистанцию между собой и умом… и нет нужны делать ничего другого. Гуй Шань в самом деле обрадовался, что Ленивый Ань вовсе не ленив: он проделывает громадную внутреннюю работу. Внешне, конечно, он выглядит ленивым, но по его ауре, по его энергетическому полю можно заметить: некая свежесть окружает его, определенный аромат.

Он не делает ничего; и все же, где бы он ни был, люди проявляют заботу о нем по своему собственному желанию. Они внезапно чувствуют, что должны проявить заботу о Ленивом Ане; это так, словно он просто малое дитя, до того невинное, что любой тут же начнет заботиться о нем, – а ведь он был стариком. Никто никогда не говорил ему, что он должен делать. Он был занят тем, что может быть названо реальным деланием. Он постоянно делал только одну вещь: не позволял своему сознанию вовлекаться в заросли ума, где мысли растут, как трава, буйная трава. Он просто продолжал вытаскивать своего быка обратно.

И это не требует много времени. Раз твое сознание привыкает не вовлекаться в ум, тебе не придется тащить его снова и снова; быть вне ума – это так спокойно, так радостно, так благодатно, что сознание само начинает осознавать, что быть в уме – это быть в аду. Теперь – дело твое. Если ты хочешь быть в аду, можешь быть; так или иначе, это не вынужденно, это не обязательно. Ад – не обязателен!

Люди, которые изучают путь… и снова он продолжает пользоваться словом «изучать» …в своем контроле над неправильными мыслями – снова он продолжает говорить неправильные вещи – должны быть подобны Ленивому Аню, стерегущему быка.

Он не понял того, что делает Ленивый Ань. А тот не контролирует свои мысли. Он просто вытаскивает свое сознание из мира мыслей, из сферы и территории ума… в этом случае само собой происходит полноценное созревание.

За чужой лук не берись.

«За чужой лук не берись, на чужого коня не садись, в чужие дела не вмешивайся». Такая банальная поговорка тоже может послужить поводом для вступления на Путь.

Это древняя китайская поговорка: «За чужой лук не берись, на чужого коня не садись, в чужие дела не вмешивайся». Она потрясающе прекрасна, хотя это всего лишь мудрость людей. Они говорят: «Не заимствуй ничего ни у кого». Полагайся на свои собственные ресурсы, потому что, если ты не полагаешься на свои собственные ресурсы, ты никогда не сможешь быть свободным, ты никогда не сможешь быть индивидуальностью. Ты будешь всегда оставаться рабом.

Да Хуэй говорит: «Такая банальная поговорка тоже может послужить поводом для вступления на Путь». Время от времени он говорит нечто такое, что явно взял от того, кто знает.

Изучай себя постоянно… но он тут же возвращается в свое обычное состояние. В этом-то и беда: если ты повторяешь чье-то чужое знание, это не может продолжаться долго. Вскоре ты скажешь что-нибудь такое, что разоблачит тебя.

Он говорит: «Изучай себя постоянно». Это не путь дзэн. Это путь психоанализа, которого не существовало в те дни и которого не существует на Востоке даже сегодня. И если Запад не будет непреклонным и предвзятым и раскроется к пониманию, психоанализ исчезнет и на Западе.

Изучение себя не вызовет в тебе перемены. Ты можешь изучать себя бесконечно. «Изучать» – это только другое слово вместо «анализировать»: почему эта мысль, почему та? Какова причина этого? Почему это пришло ко мне? Что мне надо делать с этим? Ты попадешь в сумасшедший дом.

Нет, это не путь Востока.

Восток говорит: «Оставайся осознающим себя постоянно».

А быть осознающим не значит изучать себя.

Быть осознающим – это просто быть в стороне, но наготове. Что бы ум ни делал, пусть делает; что бы ни происходило в уме, пусть так и будет. Просто будь вне этого. Ты не должен быть участником – вот все, что необходимо, и ум умирает своей смертью. С этим же своим изучением ты вступаешь на территорию ума. А ум – это такой тонкий феномен… в тот миг, как ты вошел в него, он начинает эксплуатировать твою энергию для собственных целей.

Таков опыт всех восточных мистиков. Не анализируй, не изучай, не обосновывай, не осуждай. Не делай никакой оценки. Просто стой в стороне, как будто дорога заполнена движением, а ты отступил в сторону с дороги и стоишь там, и тебе дела нет, кто уходит, кто приходит, кто хороший, кто плохой.

Это открытие осознавания было таким чудом: уличное движение исчезает только потому, что ты выходишь из него. Ты не должен исследовать, ты не должен контролировать, ты не должен ничего разгонять.

Тебе не нужно делать вообще ничего – просто чистого осознания достаточно, чтобы убить ум.

…что ты делаешь с утра до вечера, чтобы помочь другим и помочь себе? Если ты замечаешь хоть малейшую привязанность или теряешь чувствительность, ты должен предостеречь себя. Не будь беззаботными на этот счет!

Он говорит прямо как учитель морали, католический священник! Он забыл, что если человек осознает себя, то что бы он ни делал – правильно, и он никогда не сделает ничего неправильного.

Это не вопрос выбора. Его осознания достаточно, чтобы вести его к правильному и никогда – к неправильному. Он просто остается безвыборно бдительным и осознающим, и весь стиль его жизни меняется. Тогда все, что он делает, – всегда полезно. Тогда он – постоянное благодеяние всему миру.

Но это не является его решением.

Это просто его спонтанность. Это просто его природа – быть добрым. Как на розовом кусте цветут розы, на кусте осознания розы тоже цветут – розы доброты, розы красоты, розы милости, розы всевозможных благодеяний для других, для себя.

В давние дни чаньский мастер Дао Линь жил на высокой сосне, на горе Чинь Ван; люди того времени звали его «Монах Птичье Гнездо». Когда министр Бо Чжу-и был командующим Чень Тана, он предпринял путешествие к горе, чтобы посетить мастера.

Бо сказал: «Там, где ты сидишь, чаньский мастер, очень опасно».

Мастер сказал: «Для меня опасность, может быть, и очень велика, министр, но для тебя еще больше».

Бо сказал: «Я – командующий Чень Тана: в чем здесь опасность?»

То, что он говорит, потрясающе значительно. Он говорит: «Я сижу в птичьем гнезде на сосне. Вполне очевидно, что тут есть опасность падения, но осознаешь ли ты, что если упадешь со своего места, то будешь в гораздо большей опасности? И твое падение возможно в любой момент. Ты – главнокомандующий, враг недалеко. Ты и твой враг соединены, как топливо и огонь. Вот огонь, совсем рядом с ним топливо; они могут соединиться в любой момент. В любой момент может быть взрыв. Ты сидишь на вулкане.

«Я, безусловно, в опасности – если упаду, скорее всего, я сломаю себе несколько костей. Но эта опасность невелика. Твоя опасность гораздо больше. Сознанию и личности нет места. Твое сознание так невелико; это и есть величайшая опасность в мире, потому что в любой момент ты можешь соскользнуть в бессознательное. Тогда, в бессознательности, все, что ты ни сделаешь, принесет тебе вред. А мое сознание абсолютно. Я могу сидеть в птичьем гнезде на этой высокой сосне; я знаю, я не упаду, потому что я бдителен. Даже когда сплю, я бдителен».

Однажды Ананда спросил Гаутаму Будду… Он обычно спал в той же комнате, чтобы заботиться обо всем, что Будде потребуется ночью, если тот вдруг почувствует недомогание. Будда был стар и немощен, но он работал тяжело, постоянно ходил пешком, до последнего дыхания. Гаутама Будда обычно спал в положении, которое называется позой льва – точно так же спит лев. Но Ананду поразило то, что, когда Будда принимал эту позу, он оставался в ней всю ночь; он не двигал ногами, он не двигал рукой, он не шевелился вообще. Он оставался почти как статуя. Ананда поражался – один день, пожалуй, можно справиться, но день за днем, месяц за месяцем, год за годом?.. В конце концов он не смог сдержать любопытства. Он сказал: «Я должен спросить, спишь ты или нет, – потому что ты никогда не меняешь своего положения».

Будда сказал: «Тело спит, ум спит, но мое осознание вечно, оно не ведает никакого сна. И во-вторых: ты мечешься и ворочаешься, потому что пытаешься найти правильное положение. Я нашел его – зачем же мне метаться и ворочаться? Что ты делаешь, вскидываясь и ворочаясь так и эдак? Фактически, ты стараешься найти подходящую позу. Я нашел ее, Ананда. Теперь нет необходимости менять ее. А что касается осознавания, то даже ночью есть небольшое пламя осознания, вечно горящее внутри меня даже во сне».

Поэтому старый мастер был прав, когда сказал: «Для меня опасность, может быть, и очень велика, министр, но для тебя она еще больше». Он говорит: «Твое осознание так мало, а твоя личность так фальшива. Ты считаешь себя главнокомандующим, но под своей униформой ты просто смертный. Всего лишь пуля покончит с тобой; всего лишь приказ императора о твоей отставке или смещении с должности – и ты утратишь свою личность.

Никто не может отобрать мою личность у меня. Никто не может отправить меня в отставку – я уже в отставке. Никто не может повелеть мне: «Ты снят с должности». Куда еще ты можешь бросить меня? Я уже в таком положении, что никому не захочется поменяться местами со мной.

Люди редко приходят сюда. Ты странный парень – взвалить на себя такие хлопоты, чтобы подняться на эту гору, в это пустынное место, и поговорить с незнакомцем, который живет прямо на сосне и никогда не спускается. Моя личность в моих собственных руках. Твоя личность пожалована тебе; ее могут отнять – для тебя опасность, министр, гораздо больше».

Бо также спросил: «В чем полный смысл буддийского учения?»

Мастер сказал: «Не совершать ничего дурного, практиковать все добродетели».

Это абсолютно неправильно, и я не думаю, что это было сказано чаньским мастером Дао Линем; он не мог говорить так. Это явно добавление Да Хуэя, потому что это не учение Будды, – а ведь Бо просил полное учение буддийской философии, то есть только суть.

Суть буддийской философии – это просто Випассана: одним словом, медитация.

Все остальное вторично и несущественно. Все, что говорит Да Хуэй, несущественно: Не совершать никакого зла, практиковать все добродетели – это не учение Будды.

Вот где Будда уникален – отличается от любого другого мастера в мире: его учение можно свести к единственному утверждению: «Будь безмолвным, выходи за пределы ума, тогда все, что ты делаешь, – хорошо».

Бо сказал: «Даже трехлетний ребенок может сказать это!»

Мастер сказал: «Хотя трехлетний ребенок и может сказать это, восьмидесятилетний старик не может этого выполнить».

Это верно, поскольку единственный способ выполнить это не упомянут. Единственный способ выполнить это – безмолвие.

Из безмолвия распускаются все цветы.

Даже восьмидесятилетнему старику трудно не совершать никакого зла и практиковать все добродетели, потому что они – побочные продукты. Ты не можешь делать ничего того, что является побочным продуктом. Тебе нужно идти к корням.

Для примера я расскажу вам… я вспомнил маленький случай из жизни Мао Цзэдуна, когда он был совсем молодым, а его отец уже умер. Его мать очень увлекалась выращиванием роз всех оттенков и разновидностей; она была большим эстетом и создала прекрасный сад вокруг дома.

Ее сестра сильно заболела – а мать очень заботилась о своих розах. Мао был совсем молод, не больше двенадцати лет. Он сказал: «Не беспокойся, мама. Ты можешь идти – ведь это всего на несколько дней; побудь со своей сестрой. О саде позабочусь я».

Мать ушла, а Мао проявил столько заботы, что ты и представить себе не можешь; целый день с утра до вечера он смотрел за розами. Но это было очень странно: они умирали – деревья умирали, цветы умирали – он и представить не мог, что же ему сказать, когда мать вернется. Весь ее сад выглядел необитаемым – а сын делал столько тяжелой работы. Прибыла мать. Она оглядела сад и рассмеялась, потому что Мао стоял там со слезами на глазах. Он сказал: «Я работал беспрерывно с утра до вечера». Мать сказала: «Я так и знала, что это произойдет, – не беспокойся. Я подошла неслышно, встала у ворот и наблюдала, что ты делал».

Что же он делал? Он промывал водой каждый цветок, убирал пыль с него маленькой кисточкой. Естественно, все цветы… он проявлял огромную заботу, но, ухаживая за цветами, ты должен позаботиться и о корнях. Тебе не нужно волноваться о розах, они сами позаботятся о себе; позаботься только о корнях. Он никогда не беспокоился о корнях – он и понятия о них не имел. Его никогда не интересовали корни; он просто мыл цветы.

Деревья умерли, цветы умерли, и бедный мальчик был в полнейшем расстройстве. Мать сказала: «Я видела… стоя за оградой, я просто хотела посмотреть, что же происходит, и я увидела, что ты погубил целый сад! Но нет нужды причитать и плакать».

Мать сказала ему: «Это и есть то, что человеческие существа делают повсюду в мире. Каждый заботится о цветах и никто не интересуется корнями. А все дело в корнях. Цветы появляются сами. Никакой особой заботы для них не требуется».

Поэтому без медитации даже восьмидесятилетний старик не может выполнить этого, хотя это так просто, что и трехлетний ребенок может сказать это. Мастер сказал: «Хотя трехлетний ребенок и может сказать это, восьмидесятилетний старик не может этого выполнить». Тогда Бо поклонился и уехал.

Это незаконченное изречение. Он, очевидно, услыхал его от кого-то – из вторых, третьих рук, – потому что старый мастер Дао Линь не мог оставить без упоминания корни. Если не упомянута медитация, то там нет и речи об учении Гаутамы Будды. И он, должно быть, упоминал о ней, иначе Бо не откланялся бы перед уходом. Бо был совершенно удовлетворен, но в том разговоре нет никакой причины для удовлетворения.

Я смотрю на вещи очень прямо. Я не вижу из этого разговора, почему Бо мог быть удовлетворенным, – но он явно был удовлетворен, потому что с большим почтением откланялся и уехал.

Несомненно, что-то упущено, что-то существенное упущено… и так всегда происходит. Человек, который не понимает, который не испытал медитацию сам, расскажет обо всех деталях, которые являются побочными продуктами, и забудет про медитацию.

Это случалось столько раз, в стольких традициях, что может считаться правилом. Например, Махавира… Его ученики, его последователи считают вот уже двадцать пять веков, что он учил ненасилию, что он учил нестяжательству, что он учил быть подлинными и правдивыми.

Все это и есть побочные продукты. Но джайнские монахи следовали этому, и я видел их лица: на них не было никаких признаков радости, осуществления, удовлетворенности, достижения какого-нибудь великого безмолвия, спокойствия или блаженства. Они выглядят совершенно сухими, мертвыми. Хоть они и следуют дисциплине, и стараются делать это как можно точнее, они просто упускают основу.

Все эти три вещи – ненасилие, нестяжательство, подлинность и правдивость – возникают без всякого усилия с твоей стороны… если ты преуспел в медитации.

Человек медитирующий не может лгать.

Человек медитирующий не может повредить никому; потому он и ненасильствен.

Человек медитирующий знает прекрасно, что все вещи преходящи. Ты приходишь в мир ни с чем, и тебе придется уходить из мира ни с чем; поэтому ты можешь пользоваться вещами – но ты не можешь владеть ими. Ты можешь пользоваться вещами точно так же, как пользуешься вагоном в поезде. Просто потому, что ты сидишь в вагоне, ты не станешь заявлять, что ты владелец поезда! Ты воспользовался им на время; на одной станции ты входишь, на другой станции ты выходишь.

Жизнь надо принимать точно так же. Все, что жизнь предоставляет тебе… пользуйся этим, но не становись собственником. Не цепляйся ни за что, и тогда если что-то уходит из твоих рук – ты не огорчен, ты не расстроен; ты не станешь думать о самоубийстве только из-за того, что обанкротился, или из-за того, что твоя жена сбежала с кем-то.

Я слыхал о мужчине, который пошел на почту и обратился к начальнику почты: «Пожалуйста, запишите, что моя жена сбежала». Начальник почты сказал: «Сожалею, что ваша жена сбежала. Наверное, вы так расстроены, что не замечаете: это почтовое отделение. Полиция как раз напротив – вам туда». Тот сказал: «Я не пойду туда, и я знаю, что это почта, потому и прошу вас принять заявление».

Начальник почты сказал: «Это странно. Вам известно, что это почтовое отделение, и все же вы пытаетесь мне сообщить, что ваша жена сбежала с кем-то».

Тот сказал: «Да, семь дней тому назад. И я не собираюсь в полицейское управление, потому что, когда она сбегала в последний раз, я сообщил об этом в полицейское управление, а те идиоты привели ее обратно. На этот раз я промолчал семь дней, чтобы дать им уйти как можно дальше. Но потом меня начала мучить совесть и я подумал: «Это неправильно. Я должен хотя бы сообщить». Я и подумал, что лучше сообщить об этом в почтовое отделение. Примите заявление и освободите меня от угрызений совести».

Начальник почты сказал: «Вот так странно. Если так обстоят дела, тогда зачем волноваться? И хорошо, что она сбежала».

Тот сказал: «Я не волнуюсь за нее; меня волнует мужчина, с которым она сбежала. Что будет с беднягой? Я привык к ней; он новичок. Она же прикончит его. Семь дней прошло, и ничего не слышно».

«И вы ничего не чувствуете – ну хоть что-нибудь?» – спросил почтмейстер.

«Я не беспокоюсь о своей жене; меня беспокоит мужчина, которого она захватила. Я не могу сообщить об этом в полицию – вы можете понять мою проблему, – но я молюсь каждый день в храме: “Помилуй того несчастного. Спаси ему жизнь”».

Люди живут в таком страдании. Но даже если они несчастны (с женой или мужем), они не разойдутся. Они не предоставят свободы друг другу. Но зачем же продолжать мучиться? Причины-то нет никакой.

Эта жизнь для радости.

Если вы можете радоваться вместе – хорошо.

Если вы можете радоваться раздельно – еще лучше. Для этого нужно лишь немного углубить сознание, и это приходит через медитацию. Тогда все ваши поступки, ваше поведение, ваша жизнь начинают изменяться сами собой; вы начинаете видеть вещи ясно. А сейчас вы видите вещи сквозь такую дымовую завесу, что ничто не кажется ясным.

Женщина пришла к врачу и спросила: «Что за рецепт вы дали моему мужу? Он был таким хорошим, таким послушным, и вдруг, после того как вы дали ему рецепт, он сбежал».

Врач сказал: «Я не давал ему никакого лекарства. Я просто выписал новые линзы для его очков, так что естественно – он должен был сбежать. Я вижу вас – этого достаточно. У него был раньше не тот рецепт, и он был не в состоянии увидеть вас. Как только он увидел вас отчетливо, он сбежал. Тут не о чем спорить».

Все, что вам необходимо, – это ясное зрение… в своей жизни, в своих поступках, в своих отношениях, во всем, что окружает вас. Просто ясный взгляд – и это изменит все, без всяких тяжких усилий с вашей стороны.

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 3. Сила

Возлюбленный Мастер,

За чужой лук не берись

Если хочешь сохранить умственную силу, не беспокойся о том, может или не может трехлетний ребенок сказать это или же восьмидесятилетний старик – выполнить это. Просто не делай никакого зла – и ты уже владеешь этим правилом. Оно справедливо независимо от того, веришь ты в него или нет; пожалуйста, поразмышляй над этим.

Если бы мирские люди, чье нынешнее поведение лишено озарения, могли исправиться и делать добро – хотя такая доброта еще не совершенна, – разве это было бы не лучше, чем развращенность и бесстыдство? О том, кто совершает зло под предлогом добра, учения говорят, что его мотивы не искренни и ведут к извращенным результатам. Если ты способен бесхитростным умом и прямым поведением достичь высшего просветления, то это можно назвать деянием истинного человека силы. Заботы, которые приходят к тебе из всех времен, есть лишь в настоящем: если ты можешь понять их прямо сейчас, то эти заботы немедленно рассеются, как рассыпается черепица или тает лед. Если же ты не понимаешь прямо сейчас, то еще пройдешь через неисчислимые эпохи, а все по-прежнему будет как и было. Эта истина справедлива с древнейших времен и не изменилась ни на волосок.

Дела мирской суеты подобны звеньям цепи, связанным одно с другим без перерыва. Если ты способен порвать с ними, сделай это немедленно! Поскольку ты привыкал к ним с безначальных времен и дошел до того, что они сделались совершенно обычными, то, если ты не вступаешь в борьбу с ними, со временем, при твоем неведении и неосознании, они войдут глубоко внутрь тебя. И в итоге, в последний день своей жизни, ты не сможешь ничего поделать с ними. Если хочешь избежать ошибки на закате своей жизни, то начиная с этого момента, всякий раз как ты что-нибудь делаешь, не давай себе поскользнуться. Если ты собьешься с пути в своих нынешних действиях, то невозможно будет не сбиться с пути, когда ты станешь перед лицом смерти.

Бывают люди такого сорта, что читают писания, повторяют имя Будды, каются утром, а вечером во весь рот злословят и очерняют других людей. На следующее утро они снова поклоняются Будде и снова раскаиваются, и так постоянно. Годами, до скончания жизни, они совершают этот ежедневный ритуальный круг – вот крайнее безумие. Такие люди далеки от понимания того, что означает санскритское слово «кшама» (раскаиваться в проступках). Оно означает «отрезать непослушный ум». Раз уж ты отрезал его, то никогда не возобновляй; раз ты раскаялся, то не совершай [порочных деяний] снова – в этом смысл раскаяния, согласно нашему Будде; и в этом добрые люди, изучающие Путь, не должны ошибаться.

Ум, различающий интеллект и сознание у изучающих Путь должны быть безмятежны и неподвижны двадцать четыре часа в сутки. Когда тебе нечего делать, ты должен сидеть спокойно и удерживать ум от расползания, а тело от колебаний. Если твоя практика по совершенствованию продлится достаточно долго, естественно, тело и ум успокоятся и ты обретешь некоторую направленность в пути. Благодаря совершенствованию безмятежности и неподвижности и в самом деле унимается смятенное, распыленное, фальшивое сознание у существ, одаренных чувствительностью; но если ты цепляешься за безмятежную неподвижность и считаешь ее окончательным результатом, то ты – в тисках извращенного «безмолвного озарения» чань.

Да Хуэй напоминает мне случай из жизни Чарлза Дарвина. Праздновалось его шестидесятилетие. Соседские детишки тоже задумали кое-что преподнести ему. Великие люди, богатые люди собирались преподнести Дарвину множество подарков – он сделался к тому времени мировой известностью, – но у детей свой собственный способ смотреть на вещи.

Вся жизнь Чарлза Дарвина была посвящена изучению зверей, птиц, насекомых, рыб. Он исследовал шаги человеческой эволюции, выяснял, как произошел человек. Он никогда не верил в теорию творения. Никакой разумный человек не поверит в нее, просто потому что каждый день совершается что-то новое. Творение должно было быть замкнутым кругом: Бог создал все, и не могло быть вопроса ни о каких новых изобретениях, новых открытиях. Работа Бога обязана быть совершенной; следовательно, нет места для эволюции. Эволюция может происходить, только когда мир несовершенен.

Дети нашли способ. Они собрали много насекомых, анатомировали их – взяли у какого-то насекомого голову, у какого-то другого насекомого лапки, еще у какого-то насекомого тело и по кусочкам соединили и склеили совершенно новое насекомое, которого Бог не создавал. И они подошли к Чарлзу Дарвину со словами: «Мы принесли насекомое, которое вам, наверное, очень интересно будет увидеть. Мы никогда не видели такого. Как раз сегодня мы нашли его».

Чарлз Дарвин и сам был немного смущен: он объездил мир, но никогда не видел такого насекомого. Потом он пригляделся и увидел, что голова принадлежит другому насекомому – он разглядел склейку и разгадал детские ухищрения, – а дети спрашивали название жучка.

Чарлз Дарвин сказал: «Я знаю, как это называется. Это называется обжучить».

Да Хуэй напоминает мне… он дурачит. Обжучивает. Он походил от одного мастера к другому мастеру, он насобирал всякой всячины – что-то от одного, что-то от другого; он создал хорошую коллекцию и склеил ее прекрасно; но ему не провести того, кто знает истину. А все мастера, которых он посещал, не могли быть просветленными. Кто-то, безусловно, был просветленным, потому что у Да Хуэя есть несколько высказываний, на которые способен только просветленный человек. Но есть и несколько других, которые только непросветленные моралисты, святоши и подобные им люди могли сочинить. Они хорошие люди; они желают добра, их намерения благие, но они не знают, что только желать добра – недостаточно.

Ты должен находиться у самого первоистока своего существа, чтобы почувствовать эти три вещи: доброту, красоту и истину. В Индии мы назвали это переживанием сатчидананда – это общее выражение. Вот другое выражение, состоящее из трех понятий: сатьям, шивам, сундарам. Мне хочется, чтобы ты понял оба выражения, потому что они содержат самую суть религиозного опыта.

Сатчитананда составлено из трех слов: сат, которое означает предельную истину; чит, которое означает предельное осознание; ананда, которое означает предельное блаженство. Это один набор, который обозначает переживание просветления. Но просветление безбрежно. Есть и другой набор: сатьям, что значит истина; шивам, что значит благо; сундарам, что значит прекрасное.

Почему такая разница? Это действительно важно понять. Первое выражение идет от людей философской наклонности: истина, осознание, блаженство. Второй набор идет от людей, которые, по существу, поэтичны. Истина остается в обоих наборах, но остальные два качества изменяются. Поэту красота более важна, чем что угодно другое, – а также свойство доброты.

Так что первый набор происходит от людей философского склада ума, которые стали просветленными. А вторая группа происходит от людей, которые были поэтами. Единственная вещь, которая объединяет их, – это истина; а истина – это бескрайнее небо, в нем все великие переживания. Можешь выбирать какой угодно вариант, в соответствии со своей личной склонностью.

Да Хуэй наталкивался на явных моралистов, которые не знают источника добра, но ведут речь о добре. Они этичны, но не религиозны. Он контактировал и с просветленными мастерами. Я расскажу вам, как он создавал это надувательское учение. Различие так огромно, качество настолько иное… но даже человек с разумом Да Хуэя не смог понять, что они несовместимы. Тебе не склеить их вместе – расстояние слишком велико. Но это послужит хорошей наукой для тебя – вот почему я выбрал Да Хуэя. Ты сможешь немного поучиться разборчивости; иначе будешь попадать под влияние любой бессмыслицы.

Как раз недавно кто-то принес книгу об одной знакомой мне женщине. Это была самая обыкновенная женщина; она жила у свами Муктананды – обслуживала его, готовила ему пищу. После смерти Муктананды она заняла его место. Теперь ее зовут Гурумайи, женское имя Гуру: Гурумайи Чидвиласананда; за ней следуют многие люди. Эта книга была прислана мне, потому что женщина путешествует по всему миру и многие люди под впечатлением от нее. Она – преемница Муктананды. Он сам был совершенный идиот – что же теперь сказать об этой женщине? Ведь нельзя же быть совершеннее, чем был Муктананда.

Но проблема в том, что люди просто слышат слова, и у них нет никакого критерия, чтобы проверить, говорят ли им другие люди из своего собственного опыта или насобирали слов из книг, от третьих людей и просто повторяют. Ты можешь увидеть это очень отчетливо по Да Хуэю. Он – совершенный образец.

Если ты хочешь сохранить умственную силу… Все учение Будды стоит на том, что вся сила, которая дана уму, дана тобой. Ум не обладает собственной силой; она дается тобой через отождествление. Благодаря тому что ты отождествляешь себя с ним, ум становится могущественным. Это твоя сила.

У ума вообще нет никакой силы; ум – это как трость для ходьбы у слепого человека. Трость шагает, но сила исходит от слепого. Трость не может шагать сама собой, хоть и называется тростью для ходьбы. Идет слепой, и вся сила трости принадлежит слепому.

Твой ум – то же, что трость для ходьбы у слепого человека.

Как только ты раскрываешь глаза и понимаешь суть отождествления, ты можешь отнять свою силу от ума. Ты дал ее, а в тот момент, когда ты ее отнимаешь, ум просто рушится. Поэтому, чтобы рассказывать об умственной силе, он, видимо, наслушался какого-то учителя.

Не беспокойся о том, может или не может трехлетний ребенок сказать это или же восьмидесятилетний старик – выполнить. Просто не делай никакого зла – и ты владеешь этим правилом. Оно справедливо независимо от того, веришь ты в него или нет; пожалуйста, размышляй над этим.

Теперь он продолжает совершать ошибки… Сопоставь его слова с высказываниями любого просветленного человека. Прежде всего: Просто не делай никакого зла. Никакое пробужденное существо в мире никогда не говорило так: «потому что пробуждение делает тебя чистым». Ты продолжаешь совершать дурные поступки из-за своего бессознательного. Дурные поступки не имеют никакой власти над тобой.

Гаутама Будда обычно говорил, что если в доме виден свет – из окон, из дверей, – то воры держатся поодаль. Они знают, что хозяин еще бодрствует. Свет – достаточный указатель для вора, чтобы не идти на риск. Но если свет погасить, вор может приблизиться; это подходящее время. В темноте он ухитрится стащить что-нибудь.

Он обычно говорил, что все это относится и к человеческим существам. Если твои глаза излучают свет, если само твое существование демонстрирует озарение, если ты сияешь… то зло не приблизится к тебе. Тогда все, что ты делаешь, исходит от твоей благодати, а благодать не может делать никакого зла.

Учить людей не делать зла – это совершенно абсурдно.

Если они бессознательны, они обречены делать зло. Они могут попытаться; они могут заставить себя делать добро и не делать зла, но это будет оставаться поверхностным. Они не могут даже осознать, что есть зло и что есть добро.

Однажды человек – очень богатый человек из Калькутты – пришел к Рамакришне. Он хотел сделать какой-то добрый поступок. Он старился, а так как был очень богат, то подумал, что хорошо бы пожертвовать тысячу золотых рупий – в то время были золотые рупии. Слово «рупия» происходит от слова «золото». Это санскритское слово, «раупья»; на хинди это стало называться «рупайя»; по-английски это «рупи» – но это происходит от «золото». Теперь даже бумажный знак называется рупия; слово утратило всякий смысл, оно неуместно. Но так продолжают изменяться вещи, а мы продолжаем использовать старые слова для новых реалий, к которым они уже вовсе не относятся.

Сначала люди использовали лошадей. Это было самое быстрое транспортное средство, но до сих пор люди спрашивают: «Сколько лошадиных сил в твоем автомобиле?» Странно… лошади пропали, но наш прежний ум все еще ухитряется думать об автомобиле в терминах «лошадиной силы», и никто не задумывается над глупостью этого.

Этот человек принес тысячу золотых рупий. Он испытывал возвышенное чувство и думал: «Рамакришна будет поражен, никто не подносил ему такой дар. Я совершу великое доброе деяние». Это было для храма Рамакришны, где он жил, – в Дакшинешваре, поблизости от Калькутты.

Первым делом он высыпал из своей сумки всю тысячу золотых рупий перед Рамакришной… Ну и звон! Они наделали столько шуму, что все в ашраме собрались: «Что происходит?»

Рамакришна сказал: «Ты что же, хочешь выставить напоказ свой поступок? Ты ведь мог бы тихо передать сумку мне. Не было нужды высыпать всю эту тысячу рупий передо мной. Ты же сделал так, как будто старался заставить каждого в ашраме полюбопытствовать – прийти и посмотреть, что происходит. Это не добрый поступок. Это в тебе капризничает твое эго; но я принимаю рупии. Теперь сложи их назад в сумку».

Тот сложил их в сумку, и Рамакришна спросил: «Теперь эти рупии мои или твои?»

Человек сказал: «Конечно, они твои; я пожертвовал их тебе».

Рамакришна сказал: «Это хорошо. Я жертвую их Гангу. Поможешь мне немного?»

Человек спросил: «Какая нужна помощь?»

«Пойди – за храмом Ганг; брось всю сумку в Ганг. Теперь это мои деньги, а не твои, и тебе нет нужды волноваться из-за них».

Человек был потрясен: «Зачем я ввязался… Тысяча золотых рупий… Люди точно скажут, что этот человек безумен – жертвовать столько Гангу?» Но ему велено, и он отправился к Гангу. Прошло несколько часов.

Рамакришна спросил: «В чем дело? Чтобы выбросить сумку, не нужно так много времени». Он отправил кого-то узнать, что произошло. Посланец вскоре вернулся: «Тот человек вынимает по одной рупии из сумки и бросает на каменные скалы у Ганга. Собралась большая толпа, потому что те рупии наделали много шуму – они ведь из чистого золота. Потом человек бросает одну рупию далеко в Ганг. Потом берет еще одну рупию, снова бьет ею об скалы… а людей собирается все больше и больше. Словом, он устроил грандиозное шоу».

Рамакришне пришлось пойти самому. Он сказал: «Ты не только эгоист, ты еще и глуп. Настоящие рупии или фальшивые, проверяют, бросая их на камень, чтобы услышать звук золота: если они не настоящие, то звук не тот. Но так делают, когда их собирают. Ты же выбрасываешь – какой смысл проверять, настоящие они или нет? Точно так же рупии подсчитывают, когда их собирают. А ты выбрасываешь рупии; не все ли равно – их там одна тысяча ровно, или одной рупией меньше, или одной рупией больше? Похоже, ты не понял, что под видом доброго деяния ты просто тешишься глупостью. Это не принесет тебе никакой благодати. Твоя тысяча рупий пропала напрасно».

Но именно так делается повсюду.

Возможно, мы думаем, что делаем добро. Возможно, мы думаем, что не делаем зла. Но думать можно все что угодно, и это не имеет никакого отношения ни к добру, ни к злу. Добро – это то, что приходит спонтанно от вашего осознания, а зло – это то, что никогда не придет спонтанно из вашего осознания. Человек осознания делает только добро. Его действия и его осознавание глубоко синхронизированы. Зло не может войти в освещенный дом такого человека.

Но моралисты не имеют понятия о просветлении или медитации. Они продолжают учить людей дисциплинам: делай это, делай то; это правильно, то неправильно.

И в конце концов Да Хуэй говорит: пожалуйста, поразмышляй над этим.

Размышление никогда не приведет тебя ни к какому заключению.

Тысячелетия философии… величайшие гении всего мира столько размышляли, да так и не пришли ни к какому выводу. Это была такая громадная растрата разума и гениальности. Они не могли даже и думать о мелких делах.

Иммануил Кант, великий немецкий философ – из высшей категории философов, – получил предложение от женщины: «Я люблю тебя. Я ожидала долго, в надежде, что, быть может, ты проявишь инициативу. Но ты, похоже, не проявляешь инициативы, поэтому я сама должна просить тебя жениться на мне».

Он сказал: «Ты могла бы попросить и раньше, но сначала мне нужно обдумать это. Я никогда ничего не делаю без обдумывания».

Он проконсультировался во всех библиотеках, прочитал все книги о супружестве; он собрал все «за», все «против». Трудно ему было: он проработал три года, но аргументов «за» и «против» оказалось поровну. Поэтому решение все не приходило… Наконец, на стороне «за» оказалось на один аргумент больше, чем на стороне «против». Он наткнулся на книгу, где говорилось, что всегда полезно пережить что-то, даже если опыт докажет ошибочность; зато это даст тебе зрелость. Никогда не избегай никакого опыта, поскольку избегание опыта – это избегание зрелости.

Это был единственный лишний пункт в пользу брака; без него обе стороны были равными. Видя, что нашел решение, Кант бросился к дому женщины и постучал в дверь. Старый отец девушки открыл дверь и спросил: «Что тебе нужно?»

Иммануил Кант сказал: «Ваша дочь попросила меня жениться на ней, и я обдумывал. Конечно, это потребовало долгого времени; обдумывание – долгий процесс. Это заняло три года. Я трудился упорно день и ночь и в конце концов пришел к выводу, что должен жениться».

Старик сказал: «Это хорошо, но моя девочка вышла замуж давным-давно. У нее уже двое детишек. Она не могла ждать. Ведь за эти три года ты так ни разу и не появился у нас».

Кант сказал: «Я был очень увлечен обдумыванием – я изучил древние писания, все руководства по браку. Потребовалась громадная работа, чтобы прийти к заключению».

Иммануил Кант так и остался неженатым на всю жизнь.

Думание – это не способ найти истину. Недумание – вот способ. Думание всегда вызывает больше путаницы. Недумание приносит ясность, простор, чистоту и грандиозное прямое видение. Это не подсчет «за» и «против»; ты просто знаешь, в каком направлении нужно идти. Это простое понимание.

Да Хуэй, видимо, слышал, как какой-то другой учитель велел своим ученикам поразмышлять об этом.

Это не слова того, кто достиг цели. Это слова очень поверхностной умственной деятельности.

О том, кто совершает зло под предлогом добра, учения говорят, что его мотивы не искренни и ведут к извращенным результатам. Если ты способен бесхитростным умом…

Но ум всегда остается умом, он никогда не бывает бесхитростным. У всех вас есть ум, поэтому вам не трудно понять, что ум всегда с извилинами. Он никогда не бывает прямым.

Восточные мистики используют собачий хвост в качестве символа ума. Они говорят, что, даже если продержать собачий хвост прямым в трубке из полого бамбука двенадцать лет, стоит только снять бамбук – и хвост опять свернется. Не стоит и ожидать, что он выпрямится: такова уж природа собачьего хвоста.

С умом такая же незадача – он перекручен. Он никогда не работает прямо, непосредственно, открыто. Он изворотлив, он лукав. Он старается найти такой путь, где он может претендовать на добро и вместе с тем наслаждаться всеми удовольствиями, которые предоставляет зло.

Я слышал о епископе, который сидел в исповедальне, а молодая красивая женщина пришла исповедоваться. Она сказала: «Отче, меня изнасиловали – и не один раз, а трижды за ночь». Епископ сказал: «Но если тебя изнасиловали, тебе незачем исповедоваться. Человек, который насиловал тебя, должен исповедоваться. Ты же не совершила никакого греха».

Женщина сказала: «Вы не понимаете. Я наслаждалась этим – вот почему я должна прийти на исповедь и молить Бога о прощении; так или иначе, я могла бы сделать что-нибудь, чтобы не быть изнасилованной. Меня изнасиловал трижды за ночь один и тот же мужчина, а я не вопила и не кричала. Я испытывала удовольствие от этого».

Отец сказал: «Это случай очень серьезный. Перейди на эту сторону комнаты, потому что ты должна объяснить мне точные детали того, что сделал тот мужчина. Похоже, он просто дьявольское отродье».

Потом отец поцеловал молодую девушку и спросил: «Делал он так?»

Девушка сказала: «Да, отче».

Тот сказал: «Он и впрямь дьявол». Он принялся играть с ее грудями и спросил: «Делал он и это тоже?»

Девушка ответила: «Да, отче». И отец сказал: «Такой человек должен быть приговорен к аду! А он велел тебе раздеться?» Девушка ответила: «Да, отче».

Тот сказал: «Такой человек заслуживает вечного адского огня! Разденься».

Отец предался с ней любовным утехам, а затем спросил: «Он делал и это тоже?» Девушка ответила: «Да, отче».

Тот сказал: «Пусть этот человек придет ко мне в исповедальню. Он должен исповедаться».

Но девушка сказала: «Он сделал еще одну вещь».

Отец воскликнул: «Как?! Еще одну?»

Девушка сказала: «Он наградил меня еще и гонореей. Я же говорила вам, это действительно очень дурной человек».

Ваши так называемые добрые люди продолжают совершать во имя добра всевозможные злые дела – так и должно быть. Это не их вина. Они были воспитаны ошибочным учением. Им велели делать это, делать то, но никто и никогда не погружался глубоко в их психологию – зачем они делают это? Где глубокий корень их дурных действий? И если этот корень не отрезан…

Человек по своей природе, в сущности, добр. Тебе лишь нужно удалить дикие сорняки, которые выросли в этой природе. Медитация – вот единственный способ убрать все зло без больших усилий, и тогда то, что остается, и есть добро. Тогда, что бы человек ни делал, ему не нужно задумываться, добро это или зло. Он просто делает это. Он испытывает глубокую гармонию с сущим и не может идти против этой гармонии.

Зло выступает против гармонии природы.

Оно творит диссонанс.

И только люди, которым неведома красота гармонии и радость гармонии, могут совершать злые действия. Но не говори им: «Делай это. Не делай то».

Я слыхал, что Бог первым делом спросил вавилонян: «Хотите заповедь?»

Те спросили: «Какую заповедь?»

Бог сказал: «Не гляди на чужую жену с дурным помыслом».

Вавилоняне сказали в ответ: «Это невозможно. Оставь свою заповедь при себе, потому что если красивая женщина проходит перед нами, то не имеет значения, чья она жена. Дурной помысел возникает сам собой. Мы не можем поделать ничего; прежде чем мы хоть что-нибудь подумаем, помысел уже есть».

Бог пришел к египтянам и спросил: «Хотите заповедь?»

Те сказали: «Сначала мы хотим знать, какую заповедь».

И Бог сказал: «Всегда делай добро».

Египтяне сказали в ответ: «Пойди и дай эту заповедь другим, потому что если кто-то делает нам зло, то как же нам защищаться? Глаз за глаз… если он творит зло, мы сотворим еще больше зла; только так мы можем исправить его. Если он творит зло, а мы продолжаем творить добро, мы будем сокрушены. Прости нас, мы не хотим твоей заповеди. Оставь ее себе».

Тогда Он отправился к Моисею и спросил Моисея: «А ты хочешь заповедь?»

Моисей спросил: «Сколько стоит?» Его не волновало, какая это заповедь. Главное – сколько она стоит.

Бог сказал: «Она не стоит ничего».

Моисей сказал: «Тогда беру десять!»

Если это бесплатно, то почему не взять десять? Вот откуда у евреев десять заповедей. Но среди них нет заповеди для медитации. Все они – только моралистические, поверхностные поучения.

Если ты способен бесхитростным умом и прямым поведением достичь высшего просветления, то это можно назвать деянием истинного человека силы. Все это попросту чушь. Это просто ставит вещи вверх дном.

Просветленный человек – это действительно человек силы; не власти над другими, а именно источник силы, и не той силы, которая господствует, порабощает, а глубинной крепости, выносливости, отваги. Это его собственный, внутренний источник. Он не имеет никакого отношения ни к кому другому. Это просто его сила, которая излучается повсюду вокруг него. Все, что он говорит, идет от той силы.

Тогда и поведение прямое, тогда и ум бесхитростный. Но невозможно сначала сделать ум бесхитростным и поведение прямым, а после этого сразу обрести высшее просветление.

Первым делом должно быть просветление, а все остальное – только побочный продукт. Чтобы росло дерево, прежде всего необходимы корни, хоть они и невидимы. Быть может, в этом и причина, почему мыслители упускают основной момент: корни невидимы, но, если они есть, дерево начинает расти. Появляется листва, прекрасная зелень, появляются цветы – психоделические, разноцветные, – появляются плоды, которые могут стать превосходным питанием; но все это появляется благодаря скрытым корням.

Обратное не верно: если сначала ты подвешиваешь несколько цветков и плодов, добавляешь немного листвы, связываешь все это вместе – и надеешься, что потом вырастут корни, – ничего не выйдет, не таков путь природы. Но именно этому научили людей: сначала стань добрым, сначала стань моральным, сначала следуй определенной дисциплине, – а затем ты достигнешь просветления, и просветление даст тебе великую силу.

Просветление само по себе есть сила.

Но оно должно прийти первым, оно не может быть вторым.

А все остальное последует.

Просветленный человек не может поступать неправильно, не может творить зла. Каждое его дыхание служит добру, каждое его действие служит божественному. Сам он полностью отдался целому – предоставляя целому использовать его как угодно.

Вот различие между моралью и религией: религиозный человек морален, но моральный человек не религиозен.

Моральный человек – это всего лишь лицемер.

А проблема возникла из-за того, что мы видели таких просветленных людей, как Гаутама Будда, но нам не видимо их просветление. Их корни скрыты. Мы видим их поступки, их плоды, их цветы, их листву. И по естественной логике ума, если мы принимаемся за те же самые действия, что и они, то мы, значит, тоже станем просветленными.

Ты видишь логическое заблуждение, но выглядит оно вполне разумным… Будда ест один раз в день, поэтому и ты ешь один раз в день; у Будды одежда состоит из трех частей, поэтому и твоя одежда только из трех частей; Будда никогда не пользуется никаким транспортом, всегда ходит пешком от селения к селению, поэтому и ты всегда ходишь пешком. Ты можешь сымитировать каждое действие Будды без труда, ты можешь повторить его слова точно таким же тоном, как он произносит их, но все же ты не станешь просветленным, потому что упущены корни. И проблема корней в том, что они всегда скрыты, это – тайна.

Поэтому буддисты вот уже двадцать пять столетий беспрерывно имитируют, христиане имитируют Христа, и то же самое можно сказать об остальных религиях. Все они создали великих имитаторов, но внутри эти имитаторы точно так же заурядны и непросветленны, как первый встречный. Они берутся за дело не с того конца.

Заботы, которые приходят к тебе из всех времен, есть лишь в настоящем… Это предложение он, очевидно, заимствовал у кого-то просветленного, потому что не сумел бы придумать его сам. Это очень содержательное предложение.

Заботы, которые приходят к тебе из всех времен, есть лишь в настоящем: если ты можешь понять их прямо сейчас, то эти заботы немедленно рассеются, как рассыпается черепица или тает лед. Если же ты не понимаешь прямо сейчас, то еще пройдешь через неисчислимые эпохи, а все по-прежнему будет как и было. Эта истина справедлива с древнейших времен и не изменилась ни на волосок.

Вот эти слова не могут исходить от учителя. Акцент на сейчас и скрытый за этим смысл безмерно великолепны. Он говорит, что, быть может, ты и совершил тысячи преступлений в прошлом, – но прошлого больше нет. Только воспоминания о прошлом остались в твоем уме. Быть может, ты и задумывал совершить много преступлений и зла в будущем – но они только в уме. Теперь они все – твое прошлое, твое настоящее, твое будущее – все в настоящем мгновении.

Это самое потрясающее изречение. Оно означает, что тебе не нужно избавляться от своего прошлого, совершая добрые поступки. Оно означает, что тебя не нужно наказывать за твое прошлое – потому что это было бессознательное действие. Ты не осознавал. Если ты способен осознать прямо сейчас, то все, что было тяжким грузом для тебя, растает подобно льду. Теперь нет вопроса о том, чтобы делать добро, и нет вопроса о том, чтобы делать зло. Теперь остается одно: достичь глубокого понимания настоящего момента, осознать настоящий момент.

А это и есть медитация. Она не заботится о прошлом, она не заботится о будущем; она просто становится колонной света в настоящем. Внутри такой колонны света в настоящем все прошлое и будущее попросту исчезает. Они не имеют никакого действительного существования.

Это так, как будто ты проспал всю ночь, совершая хорошие поступки и дурные поступки – иногда убегая с женой соседа, иногда становясь святым, – но утром, проснувшись, ты знаешь, что ничего такого не сделал. То было всего лишь сновидение, которое создало все эти грезы.

Для человека понимания все, сделанное тобой, делалось в бессознательном состоянии; и единственный путь – это просто становиться сознательным, и ты пробудишься. А все твое прошлое исчезнет, точно как исчезают грезы, когда ты пробуждаешься. Такое изречение, несомненно, могло быть почерпнуто только из источника просветления.

Дела мирской суеты подобны звеньям цепи, связанным одно с другим без перерыва. Если ты способен порвать с ними, сделай это немедленно! Вот почему я говорю, что он замесил хорошую мешанину. Он дурачил даже императоров своей мешаниной.

Время от времени он пользуется словами какого-нибудь просветленного. Но в то же время продолжает собирать всевозможные советы от учителей, которые собрали их от других. И все это настолько перепутано одно с другим, что очень трудно произвести четкое разделение.

Я хочу взять все целиком; ведь я мог бы вырезать всю бессмыслицу и оставить только то, что истинно. Но я хочу дать тебе определенное видение – чтобы ты различал, исходит ли это от источника просветления или это просто интеллектуальная гимнастика.

Поскольку ты привыкал к ним с безначальных времен и дошел до того, что они сделались совершенно обычными, то, если ты не вступаешь в борьбу с ними, со временем, при твоем неведении и неосознании, они войдут глубоко внутрь тебя. И в итоге, в последний день своей жизни, ты не сможешь ничего поделать с ними…

Видишь, как он забывает сам себя? Если это может быть сделано сейчас, за одно мгновение осознавания, то почему ты не можешь сделать этого в момент смерти? Это тоже будет сейчас и в одно мгновение.

И это легче будет делать в то время, чем сейчас, потому что сейчас ты можешь отложить на завтра. Когда смерть стоит перед тобой, нет и вопроса об отсрочке; тебе приходится или сделать это, или не делать этого. А кому захочется уносить все свои кошмары с собой?

Да Хуэй сам стал просветленным всего за минуту перед смертью. Смерть может быть огромной помощью, она может быть замаскированным благословением, потому что там уже нет будущего, нет завтра. Ты не можешь сказать: «Сегодня я занят, завтра я буду медитировать». Тебе придется бросить все дела. Теперь единственно важная вещь – это быть готовым и осознающим, избавиться от всего своего прошлого и двигаться в смерть – невинным, чистым, ясным, необремененным. Тогда ты не умираешь; ты вступаешь в вечную жизнь.

Но Да Хуэй говорит как мыслитель, как учитель: И в итоге, в последний день своей жизни, ты не сможешь ничего поделать с ними.

Ничего не нужно делать. Если человеку надо лишь осознать, он может осознать в любое время, будет ли смерть в следующий миг или нет. Но смерть может стать великим побуждением, чтобы сделать это немедленно. Одна только мысль о «завтра» заставляет тебя говорить: «Все в порядке, нечего спешить. Не сегодня, так завтра», – а завтра никогда не наступает. Это всегда сегодня. И ты приучаешься откладывать на завтра.

Смерть заставляет тебя впервые осознать, что теперь уже нет завтра. Если ты хочешь достичь осознания, достигай. И шок смерти помогает осознаванию.

Многие люди в минуту смерти становятся просветленными, хотя их просветление и остается неизвестным, потому что после него они просто умирают. Их просветление не поможет больше никому, потому что на это уже нет времени, но все же это великолепно – им удалось это хотя бы для самих себя.

Если ты хочешь избежать ошибки на закате своей жизни, то начиная с этого момента, всякий раз как ты что-нибудь делаешь, не давай себе поскользнуться. Он продолжает прыгать то вверх, то вниз. Те несколько предложений были абсолютно верными. Теперь опять он приходит к действию. Если ты собьешься с пути в своих нынешних действиях, то невозможно будет не сбиться с пути, когда ты станешь перед лицом смерти.

Медитация – это вовсе не вопрос действия.

Медитация – это вопрос пробуждения.

Теперь то, что он говорит, абсолютно применимо к нему – он повторяет хорошие слова, он повторяет писания. Может быть, он поклоняется Будде, будучи буддийским монахом. То, что он говорит, похоже на его собственный опыт.

Это верно. Миллионы людей в мире делают то же самое – христиане они или евреи, индусы, буддисты или джайны – это не имеет никакого значения. Это одни и те же люди. Когда они в храме, они притворяются религиозными.

Такая одночасовая религия не поможет, потому что двадцать три часа аннулируют ее постоянно. В двадцать три раза дольше они нерелигиозны. Эта одночасовая религия – просто самообман.

И смотри, как он продолжает путать. Санскритское слово «кшама» не означает раскаиваться в проступках. Кшама означает прощение, прощение других и прощение себя тоже – прощение, потому что ты был бессознателен и другие бессознательны. Это прощение даст тебе некоторое осознание.

Каждый год у джайнов есть день, Кшамавани, день прощения, когда даже враги должны встретиться друг с другом и простить друг друга. И чудо состоит в том, что после того, как этот день прошел, враги по-прежнему враги; ничего не произошло, это только ритуал.

Мы можем создать ритуал из чего угодно великого. Ты наступаешь кому-то на ногу и говоришь: «Прошу прощения». Ты на самом деле подразумеваешь это или это всего лишь социальная условность? Да, это делает жизнь спокойной, но это не исходит из самого твоего существа. Ты даже и не думаешь об этом.

Но, безусловно, он подхватывает предложение, которое услышал не от обычных учителей: Оно означает «отрезать непослушный ум». Ты можешь заметить противоречие. О человеке, живущем в раскаянии, не может быть сказано, что он «отрезал свой ум».

Раскаяние – это всегда по поводу прошлого. Это чувство вины: «Я поступил неправильно».

«Отрезать ум» означает, что прошлого больше нет: «Это была темная ночь, и я был без сознания. Все, что происходило, было только моим сном; теперь у меня нет никакой связи с этим старым прошлым». Когда нет никакой связи с умом – это значит, что нет никакой связи с прошлым.

Твой ум – это твое прошлое.

Все прошлое постоянно собирается в уме. Отрезая от себя ум, ты отрезаешь свое прошлое и начинаешь заново, как новую тетрадь.

Это и есть то, что сказали великие мастера: умирай каждый миг для прошлого и возрождайся для нового, для свежего, для того, что приходит; умирай каждый миг, потому что прошлое создается каждый миг.

Ваше настоящее все время становится прошлым – зачем же продолжать собирать ненужный груз? Лучше каждый миг продолжай отрезать себя от прошлого. Не носи на себе никаких вмятин из прошлого, оставайся доступен и открыт будущему. Скоро будущее тоже станет прошлым.

В тот самый миг, когда что-нибудь становится прошлым, отрезай себя от него. Тогда ты сможешь умереть совсем как невинное дитя; тогда твоя смерть будет точно как рождение: нет прошлого, невинный ум.

А это и есть правильная смерть, потому что это не окончание жизни, но начало более великой жизни – она не будет упакована в тело, а будет рспространена по всему сущему: ты будешь танцевать в деревьях, ты будешь улыбаться в цветах и сиять в звездах. Твоя свобода будет тотальной, и у тебя не будет никаких границ.

Раз уж ты отрезал его, то никогда не возобновляй; раз ты раскаялся, то не совершай порочных деяний снова – в этом смысл раскаяния, согласно нашему Будде.

Он не знает Будду.

Будда не учит раскаянию; он просто учит осознаванию.

Раскаяние – это опасная техника. Точно как католическая исповедь. Каждая религия ухитрялась создать некую дешевую замену, так чтобы каждый мог ею пользоваться и чувствовать себя хорошо. Ты идешь в церковь, ты исповедуешься священнику и думаешь, что ты освобожден. Теперь священник расскажет Богу, и ты прощен. Но на самом деле, когда ты выходишь из исповедальни, ты снова готов совершать те же поступки. Никаких трудностей. На следующей неделе ты сможешь снова исповедаться. Индуисты ходят к Гангу для омовения. Каждые двенадцать лет огромное собрание – быть может, величайшее в мире – происходит в Праяге. Индуисты со всей страны, и даже из-за рубежа, запросто приходят туда, чтобы окунуться в Ганг: считается, что в миг, когда ты погружаешься в Ганг, все твои грехи, даже все твои дурные деяния – смываются.

Я ходил к Праягу множество раз, но никогда не погружался в Ганг. Я люблю плавать, и я плавал во многих реках, но никогда в Ганге. Я обычно просто стоял там с семьей. Домашние говорили: «Странно: ты так любишь плавать, ты всегда ходишь на реку, когда бываешь в других городах, а здесь, где вся страна приходит окунуться…»

Я отвечал: «В этом-то и причина. Столько грехов плавает здесь, где столетиями люди окунаются. Это очень опасно. Я стараюсь держаться подальше от этого места, потому что если их грехи действительно отмыты здесь… насколько нам известно, не меньше десяти тысяч лет миллионы и миллионы людей смывают здесь свои грехи. Это самое грязное место во всем мире. Я не могу войти туда».

Один человек был сильно шокирован – ведь он всегда хвастался, что живет возле Ганга и окунается в него каждый день. Я сказал ему: «Ты идиот. Каждый день! Ты, наверное, собрал столько грехов, что теперь и сам Бог не сможет помочь тебе».

Он сказал: «Но никто же не думал об этом».

Я сказал: «А кто вообще думает? Люди просто продолжают делать то, что делают другие. А ты – доктор, образованный человек, хорошо известный в своем кругу, – ты-то не должен быть так суеверен и глуп. Если грехи можно отмывать в Ганге, то это просто означает, что ты снова готов совершать грехи. В чем тогда проблема? Продолжай, совершай столько грехов, сколько тебе захочется. Ганг вон там – иди и окунайся».

До чего же ловко эти религиозные священники эксплуатируют людей, давая им надежду, обучая их простым трюкам, чтобы обманывать даже Бога.

Когда тебе нечего делать, ты должен сидеть спокойно и удерживать ум от расползания, а тело от колебаний. Если твоя практика по совершенствованию продлится достаточно долго, естественно, тело и ум успокоятся и ты обретешь некоторую направленность в пути. Благодаря совершенствованию безмятежности и неподвижности и в самом деле унимается смятенное, распыленное фальшивое сознание у существ, одаренных чувствительностью; но если ты цепляешься за безмятежную неподвижность и считаешь ее окончательным результатом, то ты – в тисках извращенного «безмолвного озарения» чань.

Эта небольшая школа безмолвного озарения – одна из высокоразвитых методологий по осознанию, но Да Хуэй не принадлежит к этой небольшой линии озаренных людей.

Ум всегда замышляет что-то делать.

Когда ты делаешь что-то, ум питается этим. Когда ты не делаешь ничего, ум начинает умирать.

Ум почти как велосипед. Если ты нажимаешь на педали, велосипед продолжает движение. Если ты прекращаешь жать на педали, он может проехать несколько футов по инерции, но в конце концов он должен рухнуть. Уму требуется беспрерывная деятельность. Делать что-то – это и есть педалирование, которое поддерживает деятельность ума.

У школы «безмолвного озарения» чань, против которой постоянно высказывается Да Хуэй, качество гораздо выше, чем Да Хуэй может понять. Эти люди просто сидят молча. Они не делают ничего – ни хорошего, ни плохого. Они просто не делают ничего. Если кто-то предлагает пищу, они могут взять ее; если никто не предлагает пищи, они остаются голодными, но они не делают ничего с этим.

А сущее так сострадательно, что, если некий человек просто сидит молча, он создает поле безмолвия вокруг себя. Кто-то обязательно притягивается к нему. Никакой адепт «безмолвного озарения» чань не умирал от голода или холода. Кто-то приходил укрыть его, кто-то приносил пищу, кто-то приносил воду. Ни один человек из этой родословной не умер; и они достигли высочайших вершин озарения.

Кажется, Да Хуэй испытывает некоторую зависть из-за того, что эти люди не делают ничего и все же им поклоняются. Эти люди не делают ничего; все же их считают живыми буддами. Его собственные наклонности – это моральные деяния, добрые деяния, служба людям. Он интеллектуал. Но, кажется, прежде чем умереть, он устал от своего интеллектуального подхода, потому что так и не обрел ничего.

В последний момент своей жизни он, очевидно, понял, что растратил жизнь попусту, скитаясь в пустыне, где ничего не растет. Это понимание в один миг изменило весь его характер, все его существо. Всю свою жизнь он был только учителем, но умер он как мастер. Если бы он прожил немного дольше, то, возможно, попросил бы прощения у людей, которые принадлежали к «безмолвному озарению» чань. Мы не знаем. Быть может, в глубине своего существа он и просил прощения.

Но он выглядит завистником; вот он учит, он делает добро, он служит людям; он идет от города к городу, приводит людей к стопам Гаутамы Будды, – а эти просто сидят молча. У них нет никаких записей, потому что они не говорят ничего. Все их существо – вот их высказывание. Они сами и есть будды. Зачем им распевать имя Будды, зачем им поклоняться Будде, зачем им ходить к храму Будды?

Моя симпатия – не с Да Хуэем. Моя симпатия – с теми людьми «безмолвного озарения» чань. Они – самая соль земли.

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 4. Доверие

Возлюбленный Мастер,

За чужой лук не берись

Активно старайся очистить свой ум, тогда ты не собьешься с пути; если ты не собьешься с пути, правильное осмысление возникает само собой. Когда правильное осмысление возникает само, внутренняя истина адаптируется к явлениям; когда внутренняя истина адаптируется к событиям и вещам, события и вещи сливаются со своей внутренней истиной. Когда явления сливаются со своей внутренней истиной, ты накапливаешь силу; когда ты чувствуешь накопление, это дает тебе власть для изучения пути. Достигая власти, ты накапливаешь неограниченную силу; накапливая силу, ты приобретаешь неограниченную власть.

Эти вещи могут быть усвоены блистательными, сообразительными людьми, но, если ты полагаешься на свою блистательность и остроту ума, тебе не удастся продержаться долго. Легко проницательным и смышленым людям войти, но трудно удержаться. Это из-за того, что обычно их вхождение не очень глубоко и власть ограничена. Стоит разумным и сообразительным услыхать, как духовный друг касается этого вопроса, как их глаза немедленно оживляются и они уже пробуют достичь понимания с помощью своего различающего интеллекта. Подобные люди сами создают себе помехи и никогда не достигнут момента пробуждения. «Когда дьяволы извне накличут беду, этому еще можно пособить»; но эта опора на интеллектуальное различие держится лишь до поры до времени: «Когда собственная семья создает бедствие, то его уже не отвратить». Вот это и подразумевал Юн Цзя, когда сказал: «Потеря богатства дхармы и утрата добродетели – все это берет свое начало от различающего интеллекта ума».

Концептуальное различение ума

Заграждение пути умом и его концептуальным различением – хуже, чем ядовитые змеи и свирепые тигры. Почему? Потому что ядовитых змей и свирепых тигров можно избежать, в то время как разумные люди делают концептуальное различение ума своим домом, так что нет ни единого мгновения – ходят они, стоят, сидят или лежат, – чтобы они не имели дел с ним. С течением времени, не видя того и не отдавая себе в том отчета, они становятся одним целым с ним – и не потому, что они хотят этого, а потому, что с безначального времени они придерживались этой единственной маленькой дороги, пока она не стала укатанной и привычной. Хоть они и видят ее временами и желают сойти с нее, однако они не могут. Потому-то и говорится, что ядовитых змей и свирепых тигров еще можно избежать, но от концептуального различения ума вам, поистине, сбежать некуда.

Огромная проблема таких людей, как Да Хуэй, – это их собственный интеллект. Даже если они высказываются против интеллекта, это не что иное, как их собственный интеллект. Интеллект способен вызывать иллюзию того, что ты выходишь за пределы интеллекта, но эту иллюзию легко обнаружить.

То, что Да Хуэй говорит в этих сутрах, он, очевидно, услыхал из верного источника. Но сам он только интеллектуал; поэтому все, что проходит через его интеллект, изменяет свою форму. Эта перемена так неуловима, что, если человек не стал просветленным сам, он никогда не заметит, где интеллект обманул его.

Прислушайся к тому, что он говорит: Активно старайся очистить свой ум. Кто ты? Знаешь ли ты самого себя как нечто отличное от ума? Если ты знаешь самого себя как нечто отличное от ума, то ум уже очищен. Вопрос о том, чтобы активно стараться очистить свой ум, не возникает. Ум есть, потому что тебя нет; ты крепко спишь, ты не бдителен. Темнота есть, потому что ты не принес ни единой свечи, – а всего лишь небольшой свечи достаточно, чтобы рассеять огромную темноту. Вот как ум превратно истолковывает – и тем не менее чувствует, что ты идешь по верному пути.

Просветленный человек может сказать тебе: «Рассей всю темноту». Но единственный путь рассеять темноту – это принести свет. Интеллектуал поймет, что разгонять темноту означает бороться с темнотой, выбрасывая ее из дома. Но разве удастся тебе опорожнить свою комнату от темноты, просто вынося ведра, наполненные темнотой? Единственным, чего ты достигнешь, будет чудовищное расстройство, усталость, отвращение ко всей этой затее. Но если бы у тебя было понимание того, что это не от ума, но из-за его пределов… Такое понимание приходит только благодаря медитации, а этот человек не говорит о медитации вообще.

Только благодаря медитации твой внутренний свет, который бездействовал, становится вдруг активным и живым. Это вечный источник света. Раз есть свет, темнота сама собой рассеивается. Даже сказать «рассеялась» – неправильно, потому что темноты не существует: это только отсутствие света. У темноты нет собственного существования; поэтому с ней ты ничего сделать не можешь. Всякий раз, как ты хочешь заняться темнотой, тебе придется делать что-то со светом. Если тебе нужна темнота, выключи свет. Если тебе не нужна темнота, включи свет. Но ты можешь действовать только со светом, потому что свет имеет позитивное существование. Темнота – это просто отсутствие света; и таково же состояние нашего ума.

Ум – это твое отсутствие. В момент, когда ты присутствуешь, ума нет.

Поэтому абсолютный акцент всех будд всех веков был вот таким: «Приди к сознанию, стань присутствием, и уже не будет места для ума и всех его составляющих: алчности, гнева, заблуждения, грез, галлюцинаций, амбиций – всей этой груды».

Если ты начинаешь слушать таких людей, как Да Хуэй, и работаешь в соответствии с их идеей, ты попадаешь во все большую и большую неразбериху. Он говорит: Активно старайся очистить свой ум. Он дает тебе неверное направление без малейшего намерения повести тебя по неверному пути. Но намерения не существенны. Существенно, в истинном ли направлении дано указание.

Ничего не может быть сделано непосредственно с помощью ума.

Он говорит: «Активно старайся очистить свой ум, тогда ты не собьешься с пути»; но первое условие не может быть исполнено. Ты будешь двигаться неправильно все время. Но он допускает, что первое условие можно осуществить.

Ни один просветленный никогда не говорил, что ты можешь делать что-нибудь непосредственно с помощью ума, но, допустив такую идею, он продолжает и продолжает… тогда ты не собьешься с пути; если ты не собьешься с пути, правильное осмысление возникает само. Опять-таки, это осмысление.

Медитация – это не осмысление.

Медитация – это состояние не-ума.

Осмысление – это все еще разумность. Ты можешь быть очень разумным – это не означает, что ты знаешь медитацию. Великий современный британский философ Джоад был глубоко взволнован идеями Георгия Гурджиева и его ученика, доктора философии, Успенского. Он был болен, когда читал книгу Успенского об учении Гурджиева. Он был одним из великих философов века.

Джоад говорил одному из своих друзей: «Я слыхал, Успенский в Лондоне, но я не в достаточно хорошем состоянии, чтобы пойти и поговорить с ним. Доктора велят мне отдыхать в постели. Но я не могу ждать, потому что, может быть, я просто отсчитываю свои последние дни, любой день может стать последним. Сходи к Успенскому и объясни ему мое положение… и если он сможет прийти, это будет очень любезно с его стороны. Я хочу поговорить с ним, потому что мне не понятно, что такое не-ум. За пределами ума я не могу помыслить ничего».

Джоад всю жизнь работал умом, и он знал, что такое ум, но он никогда не выходил за его границы. «На самом деле, – говорил он другу, – люди, которые идут за пределы ума, отправляются в приют для умалишенных. Мы говорим, что сумасшедшие люди не в своем уме! А этот странный человек, Гурджиев, продолжает говорить о не-уме. Пойди и уговори Успенского! Быть может, зная мое имя, он придет».

Успенский пришел, и Джоад сказал ему: «Я не могу понять вообще, что такое этот не-ум. Я могу понять ум, я могу даже понять осмысление, но не-ум просто за пределами моего восприятия».

Успенский сказал: «Это самое простое дело. Я сижу здесь. Вы просто закройте глаза и помните одну вещь: все, что проходит перед вашим внутренним взором, есть ум, а присутствие, перед которым проходит ум, есть не-ум».

Джоад еще никогда не делал ничего подобного. Он закрыл глаза… полчаса прошло, час прошел, а его лицо выглядело так спокойно, так безмятежно. У Успенского было еще одно свидание, поэтому он разбудил его и сказал: «Прошу прощения, что беспокою вас, – вы ушли действительно глубоко».

И Джоад сказал: «Я безмерно благодарен. Не могу выразить свою признательность… я никогда не думал о возможности наблюдать ум; это, несомненно, означает, что я не есть ум. Наблюдатель безусловно отличается от наблюдаемого. И вместо того, чтобы объяснять мне интеллектуально, вы дали мне само переживание. Оно было так прекрасно и так безмолвно. Эти последние дни в постели мне нечего больше делать. Я собираюсь продолжать наблюдать свой ум.

Возможно, Гурджиев прав, и возможно, восточные мистики правы. А для меня это самое подходящее время. Если я могу отправиться из ума внутрь самого себя, в мое свидетельствование, в мое наблюдение, – которое они называют не-ум, – быть может, я уйду из жизни, не чувствуя, что жил бессмысленно».

Всего через десять дней он умер. Но перед смертью он продиктовал секретарю небольшое заявление для Георгия Гурджиева и Успенского.

Он сказал: «Я умираю с великой признательностью – вы показали мне путь. Теперь смерть не имеет значения, теперь ничто не имеет значения. Я вкусил нечто от запредельного, от вечного. Ум был барьером. Я полагал, что ум – это все, что мы имеем, и никогда не думал, что ум – просто инструмент, подобный любому другому инструменту».

У тебя есть характер, у тебя есть руки, у тебя есть ноги; если твоя рука отрезана, это не значит, что ты уничтожен. Ты больше чем полная сумма твоих частей, – таков смысл не-ума. Ты не арифметическая сущность, ты духовное существо.

Мне хочется повторить, так, чтобы ты запомнил это: ты больше чем полная сумма твоих частей, а то, что больше полной суммы своих частей, и есть твое настоящее существо. Машина – не более чем полная сумма; машина в точности равняется полной сумме ее частей.

Только жизнь больше, чем ее полная сумма. И когда жизнь становится сознательной, это еще больше.

А когда жизнь становится абсолютным озарением, это ошеломляюще больше. Полная сумма твоих частей остается далеко позади, это совсем маленькая, крошечная вещь.

Ты становишься таким же бескрайним, как само небо.

Но Да Хуэй все еще не понимает. Он по-прежнему говорит как мыслитель. Когда правильное осмысление возникает само, внутренняя истина адаптируется к явлениям; когда внутренняя истина адаптируется к событиям и вещам, события и вещи сливаются со своей внутренней истиной. Когда явления сливаются со своей внутренней истиной, ты накапливаешь силу.

Это тоже должно быть понятно. Сила в устах Да Хуэя – это не та же самая сила, о которой может вести речь Гаутама Будда.

Сила – согласно уму – это всегда власть над другими. Ум беспрерывно старается доминировать, порабощать, господствовать над другими, потому что у ума нет собственной силы. Вся его сила заимствована. Что такое власть премьер-министра любой страны? Просто голоса, которые он выпросил. Он на самом деле величайший нищий в стране. Вся его власть принадлежит людям; у него нет никакой собственной власти.

Поэтому когда ум говорит о силе, он говорит о политике, он говорит о господстве, он говорит о погоне за наживой; он говорит об увеличении твоей империи богатства, власти, престижа любым путем, о том, как ты можешь стать доминирующей фигурой.

Но сила, о которой говорит пробужденный, – это не власть над другими. Он говорит об этом как о внутреннем взрыве, подобном атомному взрыву. Это не та сила, которая приходит извне; это сила, которая скрыта глубоко внутри атомной клеточки. Из-за того что атом взорвался, сила распространяется повсюду.

Очень странная информация попала ко мне на днях… Японский ученый все время вел наблюдение, изучая эффекты атомной энергии и ее радиации внутри и вокруг Хиросимы и Нагасаки. Сорок лет прошло с тех пор, как там произошел атомный взрыв, когда была сброшена атомная бомба на Нагасаки и Хиросиму. Этот ученый рисковал своей жизнью; никто не приходил в Хиросиму, потому что все там наполнено радиацией, но он отправился туда и прожил несколько недель, просто чтобы увидеть, какой эффект может иметь радиация.

А когда он возвратился, то преподнес огромный сюрприз своим коллегам-ученым. Он выглядел на десять лет моложе и здоровее, чем когда-либо.

Все они были поражены, потому что никто не думал… всегда полагали, что радиация убивает, но он обнаружил, что радиация убивает только в определенном большом количестве. Это вопрос степеней. В малых количествах она может помочь уничтожить болезнь, дать человеку более долгую жизнь, сохранять его молодым до самой смерти. Теперь он изготовил небольшую керамическую бумагу с очень малой радиационной дозой в ней. Он считает, что достаточно держать это в своей комнате, чтобы оставаться здоровее и моложе!

Я всегда говорил, что энергия нейтральна: то, что может разрушать, может также и созидать; мы просто должны выяснить, как она разрушает и как она созидает. Этот японский ученый сослужил громадную службу грядущему человечеству: если нации согласятся и если их глупые политики не помешают этому, всю атомную энергию и ядерное оружие, которое они собрали, можно поставить на службу жизни – принести больше здоровья миру, рассеять болезни, рассеять голод, рассеять старость, дать человеку жить дольше и оставаться моложе.

Сила атомной бомбы – это не сила, приходящая извне; это сила атома, который был бездействующим, спящим и был пробужден. Если это возможно через атом – который есть частью электричества, всего лишь небольшой частицей, – то что же возможно, если мы взорвем живую сущность человека? Небольшая частица его сознания, если она взрывается, принесет очень много света и очень много энергии.

Возможно, мистики, которые всегда говорили о силе, говорили о силе, которую они чувствовали внутри себя. Она не имеет ничего общего с чьим бы то ни было доминированием. Их сила использовалась как сострадание, их сила использовалась для осыпания цветами других людей. Их сила не использовалась ни для какой разрушительной цели на службе смерти.

Но само слово «сила» опасно, потому что обычно его ассоциируют с политикой. Когда Да Хуэй пользуется словом «сила», он не понимает, что мистики использовали его в другом смысле, совершенно противоположном. Он говорит: Когда явления сливаются со своей внутренней истиной, ты накапливаешь силу; когда ты чувствуешь накопление, это дает тебе власть для изучения пути. Достигая власти, ты накапливаешь неограниченную силу; накапливая силу, ты приобретаешь неограниченную власть. То, как он говорит, ясно показывает: неограниченная власть – над кем? Зачем этот акцент на власти?

Сила, исходящая из медитации, не приходит как власть. Она приходит, будто цветы осыпают вас; она приходит как благоухание, она приходит как любовь, она приходит как сострадание. Она внезапно приводит все великие качества и все великие жизненные ценности к их цветению. Это весна вашего сознания. Все вдруг становится зеленым, все становится прохладным; ветерок наполняется ароматом, потому что ты взрываешься цветами, которые невидимы для глаза. Но те, у кого есть сердце и смелость открыться этому, будут, несомненно, чувствовать эту весну. Они почувствуют ее песню, они почувствуют ее танец.

Но слово «власть» не должно использоваться. Оно ассоциируется с дурными людьми – они запятнали его.

Эти вещи могут быть усвоены блистательными, сообразительными людьми… – и сам он не кто иной, как блистательный, сообразительный человек, – но если ты полагаешься на свою блистательность и остроту ума, тебе не удастся продержаться долго. Легко проницательным и смышленым людям войти, но трудно удержаться. Это из-за того, что обычно их вхождение не очень глубоко и власть ограничена. Стоит разумным и сообразительными услыхать, как духовный друг касается этого вопроса, как их глаза немедленно оживляются и они уже пробуют достичь понимания с помощью своего различающего интеллекта.

Да Хуэй понимает неправильно. Ум обладает только одной силой, и это различающий интеллект; у него нет другой силы. Благодаря своему различающему интеллекту ум очень полезен в науке – и абсолютная помеха в духовном росте. Здесь не нужен никакой интеллект. Все, что тебе необходимо, – это глубокое доверие к сущему и глубокое благоговение перед жизнью.

Интеллект никогда не доверяет, он всегда сомневается. Духовному росту сомнение препятствует больше, чем что бы то ни было иное, но как же тебе обрести доверие? Сомнение естественно для ума; доверие не принадлежит к уму. Как же тебе прийти к доверию?

Вот почему все духовные учения подчеркивают глубокую интимную связь с тем, кто идет впереди тебя. Тебе необходимо связаться с тем, кто уже пробудился. Само его пробуждение станет основанием, аргументом для тебя, рассеет всякое сомнение и рассеет весь ум. Тебе надо войти в контакт с человеком, который живет как не-ум, который живет как безмолвие. Его безмолвие сияет. Оно заразительно.

Если ты приближаешься к такому человеку, то неизбежно попадаешь в сеть его лучащейся любви, его сияющего осознания. Только такое переживание создаст доверие в тебе, даст тебе почувствовать, что если это прекрасное цветение может произойти с одним человеком… и я тоже человек. Оно напомнит тебе о твоем собственном потенциале: нет нужды сомневаться; если этот человек может расцвести таким прекрасным цветком… я тоже человек.

Присутствие просветленного человека придаст тебе огромное достоинство, огромную гордость, которая не от эго… гордость оттого, что ты человеческое существо, наполненное потенциалом бытия будды.

И если доверие возникло в тебе, ты на пути.

Доверие – это другое название пути.

Сомнение – это название заблуждения.

Интеллект – это не что иное, как другое название сомнения. Сомнение – прекрасный инструмент для науки, но оно никак не поможет выйти за пределы ума. Чтобы выйти за пределы ума, тебе необходимо доверие, и доверие обладает своей собственной красотой. Сомнение не обладает красотой, оно уродливо. Оно не дает тебе целостности, оно всегда удерживает тебя в подозрении.

Как только доверие возникло в тебе – ты уже вне опасностей ума.

Но Да Хуэй не понял, хоть он и бывал то у одного мастера, то у другого; он побывал у многих мастеров. Возможно, это и вызвало в нем всю эту путаницу. Из тех многих мастеров некоторые могли быть просто учителями, другие, возможно, даже и учителями не были, а просто любили давать советы, независимо от того, знают ли они что-нибудь или не знают. Люди получают удовольствие, давая советы, потому что, советуя, они становятся выше тебя; ты невежествен, а они – знающие.

Я принимал участие в работе психологического отделения университета. В отделении было четыре других психолога, и все они практиковали психоанализ, а я не практиковал. Я никогда не верил ни в какого рода анализ, ни в какого рода психологию, потому что я вообще ничего не хочу делать с помощью ума. Но ты поразишься: они давали указания больным людям – а сами страдали от тех же проблем.

Я единственный был у них под руками, поэтому все они спрашивали меня: «Как быть вот с этой проблемой, она никогда не оставляет нас».

Я сказал: «Вы же великие психоаналитики; вы даете указания людям, вы помогаете людям».

Они сказали: «Не делай посмешища из нас! Мы знаем технику, мы изучили психоанализ, и мы советуем».

Но я сказал: «Если вы не можете следовать своему собственному совету, какое вы имеете право давать его кому-то другому?»

Я пересказал им древнюю суфийскую историю. Женщина очень переживала за своего маленького ребенка – у нее был только один ребенок, а муж умер. Она была богата, но утратила всякий интерес к жизни. Она жила лишь ради этого ребенка, и, безусловно, при таких обстоятельствах дети портятся; ребенок не ел ничего, кроме сладостей. Врачи говорили: «Это плохо, его здоровье будет испорчено». Но ребенок не слушался.

Женщина бывала у суфийского мистика, поэтому однажды она подумала: «Сын не слушается меня, но, возможно, он послушает мистика, это человек такой излучающий, что каждый, кто приближается к нему, оказывается под впечатлением».

Она взяла ребенка и сказала мистику: «Он не слушается никого. Врачи говорят ему, что его здоровье испортится, и я повторяю это ему каждый день. Вся его пища состоит только из сладостей; иначе он просто остается голодным. Это мой единственный ребенок, мой муж умер, и я живу только ради малыша. Я не могу видеть его голодным, поэтому мне приходится давать ему сладости, хорошо зная, что даю ему отраву: белый сахар – это белый яд. Вот я и привела его. Скажите ему что-нибудь! Вы человек божий, может быть, ваши слова окажут воздействие».

Мистик взглянул на ребенка. Он сказал: «Сын мой, я не в состоянии ответить тебе прямо сейчас, потому что сам люблю есть сладости. Возвращайся через две недели. Две недели я не буду есть сладостей – если справлюсь с этим. Только после этого я смогу советовать; а пока я неподходящее лицо для советов».

Женщина поверить не могла этому. Это могло оказаться даже опасным… Но на ребенка это произвело огромное впечатление. Он коснулся стоп мистика. Он сказал: «Меня водили ко многим людям; моя мать продолжает водить меня то к этому, то к другому мудрецу, и все они тут же принимаются советовать. Вы первый искренний человек. Я приду через две недели, и все, что вы скажете, я сделаю. Я доверяю вам».

Человек, который признается перед ребенком… «Вот сейчас у меня не подобающее состояние, чтобы советовать тебе, потому что мне самому нравятся сладости; поэтому за две недели я испытаю свой совет на себе, а тогда приходи. Если я не справлюсь, то скажу: прошу прощения, я не могу советовать тебе. Если же сумею удержаться, тогда скажу: «Не беспокойся, если удалось мне, старику, – ты так молод, так силен и так разумен – тебе тоже удастся. Только попытайся!»

Мать была в шоке. Если мистик скажет через две недели, что ему не удалось, то все дело кончено; тогда больше не к кому ей вести ребенка.

Через две недели они пришли снова. Мистик сказал: «Сын мой, это трудно, но здесь нет ничего невозможного. Мне удалось не есть сладостей две недели, и я обещаю, что больше я в жизни не прикоснусь к сладостям. Как ты думаешь, могу я советовать тебе? Только если ты позволишь мне посоветовать, я сделаю это».

Ребенок сказал: «Не нужно ничего говорить. Я получил послание. И я благодарю вас. Такой человек, как вы, который готов отказаться от сладостей на всю жизнь только ради того, чтобы посоветовать мне свое средство, заслуживает доверия. Я доверяю вам. Я тоже обещаю вам, что с этой минуты больше никогда не буду есть сладостей».

Я обычно говорил таким психологам: «Когда вы советуете другим людям, то задумываетесь ли хоть когда-нибудь, что совет исходит от человека, который сам страдает от той же проблемы?»

Так и наш Да Хуэй, очевидно, ходил к ученым людям, к знающим, к учителям всех сортов. Время от времени, возможно, он случайно встречал и пробужденного человека, мастера, мистика, и он брал из всех этих источников; поэтому время от времени у него встречается утверждение, которое кажется абсолютно верным. Но большая часть из собранного им – всевозможные клочки из источников, таких же невежественных, как и он сам; но они любили советовать, точно так же, как любил советовать и он.

Мне хочется, чтобы мои люди помнили это: никогда не советуйте, если это не ваш опыт. Во всем мире совет – это единственная вещь, которую каждый дает и никто не берет; так зачем беспокоиться? Каждый получает удовольствие, давая совет, но никто никогда не принимал его; поэтому каждый знает: совет предназначен для других – не для себя.

Мне хочется, чтобы мои люди запомнили: никогда не советуйте, если это не было вашим собственным достоверным переживанием. Тогда действительно вы можете просто сказать: «Это был мой опыт. Не обязательно это окажется верным и для тебя – можешь экспериментировать. Если ты чувствуешь, что это приносит больше гармонии в твою жизнь, больше радости, – можешь двигаться дальше. Если же чувствуешь, что это не приносит ничего… ведь индивидуальности так различны; то, что годится для меня, может не подойти тебе; то, что лечит меня, может быть просто ядом для тебя».

Человек абсолютно бдительный всегда заботится о том, какой совет давать, а какой не давать. Даже если он и дает совет, это всегда обусловлено – обусловлено экспериментом. Он предложит это только как гипотезу: «Попробуй немножко – возможно, это сработает. Если сработает – хорошо. Если не сработает, не продолжай. Мне помогло, это верно, но это не значит, что оно поможет всем на свете».

Люди различны; каждая индивидуальность уникальна, и каждой индивидуальности необходим уникальный путь, который соответствует ей.

Подобные люди сами создают себе помехи и никогда не достигнут момента пробуждения. «Когда дьяволы извне накличут беду, этому еще можно пособить»; но эта опора на интеллектуальное различие держится лишь до поры до времени: «Когда собственная семья создает бедствие, то его уже не отвратить».

Он дает хороший совет, но у него нет опыта. Я так уверен, что у него нет опыта, потому что столько предложений, столько сутр четко указывают на невежество.

Вот это и подразумевал Юн Цзя, когда сказал: «Потеря богатства дхармы и утрата добродетели – все это берет свое начало от различающего интеллекта ума».

То, что он говорит, правильно, но сам он не тот человек, который может сказать это. Все его понимание основано на интеллекте.

Утверждение Юн Цзя абсолютно справедливо: «Потеря богатства дхармы и утрата добродетели – все это берет свое начало от различающего интеллекта ума». Юн Цзя был просветленным мастером. Он говорит, что благодаря уму мир становится нерелигиозным; благодаря уму все великое исчезло. Это совершенная истина для Юн Цзя; это его собственный опыт. Но Да Хуэй только повторяет это. Слова прекрасны, предложение прекрасное – он собирает прекрасные цветы отовсюду.

Заграждение пути умом и его концептуальным различением – хуже, чем ядовитые змеи и свирепые тигры. Просто не верится, что человек говорит то, чего он не переживал! И он не вышел за их пределы.

Почему? Потому что ядовитых змей и свирепых тигров можно избежать, в то время как разумные люди делают концептуальное различение ума своим домом, так что нет ни единого мгновения – ходят они, стоят, сидят или лежат, – чтобы они не имели дел с ним. С течением времени, не видя того и не отдавая себе в том отчета, они становятся одним целым с ним – и не потому, что они хотят этого, а потому, что с безначального времени они придерживались этой единственной маленькой дороги, пока она не стала укатанной и привычной. Хоть они и видят ее временами и желают сойти с нее, однако они не могут. Потому-то и говорится, что ядовитых змей и свирепых тигров еще можно избежать, но от концептуального различения ума вам, поистине, сбежать некуда.

Все, что он говорит, – правильно, но он не правилен. Это нужно понимать ясно: неправильный человек может говорить правильные вещи, хотя правильный человек не может никогда сказать неправильную вещь. Для правильного человека сказать неправильную вещь невозможно, но неправильный человек очень даже может сказать правильные вещи, потому что это скрывает его неправильность. Это становится покрывалом для его невежества.

В мире миллионы учителей, священников, монахов, они принадлежат к разным религиям и к разным путям; все они повторяют прекрасные слова, но поскольку эти слова исходят от них, все они утрачивают всю красоту.

Те же слова говорили Заратустра, Лао-цзы, Иисус Христос, Гаутама Будда; одни и те же слова, но человек, который говорит, – не тот же. А те слова имеют значение, только если они поддержаны экзистенциально, живой индивидуальностью, стоящей за ними. Те слова живут, только если они исходят от живого источника. Поэтому – вот мое настояние: никогда не беспокойся об умерших святых, никогда не беспокойся о священных писаниях.

Старайся найти живого мастера.

Живой мастер вмещает в себе все писания и всех умерших святых. Все, что приходит к тебе через живого мастера, идет прямо в сердце.

Живой мастер никогда не делает промаха.

Замечательная история для окончания. В городе проходил карнавал, и Мулла Насреддин попросил всех своих учеников пойти с ним. Ему хотелось взять их на карнавал, чтобы научить нескольким вещам; таков был его обычный метод – брать своих учеников в реальные ситуации. Стоило им прийти, и вся толпа тут же заинтересовалась ими, потому что все знали: там, где появляется Насреддин, обязательно происходит что-нибудь интересное.

Он был там со своими пятьюдесятью учениками, они следовали за ним. Он зашел прямо в палатку, где люди ставили деньги; если они попадали стрелой в яблочко мишени, владелец палатки давал им втрое больше денег, а если промахивались, то теряли свои деньги. Многие люди пробовали, но это не так легко, если ты не лучник.

Мулла Насреддин пошел туда, поставил десять рупий на кон и взял лук и стрелу. Воцарилась глубокая тишина. Его пятьдесят учеников встали позади него, а огромная толпа смотрит и рассуждает: «Никогда мы не думали, что Мулла Насреддин тоже лучник. Ну-ка, посмотрим, что случится!» Он выстрелил, и стрела упала далеко за мишенью.

Все засмеялись! Он сказал: «Погодите!» Затем обернулся к своим ученикам и произнес: «Видите, вот это стрела человека слишком амбициозного. Он всегда промахивается, метит слишком далеко». Даже владелец палатки заинтересовался…

Насреддин взял еще одну стрелу, выстрелил, и стрела упала прямо перед ним. Опять люди засмеялись. Он сказал: «Да перестаньте же, идиоты! Я привел сюда моих учеников, чтобы научить их кое-чему». Он обернулся к ученикам и объяснил: «Смотрите, вот стрела человека нерешительного, ни то ни се: хочется или не хочется, умирать или не умирать? Из-за этого “или-или” ему постоянно не везет; он никогда не попадает в яблочко».

Люди притихли: «Он прав».

Он вынул третью стрелу. Владелец палатки тоже молчал: «У этого человека есть какие-то идеи, он не ошибается». А Мулла попал в «яблочко», забрал свой задаток – десять рупий – и потребовал еще двадцать.

«Что такое?!» – вскричал владелец палатки.

Мулла сказал: «Это стрела Муллы Насреддина: он никогда не промахивается. Давай сюда двадцать рупий!»

Люди смеялись, но владельцу палатки пришлось отдать двадцать рупий. Ученики тоже говорили: «Это уже слишком! Конечно, если бы он промахнулся снова, то опять нашел бы какое-то объяснение; это же просто случайность. Но он великий человек, в этом нет сомнения».

Он был в состоянии найти столько объяснений, сколько потребуется. Если ты продолжаешь стрелять, то однажды попадешь; а как только попадешь – это и есть стрела Муллы Насреддина.

Мулла Насреддин ушел со своими тридцатью рупиями и учениками. Он сказал: «Пойдемте насладимся сладостями, фруктами. Берите эти двадцать рупий. Оставьте мне десять, потому что только те десять принадлежат мне; остальные двадцать родились от хитрости».

Так называемые учители вроде Да Хуэя продолжают говорить, и среди стольких слов время от времени одна стрела попадает в цель. Но я хочу показать вам, как человечество было обмануто учителями.

Император Китая оказал почести Да Хуэю как великому чаньскому мастеру, великому дзэнскому мастеру, и с тех пор его признавали как великого мастера дзэн. Если император удостоил его титулом, кто же поспорит с этим?

Вот и теперь, почти тысяча лет миновала, и никто не поднимает вопроса, что это не слова человека просветленного. Главное – научить тебя некоторому осознаванию и ясности, так, чтобы когда ты слушаешь кого-то или читаешь что-то, ты почувствовал, исходит это от просветленного источника или от темного источника – от того, кто знает, как насобирать красивых слов, кто знает, как обманывать даже императоров. Но императоры – тоже человеческие существа – такие же, как и вы!

За тысячу лет даже люди дзэн не призвали Да Хуэя к ответу. Об этом тоже стоит задуматься. Каждая традиция продолжает защищать своих людей; правы они или ошибаются, дело не в этом. Дело в том, что они принадлежат своей традиции; они должны быть правы. Это запутало всю мировую атмосферу. Это вызвало такой беспорядок во всем человечестве – похоже, люди не заинтересованы в том, чтобы возрастало сознание человечества; они больше интересуются своей собственной линией, своим собственным наследием и доказательством того, что это правильно. Естественно, никто больше не вмешивается. Возможно, я единственный, кто продолжает поиски. Для меня безразлично, индуист этот человек, мусульманин, христианин, буддист, иудей или джайн.

По-моему, все человечество едино.

А все наследие прошлого есть ум.

Мне хочется сделать четкое различие на будущее, с тем чтобы всех, кто неправ, знали как неправых, а тех, кто прав – к какой бы традиции они ни принадлежали, – объявили правыми. По существу, говоря другими словами, мне хочется, чтобы было только две традиции в мире: люди, которые правы, и люди, которые ошибаются, – для упрощения вещей. Тогда грядущим поколениям не придется беспокоиться; но пока что получается приводящая в замешательство путаница. Тебе нельзя называть что-нибудь неправильное неправильным, потому что оно относится к твоему наследию.

Случилось так, что в моей деревне между нашим домом и храмом был участок земли. По некоей технической причине мой отец мог выиграть этот участок в случае суда – только по технической причине. Земля была не наша, земля принадлежала храму. Но техническая причина заключалась вот в чем: на карте храма не было показано, что участок относится к его территории. То была какая-то ошибка конторских служащих муниципалитета; они включили эту землю в собственность моего отца.

Естественно, в суде не могло быть сомнений: храм не имел прав на эту землю. Каждый знал, что это была их земля, и мой отец знал, что это была их земля. Но земля была драгоценной, это была земля на главной улице, и любая техническая и юридическая экспертиза была на стороне моего отца. Он передал дело в суд.

Я сказал ему: «Послушай, – а мне было тогда, наверное, не больше одиннадцати лет, – я пойду в суд защищать храм. У меня нет ничего общего с храмом, я никогда даже не заходил внутрь храма; как бы там ни было, тебе прекрасно известно, что земля не твоя».

Он сказал: «Ну что ты за сын такой? Ты будешь свидетельствовать против собственного отца?»

Я сказал: «Это же не вопрос отца и сына; в суде это вопрос о том, что истинно. И там будет не только твой сын; твоего отца я тоже убедил».

Он воскликнул: «Что?!»

У меня была глубокая дружба с дедушкой, так что мы посоветовались. Я сказал ему: «Ты должен поддержать меня, потому что мне только одиннадцать лет. Суд может не принять мое свидетельство, я ведь не взрослый, так что ты должен поддержать меня. Тебе известно совершенно точно, что земля не наша».

Он сказал: «Я с тобой».

Тогда я заявил отцу: «Послушай две стороны – своего отца и своего сына… Просто забери назад это дело; иначе ты попадешь в большую неприятность, ты проиграешь. Только технически ты можешь требовать. Но мы не намерены поддерживать техническую ошибку муниципального сотрудника».

Он сказал: «Ты не понимаешь простую вещь, не понимаешь, что такое семья… тебе нужно поддерживать свою семью».

Я ответил: «Нет, я буду поддерживать семью, только если семья права. Я буду поддерживать того, кто прав».

Он переговорил с моим дедом, а тот заявил: «Я уже пообещал твоему сыну, что буду с ним».

Мой отец сказал: «Значит, мне придется забирать дело назад и терять ценный участок земли!»

Дед сказал: «Что поделаешь? Твой сын намерен создать тебе неприятности, и, видя, что его никак не отговорить, я согласился с ним – просто чтобы укрепить его позицию; так что ты можешь забирать дело назад; лучше забрать, чем потерпеть поражение».

Мой отец сказал: «Ну и странная семья! Я работаю для всех вас. Я работаю для тебя, я работаю для моего сына – я не работаю ради себя. Если у нас будет хорошая лавка на той земле, у тебя будет более комфортная старость; он получит лучшее образование в лучшем университете. И ты же идешь против меня».

Мой дедушка сказал: «Я не иду против тебя, но он взял с меня обещание, и я не пойду против своего слова – по крайней мере что касается его, – потому что он опасен, он может доставить мне неприятности. Так что я не могу обмануть его; я буду говорить все, что говорит он. А он говорит истину – и тебе известно это».

И моему отцу пришлось забирать дело назад – с неохотой… но он вынужден был его забрать. Я попросил дедушку принести сладостей, чтобы мы могли раздать их соседям. «Мой отец вернулся к здравому уму, это надо отпраздновать». Дед сказал: «Похоже, это то, что нужно».

Когда отец увидел, что я раздаю сладости, он спросил: «Что ты делаешь? Для чего? Что произошло?»

Я сказал: «Ты возвратился к здравомыслию. Истина победила». И я дал конфету ему тоже.

Он рассмеялся. И сказал: «Я понимаю твою точку зрения, и мой собственный отец на твоей стороне, и я подумал, что лучше мне тоже быть с вами. Лучше забрать дело назад, и не будет проблемы. Но зато я выучил урок: я не могу полагаться на свою семью. Когда случится какая-то беда, они не станут поддерживать меня только потому, что связаны со мной как с отцом, сыном, братом. Они намерены поддерживать все то, что истинно».

И с тех пор другой ситуации никогда не возникало, потому что он никогда не делал ничего, с чем мы должны были проявить несогласие. Он оставался правдивым и искренним.

Много раз потом он говорил мне: «Это было так здорово с твоей стороны; я ведь собирался отобрать эту землю и совершил бы преступление сознательно. Ты остановил меня, и не только от того преступления, ты предотвратил и дальнейшие мои преступления. Каждый раз, когда бывала сходная ситуация, я неизменно решал в пользу истины, какова бы ни была потеря. Но сейчас я вижу: истина – это единственное сокровище. Ты можешь потерять всю свою жизнь, только не теряй свою истину».

Я хочу, чтобы именно этому ты научился из поучений Да Хуэя: опыту видения – что правильно и почему это правильно, что неправильно и почему это неправильно, – а также знанию того, что даже правильное становится неправильным, когда исходит от неправильного ума, от неправильной личности.

Истине необходимо родиться из переживания истинности. Это очень нежный цветок, но и самое драгоценное сокровище в жизни, потому что оно приносит освобождение, приносит свободу, приносит тебе твое собственное бессмертие.

Но никогда не будь заимствующим, никогда не полагайся на чужое знание. Малая частица собственного опыта гораздо более важна, чем все Веды, все Кораны, все Библии, все Талмуды. Небольшое переживание своей внутренней сущности более ценно, чем все будды всех времен.

Истина должна быть твоей собственной.

Только тогда она – живая, с бьющимся сердцем.

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 5. Не-достижение

Возлюбленный Мастер,

Достигать нечего

Деловые люди часто направляют ум, который предполагает, что нужно чего-то достичь, на поиск дхармы, где достигать нечего. Что я подразумеваю под «умом, который предполагает, что нужно чего-то достичь»? Это интеллектуально рассудительный ум, тот, который взвешивает и решает. Что я подразумеваю под «дхармой, где достигать нечего»? Она неощутима, неисчислима, к ней нет возможности применить разум или рассудок.

Разве не читал ты о старом Шакьямуни на ассамблее лотоса истинной дхармы? Три раза Шарипутта искренне умолял его проповедовать, но тому просто не с чего было начать. А потом, используя всю свою силу, он смог сказать, что эта дхарма не есть то, что можно понять мыслью или различением. Это старый Шакьямуни разрешил вопрос окончательно, он открыл врата надлежащим средствам, и это стало начальным пунктом учения об истинной природе реальности.

Когда Сюэ Фэн, истинно пробужденный мастер, услышал из поучения Чжоу, мастера писаний несокрушимой мудрости, о Дэ Шане, он отправился к его жилищу. Однажды он спросил Дэ Шаня: «Согласно обычаям школы, которая пришла из глубочайшей древности, какая доктрина используется для обучения людей?» Дэ Шань сказал: «В нашей школе нет словесного выражения, у нее нет никакой доктрины, чтобы учить людей».

Позднее Сюэ Фэн спросил также: «Принадлежит ли мне какая-либо доля в деле внедрения этой древней школы?» Дэ Шань тут же поднял свой посох и ударил Сюэ Фэна со словами: «Что ты говоришь?» От этого удара у Сюэ Фэна наконец разлетелась вдребезги лакированная колыбель его неведения. Отсюда мы заключаем, что в этой секте разумом и рассудком, мыслью и суждением не пользуются вообще.

Досточтимый древний говорил: «Трансцендентальная мудрость подобна громадной массе огня. Подойдешь – и он обожжет тебе лицо». Если ты колеблешься в мысли и умозрении, ты тотчас впадаешь в концептуальное различение. Юн Цзя сказал: «Потеря богатства дхармы и разрушение добродетели – все это берет начало от концептуального различения ума».

Если у тебя есть намерение исследовать этот путь до конца, ты должен принять твердое решение и дать обет до конца своих дней не сдаваться и не отступать, пока не достигнешь великого покоя, великого прекращения, великого освобождения. В будда-дхарме заключено не много, но способных людей всегда трудно найти.

Один из величайших даров Гаутамы Будды человечеству – понятие о том, что религия не предназначена для достижения чего-то. То, чего ты хочешь достичь, у тебя уже есть, поэтому любая попытка достичь – это просто глупость. Ты обрел свое озарение внутри, ты достиг своего просветления, ты готов взорваться в любой момент, – но проблема в том, что ты никогда не здесь и сейчас. Ты скитаешься и разыскиваешь по всему миру, и этот поиск, эта постоянная потребность достижения несет в себе определенную психологию.

Ум пуст, а пустота причиняет боль, подобно ране. Ум не может оглянуться назад, он может глядеть только вперед. Чтобы заполнить свою пустоту, он продолжает добиваться денег, власти, престижа, респектабельности. Но ничто не удовлетворяет его, потому что его пустота безгранична. У него могут быть любые деньги – все же необходимо больше. Он может захватить любую власть – все же необходимо больше.

Это постоянное стремление ума ко все большему и большему означает, что он никогда не успокаивается. Он не может быть спокойным; он должен достичь большего. Никто за всю историю человечества так и не сказал, что его ум удовлетворен; такого заявления не найти в анналах истории.

Ум означает неудовлетворенность, ум означает жалобы, ум означает неосуществленную жадность, ум означает незавершенное желание. Ум, по самой своей природе, – нищий.

Диоген спросил у Александра: «Тебя удовлетворило завоевание стольких земель?»

Тот сказал: «Нет, пока я не завоюю весь мир, я не буду удовлетворен».

Диоген сказал: «Запомни мои слова. Даже если ты завоюешь весь мир, ум потребует больше, но нет другого мира для завоевания – а ум требует больше. Ты попадешь в такое досадное положение, какого сейчас и представить себе не можешь».

В день, когда Александр умирал, он вспомнил Диогена. Он уже завоевал весь известный мир, и он умирал в полном разочаровании, потому что ум его не был доволен.

Ум, по самой своей природе, не может быть довольным.

Фактически, это название твоего недовольства.

Перед смертью Александр велел своим генералам и министрам: «Когда вы понесете мой гроб к могиле, пусть мои руки высовываются из гроба».

Они спросили: «Что это за странная идея пришла тебе в голову? Так не годится – этого никогда не делали! И какой смысл в этом?»

Тот сказал: «Я хочу, чтобы каждый знал, что даже Александр уходит с пустыми руками. Усилия всей жизни, ни единой секунды отдыха, гонка за все большим и большим, а что я имею – всего лишь пустые руки. Миллионы людей станут вдоль дороги, чтобы наблюдать процессию, это будет для них подходящий момент увидеть и подумать. А когда они спросят, скажи им, почему мои руки высовываются – я ухожу таким же несбывшимся, как и приходил».

Гаутама Будда совершенно ясен в подобной ситуации: если ты остаешься в уме, то не сможешь выбраться из ловушки «больше и больше». Единственный способ выбраться из этой ловушки – выбраться из ума.

Ум – это величайшая болезнь.

Да Хуэй в странном положении. Иногда он поднимается высоко и улавливает нечто чрезвычайно значительное, но это по-прежнему интеллектуально. Его слова не звучат достоверно, потому что тут же он говорит что-нибудь еще и сразу все портит. У него, безусловно, гениальный дар понимания людей, и он побывал у многих учителей и у многих мастеров.

Во-первых, когда кто-то идет ко многим учителям и многим мастерам, то определенно одно: он еще не нашел человека, с которым ему следует быть. При виде нового человека колокольчики его сердца не начинают звенеть. Он все еще в поиске.

Это тоже происходит благодаря уму, который хочет все большего и большего. Он понял этого учителя, теперь он хочет чего-то большего. Он уходит к другому учителю. Да Хуэй продолжал и продолжал разыскивать учителей всю свою жизнь, однако странно – все это было похоже на одно и то же путешествие – ничего нового. Да, время от времени он сталкивался с мастером, но у него не было глаз, чтобы распознать его. Хоть он и собирал его слова, но перемешивал их со словами тех, кто не познал ничего.

Вся его философия – это всякая всячина, но мы можем вытаскивать оттуда прекрасные бриллианты, которые попали в грязь. Бриллиант по-прежнему бриллиант, даже если он в грязи.

Эту сутру, Достигать нечего, он, видимо, услыхал от кого-то, кто на самом деле знает. Но он не был способен толком понять, почему достигать нечего. Это возможно понять, только когда ты просветлен. Это возможно, только когда ты увидишь, что все, чего ты хотел достичь, уже дано тебе; оно присуще природе твоей самости – вот почему тут нечего достигать.

Он говорит: Деловые люди часто направляют ум, который предполагает, что нужно чего-то достичь, на поиск дхармы, где достигать нечего, – но он не открывает причины, почему нечего достигать. Истины нужно достигать, блаженства нужно достигать, красоты нужно достигать, бессмертия нужно достигать: ум может думать только в терминах достижения.

Я говорил с тысячами людей, и много раз люди приходили сказать мне: «Ты настаиваешь на медитации, но никогда не говоришь, чего мы достигнем этим. Даже если мы медитируем, мы должны твердо знать, чего собираемся достичь».

Я отвечал: «Вы не понимаете. Медитация не для достижения; медитация – просто чтобы обнаружить, кто ты есть. Обнаружишь ты это или нет, ты один и тот же извечно. Это не достижение, это только обнаружение, открытие».

Да Хуэй, слушая мастеров, начинает выступать против ума – но своеобразно, так, как это может делать только человек ума. Ты можешь заметить это по его языку, по его формулировкам… Что я подразумеваю под «умом, который предполагает, что нужно чего-то достичь»? Это интеллектуально рассудительный ум, тот, который взвешивает и решает. Что я подразумеваю под «дхармой, где достигать нечего»? Однако он и сам не сознает, почему там нечего достигать, – да потому, что у тебя уже есть это!

Я говорил много раз, что моя функция – отнять у тебя все, чего у тебя нет, и дать тебе все, что у тебя уже есть. Всего лишь тонкий слой бессознательного прячет ваши сокровища. Но поскольку ум беспокоится по поводу своей пустотности, своего неведения, то, естественно, он принимается искать и добиваться, как бы где-то стать кем-то. Но он никогда не может быть кем-то. Сразу за его пределами – уже бог, уже будда, уже пробужденный. Это очень странная ситуация: император настолько окружен нищими, что постепенно ты начинаешь видеть только нищих и не можешь разглядеть императора за ними.

Она неощутима, неисчислима, к ней нет возможности применить разум или рассудок. Мое затруднение с Да Хуэем состоит в том, что я вижу, как он просто повторяет, словно попугай. Он и сам не понимает того, что говорит. Он достаточно разумен, чтобы уловить слова, высказанные пробужденными, и у него хорошая память – он может повторить их. Но я не чувствую вообще, чтобы он понимал то, что говорит.

Даже когда он рассказывает об инциденте такой огромной значимости, как этот… Каждый год Гаутама Будда обычно проводил специальную ассамблею, называемую лотосовой ассамблеей подлинной религии. Это было особое событие, когда все странствующие монахи могли собраться вместе, тысячи монахов. На одной ассамблее и вправду произошел этот инцидент.

Шарипутта был одним из его наиболее близких учеников, и Шарипутта был председателем на лотосовой ассамблее. Он просил Гаутаму – умолял его три раза – проповедовать, но Гаутама Будда хранил молчание. Да Хуэй не понял, что молчание и есть его проповедь.

Это была ассамблея людей, которые могли понять, почему он хранит молчание. Будда высказал все то, что было необходимо высказать: «Стань молчаливым – и ты узнаешь это». Он не произносил этого, потому что при высказывании оно загрязняется, портится; он просто показал его своим собственным молчанием. И, конечно, когда Будда хранил абсолютное молчание, сидя с закрытыми глазами, вся ассамблея затихла, как будто там никого не было, – воцарилась полная тишина.

Шарипутта просил снова и снова, а Будда оставался молчаливым. Фактически, он проповедовал, он давал золотой ключ; он благословлял всю ассамблею своим молчанием.

Это напоминает мне Иисуса. Понтий Пилат, римский губернатор Иудеи, захотел отпустить Иисуса, потому что увидел, что тот невиновен, он не нанес никому никакого вреда. Он говорил вещи, которые задели традиционных людей, – но то была их проблема. И они не были способны убедить его… Это было бы по-человечески.

Если ты не согласен со мной – прекрасно. Несогласие не означает, что ты должен распять меня; это не аргумент, это не доказывает твоей правоты. Фактически, наоборот: это доказывает твою неправоту! Ведь ты не смог ответить человеку, ты разгневался – ты настолько разгневался, ты до того жаждешь крови, что убил человека.

Распяв Иисуса, его современники скрепили печатью его истину, признали его истину. Распятие – это признание того, что они признали свое поражение. Но прежде, чем это произошло, Понтий Пилат пытался поговорить с Иисусом… и Иисус отвечал на все его вопросы. Наконец Понтий Пилат спросил: «Что есть истина?»

Иисус взглянул ему в глаза и промолчал. Понтий Пилат спросил снова: «Что есть истина?» – и так три раза. А Иисус продолжал глядеть ему в глаза, не говоря ни слова. Те, кто не понимает, могут подумать, что Иисус не знает истины; иначе почему же он молчит? Но такова реальность: он молчит потому, что это единственный язык, на котором можно выразить истину.

Да Хуэй не уловил сути дела. Он считает так: А потом, используя всю свою силу, он смог сказать, что эта дхарма не есть то, что можно понять мыслью или различением. Будда никогда не говорил так; это не часть подлинной истории. Он оставался молчаливым. Ассамблея была распущена в тот день, а Шарипутта объявил ассамблее: «Я задавал ваш вопрос – это не был мой вопрос. На мой вопрос он ответил давным-давно. Это был ваш вопрос, вы хотели узнать. Я спросил от вашего имени три раза, и он ответил три раза. Я удовлетворен, и я благодарю его. Ассамблея распускается на сегодня».

То, что говорит Да Хуэй, на самом деле говорится, чтобы заполнить словами трещину собственного непонимания. Этого никогда не было: А потом, используя всю свою силу, он смог сказать, что эта дхарма не есть то, что можно понять мыслью или различением. Это собственное изобретение Да Хуэя, а причина этого изобретения в том, что он и сам, очевидно, испытывал смущение по поводу инцидента с тремя паузами. Ему не удалось понять, что Будда высказался и больше нечего говорить.

Ассамблея была распущена, а Шарипутта понял, что это и был ответ. Есть вещи, которые невозможно высказать, но можно понять. Истина – одна из таких вещей.

Это старый Шакьямуни разрешил вопрос окончательно, открыв врата надлежащим средствам, и это стало начальным пунктом учения об истинной природе реальности. Опять он сбивается на истинное учение о природе реальности. Не может быть никакого учения об истинной природе: всякое учение философствует, всякое учение размышляет, всякое учение диаметрально противоположно реальности. Правда, Будда учил сорок два года, но то, что он говорил, не есть истина. Тогда зачем же он учил?

Он учил, только чтобы привлечь людей, которые попали в ловушку своего интеллекта. Если их убедить интеллектуально, они приблизятся к нему, они станут близкими с ним. И в такой близости бывает передача, в такой близости молчание может быть услышано. Поэтому сорокадвухлетнее учение не должно оцениваться по внешнему виду… оно служило только приспособлением.

Я не учу тебя ничему вообще.

Я просто готовлю тебя слушать мое молчание.

Несомненно, учение может быть использовано для создания тишины, точно как и звук может быть использован для создания тишины. Но звук – это не настоящая музыка… настоящая музыка – между звуками: промежутки, интервалы. Да Хуэй совершенно не уловил сути дела.

Когда Сюэ Фэн, истинно пробужденный мастер, услышал из поучения Чоу, мастера писаний несокрушимой мудрости, о Дэ Шане, он отправился к его жилищу. Однажды он спросил Дэ Шаня: «Согласно обычаям школы, которая пришла из глубочайшей древности, какая доктрина используется для обучения людей?»

Дэ Шань сказал: «В нашей школе нет словесного выражения, у нее нет никакой доктрины, чтобы учить людей».

Позднее Сюэ Фэн спросил также: «Принадлежит ли мне какая-либо доля в деле внедрения этой древней школы?» Дэ Шань тут же поднял свой посох и ударил Сюэ Фэна со словами: «Что ты говоришь?» Он этого удара у Сюэ Фэна наконец разлетелась вдребезги лакированная колыбель его неведения.

Однако Да Хуэй неспособен точно передать инцидент, рассказать, что случилось. Ты думаешь, неведение можно разогнать, ударив его посохом?

Дэ Шань был одним из самых известных мастеров Китая, и Сюэ Фэн был тоже поистине пробужденным мастером, поэтому не может быть речи о его неведении, о том, что его разогнали ударом посоха.

Сюэ Фэн отправился к Дэ Шаню и спросил его: «Какая доктрина используется для обучения людей?»

Мастер сказал: «В нашей школе нет словесного выражения, у нее нет никакой доктрины, чтобы учить людей».

Сюэ Фэн также спросил: «Принадлежит ли мне какая-либо доля в деле внедрения этой древней школы?» И тут мастер схватил свой посох и ударил его со словами: «Что ты говоришь?»

Это был просто розыгрыш между двумя просветленными людьми; это не имеет ничего общего с разрушением неведения. Невозможно разрушить чье-либо неведение ударом посоха; это было бы слишком легко! Я могу просто вызвать каждого из вас и хорошенько огреть палкой – твое неведение рассеивается, ты становишься просветленным?

Нет, это был просто розыгрыш. Мастер бьет, чтобы показать Сюэ Фэну: «Тебе не обмануть меня… Ты спрашиваешь иначе, ты спрашиваешь так, чтобы я сказал что-то неправильное. Я уже ответил тебе: мы не имеем никакой доктрины, и мы не имеем никакого выражения в своей школе. Это совершенно безмолвная школа. Мы не говорим, мы не читаем писаний, мы не поклоняемся Будде – мы просто сидим молча на этой горе. Мало-помалу ум исчезает. У него нет ничего – ни работы, ни возможности для амбиций, ни возможности достичь чего бы то ни было – он исчезает».

А поскольку тот спрашивает опять – хотя Дэ Шань уже ответил полностью, но теперь надо спросить снова, по-другому, похитрее…

В дзэн была традиция, что мастера приходили друг к другу – дзэн очень радостная, игривая, несерьезная религия, – и как только Дэ Шань понял, что Сюэ Фэн пытается поднять тот же вопрос снова, под другим углом зрения, он стукнул его посохом и сказал: «Что ты говоришь? Разве ты не слышал – у нас нет никакого словесного выражения, у нас нет никакой доктрины, – так как же ты можешь служить? Как ты можешь принимать участие во внедрении этой древней школы? Единственный путь – стать частью этой школы… Ты не можешь быть переносчиком, миссионером, потому что у нас нет никакого послания, у нас нет никакой доктрины. Ты можешь участвовать в школе, ты можешь стать частью ее, но быть частью ее означает просто погрузиться в абсолютное безмолвие».

Но Да Хуэй не смог понять, что произошло, вот и наговорил… Такого рода перевод производит в западном мире очень странное впечатление. Люди думают, что, быть может, там был особый метод битья посохом, ведь это же совершенно абсурдно, чтобы от битья посохом все неведение рассеивалось.

Не тот случай. Сюэ Фэн уже пробужденный мастер, он просто разыгрывает. Но у Дэ Шаня прямое видение… невозможно разыграть его, невозможно поймать его каким-то таким способом, чтобы он пошел против своих же слов. Он бьет Сюэ Фэна посохом, только чтобы сказать ему: «Довольно! Я сказал все, теперь обратить твои вопросы в молчание я могу единственным способом – дать тебе по голове. Нам не нужна твоя голова, нам не нужен твой ум».

Ударяя его по голове, Дэ Шань говорит: «Твоего ума не должно быть здесь и в помине. Эти люди живут в состоянии не-ума, вот это и есть наша школа».

Отсюда мы заключаем… ты видишь: слова, которые использует Да Хуэй, – это слова школьного учителя. Отсюда мы заключаем, что в этой секте разумом и рассудком, мыслью и суждением не пользуются вообще.

Заключаем? Он по-прежнему ведет себя как студент, который изучает, наблюдает – что за доктрина у этой школы, что за философия у той школы? Сам он не участник.

Если у тебя есть намерение исследовать… Вслушайся только в его слова. Это же слова человека, который пишет тезисы; это не слова мастера, который знает свою собственную озаренную природу.

Если у тебя есть намерение исследовать этот путь до конца, ты должен принять твердое решение и дать обет до конца своих дней не сдаваться и не отступать, пока не достигнешь великого покоя… Просветленные мастера никогда не использовали таких фраз, таких абзацев, таких длинных сложных предложений. Это интеллектуальный подход.

Один дзэнский мастер сидел на берегу моря; подошел человек и сказал ему: «Я разыскивал тебя, но в жизни столько обязательств, что я никак не мог прийти к тебе. Это просто совпадение, я шел мимо и увидал тебя. И я подумал: «Эту возможность я не должен упустить». Я хочу попросить – разъясни мне самым простым способом главное содержание своей религии».

Мастер продолжал сидеть подобно мраморной статуе, не говоря ничего, даже не мигая глазами. Человек немножко испугался. Он спросил громко: «Ты услышал меня или нет?»

Мастер рассмеялся и сказал: «Этот вопрос я должен задать тебе. Ты услышал меня или нет?»

Человек ответил: «Но ты не говорил ничего».

Мастер сказал: «Вот это и есть мое учение: нечего говорить – только переживать».

Человек сказал: «Это не поможет мне. Дай мне немного больше; быть может, я не смогу прийти к тебе снова».

Тогда мастер написал на песке пальцем: «Дхьяна… медитация».

Человек сказал: «Совершенно правильно, но мне это мало о чем говорит. Не объяснишь ли ты это немножко больше?»

Тогда мастер написал: «ДХЬЯНА» – большими буквами.

Человек сказал: «Меньшие буквы или большие буквы – мне это не поможет».

Мастер сказал: «Я не могу лгать ради того, чтобы помочь тебе. Я продвинулся, насколько позволяет истина. За пределами этого – пожалуйста, прости меня. Я рассказал тебе все, из чего состоит моя религия: молчание – это ее цветение, а медитация – ее корень. А теперь иди себе».

Дзэнские мастера и любые просветленные мастера не разговаривают как интеллектуалы, как интеллигенция. У них свои особые способы… очень своеобразные. Лишь те, кто готов раскрыть им свое сердце, могут наполниться их энергией, могут позволить нескольким лучам света проникнуть в свое существо, могут быть осыпаны их цветами – потому что передача происходит не словами. Она возможна, только когда оба, мастер и вопрошающий, оказываются на одной и той же длине волны, в одном и том же состоянии молчания.

Да Хуэй говорит: великое освобождение, великий покой, великое прекращение… И тут же продолжает: В будда-дхарме заключено не много, но способных людей всегда трудно найти.

Он выражает свое собственное понимание. Все это возможно в подходе Гаутамы Будды к действительности; но фактически это богатейшая религия в целом мире. Никакая религия не поднимается к таким высотам, таким вершинам, и никакая религия не смогла дать столько просветленных существ миру. Большинство религий остались очень светскими, очень мирскими.

Будда стоит совершенно отдельной вершиной, если говорить о росте человеческого сознания; он величайший вкладчик. Большинство просветленных людей вышли из его прозрения, и глупо говорить: В будда-дхарме заключено не много.

А почему он говорит это? Потому что будда-дхарма, религия Гаутамы Будды, состоит не из великих философских трактатов, а из простых вещей: это – безмолвие, не-ум, медитация, тотальная жизнь, свидетельствование. Всего на двух руках… десяти пальцев достаточно, чтобы сосчитать всю будда-дхарму.

Естественно, для интеллектуала это не много. Но интеллектуал не понимает, что у него может быть огромная гора, состоящая только из камней – она велика… по весу; но всего один «Кохинор» куда более ценен, чем вся эта гора. Многие религии предлагают великие доктрины…

Будда повторял много раз: «Я только палец, указывающий на Луну, и вот мое настояние: не гляди на мой палец, погляди на Луну. Мой палец не значит ничего; реальность в Луне. Забудь мой палец и посмотри на Луну».

Поэтому какую бы малость он ни высказывал, он настаивал, что это только стрела, показывающая тебе путь и направление. Естественно, для интеллектуала, философа это не много.

Весь подход Да Хуэя таков, что все у него перемешано. Рассортировать то, что он взял от просветленных людей, что – от ученых людей и что создал сам, для меня не представляет труда, но это будет трудно для вас.

Вот почему я выбрал эту книгу. Ты должен помнить, что всякий раз, когда ты читаешь или слушаешь кого-то, ты должен быть очень бдительным. Обладает ли этот человек присутствием, глубиной, безмолвием, полномочием, которые исходят из его собственного опыта? Или это просто знающая личность? Спрашивай людей: «А вы знаете это сами?» – и ты тотчас увидишь: если они в растерянности хоть на миг или смущены, значит, они не предполагали, что ты спросишь это.

С самого детства это была любимая моя игра. Я никогда не играл с ребятами моего возраста. Все свое время я проводил в разного рода играх. Один свами, Сварупананда, часто захаживал в город, и он обычно останавливался у одного из друзей моего отца. Этот друг был очень богат и хорошо известен как человек мудрый; все святые обычно останавливались в его гостинице. Но он был очень сердит на меня, потому что каждый раз, когда он договаривался о собрании своих святых, я неизменно оказывался в переднем ряду.

Я всегда брал с собой дедушку, – а мой дед был, даже в преклонном возрасте, человеком весьма колоритным. Бывало, он подзадоривал меня, приговаривая: «Давай! Отмочи что-нибудь!»

А я обычно выжидал: «Пускай он заговорит, пускай скажет что-то, чтобы я мог придраться». И в середине беседы я поднимался и задавал всего один вопрос: «Это твое собственное переживание, твой собственный опыт? И помни, ты в храме Божьем (эти собрания обычно происходили в самом прекрасном храме города), так что тебе нельзя лгать!» И человек обычно терялся, а я говорил: «Твоя нерешительность говорит обо всем! Либо ты знаешь, либо ты не знаешь. Разве есть место для колебаний?»

Интеллектуалы могут говорить о чем угодно. Хватай их за горло и спрашивайте: «Это твой собственный опыт?» – и загляни в их глаза. Тебя поразит, что из сотни ты найдешь, пожалуй, одного человека, который высказывается из какого-то опыта; у других все заимствовано. А все, что заимствовано, – это попросту чепуха. Эти люди навредили человечеству больше других, потому что они говорят красивые слова, но те красивые слова мертвы. А из-за таких людей становится трудно разыскать настоящего мастера, ведь столько фальшивых учителей повсюду в мире.

Это величайшая нечестность, какую человек может допустить по отношению к человечеству. Ты можешь обманывать людей в деньгах, в этом нет ничего особенного; ты можешь заниматься всевозможными махинациями, оставаясь при этом человеком… по мне, все в порядке, потому что не имеет значения, в одном кармане деньги или в каком-нибудь другом; деньги в кармане – вот и все. Не велика потеря, во всяком случае.

Но люди без опыта, которые пытаются быть мастерами, вредят тебе духовно. Они дают тебе слова, а слова эти мертвы, они не значат ничего – и они препятствуют тебе в поисках настоящего человека. Когда есть столько фальшивых людей, увеличивается возможность того, что тебя захватит какая-то фальшивая личность. А фальшивая личность всегда более приятна и более убедительна: она разговаривает так, чтобы поддержать твои предрассудки.

Мастер не заботится о твоих предрассудках… он приходит, чтобы уничтожить их. Он не бывает хорошим, как фальшивые люди, он должен быть жестким. Только тот, кто по-настоящему стремится – это как жажда – стать просветленным, достичь источника своей жизни, может перенести жесткость, странное поведение мастера. Он не намерен приспосабливаться к тебе. Тебе нужно приспособиться к нему. Фальшивый мастер всегда готов приспосабливаться к тебе – к тому, чем наполнено твое эго.

Но настоящий мастер не станет приспосабливаться к тебе. Он стремится разрушить твое эго полностью, он стремится отобрать твой ум полностью. Он оставляет тебе только чистое пространство. В том безмолвном, чистом пространстве – твоя реализация.

Это не достижение, это только открытие.

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 6. Невинность

Возлюбленный Мастер,

Достигать нечего

Только если человек действительно обладает даром мудрости и силой воли, он способен сделать шаг назад и поразмыслить.

Юн Цзя также говорил: «Истинная природа неведения идентична природе просветления. Изначальная внутренняя природа – это естественный истинный просветленный». Если ты мыслишь подобным образом, то внезапно, в том месте, куда мысль не может достигнуть, ты увидишь тело реальности, в котором нет ни единой вещи, – это место, где ты можешь выбраться из рождения и смерти. Сказанное мною прежде – что с намерением достичь чего-то нельзя искать дхарму, в которой достигать нечего, – это тот же принцип.

Люди дела всю свою жизнь ограничивают себя мыслью и суждением: стоит им услышать человека знаний, его слова о дхарме, в которой нечего достигать, как в их сердцах возникает сомнение и замешательство, они боятся попасть в пустоту.

Стоит сказать тебе, чтобы ты не думал, и ты уже в замешательстве – тебе не за что ухватиться. Ты далек от понимания того, что именно это отсутствие чего бы то ни было, за что можно ухватиться, – это и есть твое время отпустить свое тело и свою жизнь.

Если правильная полнота сознания присутствует постоянно и вопрос страха рождения и смерти не возникает, тогда за долгие дни и месяцы то, что было незнакомым, естественно становится знакомым, а то, что было черствым, естественно становится свежим. Но что черство? Остроумие, разум, то, что думает и судит. Что незнакомо? Просветление, нирвана, подлинная таковость, природа будды – это там, где нет мысли или различения, куда вычисление и расчет не могут добраться, где у тебя нет возможности пользоваться своими ментальными приспособлениями.

Сегодня особенный вечер, потому что один из нас ушел на другой берег.

Свами Ананд Майтрейя был, безусловно, человеком огромного мужества. Мы с ним познакомились где-то около 1960 г. Он к тому времени был членом парламента уже двенадцать лет и очень близок к премьер-министру Индии, Пандиту Джавахарлалу Неру. Но когда он услышал меня, он просто бросил всю свою политическую карьеру.

Пандит Джавахарлал Неру пытался переубедить его, говоря: «Ты можешь стать главным министром своего штата» – он был из Бихара, земли Будды.

Но Майтрейя сказал: «Я хочу, чтобы одну вещь вы поняли твердо: амбиция – это ад, и я не собираюсь оглядываться; политика для меня закончена. Все амбиции для меня закончены».

И с той поры он уже был со мной.

Он никогда не задал ни одного вопроса. Он никогда не сомневался, его доверие было абсолютным. За эти годы тысячи людей пришли ко мне; многие потерялись, но он оставался непоколебимым. Он не мог понять, как это люди находят противоречия в моих словах.

В 1984 г. Майтрейя достиг просветления, но он избрал молчание – и оставался безмолвным. Он даже не рассказал мне, что произошло с ним.

Но в тот день, когда это случилось, я созвал небольшое собрание из нескольких санньясинов на «Rancho Rajneesh» в Америке. Я объявил о том, что будет три специальных сообщества: первое – из махасаттв, великих существ, которым было предопределено стать просветленными в этой жизни; второе – из самбудд, которые уже стали просветленными; и третье – из бодхисаттв, которые тоже станут просветленными… хотя это, возможно, и займет чуть больше времени, чем у двух других категорий, но, несомненно, еще до их смерти.

Я включил в списки имя Майтрейи – он был ошеломлен. Он хотел сохранить это в тайне, не говорить ничего и никому о своем просветлении. Как только он вышел с собрания, то сказал нескольким людям: «Это очень странно, я ведь не говорил, я старался скрыть это – но он как-то заметил. И не только заметил, он объявил меня просветленным».

И его отклик был поистине откликом огромной любви. Он сказал: «Бхагван и в самом деле плут».

Все эти годы, перед своим просветлением и после просветления, он просто оставался самым обыкновенным – без эго, без желания, без жадности.

Как раз перед тем, как я возвратился в Пуну, Майтрейя сказал мне в Бомбее: «Я взял десять тысяч рупий с бихарского счета в Патне; это все, что у меня есть, но теперь мне не потребуется это». Несомненно, он осознавал, что время его ухода близится. И он передал деньги Нилам для ашрама. Он умер, не имея ничего, никакой собственности. И он перешел, очень медленно, очень тихо, из сна в вечный сон.

Я называю этот вечер особенным, потому что один из нас перебрался из мира смертных в мир бессмертных. Он уже не родится снова. Он обрел освобождение и свободу, о которых мы говорили. Это момент великого празднования и радости. Такое случается очень редко. Миллионы людей, возможно, когда-то подойдут к этому безмолвному взрыву света и исчезнут в океане сознания, окружающем сущее.

Мне хочется посвятить эти беседы Свами Ананд Майтрейе, который ушел из сна в вечный сон. Но он не был спящим! Он уходил полностью пробудившимся. Он уходил с полным осознанием. Сохраните его в своей памяти, потому что он показал вам путь. Он жил радостно, хотя и не имел ничего, и умер умиротворенно, блаженно.

Вот что значит найти свою судьбу. Те, кто живет в страдании и умирает в страдании, продолжают упускать свою судьбу. Это неудачники, а из-за того, что они терпели неудачу столько раз, они привыкли и терпят ее снова и снова. Но даже если один из вас достигает успеха – это ваш общий успех. Это доказывает, что то, о чем мы говорили, не просто философия – это подлинный путь к самореализации.

Майтрейя будет потерян… Недавно ночью, когда я в последний раз видел его, я испытал некое странное чувство… как будто он собирается уйти очень скоро. То же самое переживали и многие другие люди; было чувство, будто он собирался и готовился к вечному паломничеству. Он ушел, как и подобает уходить человеку, – радостно, экстатично.

Вы должны запомнить, что все его переживание основывалось на двух вещах: первое – он был захвачен доверием ко мне… Странным языком я пользуюсь. Вы, может, и не слыхали никогда выражения «быть захваченным доверием». Быть захваченным любовью (влюбляться) случается каждый день. Быть захваченным доверием случается очень редко.

И во-вторых, ни единого момента с тех пор, как он встретил меня, он не упускал, уходя в медитацию при каждой возможности. Его смерть была не концом жизни, а высшей кульминацией огромного доверия и медитативности. Там, где доверие и медитация встречаются, человек обретает свой потенциал во всей его славе и великолепии.

Теперь сутры:

Да Хуэй – это странная смесь. Возможно, он даже и не осознает, что слова, которые он использует, не подходят. Например, мудрость – это не дар; разум – вот дар.

Мудрость – это вся твоя сущность. Мудрость – это ты. Это не дар, не способность, это твоя целостность, которая становится сияющей.

Но Да Хуэй – интеллектуал, он пытается, как только может, учить людей чему-то такому, чему даже достигшие затруднялись учить. И он вмешивается в человеческие умы: «дар мудрости», а затем он употребляет еще одно слово – «сила воли».

Сила воли есть не что иное, как другое название силы эго. У человека мудрого нет воли, точно так же, как нет у него и ума, – потому что желать означает удерживать себя отдельно от сущего. Это довольно тонко, но попытайся прочувствовать это. Сам момент твоей воли означает, что ты всегда желаешь вопреки тому, что есть. Ты хочешь, чтобы то, что есть было каким-то другим.

У человека просветленного нет воли. Вселенской воли достаточно, нет нужды иметь индивидуальную волю. Он сдал свою индивидуальную волю вселенной, теперь он движется туда, куда река уносит его. Он даже не плывет, он просто сплавляется.

Воля – это борьба, сражение. «Воля к власти» (Will to Power) – это название книги Фридриха Ницше. Она была опубликована после его смерти, потому что даже сам Ницше не мог представить, как ему предстать перед миром после публикации этой книги. Она будет раскритикована, потому что воля к власти означает беспрерывную борьбу, насилие – за деньги, за силу, за положение. Жизнь превращается в поле боя, нет больше радости. Это попросту конкуренция – и самая ужасающая конкуренция, поскольку каждый пытается достичь одного и того же места.

Да Хуэй пользуется этими словами, не понимая природы медитации: не существует силы воли, не существует дара мудрости. А он продолжает говорить: Только если человек действительно обладает даром мудрости и силой воли, он способен сделать шаг назад и поразмыслить.

Человек мудрый не размышляет. Размышление, рефлексия – это еще одно название для думания, высшая форма созерцания. Но каким бы высоким оно ни было, это есть форма мышления. Человек, у которого есть глаза, знает, что такое свет; он никогда не думает о том, свет это или нет. Если же человек размышляет о том, свет это или нет, определенно одно: он без глаз. Глаза не должны думать. Глаза просто знают, спонтанно знают, что свет есть.

То же самое верно, когда ты вышел за пределы ума. Тут нет и речи ни о каком размышлении; ты просто-напросто видишь, как обстоит дело. И поскольку это природа вещей, это не может быть иначе; потому-то и возникает потрясающее приятие, названное Буддой татхата – «таковость». Ты не можешь поделать ничего. Такова природа вещей.

Все, что требуется от тебя, – это расслабиться, быть в покое и принимать реальность как она есть – тотальное «да», не удерживающее ничего. Естественно, в этом состоянии таковости не может быть никакого страдания и не может быть никакого мучения. Там есть только огромное безмолвие и потрясающая радость. Все твое существо непрерывно окружает музыка; ты недвижим и все же в танце – танец без движений и песня без слов.

Но Да Хуэй еще не осознает этого. Он продолжает цитировать мастеров, с которыми встречался.

Юн Цзя также говорил: «Истинная природа неведения идентична природе просветления. Изначальная внутренняя природа – это естественный истинный просветленный». Он цитирует Юн Цзя, но я не вижу, что ему понятны эти слова, что ему понятно то, что он цитирует, потому что следующие предложения показывают его невежество. Он не понимал Юн Цзя.

Он говорит: Если ты мыслишь подобным образом, то внезапно, в том месте, куда мысль не может достигнуть, ты увидишь тело реальности, в котором нет ни единой вещи, – это место, где ты можешь выбраться из рождения и смерти.

Видишь противоречие?

Во-первых, утверждение Юн Цзя чрезвычайно важно. Он говорит: «Истинная природа неведения…» Что такое истинная природа неведения? Возможно, ты никогда не задумывался над этим.

Что есть истинная природа неведения?

Истинная природа неведения – невинность.

Она не знает ничего; потому она совершенна, чиста, незапятнанна.

Юн Цзя говорит: «Истинная природа неведения идентична природе просветления» – потому что просветленный человек тоже не знает ничего. Он тоже невинен, совсем как малое дитя. Очень странное утверждение… оно может смутить многих, кто мыслит только интеллектуально. Вопрос неизбежно возникает в их уме: если истинная природа просветления та же, что и истинная природа неведения, тогда зачем беспокоиться? Ты уже невежествен. Теперь медитировать и созерцать, концентрироваться и стоять на голове, занимать йоговские позы и поститься, идти в пещеры и в Гималаи, отрекаться от мира… Зачем весь этот цирк, если природа просветления точно такая же, как и природа неведения? В некотором смысле она такая же; в некотором – нет.

Что касается невинности, то она одинакова. Но невинность ребенка портится, а невинность просветленного человека не подвержена порче – в этом различие. Ребенок станет знающим; он не может противиться. Нет способа сохранить ребенка навсегда невежественным. Невинность ребенка скоро будет утрачена. Фактически, предпринимаются все усилия, чтобы он поскорее набрался знаний, стал взрослым, зрелым.

Но мудрец прошел через все эти стадии знания, зрелости; он обошел весь круг. Он не подвержен порче. Никто не может велеть ему: «Тебе надо попытаться узнать нечто».

Он узнал все и отбросил это. Он отбросил не только знание, он отбросил саму способность знать – ум. Он увидел, что вся игра попросту тщетна; его невинность теперь не подвержена порче. Поэтому тут есть сходство – и есть огромное, непреодолимое различие.

Да Хуэй цитирует это великое изречение, но, читая последующие утверждения, я не чувствую, что он понимал это. Если ты мыслишь подобным образом, – говорит он… Это не мышление. Ты не можешь мыслить подобным образом. Мышление всегда ведет к знанию, никогда к невинности. Так что когда он говорит: Если ты мыслишь подобным образом – он упускает весь смысл. И ты можешь видеть, как очень интеллектуальные люди ведут себя самым глупым образом.

Послушай все предложение: Если ты мыслишь подобным образом, то внезапно, в том месте, куда мысль не может достигнуть… – и он просит тебя думать, и думать о том месте, куда мысль не может достигнуть, – ты увидишь тело реальности, в котором нет ни единой вещи, – это место, где ты можешь выбраться из рождения и смерти. Человек не выбирается из рождения и смерти; человек просто пробуждается и от смерти, и от рождения.

Дело обстоит не так, что сначала ты осознаешь… а затем уже предпринимаешь что-то, чтобы выбраться из круга рождений и смерти. Нет, в тот момент, как ты осознаешь, ты уже вне этого круга. Это происходит одновременно. Совсем как утром, когда ты встаешь, – разве ты делаешь что-то, чтобы выбраться из своих снов? Как только ты поднимаешься, ты уже вне сновидений; иначе было бы весьма затруднительным узнать, видишь ли ты сон или же ты пробудился. Если бы требовалось какое-то усилие, чтобы выбираться из своих сновидений, кто бы совершал это усилие? Ты крепко спишь, ты видишь сон – кто же будет выбираться из сновидений?

Вероятно, тебе иногда снится, что ты пробужден. И лишь когда ты на самом деле пробуждаешься, ты обнаруживаешь: «Боже мой, это был только сон, а я-то думал, что бодрствую». Пробуждение и выход из сновидений могут происходить только одновременно.

Эта жизнь, это рождение, эта смерть, весь этот круг событий – в котором мы продолжаем и продолжаем двигаться из одной жизни в другую, – только лишь из-за того, что мы духовно спим.

Медитация будит тебя. Это просто метод пробуждения, и в тот миг, когда ты пробужден, ты уже вне этого круга рождения и смерти.

Но Да Хуэй по-прежнему говорит о том, чтобы «выбираться из рождения и смерти». Тебе не нужно выбираться. Даже если ты захочешь забраться назад, ты не сможешь войти.

Я слыхал… как-то ночью Мулла Насреддин увидел ангела, который сказал: «Ты был столь добродетелен, Мулла, я собираюсь преподнести тебе дар». И он дал ему банкноту в одну рупию.

Мулла сказал: «Ты шутишь? За мои добродетели – всего одна рупия в награду! Я не могу принять ее, это же унизительно».

Торгуясь, ангел говорил: «Ладно, две. Три. Четыре…» В конце концов они дошли до девяноста девяти рупий.

Мулла сказал: «Послушай, всего из-за одной рупии… не порть картину. Давай просто банкноту в сто рупий. Так это будет выглядеть правильно, завершенно. Девяносто девять выглядят как-то неполноценно». Но он произнес так громко: «Давай одну сотню!» – что его жена проснулась. Она подумала: «Что он такое говорит и с кем беседует?» Она встряхнула его, и он проснулся.

Мулла сказал: «Идиотка! Ты не понимаешь, что я получал сотню рупий от ангела. Целую ночь я торговался и торговался, это был такой скупой ангел. Я еще никогда не видел такого скупца. Он застрял на девяносто девяти, и тут ты разбудила меня. Принеси мои очки. Я опять засну, но мне нужны очки, потому что я подозреваю… тот ангел до того скуп… сотенная банкнота может быть фальшивой. Быстро!»

Бедная женщина подумала: «До чего же это глупо: во сне не нужны очки». Но не желая ссориться среди ночи и беспокоить соседей, она принесла очки, и Мулла надел их. И начал: «Давай! Куда же ты подевался? Ладно, девяносто девять. Меня устроит даже девяносто девять». И так он понижал цену снова, но ангела нигде не было видно. Когда сон нарушен, невозможно восстановить его. Наконец он сказал: «Ладно, одна рупия. Не прячься».

Его жена выслушала все это. Она сказала: «Не растранжиривай свою ночь. Можешь взять рупию у меня, только спи уже. Ты не добьешься, чтобы тот сон продолжился снова, и, ради бога, сними эти очки; иначе ты поломаешь их во сне. Я не могу заснуть рядом с тобой, зная, что ты в очках. Я тревожусь… что с тобой происходит?»

Тогда Мулла сказал: «Ладно, давай мне рупию. Фактически, это ты расстроила все дело. Я уже собирался вытрясти из того парня сотню рупий. Ведь я дотянул его с одной рупии до девяноста девяти, оставалось добрать всего одну рупию… Я убедил бы его! Ты разбудила меня и расстроила все дело, а тем временем этот жмот сбежал. Теперь, когда я закрываю глаза, – его нет, нигде не видно».

Ты не можешь продолжить тот же сон снова. Раз ты пробужден, войти в тот же сон невозможно – и это в отношении обычного пробуждения. Когда же ты поистине пробужден, все твое существо сознательно, нет и речи о том, как выбираться из рождения и смерти. Ты вне этого. Теперь, даже если ты хочешь возвратиться туда, это невозможно.

Маленький мальчик, не больше семи лет, спорил с отцом: «Ты сказал вчера: всегда помни, нет ничего невозможного! И ты сказал, что это утверждение Наполеона Бонапарта. А я тебе говорю, что нашел одну невозможную вещь».

Отец спросил: «Ты обнаружил что-то невозможное? Что же это?»

Мальчик сказал: «Это прямо в нашей ванной комнате».

Отец сказал: «Так покажи мне».

Мальчик принес тюбик зубной пасты и сказал: «Это невозможно – даже если Наполеон Бонапарт захочет, у него не выйдет это – когда выдавил пасту, загнать ее назад. Я пытался изо всех сил, она обратно не входит. Если уж паста выдавлена из тюбика, никакой Наполеон Бонапарт не сможет запихнуть ее назад. Попробуй! Ты большой почитатель Наполеона Бонапарта. Сделай этот пустяк. Как раз на днях ты хвалился, что нет ничего невозможного в мире, а у тебя в ванной комнате есть невозможная вещь».

Вот самая невозможная вещь в мире: когда ты пробуждаешься, ты уже не можешь возвратиться к своей бессознательности. Тут просто нет дороги. Даже если ты захочешь, даже если попытаешься, ничего так и не получится. Как не можешь ты вернуться во времени, не можешь вернуться во вчера, в позавчера, – точно так же ты не можешь возвратиться в состояние бессознательности.

Все твои проблемы жизни и смерти – от бессознательности.

И хотя тут самые пустяковые ошибки, они показывают глубокое заблуждение Да Хуэя. Он прислушивался к мастерам, но он только интеллектуал. Он не переживал… Поэтому очень легко обнаружить его промахи.

Сказанное мною прежде – что с намерением достичь чего-то нельзя искать дхарму, в которой достигать нечего, – это тот же самый принцип.

Во-первых, он пользуется выражением «человек знаний», которое никогда не применяется к тому, кто просветлен. Его можно называть человеком мудрости, его можно называть Знающим, человеком Знания, его можно называть человеком невинности, – но его нельзя называть человеком знаний. Знания всегда принадлежат уму. В чем разница между знаниями и Знанием? Знание – это актуальное переживание в моменте. Знания – это когда Знающий погибает, когда Знающий становится прошлым. Знания черствы; Знание свежо.

Знающий – это роза, танцующая на солнце и все же соединенная с корнями глубоко под землей, живая. Знания – это цветок розы, который ты положил в свое святое писание. Он еще сохраняет форму, но цвет поблек, аромата больше нет, и нет способа заставить его танцевать на солнце, под ветром, под дождем. Он мертв, это труп.

Знание, Знающий – это живой опыт.

Знания – это труп.

Человек просветленный может быть назван человеком Знающим, переживающим, но не человеком знаний, не знатоком. Это тонкие различия, но они помогают отчетливо понять: у Да Хуэя нет никакого опыта в тех вещах, о которых он ведет речь. А говорить о вещах, в которых у тебя нет опыта, – одно из величайших преступлений: ты загромождаешь людям головы своей бессмыслицей.

Стоит сказать тебе, чтобы ты не думал, и ты уже в замешательстве – тебе не за что ухватиться. Видимо, он говорит это о себе. Скажи любому мыслителю: «Ты не должен думать; только тогда ты сможешь войти в храм медитации» – и он не сможет понять эту идею: как, без думания? Он немедленно вообразит, что без думания он провалится во тьму, в пустоту, в неведение, в глупость; что без думания он пропадет. Думание – это единственный свет, который у него есть. Он говорит это о других, но у меня есть ощущение, что это его собственный опыт.

Если правильная полнота сознания присутствует постоянно… Порой он выражается до того глупо, что изумляешься, как это его приняли за великого мастера. Он говорит: Если правильная полнота сознания… как будто возможна неправильная полнота сознания. Неправильной полноты сознания не существует. Полнота сознания – это просто осознание. Это неудачное слово, но, по существу, оно означает осознание.

Будда пользовался словом, которое переводилось на китайский, японский, корейский языки. Это слово саммасати. Самма означает «правильный», а сати – «удержание в памяти». Саммасати переведено как «правильная полнота сознания». Но о саммасати можно сказать, что в нем нет противоречия. Саммасати на языке пали означает то же, что на санскрите самьяк смрити. От языка к языку вносятся небольшие нюансы. Самьяк смрити – коренное слово, и означает оно «уравновешенное вспоминание». На пали это слово преобразуется в саммасати; здесь оно тоже означает «правильное вспоминание». Вспоминание может быть и ошибочным.

Бывает два рода вспоминаний – правильное и ошибочное. Правильное вспоминание связано с вашим собственным существом, когда ты вспоминаешь себя. Когда ты осознаешь себя – это и есть саммасати. Когда же ты вспоминаешь другие вещи – это не настоящее вспоминание. Ты можешь вспоминать тысячу и одну вещь, но если ты не вспоминаешь себя, твое вспоминание ошибочно. Если же это переведено как «полнота сознания», то все слово приобретает новое значение. Не может быть никакого ошибочного полного сознания. Всякая полнота сознания истинна.

Полнота сознания не имеет ничего общего с умом; она просто означает, что ты сознателен, бдителен, что ты осознаешь. Если ты идешь по улице в состоянии полноты сознания, это означает, что ты осознаешь свою ходьбу. Если я двигаю рукой в полноте сознания, значит, я двигаю ею осознанно, а не как робот.

То, что он говорит, настолько глупо, что даже называть это глупостью мало; он нуждается в более сильном выражении. Он высказывает то, что может быть совершенно верным для интеллектуала, но это неверно как переживание. И ты можешь видеть это, если хоть немного осознаешь. Во-первых, как только кто-то становится осознающим, он становится осознающим на все двадцать четыре часа. Дело обстоит не так, что становишься осознающим, потом теряешь это, а потом становишься осознающим снова, – нет, это не так.

Осознание – это как биение сердца. Когда ты спишь, сердце бьется, когда ты работаешь, сердце бьется, когда ты разговариваешь, сердце бьется. Делаешь ты что-то или не делаешь, сердце беспрерывно работает. Когда твое осознание становится непрерывным глубинным течением, только тогда оно достойно называться осознанием. Поэтому говорить «Если правильная полнота сознания присутствует постоянно» – да ведь она только постоянно и присутствует – и вопрос страха рождения и смерти не возникает… – это бессмысленно.

Человек осознающий не знает проблемы страха в отношении рождения и смерти. Раз осознание возникло, ты свободен от страха рождения и смерти; вопроса тут вообще не может возникнуть. Вопрос, колебание, сомнение может возникнуть лишь в случае простого интеллектуального убеждения, а не актуального переживания. Да, тогда сомнения могут появиться; фактически, они просто обязаны появиться.

А дальше Да Хуэй высказывает все новые и новые ошибочные утверждения: Тогда за долгие дни и месяцы то, что было незнакомым, естественно становится знакомым. Он думает об осознании так, как если бы это была привычка, которую ты должен практиковать непрерывно, тогда через месяцы и дни мало-помалу это будет становиться знакомым.

Осознание – это не постепенный феномен. Он не приходит мало-помалу, в рассрочку. Это взрыв, он всегда неожидан; он приходит к тебе во всей полноте. Так не бывает, чтобы он приходил понемногу и ты постепенно знакомился с ним.

Сделав ошибочное утверждение, он и дальше ошибается: а то, что было черствым, естественно становится свежим. То есть то, что было несвежим, спустя дни и месяцы посвежеет.

Ты видишь противоречие? То, что свежо, может потерять свежесть за месяцы. Он же говорит, что то, что было черствым вначале, спустя дни и месяцы свежеет. Он не осознает, что даже малое дитя, которому нет никакого дела до просветления, может сказать, что это глупо. С течением времени свежие вещи делаются несвежими, но не наоборот.

То же самое верно в отношении осознания. Оно продолжает и продолжает быть свежим потому, что оно никогда не стареет. Для сознания времени не бывает – ни дней, ни месяцев, ни лет, ни жизней.

Осознание возникает за пределами времени и за пределами ума.

Оно никогда не станет черствым, и оно никогда не бывало черствым.

Сначала ты не осознавал этого; теперь ты осознаешь это.

Это остроумие, разум, то, что думает и судит. Что незнакомо? Просветление, нирвана, подлинная таковость, природа будды – это там, где нет мысли или различения, куда вычисление и расчет не могут добраться, где у тебя нет возможности воспользоваться своими ментальными приспособлениями.

Для тебя важно понять Да Хуэя, поскольку он типичный представитель тысяч интеллектуалов в мире, которые продолжают морочить самих себя, потому что могут последовательно, логически размышлять над переживаниями, которые не происходили с ними. Возможно, на них повлияли люди действительно переживавшие, и это оказало столь сильное воздействие, что они поверили в то, что такие вещи, безусловно, случаются. Затем они проводят интеллектуальную систематизацию – и могут без конца систематизировать, – но по-настоящему они не знают ничего.

Эти люди – теологи, эти люди – религиозные лидеры, эти люди – философы, эти люди – великие профессора. Эти люди господствуют в человечестве, а между тем это плохие люди: плохие, потому что они нечестны, плохие, потому что они не признают, что это не их переживание. Они просто-напросто продолжают фабриковать красивые слова и теории и вызывают в человеческих умах иллюзию, что, возможно, они и есть подлинные пророки, просветленные люди.

Я расскажу тебе случай, который произошел как раз в начале этого века. Один молодой человек, Раматиртха, был профессором математики в Лахорском университете, и он, несомненно, был гениален. Он стал известен благодаря одному случаю – пожалуй, никто больше на такое не был способен… На экзаменах лист с вопросами приходит с пометкой: «Ответь на любые пять из семи вопросов».

Когда он был студентом, это была его постоянная практика: он обычно отвечал на все семь вопросов с пометкой: «Экзаменуйте любые пять вопросов». Он всегда отвечал на все семь вопросов совершенно правильно, у него не было проблем – это ты можешь выбирать себе любые пять, по которым захочешь экзаменовать. Когда он закончил аспирантуру, он был первым в университете в математике, он был золотым медалистом – его сразу же зачислили профессором. Это был интеллектуал большого калибра. Как раз тогда Вивекананда вернулся из Америки.

Вивекананда был монах и ученик Рамакришны – просветленного, но необразованного человека. Рамакришна не был достаточно красноречив, чтобы высказываться о своем переживании, поэтому он избрал Вивекананду, который был очень разумной личностью, сливками бенгальской интеллигенции. Вивекананда впечатлял людей во всем мире, куда бы он ни поехал; теперь он возвратился из Америки и собирался обойти Индию. Он прибыл в Лахор, в университет, где Раматиртха был профессором, и Раматиртха оказался под таким впечатлением от Вивекананды, что немедленно пожелал быть инициированным от него.

Вивекананда сам был просто интеллектуалом, но очень сильной личностью, очень внушительной личностью. Он тотчас же привлек Раматиртху, поскольку оба они были интеллектуалами, так что сразу же возникла гармония, синхронизация между их умами. Вивекананда посвятил его в санньясу, и Раматиртха отправился в мировое турне сам.

Раматиртха оказался еще красноречивее Вивекананды, еще поэтичнее, еще выразительнее, – но не по внешности (Вивекананда выглядел исполином, он обладал огромным телом); Раматиртха был гораздо выше в интеллектуальном отношении. Он особенно увлекался стихами – персидскими, арабскими и урду; все эти стихи уникальны по своему мистицизму – все они принадлежат суффийской традиции мистиков.

Так что Раматиртха владел некоторым новым пространством, о котором Вивеканада не имел представления. Он тоже производил очень сильное впечатление на людей, куда бы ни поехал. А с умом бывает любопытная ситуация: если люди под впечатлением от тебя, то мало-помалу возникает обратный эффект. Поскольку они под впечатлением от тебя, то ты тоже попадаешь под впечатление от самого себя: «Я, очевидно, несу некое великое послание; иначе почему столько людей без ума от меня?» Он уверовал, что стал просветленным. Толпа, которая следовала за ним повсюду, убедила его, что он просветленный.

Когда он возвращался в Индию, то представлял себе, что его ожидает великий прием… Естественно – просветленный человек возвращается домой, после того как произвел впечатление на весь мир… Он направился прямо в Варанаси, который был цитаделью индуизма испокон веков и где у ученых индуистов бывает свой совет, решающий, кто просветленный, а кто нет. Никто из тех ученых людей не просветленный, но они чрезвычайно компетентны во всем, что касается писаний. Поэтому Раматиртха сначала обратился к этому совету, чтобы добиться признания.

Как по мне, то даже идея добиваться признания у кого-то означает, что ты не уверен относительно собственного достижения – ты просишь признания у непросветленных! Кто их уполномочил признавать или не признавать тебя?

Первым делом, твоя просьба определенно показывает, что ты не просветленный. Во-вторых, ты просишь людей, которые сами не просветленные, – этим ты только подкрепляешь факт, что ты не понимаешь, что такое просветление.

Оно никогда не нуждается ни в чьем признании; это самоочевидное явление. Даже если весь мир говорит, что ты не просветленный, это не имеет значения. И даже если весь мир говорит, что ты просветленный, а этого нет, ты не становишься просветленным.

Нечто очень странное произошло там: один ученый на совете спросил Раматиртху (все-таки была явная глупость со стороны Раматиртхи ходить на совет): «Вы знаете санскрит?» А Раматиртха не знал санскрита, потому что он родом из той области, которая теперь в Пакистане. Это мусульманская область; язык ученых людей там – арабский, персидский, урду. Это не та часть, где санскрит имеет какое-нибудь влияние. Раматиртха же был очень глубоким знатоком в персидской и арабской литературе, – а несомненно, суфийская литература обладает красотой, которой нет в санскритской литературе. Санскритская литература очень суха, вроде математики. Суфийская литература – это очень чистая поэзия. У нее есть определенный колорит, потому что весь суфизм, как на основании, покоится на любви. Суфии – единственные в мире люди, которые думают о Боге как о возлюбленной, как о подруге. Естественно, они писали прекрасные стихи для возлюбленной. Бог – не мужчина, а прекрасная женщина! Никакая поэзия не может достичь высот суфийской поэзии.

Раматиртха проиграл. Он сказал: «Нет, я ничего не знаю о санскрите. Я вышел из той части страны, для которой санскрит очень далек; там даже на хинди не разговаривают».

Все те ученые рассмеялись и сказали: «Ты полагаешь, без знания санскрита можно стать просветленным? Сначала изучи санскрит».

Я могу простить всем тем идиотам, но я не могу простить Раматиртхе, потому что он принялся за изучение санскрита, только чтобы добиться признания от непросветленных людей в том, что он просветленный.

Мне всегда нравились его лекции, но я постоянно находил в них места, которые решительно показывали, что этот человек только интеллектуал. У него нет своего собственного переживания. Он знает прекрасную поэзию, он может говорить очень поэтично; ему известны замечательные суфийские притчи, он может толковать те притчи очень ярко. Но сам он нищий – его чаша пуста.

В таком же положении находится и Да Хуэй. Если ты поймешь Да Хуэя, это поможет тебе понять многих других, которые сидят в той же лодке.

Раматиртха отправился в Гималаи, в небольшой штат под названием Тихри Гархвал. Король того штата был под очень сильным впечатлением от Раматиртхи, поэтому выстроил для него специальное бунгало в горах, и там Раматиртха изучал санскрит, чтобы быть признанным.

Однажды случилось… у Раматиртхи был секретарь, некий Сардар Пуран Сингх, бывший великий пенджабский писатель, несомненно, очень утонченный писатель: его проза – это почти поэзия. Он был в таком восхищении от Раматиртхи, что бросил работу, стал его секретарем и взял на себя заботу о его здоровье, о его письмах и корреспонденции со всего мира…

Однажды, выглядывая из окна, Раматиртха увидел, что к дому приближается его жена. Он был женат, но отрекся от своей несчастной супруги и стал санньясином. Жена была настолько бедной, что делала любую работу в деревне – молола людям пшеницу, стирала одежду. Она даже не могла купить билет для поездки… Когда она узнала, что Раматиртха в Тихри Гархвале, то продала несколько украшений, которые ей были подарены к свадьбе. Она просто хотела прикоснуться к стопам Раматиртхи.

Она не пришла жаловаться – она была на самом деле довольна. На Востоке это традиция: если муж становится санньясином с мировой известностью… если даже жена жила в отвратительных условиях, все равно она была очень счастлива, что имя ее мужа попало в коридоры истории.

Когда Раматиртха увидел, что приближается его жена, он велел Сардару Пурану Сингху: «Закрой окно, закрой дверь и выйди на веранду. Подходит моя жена. Скажи ей, что меня здесь нет, что я отправился в уединение в лес и никому не известно, когда я предполагаю вернуться. Избавься как-нибудь от нее».

Сардар Пуран Сингх был очень искренний человек. Он сказал: «Это странно, ведь я видел, ты принимаешь людей – и мужчин, и женщин, – навещающих тебя. Почему же ты препятствуешь своей собственной жене, от которой отрекся? Теперь она больше никак не связана с тобой. Твое препятствование ей означает, что в глубине твой ум все еще верит, что она твоя жена. Почему ты проводишь различие между другими женщинами и ею? И почему ты так опасаешься?

Несомненно, эта бедная женщина ничего не может сделать тебе. Очевидно, есть что-то внутри тебя, чего ты боишься. Я не собираюсь закрывать окно или дверь. И я не могу лгать женщине. Ты должен решить: либо ты увидишься с ней, либо я больше не твой секретарь и больше не твой ученик. Я ухожу».

Раматиртха не мог позволить Пурану Сингху уйти – он зависел от него во всем. Поэтому он сказал: «Ладно, если ты настаиваешь, я приму ее». И его жена вошла со слезами радости и просто коснулась земли, даже не его стоп. А Пуран Сингх записал в своем дневнике: «Даже я прослезился. Женщина была так почтительна. Она не считала его больше своим мужем. Он стал настолько божественным для нее, что даже прикоснуться к его стопам значило загрязнить его».

Пуран Сингх коснулся стоп жены Раматиртхи. Он сказал: «По-моему, ваша религиозность и ваше понимание выше, чем у Раматиртхи». А Раматиртхе стало так стыдно… Ты не поверишь, что он сделал: он немедленно сменил одежду. Он был одет в оранжевую мантию индусского санньясина. Он сбросил ее и надел одежду Сардара Пурана Сингха – обычную одежду, не для санньясина. Сардар Пуран Сингх спросил: «Что ты делаешь?»

Раматиртха ответил: «Мне так стыдно. Я не просветленный; я даже не достоин называться санньясином. Прозрение пришло ко мне, хоть и поздно; но все же хорошо, что оно пришло ко мне. Я верил, что я просветленный, что отрекся от мира. Нет, увидев свою жену, я увидел и всю свою похоть, всю свою подавленную сексуальность. Я не достоин этой оранжевой одежды». А потом он вышел из бунгало и бросился со скал в Ганг – Ганг протекал совсем рядом, спускаясь с гор. Он совершил самоубийство.

Но лицемерие общества таково, что те же ученые люди, которые отказались признать его просветленным, стали говорить, что он «отказался от своего тела», – а не совершил самоубийство, не совершил преступление. Они действительно назвали это джал самадхи: «Он бросился в воду и стал един с сущим».

И до сих пор еще существует «Лига Раматиртхи», и есть последователи… и его книги публикуются, а люди читают те книги, чтобы стать просветленными.

Интеллект может обманывать тебя, может обманывать других.

Остерегайся интеллекта.

Остерегайся ума.

Будь очень внимателен; не поддавайся впечатлению так легко. Никогда не поддавайся впечатлению через интеллект. Если же вдруг возникает связь прямо от существа к существу – это другое дело.

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 7. Источник

Возлюбленный Мастер,

Смотри на луну, забудь указывающий палец

Ты должен видеть луну и забыть о пальцах. Не развивай понимание, основанное на словах.

Досточтимый древний говорил: «Будды втолковывали все премудрости, чтобы спасти все умы; у меня нет ума вовсе, так какая польза от всех этих поучений?» Только относясь подобным образом к чтению писаний, люди решительные получат некоторое представление о намерении мудрецов.

Рассказы и поговорки

Сегодня в чаньских общинах, обмениваясь вопросами и ответами, люди пользуются необычайными словами и удивительными поговорками древних – считается, что это подходящий материал для упражнений в различении, а также для поддразнивания студентов. Эти люди далеки от сущности.

Когда люди, увлекающиеся медитацией, читают письменные поучения и рассказы об обстоятельствах, при которых досточтимые древние вступали на путь, они должны просто опустошить свой ум. Не разыскивай неповторимое чудо, не ищи просветления в звуках, именах и вербальных значениях. Если ты все же пытаешься это делать, то препятствуешь собственным правильным знаниям и восприятиям и никогда не вступишь на путь.

Пан Шань сказал: «Это все равно что швырнуть в небо меч: стоит ли гадать, долетит он или нет?» Не будь беспечен! Вималкирти говорил, что истина простирается за пределы глаз, ушей, носа, языка, тела и интеллекта.

Дэ Шань мог увидеть, как монах входит в дверь, и тотчас ударить его своим посохом; Линь Цзи мог увидеть, как монах входит в дверь, и тотчас закричать! Все почтенные адепты называют это «поставить лицом к лицу», «сообщить прямо»; но я называю это «вывалять в грязи» и «обдать водой». Даже если ты и способен воспринять это всем своим существом под воздействием удара или крика, ты уже не человек силы – фактически, тебя с головой кто-то окатил помоями из ведра. Чего же больше, если от крика или удара ты принимаешься разыскивать чудеса или добиваешься утонченного понимания; это и есть величайшая из глупостей.

Да Хуэй – странный парень, но он представляет всех тех людей, которые пытаются постичь природу своего «Я» через интеллектуальное усилие. Трудности с такими людьми состоят в том, что у них хороший интеллект. Они могут схватывать слова от мастеров, могут повторять их; они могут обманывать людей и могут обманываться сами. Это одна из самых глупых сутр среди всех его поучений, и я объясню вам, почему я так говорю.

По мере того как я вникаю в Да Хуэя, я все чаще задумываюсь: следует ли называть его великим учителем или просто псевдоучителем. Мастером, безусловно, он не был; учителем, может быть, он и был, но в некоторых вещах он даже ниже статуса учителя. Он, скорее всего, псевдоучитель. Он не достиг квалификации традиционного учителя, просто передающего знания от мастеров массам.

Он не может даже понять, что происходило в школе дзэн. Это настолько особое явление, что для его постижения требуется редкостная прозорливость, и если у тебя не было собственного опыта, тебя всегда будут преследовать некоторые сомнения.

Например, дзэн – это единственная школа в мире, где мастера раздают оплеухи ученикам, бьют их посохами или даже вышвыривают из окна, в буквальном смысле этого слова. Мало того, один мастер просто вскочил на ученика; сидя у того на груди, он спросил: «Дошло?»

Дзэнский мастер таинствен в своей работе. Люди, которые просто читают анекдоты дзэн, не могут найти в них никакого смысла, потому что не знают скрытой истории, которая в этих анекдотах не передается. Это незримая передача энергии между мастером и учеником. Попробую дать тебе хотя бы представление, чтобы ты мог увидеть глупость Да Хуэя…

Чтобы понять человека, которого Линь Цзи вышвырнул из окна, а затем вскочил на него и спросил «Дошло?», необходима полная предыстория и некое глубинное течение, проходящее через нее. Этот ученик проработал почти год над коаном, над самым известным коаном в дзэн – «звук хлопка одной ладони».

Ведь не бывает никакого звука хлопка одной ладони. Ты можешь попытаться хлопнуть одной рукой – звук невозможен. Звук создается только при столкновении двух предметов; если предмет лишь один, звука не будет.

Итак, первым делом нужно понять, что дзэнский коан – это не обычная головоломка, которую можно разрешить. Он требует другого подхода – не решения, но растворения.

Бедный студент ушел, сел под деревом, думал, думал, медитировал – что может быть звуком хлопка одной ладони? Слышишь кукушку?.. Он услыхал кукушку из дальней бамбуковой рощи. Он сказал: «Вот оно!» – это так прекрасно, это умиротворяет, несет такую радость. Он прибежал назад и сказал мастеру: «Я услышал его. Это песня кукушки».

Мастер дал ему оплеуху и сказал: «Идиот! Я же велел тебе обнаружить звук хлопка одной ладони! Что общего у бедной кукушки с этим? Возвращайся и медитируй».

Тот был чрезвычайно озадачен, потому что его ум исследовал звуки – что это за звук? Однажды он услышал шум ветерка в верхушках сосен и решил: «Должно быть, это оно!» И бросился назад…

Так продолжалось целый год. Он находил какой-то звук – скажем, журчание воды – и бежал к мастеру. Пришло время, когда мастер перестал выслушивать его ответы. Лишь завидя ученика, он отвешивал ему оплеуху и говорил: «Пошел вон».

Тот недоумевал: «Но я ведь даже не сказал ничего…»

Мастер говорил: «Пока ты продолжаешь разыскивать, ты не найдешь его. Уходи. Я знаю, ты снова принес какой-то дурацкий звук!»

Такой вот был студент…

Через год, когда он снова пришел, мастер увидел, что оплеуха не поможет – он уже и так лупил его целый год беспрерывно! Он просто схватил его и вышвырнул из окна. Это было трехэтажное здание…

Это был настоящий шок для студента. Он ждал затрещины, но быть вышвырнутым из окна в канаву… В довершение к этому мастер вскочил на него сверху, так что несколько уцелевших было костей сломались при этом. У него были множественные переломы! А мастер сидел сверху и спрашивал: «Дошло?» Шок был так велик, что его ум остановился – это было совершенно неожиданно.

Ум останавливается только тогда, когда возникает что-то неожиданное – настолько неожиданное, что ум не может это себе представить… и останавливается.

Абсолютное безмолвие… и слезы радости в глазах ученика.

Он коснулся стоп мастера и спросил: «Почему ты ожидал целый год? Ты мог бы сделать это в самый первый день».

Мастер сказал: «Это бы не сработало. Я должен был ждать подходящего момента, когда ты созреешь. Ты усердно потрудился своим умом. Твой ум устал, совершенно устал; он потерял всякую надежду на то, что существует хоть какая-то возможность найти ответ. И вот наступил момент, когда, произойди с тобой что-то неожиданное, ум может остановиться – всего на один миг. Но этого довольно, чтобы услышать звук хлопка одной ладони».

Слова обманчивы. Это не звук хлопка одной ладони; это тишина, когда ум останавливается. Любой человек, выслушав этот анекдот и не зная всего скрытого процесса, – просто посторонний человек – непременно подумает, что все это просто-напросто глупо. Но ученик стал просветленным – а это и есть результат, который определяет, было средство верным или ошибочным.

Да Хуэй просто интеллектуал, поэтому иногда он повторяет красивые слова. Но здесь-то он и выдал себя, поскольку не смог уловить никакого смысла в рассказах и анекдотах. Я теперь поговорю о них.

Ты должен видеть луну и забыть о пальцах. Это так легко повторить, потому что тысячелетиями после Гаутамы Будды это было одним из самых важных утверждений: будда только указывает пальцем на луну.

Его «палец» означает все, что он говорит, все, что он делает, но это лишь указание – намек. Ты не должен слишком сильно привязываться к пальцу, потому что не в пальце суть. То, что он говорит, то, что он проповедует, – не суть; это только указание. Ты не должен привязываться к философии, ты не должен становиться буддистом. Ты должен смотреть на луну.

И если ты хочешь смотреть на луну, то самое главное – забыть вообще о пальце. Если твои глаза сфокусированы на пальце, как же ты увидишь луну? Пока ты не переведешь глаза с пальца на далекую луну в небе, это невозможно.

Будда говорил: «Не привязывайся к тому, что я говорю, не привязывайся ни к какой доктрине, которую я проповедую; не привязывайся к моей личности. Все это просто пальцы, показывающие на луну. Забудь меня, не занимайся поклонением мне; посмотри на луну. А если ты уже смотришь на луну, то я не имею значения вообще».

Это очень содержательное изречение, и нужна большая смелость, чтобы дать его собственным ученикам: «Не беспокойся о том, что я говорю. Я не проповедую никакую доктрину, я не вручаю тебе систему веры или философии. Все это средства, чтобы указать истину. Она за пределами всех слов, но слова можно использовать как палец, показывающий на нее. Они не могут выразить ее, но они могут указать на ее».

Очень легко повторить это, но я не думаю, что Да Хуэй понимал то, что он повторял. Ты должен видеть луну и забыть о пальцах. Не развивай понимание, основанное на словах. Но на самом деле именно это он и делает. Все его понимание основывается на словах.

Досточтимый древний говорил: «Будды втолковывали все премудрости, чтобы спасти все умы; у меня нет ума вовсе, так какая польза от всех этих поучений?»

Цитата совершенно правильна, но что Будда подразумевает под спасением? Возникшее в тебе понимание, что никакого ума в тебе нет, что ты не-ум. И тогда нет и вопроса о спасении. Но пока ты привязан к уму – ты в оковах, и тебя необходимо вызволить из них.

Поэтому досточтимый древний прав, когда говорит: «Будды втолковывали все премудрости, чтобы спасти все умы; у меня нет ума вовсе» – он спасенный человек – «так какая польза от всех этих поучений?»

Безусловно, когда ты спасен, пользы от них нет. Если ты видишь луну, какая польза в пальцах? Когда твоя болезнь излечена, какая польза от лекарств? Или ты собираешься поклоняться пузырьку с лекарством? Ты что же, намерен таскать его с собой везде, поскольку это пузырек с лекарством? Дело кончено, его работа завершена.

Это почти так, как если бы у тебя в ноге застряла колючка: ты берешь еще одну колючку и извлекаешь первую. Вторая колючка точно такая же, как и первая, но тебе удалось вытащить ею первую колючку. Теперь что ты собираешься делать со второй колючкой? Быть может, вложишь ее в рану, вызванную первой колючкой, – лишь потому, что она спасла тебя от той первой колючки? Это было бы полной глупостью – тогда у вас, по-видимому, что-то было не так с самого начала. Нет, раз первая колючка извлечена, ты отбрасываешь обе разом.

Именно так обстоит дело со всеми учениями. Досточтимый древний говорит правильно, но Да Хуэй не понимает, что он говорит. Он говорит: «Только относясь подобным образом к чтению писаний, люди решительные получат некоторое представление о намерении мудрецов». Да Хуэй говорит, что ты сможешь понять то, что сказал мудрец, только если читаешь писания; только если ты человек настойчивый и решительный, человек постижения, тебе удастся понять намерение мудрецов.

Все слова, которые он использует, не нужны, чтобы понять мудрецов. Нужен опыт. Не понимание – потому что всякое понимание интеллектуально; не решимость – потому что всякая решимость от ума; не чтение писаний – потому что все это твоя интеллектуальность; все это не поможет тебе понять столь глубокое изречение: «Как только ты увидел луну, забудь о пальцах».

Такого рода утверждение можно проверить только опытом. Да Хуэй не имеет опыта вообще, и это становится совершенно ясным, когда он переходит к рассказам и поговоркам.

Любой интеллектуал, даже сегодня, будет осуждать дзэнские истории или просто посмеется над ними, полагая, что, вероятно, это просто шутки, потому что в них нет никакого смысла для ума.

Он даже не осознает, что продолжает высказывать вещи, которыми он противоречит себе же. Посмотрите: Когда люди, увлекающиеся медитацией, читают… Человеку, который занимается медитацией, нет необходимости читать писания, потому что все, что содержится в писаниях, только далекое эхо чьей-то медитации. А если ты сам медитируешь, значит, ты у самого источника. Почему же тебя должно волновать отдаленное эхо, испорченное, искаженное интерпретациями интеллектуалов, учителей, педагогов, комментаторов?

Ведь ты находишься у самого источника, у самого корня, откуда произошли все писания. Человеку медитации нет нужды читать писания и поучения из писаний, но именно это советует Да Хуэй. Потом тут же он говорит: «…и рассказы об обстоятельствах, при которых досточтимые древние вступали на путь, они должны просто опустошить свой ум».

Как же тебе опустошить свой ум, когда ты читаешь писания, поучения и рассказы о том, как древние мудрецы вступали на путь? Ты же наполняешь ум, а не опустошаешь его.

Медитация опустошает ум; изучение чего угодно только наполняет его. Они диаметрально противоположны друг другу. Но Да Хуэй в одном предложении сваливает противоположное в одну кучу, так и не осознав, что то, что он делает, представляется совершенно идиотским каждому, кто знает, что такое медитация.

Не разыскивай неповторимое чудо, не ищи просветления в звуках, именах и вербальных значениях. Как же ты собираешься читать писания, если ты не разыскиваешь вербальные значения? Какие другие значения там есть? В писаниях только слова и ничего больше; ты можешь воспринимать писания только как вербальные значения.

Если ты все же пытаешься это делать, то препятствуешь собственным правильным знаниям и восприятиям и никогда не вступишь на путь.

Он понятия не имеет, что знания-то и представляют проблему. Нужно освободиться от них. Знания не дадут тебе восприятия; знания помешают твоему восприятию. Устранение знаний очищает восприятие, совсем как когда тучи уходят, бывает абсолютно ясное небо.

Все это неизбежно случается с человеком, который насобирал всего там и сям и который сам не входил в медитацию. Нет никаких признаков, что у него был хоть какой-то вкус к медитации.

Пан Шань сказал… Он цитирует людей, потому что ходил к учителям, мастерам; он, должно быть, конспектировал то, что они говорили. Он цитирует многих людей. Пан Шань сказал: «Это все равно что швырнуть в небо меч: стоит ли гадать, долетит он или нет?» Не будь беспечен! Вималкирти говорил, что истина простирается за пределы глаз, ушей, носа, языка, тела и интеллекта.

Это просто забавно! Этот человек цитирует Вималкирти: «Пока ты не вышел за пределы интеллекта и всех своих чувств, у тебя не будет восприятия реальности, ты не узнаешь природы своего “Я”». Но это никак не надоумит его – он попросту работает через интеллект.

Из-за того, что он не может понять, из-за того, что у него нет собственного опыта, он называет это величайшей из глупостей. Я постараюсь объяснить тебе подробно, что эти люди делали. Они добивались огромных успехов, и они не были глупыми людьми. Да Хуэй сам – величайшая из глупостей.

Дэ Шань – знаменитый и великий мастер. Монах мог войти в дверь и тут же получить от него удар посохом. Ты должен понять ситуацию. Мастер видит ученика; он дает ему определенный коан, неразрешимую головоломку. После этого, как только ученик найдет верный ответ, он должен прийти и сообщить мастеру. Но на самом деле на коан нет ответа; поэтому, когда ученик только входит, чтобы дать ответ, – зачем тратить время? Он обычно просто крепко ударяет его. Он яснее ясного дает понять, что все ответы неправильны, поэтому нет необходимости выслушивать твой ответ. Это выглядит вроде бы очень странным – ты не дал ответа, а он уже бьет тебя; если бы ты ошибся, он мог бы ударить тебя… а вдруг ты был прав? Но в том-то и дело: не бывает верного ответа, только молчание.

Поэтому не один раз еще студент получит удар – много, много раз. А потом несколько дней он не будет показываться, и Дэ Шань осведомится: «Где же он?» И отправится на то место – это был большой монастырь, прекрасный дзэнский сад – и обнаружит ученика, сидящего под деревом в глубоком молчании. Его лицо показывает, что ум больше не функционирует, что нет никаких колебаний внутри, что все безмятежно и спокойно.

И тот же самый Дэ Шань, который бил этого ученика, коснется его стоп. Как только Дэ Шань коснется его стоп, ученик откроет глаза и спросит: «Мастер, что ты делаешь?»

Дэ Шань скажет: «Я касаюсь твоих стоп, потому что ты нашел ответ. Я подозревал, что случилось что-то, ведь ты много дней не приходил. Так бывает, что студенты перестают приходить только тогда, когда они нашли, – потому что о чем говорить? – ответа не существует. И они так наслаждаются своим безмолвием… они забыли коан, они забыли мастера, они забыли все. Они живут в таком экстазе, что все остается где-то далеко».

Дэ Шань обычно находил учеников, и всегда оказывалось, что он прав, – его битье помогало. Его битье в конце концов заставляло их осознать, насколько он сострадает им и как он их любит – он не ударит понапрасну. Его удары снова и снова показывали только одно: какой бы ответ ты ни нашел, он неправилен. Нет нужды выслушивать его, потому что нет возможности правильно ответить.

Ударяя, он делает очевидным, что правильного ответа не существует; ум абсолютно бессилен дать ответ.

Мало-помалу ученик забывает о коане, забывает о звуке, потому что это не приводит ни к чему, кроме синяков от посоха мастера. Но в тот миг, когда он забывает об уме, коане, мастере и о поисках какого бы то ни было ответа, он проваливается в глубину, в полное безмолвие. То безмолвие и есть ответ, но ты не можешь сказать ничего об этом. И оно настолько удивительно, таинственно… Ты настолько удовлетворен, что нет необходимости в том, чтобы мастер признал: ты нашел ответ. Все это становится тривиальным.

Но Да Хуэй не понимает этого вообще, и, возможно, никто – даже величайший философ в мире – не в состоянии понять, в чем здесь дело. Это выглядит просто абсурдом: сперва ты даешь ему коан, а потом даже не слушаешь его ответа. Но такова стратегия, стратегия великой любви и великого сострадания.

Мастер касается его стоп и просит прощения за все удары, которые он нанес… ему приходилось делать это: «Не было другого способа разрушить твой упрямый ум, разрушить твое цепляние за ум, разрушить представление, что ты можешь найти ответ посредством ума. Не только тебе больно от моего посоха, мне еще больней. За все это я касаюсь твоих стоп и прошу у тебя прощения».

Дэ Шаня любили его ученики, хоть он и бил их своим посохом; у Да Хуэя нет понимания и в помине.

Линь Цзи мог увидеть, как монах входит в дверь, и тотчас закричать! Любой интеллектуал сделает посмешище из этого. Какой смысл? Ты назначаешь прием студенту, ученику в своей комнате – и вдруг орешь безо всякой причины.

В детстве мне довелось повстречаться с одним человеком. Его звали Сардар Чанчал Сингх. Он был заодно с Субхашем Чандра Бозе, великим индийским революционером, который бежал от суда британского правительства. Замаскировавшись, он сперва отправился в Германию повидать Адольфа Гитлера, потому что хотел предложить: «Вы сражаетесь с британцами. Мы тоже сражаемся с ними, и нам нужна ваша помощь. Если вы окажете нам помощь, Британская империя может быть атакована с двух сторон. Мы можем атаковать изнутри, а вы можете продолжать атаковать снаружи».

Его политика была абсолютно ясной… и ты будешь поражен, Адольф Гитлер никогда еще не представлял своим военным никакого человека так, как он представил Субхаша Чандра Бозе. Он сказал военным: «Почитайте этого человека больше, чем почитаете меня, потому что я фюрер только небольшой нации; этот человек – революционер и лидер огромного континента». И он назначил для Субхаша – хоть у того и не было никакого политического положения – почетный караул.

То был план Адольфа Гитлера и Субхаша Чандра Бозе… они решили, что Субхашу Чандра Бозе будет лучше отправиться в Японию. В Японии находились тысячи индийских солдат, которые воевали за британское правительство против Японии.

Это была очень умная политика: Субхаш Чандра отправлялся в Японию, а Гитлер сообщал Японии – ведь Япония была союзником Германии против британцев, против американцев… Он сообщал им: «Предоставьте Субхашу переговорить со всеми индийскими солдатами, которые содержатся в японских тюрьмах. Я полностью уверен, что этот человек справится» – это действительно был человек огромной харизмы – «и убедит тех солдат: “Вы сражаетесь за Британскую империю, которая продолжает держать вас в рабстве. Вместо этого пойдемте со мной, мы создадим армию и будем сражаться против Британской империи”».

Это было так логично и просто, что пленные согласились. Во-первых: если они согласны, они больше не пленные; они становятся гостями Японии. Во-вторых, может, они и сражались за британцев, но в глубине души они были против империи; просто они продали свои души за хлеб с маслом.

Как только Субхаш сказал им: «Вы продали свои души…» – тут же все лагеря пленных были открыты. Новая армия – Индийская Национальная Армия – была создана Субхашем Чандра Бозе. Сардар Чанчал Сингх был одним из приближенных коллег Субхаша. Он тоже был из пленных. У него и раньше был высокий пост в Индийской армии, теперь он тоже получил очень высокий пост в Индийской Национальной Армии, которая готовилась атаковать из Японии.

Успех сопутствовал им вплоть до Рангуна; они разбили британские войска. Даже Калькутта боялась, что после Рангуна следующая атака может быть на Калькутту. Все британцы уехали из Калькутты, все, у кого было достаточно денег, все уехали оттуда. Калькутта стала уязвимым пунктом. Именно в это время Германия потерпела поражение. Атомные бомбы сбросили на Хиросиму и Нагасаки, поэтому Япония тоже капитулировала.

Субхаш оказался в странном положении. Оба союзника, которые поддерживали его, были разгромлены. У него была небольшая армия, – но хотя он и побеждал, сколько же могло это продолжаться? Он не мог даже достичь Калькутты, которая была его родным городом. И ему пришлось бежать из Рангуна…

Что с ним произошло, осталось тайной. Рассказывают, что его видели в Советском Союзе; есть слухи, что он живет в Тибете; эти рассказы, похоже, были сочинены им же самим… Самолет, которым он летел из Рангуна, упал в Тайпее и сгорел. Пилот и еще кто-то – никому не известно, кто был другой человек, – были сразу же сожжены, безо всякой пресс-конференции или медицинской экспертизы. Они и так уже обгорели в катастрофе, а поскольку оба оказались индусами, то их отправили на погребальный костер.

Самое вероятное, Субхаша где-то сбросили, а самолет умышленно подожгли, чтобы создать у Британской империи уверенность в гибели Субхаша; так или иначе, это был враг номер один, которого следовало хватать мертвым или живым. Так что то был хороший замысел: он погиб, теперь нет смысла… и даже тело сожгли.

Тайпей дал сообщение, что его отправили на погребальный костер, – но это было впустую, тела уже сгорели, они не были опознаны. Их даже не сфотографировали – что было абсолютно необходимо для человека со статусом Субхаша, крови которого так жаждала Британская империя. Им следовало сделать фотографии, им следовало вызвать медиков для экспертизы тел. Им следовало, наконец, доставить тело в Британскую империю. Но, как мне кажется, это не было тело Субхаша; это была просто маскировка. Таким же было мнение и Сардара Чанчала Сингха.

Он случайно встретил меня в ресторане в Джабалпуре. Его освободили из индийской тюрьмы… После того как Субхаш ушел, все люди Индийской Национальной Армии снова попали в тюрьмы – только теперь уже в британские. Но по их судебному делу велась борьба, и Чанчала Сингха освободили. Он искал работу, и я предложил ему: «Если ты изучал какие-нибудь боевые искусства в Японии, я могу организовать группу студентов колледжа и университета. Ты сможешь обучать их боевым искусствам, а они будут платить тебе достаточно, чтобы ты смог выжить, пока не найдешь другую работу».

Я рассказал тебе о Чанчале Сингхе, потому что он научился от кого-то кричать точно так же, как кричал Линь Цзи, – и я слыхал его крик! Я не знаю Линь Цзи – он, должно быть, был еще резче в своем крике… но даже если этот человек, Чанчал Сингх, кричал на тебя, твой ум останавливался немедленно. Если ты собрался нанести ему удар мечом – и он кричал, – твоя рука останавливалась.

Его крик был настолько глубоким, так сильно проникал в тебя, что, чем бы ты ни занимался, ты просто-напросто останавливался. Мы пробовали приводить борцов – бить его, ударить кулаком в нос. Это были опытные боксеры, но в момент, когда он кричал, их руки просто останавливались около его носа… Что-то странное было в этом звуке.

Бывало, мы использовали его просто шутки ради. Кто-то мочился, а мы просили: «Чанчал Сингх, а ну-ка крикни как следует». Он издавал крик – и мочеиспускание прекращалось. Человек озирался вокруг – что случилось?

Я хорошо знаю, что есть множество историй о Линь Цзи, о том, как его крик пробуждал людей, но то был не обычный крик. То был определенный тренинг, который проникает в глубочайшую сердцевину твоего существа. Все дело в том, что человек спит. Хороший крик может разбудить его.

Даже сегодня в школе Линь Цзи используется крик. Но его не используют на каждом ученике, а только когда ученик упорно поработал со своим умом и его ум устал. Те коаны так утомительны, потому что, как ты знаешь, они абсурдны. Но если мастер говорит: «Найди ответ», – а ты пришел к мастеру, чтобы пробудиться, – ты обязан исполнять всякое задание, которое он дает тебе.

Такие крики производились, только когда ум почти на грани отказа и мастер понимает, что теперь пора. Ученик входит в комнату Линь Цзи, не ожидая, что тот закричит львиным рыком безо всякой причины… вскакивает и кричит, будто собирается убить ученика. Ученик останавливается… весь его ум останавливается. И на какое-то мгновение он может увидеть природу своего «Я».

Продолжительность не имеет значения. Если ты знаешь природу своего «Я» хотя бы мгновение, все становится легким. Теперь ты знаешь путь. Теперь ты знаешь себя; ты можешь достигать этого снова и снова. И крик больше не нужен каждый раз; он был только одним из возможных средств.

Но Да Хуэй осуждает это, потому что ему непонятно глубокое сострадание, непонятна психология, ясность за всем этим. Он оказывается обычным интеллектуалом. Лишь в одном он прав – когда употребляет слова величайшая из глупостей. Но эти слова относятся к нему самому, а не к Линь Цзи и не к мастеру Дэ Шаню.

Эти мастера пользовались абсолютно новыми методами для пробуждения людей.

Их вклад огромен. Дзэн произвел просветленных людей больше, чем любая другая школа любой другой религии. Даже в одном монастыре ты можешь найти многих просветленных людей. И это единственный живой поток, который не остановился где-то в прошлом; он до сих пор жив. Все еще есть люди, подобные Дэ Шаню и Линь Цзи, но они пребывают в безвестности.

Америка развратила японскую атмосферу полностью; Япония могла бы быть совершенно другим миром. Весь ее гений концентрировался на стремлении стать просветленным. Теперь же, под американским правлением, вся их энергия направлена к деньгам. А это люди большой целостности, настолько большой, что и их деньги сейчас имеют наивысшую ценность. Даже доллар, американский доллар, оставлен далеко позади. Это одна из богатейших наций в мире, и их деньги более надежны, чем любая другая национальная валюта. Но это не успех; это страшный провал.

Америка испортила университеты Японии. То, чему обучают теперь в их университетах, заимствовано у Америки; они полностью имитируют Америку, конкурируют с Америкой. Безусловно, они напугали Америку: несмотря на высокое налогообложение их продукции, она все же способна конкурировать на американском рынке с американской продукцией, которая не облагается налогом вообще. Налоги поднимается все выше и выше, чтобы спасти американский рынок от полного захвата Японией.

Но хотя американцы и подняли налоги на весь импорт, Япония по-прежнему очень хорошо конкурирует на всех фронтах американского рынка. А Америка совершенно неспособна конкурировать на японском рынке.

Японцы трудятся усердно, трудятся тотально, трудятся интенсивно. Их единственная проблема в том, что у них недостаточно земли, чтобы строить больше фабрик. Всего несколько дней назад они добились успеха в сооружении искусственного плавучего острова. На этом искусственном острове они построят фабрики. Если они преуспели на одном острове, то создадут много других островов. Они создают землю впервые.

Да Хуэй не понимает. А это и есть признак глупого человека: не понимая чего-нибудь, он критикует это. Интеллектуалы очень охотно критикуют все, что находится вне пределов их разумения.

Но существуют методы, работающие независимо от того, понимаешь ты их или нет. Смотреть нужно на результат. Пусть японские монастыри канули во тьму – все же есть люди, которые работают со средствами, вызывающими пробуждение.

Да Хуэй абсолютно неправ. Я думал было назвать его тексты «Поучениями великого учителя»; но по мере того, как я вникаю в его сутры, мне все больше хочется изменить заглавие книги. Ее следует назвать: «Дзэнские поучения псевдоучителя Да Хуэя».

– Хорошо, Маниша?

– Да, Мастер.

Часть 8. Заблуждение

Возлюбленный Мастер,

Просветление и заблуждение

«Будда» – это лекарство для разумных существ; когда заболевание разумных существ устранено, лекарство больше не нужно.

Если ты хочешь обрести единство, откажись от будд и от разумных существ, от тех и других разом!

Досточтимый древний говорил: «Восприми ничто посреди вещей».

«Я сформировал хранилище таковости с тонким озарением, которое ни уничтожается, ни рождается; и хранилище таковости есть только озарение возвышенного просветления, сияющего на весь космос».

Тем не менее и те и другие в конечном счете – пустая ложь. Если некто отказывается от силы действий, чтобы ухватить силу пути, то я могу сказать, что такой человек не понимает всех будд, их умения использовать средства сообразно обстоятельствам ради объяснения истины. Почему? Разве не читал ты, как старый Шакьямуни сказал: «Если ты привержен к аспекту истины, ты привязан к себе, личности, живым существам и жизни; если ты привержен к аспекту неистины, ты привязан к себе, личности, живым существам и жизни». Таким образом, сказано: «Будда лишь использует текущие обстоятельства для наставления разумных существ».

Как только источник болезни был указан ему старым адептом, Чжан Чо, знаменитый ученый прежних дней, понял достаточно, чтобы сказать: «Попытка устранить страсть отягощает заболевание; бросаться к истинной таковости тоже ошибочно. Не существует препятствия житейским обстоятельствам человеческой судьбы; «Нирвана» и «Рождение и смерть» – в равной мере иллюзии.

Будь как спокойствие воды, как ясность зеркала; добро приблизится или зло, красота или уродство – ты не сделаешь ни малейшего движения, чтобы избежать их. Тогда ты будешь знать воистину, что не содержащий ума мир спонтанности непостижим».

Да Хуэй в этих сутрах подходит очень близко к истине. Но даже быть близко к истине не означает достичь ее. Даже близость – это дистанция.

Все, что он говорит, могло бы быть высказано просветленным существом, и тогда смысл сказанного был бы совершенно иным. Он очень умно повторяет изречения древних просветленных людей, но они звучат фальшиво, они не кажутся живыми. Как будто что-то мертвое внутри них. Он не показывает, что сказанное им есть его собственное переживание; в нем нет авторитетности.

Но мы попытаемся понять, потому что изречения, которые он заимствует у других, значительны сами по себе. Увы, сам он не переживал их! А опыт создает такое огромное различие. Слепой человек может описать все качества света; он может описать всю красоту радуги, но в его описании нечто существенное будет упущено. И любой, кто знает свет и знает краски радуги, сейчас же почувствует, что человек слеп. Возможно, он слышал о свете, но он не видел его.

Я покажу вам, насколько иначе звучало бы то же самое изречение из уст человека просветленного.

Первая сутра:

Это совершенно верно относительно лекарства, но будда – не лекарство. Будда – это состояние, когда ты излечен и лекарство не требуется. Будда – это твоя сокровенная природа.

Человек, который знает благодаря опыту, сказал бы: «Медитация – это лекарство для разумных существ. Когда заболевание разумных существ устранено, лекарство больше не нужно. Медитация больше не требуется тому, кто просветлен». Но употребление слова «будда» вместо слова «медитация» показывает страшную путаницу в уме этого человека. Может быть, он услыхал, как кто-то говорил, что раз заболевание прошло, то лекарство не нужно. Это верно, но разве будда – лекарство? Будда – твоя абсолютная помощь. Это твоя внутренняя вечная природа – ты не можешь отбросить ее. Это ты, в своем самом сокровенном подлинном существе.

Медитация – это метод, и метод для особой цели. Когда цель достигнута, в методе нет никакой нужды. Ты думаешь, я медитирую? Заболевание проходит, и в тот же миг, одновременно, медитация тоже исчезает.

Я уже говорил, что слова «медитация» и «медицина» происходят от одного и того же корня. Медицина для лечения тела, а медитация для лечения сознания, но их функция – лечение. Раз лечение состоялось, они больше не нужны; но использовать слово «будда» – абсолютный абсурд. Вот так человек, пытающийся понимать интеллектуально, неизбежно совершает небольшие ошибки; и он не в состоянии представить себе, где же он совершает ошибку. Он очень внимателен, но одна внимательность не поможет. Требуется сознание.

Если ты хочешь обрести единство, откажись от будд и от разумных существ, от тех и других разом! Та же ошибка повторяется. Это верно: если ты хочешь обрести единство, ты должен отбросить всякую дуальность. Дуальность между невежественным и знающим, дуальность между рождением и смертью – всякая дуальность должна быть отброшена.

Но буддовость – это другое название единства. Не существует ничего противоположного будде. Это не часть мира дуальностей, это истинная трансценденция за пределы дуальностей. Всякая дуальность исчезнет… и тогда ты узнаешь единство, тогда ты узнаешь свое просветление, тогда ты будешь буддой. Будда не должен быть отброшен, как должны быть отброшены другие дуальности, потому что это не часть какой-нибудь дуальности. Разве встречался тебе кто-нибудь, кто является небуддой? Каждый – будда; одни спят, другие бодрствуют, но нет ни одного разумного существа, которое может быть названо небуддой. Это слово – «будда» – не имеет противоположного себе, потому у него точно такой же смысл, как и у единства.

Он снова цитирует кого-то: это утверждение в кавычках. Но это беда общая для всех интеллектуалов в мире: они могут отлично цитировать. Вся эта цитата расходится, однако, с прежними сутрами. То есть если они верны, то эта цитата не может быть верной. Эта цитата может быть верной лишь с моими изменениями: вместо «будды» – «медитация», вместо «отбрасывания будд и разумных существ, чтобы обрести единство», – «отбрасывание всех дуальностей, чтобы обрести буддовость», поскольку «буддовость» – это еще одно название единства. Если такие поправки сделаны, тогда эта цитата правильна.

Я прочту ее снова, чтобы ты смог понять, почему я говорю, что она может быть верной только с поправками в прежних сутрах.

Ну что это за озарение возвышенного просветления, если не буддовость? Просто другое название. И если даже это должно быть отброшено, тогда что же остается?

Дуальности нужно отбрасывать – но не единство. Рождение и смерть нужно отбрасывать – но не жизнь. Жизнь вечна, она по ту сторону рождения и по ту сторону смерти. Теперь он признает, что тонкое озарение… а что такое озарение, как не состояние буддовости? Все это только различные названия – озарение, просветление, осознание, буддовость, – но он, похоже, не понимает, что все это названия одного и того же переживания.

Это тонкое озарение ни разрушается, ни рождается… Есть только одна вещь, которая ни разрушалась, ни рождалась, – и это сам принцип жизни. Рождение происходит в ней, смерть происходит в ней – тысячи раз, – но жизнь продолжается. Рождение и смерть – это незначительные инциденты в вечном течении жизненных энергий. Рождение не начало, и смерть не конец… просто незначительные инциденты в бесконечности жизни и сущего.

Тем не менее и те и другие в конечном счете – пустая ложь. Теперь это его собственное утверждение, без кавычек, и сразу же он опускается в свое интеллектуальное состояние… Тем не менее и те и другие в конечном счете – пустая ложь. Если некто отказывается от силы действий, чтобы ухватить силу пути, то я могу сказать, что такой человек не понимает всех будд, их умения использовать средства сообразно обстоятельствам ради объяснения истины как она есть. Назвать и тех и других в конечном счете пустой ложью – значит сказать, что невежественные люди лживы и пробужденные люди тоже лживы, неведение есть ложь и озарение тоже ложь; тогда что же остается такого, что можно назвать истинным? А если нет ничего истинного, то нет и критерия, чтобы называть что-нибудь ложью. Ложь возможна, только если есть нечто, что не является ложью; если нет не-лжи, то и ложь не может существовать.

Да Хуэй говорит, что и то, и другое ложно: неложь и ложь, истинное и неистинное – все ложь. И он полагает, что это великое изречение. Он просто-напросто показывает свое полное невежество! Все интеллектуалы – люди невежественные, со множеством заимствованных знаний, с прекрасными словами, с внушительным философским жаргоном – но без понимания и без переживания истины.

Разве не читал ты, как старый Шакьямуни сказал: «Если ты привержен к аспекту истины, ты привязан к себе, личности, живым существам и жизни; если ты привержен к аспекту неистины, ты привязан к себе, личности, живым существам и жизни». Таким образом сказано: «Будда лишь использует текущие обстоятельства для наставления разумных существ».

Это немного утонченно, но понять можно. Он цитирует Гаутаму Будду, но в цитате кое-что упущено.

Если ты привержен к аспекту истины… Если ты привержен к любому аспекту, истинному или ложному, ты привержен к части – а часть никогда не целое. Часть становится препятствием к обретению целого. Поэтому Будда прав, когда говорит: «Не цепляйся к аспекту истины и не привязывайся к нему». Он также говорит: «Не цепляйся к аспекту неистины».

Но помни слово «аспект», которое Да Хуэй позабыл. Он не говорит, что и истину, и неистину нужно отбросить. Если и истину, и неистину отбросить, то что же остается? И как ты собираешься назвать это?

Будда говорит совершенно другое, а Да Хуэй понимает неверно – естественно, поскольку интеллектуал и не способен на большее. Будда говорит: «Не цепляйся ни к какому аспекту, будь то аспект истины или аспект неистины. Просто не цепляйся».

Его требование – нецепляние, неприверженность, поскольку каждая приверженность, каждое цепляние будет держать тебя в зависимости, будет держать тебя в неведении. Даже если ты чувствуешь: «Это верно» – не цепляйся. Вопрос не в истине или неистине, вопрос в приверженности. Он акцентирует на неприверженности… не цепляйся даже к истине!

Это не значит, что истину нужно оставить. Это просто означает, что оставить нужно приверженность. Приверженность создает всевозможные виды зависимости, заточение. Неприверженность несет тебе свободу – а истина может жить только в абсолютной свободе.

Тебе не удержать истину в зависимости, в любого рода заточении. Ты не можешь схватить истину, потому что истина почти как открытое небо. Ты можешь получить его в свою раскрытую руку – целое небо твое, все звезды твои, – но не пытайся сжать кулак. В тот самый миг, когда ты сжимаешь кулак, все небо ускользает из твоей руки.

Его требование: не привязываться. Несомненно, не быть привязанным к неистине – это просто понять; поэтому он разъясняет: даже если ты привязан к истине, эта привязанность становится отравой, которая убьет и саму истину.

Так что оставайся в стороне – неприверженным, просто свидетелем.

Тогда вся истина в твоем распоряжении, а вся неистина просто-напросто исчезает. Ее никогда и не было. Это была твоя собственная проекция – это ты создал ее.

Но Да Хуэй полагает, что Будда говорит: «Истину и неистину – обе нужно отбросить». Такого, безусловно, Будда никогда не говорил; не говорит он этого и в приведенном изречении.

Для поддержки своей идеи Да Хуэй снова говорит: Таким образом, сказано: «Будда лишь использует текущие обстоятельства для наставления разумных существ».

Это верно, что Будда пользуется текущими обстоятельствами, произвольными выражениями – но не по какой-то особой причине. Невозможно перевести истину в знания, в слова, в язык – поэтому он использует только преходящие обстоятельства, приближаясь насколько возможно к истине. Но все это – временно.

Когда ты приходишь в царство истины, тебе следует оставить все эти выражения, слова, теории, доктрины и писания. Они уже помогли тебе. Когда палец показывает на луну, он, несомненно, помогает, но палец – не луна. А когда ты увидел луну, палец не нужен. Нет нужды цепляться за палец; нет нужды поклоняться пальцу за то, что он показал тебе луну. Это было бы просто дуростью.

Палец, указывающий на луну, подобен стрелкам на дорожных километровых столбах – они показывают, сколько тебе осталось ехать и сколько ты уже проехал. Но ты никогда не кланяешься таким стрелкам; даже никогда не скажешь им: «Благодарю вас, сэр».

Все это временные средства, и чрезвычайно полезные. Все слова, употребляемые просветленными людьми, чрезвычайно полезны – но в них нет сущности истины. Они только стрелки, указывающие в ее направлении. Но без них, пожалуй, ты так и не посмотришь на луну.

Если бы будды не были настойчивы, постоянно подчеркивая: «Ты спишь – просыпайся!», если бы они не применяли всевозможные средства, чтобы разбудить тебя, возможно, ты так никогда и не проснулся бы. Но раз ты проснулся, ты не поклоняешься будильнику. Будильник был очень полезен, он разбудил тебя, но это не та вещь, которой ты должен быть благодарен.

Как только источник болезни был указан ему старым адептом, Чжан Чо, знаменитый ученый прежних дней, понял достаточно, чтобы сказать…

Называть Чжан Чо словом «ученый» неправильно, он не ученый. Да Хуэй – ученый. Чжан Чо – будда, он узнал реальность. И мы видим в его утверждении огонь, озарение, празднование – и неуловимое присутствие истины. Даже если ты и не переживал этого, если ты сможешь всего на миг утихнуть и прислушаться к тому, что говорит Чжан Чо, ты увидишь разницу между словами ученого и словами человека просветленного.

Вот слова Чжан Чо: «Попытка устранить страсть отягощает заболевание».

Меня осуждали годами за то, что я говорил: «Не подавляй ничего, что естественно для тебя». Это стало всемирным обвинением против меня в умах священнослужителей всех религий без исключения. Они полагают, что я поддерживаю людские биологические инстинкты. А я просто делаю то, что говорит Чжан Чо: «Попытка устранить страсть отягощает заболевание».

Все люди, которые проповедовали безбрачие, антижизненное поведение, контролирование секса, контролирование голода, контролирование всего, что природа требует от тебя исполнять, – они не помогли никому. Это только создавало извращенных людей, больных людей – психологически, духовно, физически; этим были порождены извращения всех видов.

Чжан Чо, очевидно, был человеком просветленным, потому что тысячелетия тому назад он высказывал именно то, что мир даже сегодня не желает понимать.

Попытка устранить страсть отягощает заболевание; бросаться к истинной таковости тоже ошибочно… – потому что невозможно желать таковости.

Бросаться означает желать: ты желаешь поскорее достичь состояния таковости, в котором сможешь расслабиться, отдохнуть и принимать все, что бы жизнь ни приносила тебе.

Дело не в том, чтобы броситься к какому-то месту; это просто вопрос расслабления сию секунду.

Это не желание и не цель; это не место назначения, которого ты должен достичь.

Это простое понимание… и ты уже – где бы ты ни был – способен пережить прекрасный опыт таковости.

Чжан Чо прав, когда говорит: Бросаться к истинной таковости тоже ошибочно. Потому что ты не можешь сделать цель из нее, не можешь сделать предназначение из нее. Это не может быть объектом твоего желания и твоей воли. Это просто чистое понимание, безмолвное понимание: что бы ни принесла тебе жизнь – радуйся этому. Без жалобы, без недовольства, не требуя большего… наслаждайся ощущением самого момента безмолвия.

И в этот самый миг таковость – твоя. Идти больше некуда.

Таковость – это твоя природа.

Не существует препятствия житейским обстоятельствам человеческой судьбы. Я теперь говорю монахам – индусским монахам, джайнским монахам, христианским монахам, – что отказ от мира есть попросту малодушие. Он не показывает вашего понимания, он просто показывает ваш страх. Это эскапизм.

Не существует препятствий житейским обстоятельствам…

Если ты живешь в таковости, по принципу «пусть себе», то в мире нет ничего, что может побеспокоить тебя. Не существует препятствия, потому что ты способен принимать все – даже препятствие. Ты поглотишь его без всякого недовольства. Ты просто скажешь: «Таков мой жребий, такова моя судьба». Ты не попросишь, чтобы это было иначе. Так зачем же бежать от мира? Убегание означает, что ты пожелал другое место, где тебе будет полегче. Но тебе никогда и нигде не может быть легче.

Я слыхал о человеке, который был очень раздражительным от природы и очень скор на расправу. Он не задумывался ни на миг, что он делает, и всю свою жизнь раскаивался в этом. Он стал бедствием для целого города; он спросил монаха, который посетил город: «Что мне делать? Все, оказывается, бойкотируют меня. Я понимаю, из-за своего темперамента я раздражаюсь очень быстро. Это происходит так бурно, что я не успеваю даже подумать, как уже действую, подчиняясь своему гневу. Потом я раскаиваюсь – мне не следовало говорить того, мне не следовало делать этого. И вот теперь весь город – мой враг».

Монах сказал: «Это не твоя вина. Этот мир никогда никому не позволяет жить мирно, тихо, молитвенно. Нужно отвергнуть его; это мир сплошных грехов и сплошных грешников. Ты что, думаешь… все великие основатели религий отвергли мир – разве они были дураками? Откажись от этого мира! Идем со мной!»

Логика была ясной. Очень легко сбросить ответственность на плечи других людей: мир неправ, ты совершенно прав, но что же тебе делать, если весь мир неправ и заводит тебя на неверные пути? И отовсюду идет побуждение делать неправильно.

Монах убеждал его: «Иди ко мне. Я собираюсь в Гималаи. Живи тихо в пещере – никто не будет раздражать тебя, и гнев исчезнет. Как ты будешь гневаться, когда нет никого другого, кроме тебя?» Это так убеждало, и так лестно было думать: «Это не я был неправ, это весь мир неправ. Вот почему все великие религиозные учители отвергали его, уходили в уединение, в изоляцию. Если уж они не справлялись с этим миром… Я человек маленький, где же мне справиться с ним?» Так он отверг мир и ушел в лес.

Сидя под деревом, он чувствовал себя очень хорошо; он думал, что это правильно: «Те, кто отверг мир, узнали вечный покой». И как раз в этот момент ворона сверху обгадила его. Ты можешь отвергать мир, но среди ворон тоже бывают монахи, которые отвергли мир и живут в горах…

Он тотчас же вскочил! Он очень разозлился, совсем забыл об отречении и принялся швырять камни в ворону. Мастер, который привел его, вышел из своей пещеры и спросил: «В чем дело?»

И он разозлился на мастера: «Дело в тебе, да! Ты говорил, чтобы я отверг мир, и гнева не станет. И я сижу здесь тихо, ничего не делаю, никакой провокации с моей стороны – а ворона прилетает и гадит на меня!»

Мастер, который привел его, задумался; он привел очень опасного человека, который может разгневаться в любой миг, по любому поводу. И он сказал: «Лучше… прости меня за то, что я предложил тебе идею отречения. Возвращайся в мир».

Человек сказал: «Я не могу вернуться в мир. Я настрадался там довольно, и я страдаю здесь. Я намерен покончить с собой!»

Мастер сказал: «Дело твое, но я не советую этого, потому что не хочу брать на себя ответственность». Человек ушел. Как раз поблизости была деревня, и он собрал дров, чтобы устроить на берегу реки свой погребальный костер. Жители деревни сбежались полюбопытствовать: «Что происходит, что ты делаешь?»

Он сказал: «Я собираюсь покончить с собой. Я подожгу эти поленья и прыгну в огонь, заживо. Довольно так довольно – я увидел мир, я испытал отречение. Теперь единственное, что осталось, – это посмотреть, можно ли со смертью получить покой!»

Деревенские сказали: «Твоя идея, наверное, правильная, но сделай одолжение: не разжигай свой погребальный костер здесь, ведь когда ты загоришься… Мы, бедные люди, живем здесь. Будет зловоние, и дым попадет к нам в хижины. Ты не ушел бы куда-нибудь в другое место?»

Теперь он действительно разгневался. Он произнес: «Это странный мир. Они не дают жить, они не дают умереть! Я не могу даже выбрать место для своей смерти!»

Если ты начинаешь думать так – что ответственны другие, что проблема в мире, проблема в других людях, – значит, ты смотришь из самой неправильной точки зрения. У Чжан Чо перспектива абсолютно верная, когда он говорит: Не существует препятствия житейским обстоятельствам человеческой судьбы: «Нирвана» и «Рождение и смерть» – в равной мере иллюзии.

Он говорит: люди полагают, что когда они достигнут нирваны, то не будет ни рождения, ни смерти, ни страданий, ни проблем. Нирвана, по их разумению, – это просто золотой рай. Но нирвана, как ее представляют невежественные люди, не может быть истинной нирваной; потому Чжан Чо и ставит «нирвану» в кавычки.

Он не имеет в виду реальное состояние нирваны; он подразумевает представление невежественных людей о нирване. По своему неведению, они тоже размышляют о нирване, но это не может быть истинная нирвана. Их нирвана, их рождение и смерть – в равной мере иллюзии. Когда они выйдут за пределы всех иллюзий, то обнаружат пространство, которое Будда называет нирваной. Это вовсе не то, что они думали.

Это происходило почти каждый день в жизни Гаутамы Будды, поскольку он первым использовал негативный термин для обозначения высшего состояния… В Индии джайны используют для высшего состояния слово кайвалья. Это означает быть абсолютно одиноким в своем чистом сознании; вот такое понятие свободы. У индуистов есть слово мокша, которое, по существу, означает абсолютную свободу. Все это позитивные термины. Будда, возможно, единственный во всей истории использует для обозначения высшего состояния слово негативное. Нирвана означает ничто, пустоту. Буквально это слово переводится как «затухание свечи».

Когда ты тушишь свечу, что остается? Просто темнота… Темнота? Люди хотят обрести вечный свет, а не вечную темноту. Люди хотят быть частью рая со всеми удобствами и роскошью, которых они лишены здесь; они не желают входить в состояние пустоты. Люди хотят стать богами; они не желают становиться просто чистым ничто. Поэтому каждый день люди говорили Гаутаме Будде: «Если ты будешь и дальше пользоваться словом «нирвана», никто не последует за тобой; ибо кому нужна пустота, кому нужно ничто, кому нужна вечная темнота?»

Будда говорил: «То, чего ты хочешь, – от твоего неведения. Это из твоей неосознанности приходит желание. Поэтому твой рай, твои небеса, твоя мокша есть не что иное, как проекции твоего неведения. Все, что я говорю, – это просто отрицание твоих проекций.

Под пустотой я подразумеваю, что всего, что ты представляешь себе, там не будет, а то, что там будет, – ни тебе представить, ни мне описать. Я имею в виду, что всего, что ты считаешь удобствами, роскошью, удовольствиями, счастьем, там не будет, а то, что там будет, тебе и не снилось. Потому я пользуюсь словом «ничто». Просто чтобы отрицать тебя!

Я не говорю о негативном состоянии. Я говорю о самом позитивном состоянии, но это позитивное состояние за пределами выражения, за пределами слов. Так что единственный способ – это отрицать тебя. Если ты сможешь понять, что твой ум, твое «Я», твоя личность – все это пропадет… если ты сможешь принять эту потрясающую идею вступления в абсолютно неведомый мир, только тогда ты вкусишь нечто от медитации. И в конечном итоге сможешь вкусить то, что я называю нирваной, просветлением, озарением».

Употребить слово «нирвана» было чрезвычайно мужественно с его стороны. Люди хотят осуществления своих желаний – им нужны утешения, им нужен опиум, им нужны замечательные возможности – ради этого они готовы поститься, готовы придерживаться аскезы, готовы делать любого рода глупости, какие ты только потребуешь, – в надежде, что это лишь вопрос нескольких дней, а после этого… вечный карнавал, цирк, кино, любовные утехи. Подспудно, в их бессознательном, есть такие проекции. Будда отрубает эти проекции одним взмахом меча. Он говорит: «Ничего из всего этого вздора! Ты приобретаешь вечный покой, безмолвие и безмятежность – которые ближе всего можно выразить словами пустота, ничто, затухание свечи, нирвана». И я понимаю, что он был прав.

Людей нельзя поддерживать в их иллюзиях. Они прожили миллионы жизней в своих иллюзиях, а религии продолжают поддерживать и питать эти иллюзии: «Ты получишь это, ты получишь то. Именно те самые желания, которые тебе не удалось удовлетворить здесь, ты сможешь удовлетворить там, в высшем состоянии».

Это очень опасная игра, а священнослужители разыгрывают ее со всем человечеством. Такие священнослужители есть уродливейшая профессия, величайший обман, величайшее жульничество.

Будда – великий противник духовенства. Он решительно против всех, кто старается переубедить тебя.

Мне припомнилось… Однажды я ехал в университет, и красивая женщина помахала рукой, чтобы я остановился; я остановил машину. Она приблизилась и протянула мне прекрасный буклет. На лицевой стороне буклета был изображен очень красивый дом на берегу океана, а на другой стороне – дремучий сосновый лес. И надпись на картинке: «Хочешь иметь такой дом?»

Я сказал: «Странно, такой дом в этом городе?» Я заглянул внутрь; я подумал, что, возможно, это просто продажа или что-то в этом роде, я заинтересовался. Я бы с удовольствием приобрел такой дом – дом и вправду великолепный и расположен в сказочном месте.

Я прочитал надпись на обороте: «Если ты последуешь Иисусу Христу, то в раю этот дом достанется тебе».

В этом вся история религий. Они говорят тебе, что ты получишь это, ты получишь то. Будда – единственный человек, который говорит: «Ты не получишь ничего. Все, что у тебя есть, будет отобрано». Он даже не предполагает в тебе личности. Ты будешь просто сознанием, без всякого представления «Я».

На языке пали, на котором он разговаривал, атта означает самость. Так же как на санскрите атман означает самость, Высшее «Я», – атта тоже означает Высшее «Я». Будда употреблял слово анатта – не-«Я»; он использовал только отрицания. И все же этот человек, очевидно, обладал невероятной харизмой, потому что убеждал людей лишиться всего, отбросить все и вступить в вечное ничто.

Он убеждает своим безмолвием, своей благодатью, своей милостью. Люди чувствовали: «Если этот человек вошел в ничто и из ничто приходит таким цветущим и таким благоухающим, тогда нет нужды беспокоиться… это ничто оказывается лучше, чем все наши представления и мечты».

Твоя нирвана – это не нирвана Гаутамы Будды.

Чжан Чо, безусловно, человек просветленный. Его изречение совершенно ясно. Три вещи говорит он: прежде всего – не пытайся исключить страсть, потому что это отяготит заболевание, – и это за две тысячи лет до Зигмунда Фрейда.

Бросаться к истинной таковости тоже ошибочно. Это же наперекор всем религиям, которые хотят, чтобы ты был алчным к жизни после смерти, к небесам, где ты будешь вознагражден, где твои добродетели будут вознаграждены, – но, оказывается, не существует критерия, по котором твои добродетели будут вознаграждены.

Я слыхал, индусские святые говорят, что если ты жертвуешь одну рупию святому здесь – разумеется, святому – а поблизости нет другого святого, кроме него самого, – то ты получишь на небесах десять миллионов рупий в награду. Это напоминает какую-то лотерею: всего за одну рупию! Не рискнуть ли одной рупией? Чем плохо иметь там кругленький счет; и когда ты туда доберешься, на твоем счете уже будут миллионы рупий. Теперь наслаждайся всей роскошью, которая не досталась тебе на земле!

В индуистских писаниях так и записано, что в миллион раз больше: всякое доброе деяние, совершенное тобой, воздастся в миллион раз на небесах. Это же просто эксплуатация человеческих желаний, человеческого разума. Гаутама Будда, возможно, единственный великий учитель, который не эксплуатировал никого.

Да Хуэй продолжает цитировать великих просветленных людей, но он, похоже, не понимает, что ученость и просветление – не одно и то же. Есть столько ученых – их можно покупать по дюжине на рупию. Они повсюду, все университеты заполнены, все церкви заполнены, все синагоги заполнены ими – великие рабби, великие пандиты, великие епископы и кардиналы, – но это все ученые. Они изучили многое, они приобрели много знаний – но не приобрели много бытия.

Мудрость принадлежит тем, чье существо расширяется до своих высших пределов.

Но полезно посмотреть, как интеллектуальный человек, гений, может совершать ошибку за ошибкой; что же говорить о людях обычных? Если они ошибаются, им нужно прощать; ведь даже гении продолжают совершать ошибки!

Возможно, основная беда интеллектуалов в том, что они не могут представить себе ничего больше и лучше разума. Медитация, безусловно, гораздо выше всего, что разум может себе только представить.

Во всем мире столько ученых людей, но эти ученые люди не интересуются медитацией. Они полагают, что изучения достаточно: «Узнай больше! Есть столько всего, что следует узнать», – и с каждым годом знания продолжают расти так быстро, что идти в ногу с ними становится почти невозможно. У кого же будет время для медитации?

Я бывал у стольких ученых людей в этой стране, и я спрашивал их: «После всего, что вы узнали, не приходила ли вам в голову мысль о медитации?»

Они говорили: «С какой стати? Не бывает ничего лучше разума…» Это задевает их, их эго ранено, когда они слышат, что есть нечто превыше разума – медитация.

Вспоминаю один случай… Я был студентом, но любил ходить на конференции и другие мероприятия, поговорить на разные темы. Проводилась встреча по поводу дня рождения Нанака, основателя сикхизма. Председателем встречи был главный судья Верховного суда Мадхья-Прадеш, а я там выступал. Я был простым студентом, а этот человек, которого звали Ганешвар, – это был редкостный человек. Мне больше никогда не встречался ни один человек такого уровня.

Он был главным судьей, а я был всего лишь студентом в аспирантуре. После моего выступления он просто объявил собравшимся почти десяти тысячам сикхов: «Теперь говорить больше нечего. Я, по крайней мере, не могу сказать ничего лучше того, что было сказано этим молодым человеком, поэтому я не буду произносить президентское обращение, чтобы не портить того, что он сказал вам. Я предпочел бы, чтобы вы отправились домой, молча размышляя над его словами, медитируя над ними».

Bepul matn qismi tugad.