Kitobni o'qish: «В шаге от выгорания. Сбалансированный план действий, как вырваться из замкнутого круга хронической усталости»

Мы не пытались сломать систему, потому что это не соответствовало нашему воспитанию.

Мы пытались победить ее.

Энн Хелен Питерсен (2019)

Посвящается Луизе и Бурк

Психосоматика болезней. Книги о том, как психическое состояние влияет на физическое здоровье

Burn On: Immer kurz vorm Burn Out: Das unerkannte Leiden und was dagegen hilft

by Bert te Wildt, Timo Schiele

Copyright © 2021 by Droemer Verlag. An imprint of Verlagsgruppe Droemer Knaur GmbH & Co. KG, Munich

В оформлении обложки использована иллюстрация:

Anton Vierietin / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

Sim_Ira, Digi Vectors / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Перевод с немецкого К. Е. Бочкаревой

© Бочкарева К.Е., перевод на русский язык, 2024

© Гусарев К.С., художественное оформление, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Всем нам знакомо полное тревожности самоубеждение, что скоро все обязательно наладится. Скоро – то есть когда будут закончены все связанные с переездом дела, когда будет спланирован и отгулян мальчишник, когда будет отпразднована свадьба и дни рождения друзей или родственников в городе на другом конце страны. Когда очередной отчет, расчет или другое задание будет выполнено, новый большой проект будет осилен и очередные сжатые сроки будут соблюдены. Тогда-то мы облегченно выдохнем, да, тогда-то мы снова сможем наслаждаться жизнью, тогда-то все и заиграет новыми красками. Можно будет удобно устроиться в кресле, закинув ногу на ногу, почитать книгу, позвонить друзьям и встретиться с ними, отмечать праздники и вернуться к хобби.

К сожалению, этот момент не наступит никогда: требующий все больше и больше режим работы давно стал частью нас, и в какой-то момент даже самые прекрасные вещи в жизни перестают быть для нас отдушиной и отдыхом. Эти вещи должны быть или максимально четко проработаны и спланированы (как и все остальное), или просто отложены в долгий ящик, открыть который времени не находится. Жить будем потом – сейчас нужно исправно работать. Нам кажется, что многие люди живут так же, как и мы, – не совсем плохо, но и не особенно хорошо. Очень часто нас охватывает чувство, что так много важных вещей сдвигают на второй план, а рабочие и личные списки дел растягиваются на много-много недель вперед. Плохо то, что прокрастинация, это коварное «откладывание на потом», касается не только неприятных для большинства наших современников занятий вроде заполнения налоговой декларации, регулярного разбора полученных писем, замены паспорта или оформления возврата покупки, но и совершенно особенных вещей, в которых многие люди видят (или, по крайней мере, могли бы видеть) радости повседневной жизни. Обязанности выполняются только тогда, когда уже близятся негативные последствия от их невыполнения. В остальном мы добросовестно приходим каждое утро на работу или садимся за компьютер, если мы в режиме home office¹, выполняем по большей части связанные с работой обязанности и живем в режиме «функционирования». Где-то глубоко внутри мы можем быть до предела истощены и эмоционально, и физически, но стискиваем зубы и улыбаемся окружающему миру.

Что касается лично нас и нашего рабочего места, у нас действительно есть все основания для радости. Ежедневно мы, Тимо Шиле и Берт те Вильдт, вместе с большой командой работаем в бывшем монастыре, который совершенно чудесным образом был преобразован в нашу клинику психосоматической медицины Kloster Dießen. Вот уже три года мы в команде трудимся над созданием клиники для людей, большинство из которых в той или иной мере измождены из-за работы и/или жизненных обстоятельств. Мы с коллегами часто выбиваемся из сил, совершая этот титанический труд. Тем не менее нашу работу мы ощущаем как прекрасное занятие во всех отношениях. Нам нравится думать, что мы имеем все основания считать себя счастливыми и быть благодарными. Наши родственники отважно помогают во всем, включая поиски жилья, переезд и создание семьи – так что со всеми этими делами мы по чуть-чуть справляемся. Но иногда возникает пугающий вопрос: сколько еще наши тела и души будут служить нам надежной поддержкой? Как мы будем справляться с постоянной нагрузкой в среднесрочной и долгосрочной перспективе? И сможем ли мы вообще заметить тихо подкрадывающееся хроническое истощение?

Как мы видим на примере многих наших пациентов, патологическое истощение не всегда сопровождается взрывом, при котором на человека обрушивается выгорание. Это необязательно будет похоже на драматичное крушение. Чтобы не рисковать «функциональностью», многие люди – такие же, как и мы с вами, – культивируют продуктивность, постоянно работая на пределе возможностей – важнее этого для них нет ничего. И ослаблять хватку мы не намерены. Все должно подчиняться мантре деловитости, в том числе свободное время и отпуск – они тоже должны быть продуманы от и до. «Главное, чтобы после терапии у меня восстановилась прежняя работоспособность и я смог вернуться к полноценной работе» – так или подобным образом многие пациенты описывают желаемый результат лечения. Пациенты оценивают собственное «качество» или успешность прежде всего по тому, насколько хорошо они выполняют свою работу, (ради) которой так горят.

Так должны ли мы перестать постоянно гореть, чтобы не забывать о своей успешности? Как гласит изящно сформулированная фраза: «выгорают лишь те, кто действительно способен гореть ради чего-то». Выгорание – это всегда тревожный сигнал, который важно как минимум не прослушать. Познать выгорание никому не пожелаешь, но затяжное горение немногим лучше. Кто захочет прожить годы или даже десятилетия своей жизни, незаметно истлевая? В нашей клинике мы нередко встречаем и лечим пациентов и пациенток, которые в течение длительного периода времени культивировали постоянное истощение вместе со скрытой депрессией и сопутствующими физиологическими симптомами, пока в какой-то момент (иногда даже в пенсионном возрасте) они не осознали, что, пока они работали, жизнь прошла мимо. Однако для нас обоих не будет преувеличением сказать, что мы любим свою работу. И нам не менее важно быть внимательными, чтобы не угодить в ловушку синдрома горения. В этом контексте, конечно, иронично, что на этапе строительства клиники, которому сопутствуют много часов переработок, в наше свободное время мы еще и пишем книгу. Фазу развития концепции книги, когда еще даже не были написаны первые строки, сопровождали смешанные чувства. С одной стороны, мы были в предвкушении и к тому же не сомневались, что описываем актуальное явление. С другой стороны, имели место серьезные сомнения в осуществимости этого начинания и тревожный вопрос, не делаем ли мы сами то, от чего предостерегаем в книге. Впрочем, не исключено, что эта спорность и связанная с ней амбивалентность даже пошли на пользу. Наша книга, как мы надеемся, увлекательна, и таковой ее сделали две разные точки зрения представителей двух разных поколений, двух разных специалистов – психолога и врача, двух разных направлений – поведенческой терапии и глубинной психологии. Благодаря этому у нас была благодатная почва для разговоров, из которой в дальнейшем проросла тема книги.

В итоге у нас появилось ощущение, что мы пересекли границу между творческой энергией и утомлением, что позволило сформироваться живому подходу к представлению нашей темы. Честно говоря, мы надеялись, что изучение феномена горения поможет нам самим оставаться здоровыми, несмотря на весь испытываемый стресс. И это тоже парадоксально – сама по себе выбранная тема может служить оправданием для того, что мы вообще начали создавать книгу во время такого напряженного процесса, как строительство клиники. В противном случае люди – возможно, некоторые родственники, друзья и коллеги уже так делают – могут с уверенностью объявить нас сумасшедшими (…и положить нас потом на лечение в нашу же клинику).

Будучи психотерапевтами, мы изо дня в день убеждаем наших клиентов в том, что фразы «Я хочу снова функционировать! Перезагрузите меня! Восстановите мой режим работы!» не являются верными установками. Мы не машины и не должны равняться на них. Мы, врачи, в первую очередь являемся людьми, такими же как наши пациенты. Подчинение жизни диктату функциональности, дисциплины и работы не только бесчеловечно – это еще подрывает наше здоровье. Это не идет на пользу ни здоровью ни пациентов, ни здоровью психотерапевтов.

Когда мы показываем коллегам, друзьям и родственникам нашу действительно прекрасную клинику, их реакции всегда примерно одинаковые. Нас очень забавляют их фразы, вроде «Я тоже страдаю от затяжного выгорания! Что мне нужно сделать, чтобы попасть сюда?». Честно говоря, мы и сами иногда ловим себя на подобных фантазиях. Однако, по-видимому, эти задуманные забавными фразы гораздо более серьезны, чем мы их воспринимаем. Нет никаких сомнений в том, что в нашем окружении есть много людей с признаками хронического, а иногда и патологического истощения. С тех пор как мы занялись этой темой, мы сталкиваемся с горением повсюду.

Мы посвящаем себя этой теме, потому что убеждены, что горение – это реально существующее заболевание, которое нуждается в признании ввиду наличия последствий не только для каждого человека в отдельности, но и для нашего общества в целом. Мы начали исследовать его в клинике психосоматической медицины Kloster Dießen и хотели бы поделиться с вами нашими наблюдениями и оценками. И мы видим острую необходимость в действиях. Поэтому мы надеемся, что эта книга поможет многим читателям и читательницам (а также и нам самим) распознать признаки горения, защитить себя от его патологического развития и либо помочь себе самостоятельно, либо получить помощь, если самому с этим уже не справиться. Так мы хотели бы внести свой вклад в создание общества, в котором другие ценности вытеснят с главенствующей позиции работу и производительность.

Тимо Шиле и Берт те Вильдт

Клиника психосоматической медицины Kloster Dießen

Часть I
Что такое горение и как оно возникает

Депрессия – это болезнь общества, основой которого является не дисциплина, а ответственность и инициативность.

Ален Эренберг (2015)

Введение
История патологического истощения

Картина болезни синдрома горения до сих пор нова и не до конца изучена [1]. Описывая ее здесь, мы сознательно опираемся на другие психосоматические заболевания. Тем не менее синдром горения следует от них отграничить. Здесь, в этой главе, мы опишем некоторые связанные с ним заболевания, с которыми мы также часто сталкиваемся в клинике. И конечно, мы проясним, что на самом деле представляет собой этот новый синдром, как он возникает и как лучше всего с ним справляться. В этой книге мы не только дадим вам ответы на подобные и многие другие вопросы – мы также хотим показать вам методы защиты от горения.

Две ветви истории медицины имеют особое значение для открытия синдрома горения: расстройства, обусловленные работой, и психосоматические заболевания в целом. И выгорание, и горение являются синдромами, которые включают сильную перегрузку и истощение: и все же между ними есть значительные различия. Кроме того, в первой главе мы обобщенно поговорим о психических заболеваниях, которые считаются предшественниками горения и при которых могут возникать схожие симптомы.

Чтобы отграничить горение от картин других заболеваний, важно внимательно рассмотреть историю диагностики и ответить на вопрос, как классифицировались подобные заболевания и их симптомы ранее. Это позволит нам добраться до сути довольно длинной истории, корни которой уходят гораздо глубже, в те времена, когда выгорание еще не было открыто. Так, горение могло скрываться и ранее в картинах других психосоматических заболеваний. Говоря это, мы имеем в виду заболевания, при которых люди испытывают глубокое истощение, не объясняемые однозначно профессиональной или иной перегрузкой. Например, неврастения, переводимая с латыни как «раздражительная слабость», может трактоваться как первая предшественница выгорания и горения.

Неврастения – мать синдрома хронической усталости

Добрых 150 лет назад американский врач Джордж Миллер Берд впервые описал неврастению как болезнь цивилизации [2]. Разнообразие физических и психических симптомов делает неврастению предшественницей психосоматических заболеваний в целом и синдромов истощения в частности. В то время это называлось нервным заболеванием, тем более что психические заболевания как таковые еще не были обнаружены и признаны. Помимо генетических факторов, Берд считал, что причины неврастении кроются в условиях труда и жизни, возникших в ходе промышленной революции. Особенно динамично индустриализация протекала именно в США, из-за чего даже появилось понятие «американская нервозность» [3]. Возможно, описание Бердом неврастении даже знаменует собой фактическое рождение психиатрии и психосоматики, которые мы, европейцы, любим ассоциировать с другим именем – Зигмунда Фрейда.

Фрейд изначально перенял понятие и концепцию неврастении, хотя в скором времени подверг ее критике за отсутствие дифференциальной диагностики [4]. Однако с интересом Фрейда к этому феномену неврастения в Вене и других крупных европейских городах превратилась в спорный модный диагноз высшего образованного слоя общества, который сегодня можно сравнить с так называемой повышенной чувствительностью [5]. Правда, Фрейда в этом контексте интересовали не столько формы перенапряжения, вызванные изменением технологических и социальных условий жизни, сколько внутренние конфликты, которые под влиянием внешних стимулов приводили к чрезмерной чувствительности.

Несмотря на то что существование клинической картины неврастении сегодня является более спорным, чем когда-либо, в системах классификации заболевания можно найти два разных варианта. Одну форму отчетливо характеризует повышенная утомляемость из-за когнитивной нагрузки или напряжения. Эта форма означает нагрузку, связанную с такими функциями человека, как восприятие, обучение, запоминание, мышление и познание. Это среди прочего может означать, что у пациентов с этим расстройством нарушена концентрация, и они замечают, что очень легко отвлекаются. Другая форма неврастении чаще выражается в физических симптомах. В этом случае психосоматическая симптоматика включает в себя в основном физическую слабость и истощение даже после небольшой нагрузки, а также боли в мышцах, головокружение и неспособность расслабиться. Обе формы часто сопровождаются страхом перед дальнейшим ухудшением состояния, которое в большинстве случаев наступает как самоисполняющееся пророчество. Сопутствующее психическое и физическое напряжение усугубляет психосоматические симптомы – так возникает порочный круг. Оба варианта, психическая и психосоматическая формы, рассматриваются – как и почти все определения психических расстройств ВОЗ – исключительно с точки зрения симптомов: мы узнаем их по клинической картине и жалобам пациентов, тогда как причины, или, как мы называем их в ходе исследований, этиологические условия возникновения [6], во внимание не принимаются.

Проблема неврастении была и остается не только в том, что это явление размыто, имеет множество форм проявления и тяжело поддается выявлению, но и в том, что совершенно неясно, имеет ли место первичное врожденное расстройство, то есть предрасположенность пациента к гиперчувствительности, которая приводит к появлению симптомов даже при незначительных нагрузках, или это скорее вторичная приобретенная реакция перегрузки на внешние воздействия. Эта трудность поднимается в дискуссиях каждый раз, когда обсуждается вопрос о том, следует ли признавать синдром выгорания самостоятельным заболеванием.

В этом контексте нам представляется особенно примечательным, что неврастения рассматривается не только как предшественница выгорания (Burn Out), но и так называемого выгорания от скуки (Bore Out) [7]. Речь идет о недавно описанном феномене, при котором люди ощущают патологическую скуку от того, что выполняют слишком простую рутинную работу (подробнее об этом позже). Если следовать этим предположениям, перегрузка при неврастении была бы равнозначна выгоранию (или даже обозначенному нами горению), в то время как выгорание от скуки правильнее было бы диагностировать в случае повышенной чувствительности при низких требованиях, которые ставит перед человеком работа. В любом случае с открытием неврастении люди с удивлением обнаружили, что в деятельности и управлении разными процессами может быть не только слишком много, но и слишком мало активности и напряжения.

В странах Азии, где трудовая мораль исключительно высока, неврастению и сегодня диагностируют удивительно часто. В первую очередь это связано с тем, что там этот диагноз, по-видимому, подвержен стигматизации меньше, чем в случае классических психических заболеваний, таких как депрессия или другие подобные болезни. В азиатских странах, как нам представляется, утвердилась идея, что картину болезни, ощущаемую главным образом как физическое недомогание, вызывает генетическая предрасположенность. В наших широтах, как и в остальной части так называемого западного мира, труд и продуктивность также ценятся довольно высоко. Только здесь люди все чаще приходят к осознанию того, что от работы можно заболеть. В то время как диагноз «неврастения» ставится редко, выгорание уже давно утвердилось в нашем понимании как болезнь. Так, в Международной классификации болезней 11-го пересмотра [8], на основании которой ставятся распространенные диагнозы, неврастения вытеснена на задворки и, вероятно, скоро останется лишь в истории.

Синдром выгорания в настоящее время широко признан, и масштабы его ширятся пугающим образом [9].

Подробнее об истощении: синдром хронической усталости

Как и неврастения, синдром хронической усталости (или CFS – Chronic Fatigue Syndrome [10]), понимается как хроническое заболевание, которое, как следует из названия, характеризуется очень сильным физическим и психическим истощением.

Неоднократно высказывалось предположение, что синдром хронической усталости может быть вызван воспалением головного мозга (энцефаломиелитом), однако это так и не было доказано. Женщины страдают от этого синдрома значительно чаще, чем мужчины. У многих симптомы, по‑видимому, вызваны инфекционным заболеванием, например вирусом Эпштейна – Барра, после которого, иногда только спустя некоторое время, синдром проявляется без видимых на то причин. Крайнее истощение часто сопровождается такими симптомами, как боли в мышцах или конечностях с последующими нарушениями сна или концентрации. Выздоровление при этом, как кажется, не приводит к существенному улучшению состояния. Некоторые люди страдают от этого синдрома так сильно, что оказываются почти полностью прикованными к постели и едва ли могут без посторонней помощи выполнять даже повседневные дела вроде приготовления еды. Это, конечно, не выгорание, а что‑то совершенно иное.

Несмотря на тяжесть страданий столкнувшихся с этим заболеванием людей и растущую сегодня исследовательскую активность, причины синдрома хронической усталости до сих не до конца ясны [11]. Помимо гипотезы о взаимосвязи с инфекцией, в качестве причин указываются нарушения иммунной, гормональной, нервной систем, а также психические факторы, которые могут иметь отношение к возникновению синдрома. В результате исследовательской работы Хайма и его коллег, проведенной в 2009 году [12], был сделан вывод, что возникновение синдрома может быть связано с травматическим опытом в детстве. Однако чаще всего люди, страдающие этим заболеванием, однозначно ощущают его как физическую, а не психологическую проблему. Они, в отличие от большинства людей страдающих депрессией, не испытывают апатии – их активность, по-видимому, ограничивает физическое состояние, а не эмоциональное. Тем не менее с точки зрения психосоматики сложно отрицать гипотезу, что при синдроме хронической усталости имеет место некая форма депрессии истощения, которая возникает не из-за очевидных внешних факторов перегрузки, вызванных определенной деятельностью, а в гораздо более значительной степени из-за бессознательной, но изматывающей реакции на серьезные внутренние конфликты, которые в конечном счете также могут вести к травматическому опыту.

В нашей клинике мы склонны рассматривать эту форму усталости как типичное психосоматическое заболевание, имеющее физические и психологические факторы и влияние. Поскольку причины по-прежнему во многом не объяснены, к сожалению, научно обоснованной терапии не существует и попытки лечения нередко оказываются безрезультатными. По сути, специалисты лишь пытаются помочь пострадавшим жить с симптомами этого синдрома и снизить связанный с ним дискомфорт.

Открытие положительного и отрицательного стресса

На сегодняшний день по-прежнему остаются необъясненными многие аспекты роли психических и социальных факторов в возникновении картин таких заболеваний, как неврастения и синдром хронической усталости, и, как вы понимаете, выгорание или горение от них отличаются. Однако оба диагноза – и синдром хронической усталости, и неврастения – родились в те времена, когда влиянию психики на физическое самочувствие и здоровье не придавали значения ни Фрейд, ни кто-либо другой.

Медик Ганс Селье, считающийся отцом исследований стресса, одним из первых среди современных ученых активно и систематически рассматривал вопрос того, как внешние стрессоры – помимо однозначно травматического опыта – влияют на физическое и на психическое состояние. Его фундаментальный труд 1956 года «Стресс жизни» [13] до сих пор считается основополагающей работой. Говорят, одним из своих величайших профессиональных достижений Селье считал то, что он подарил миру и его языкам новое слово: стресс [14]. Особенностью так называемой модели общего адаптационного синдрома Селье является принятие во внимание как краткосрочных, так и долгосрочных реакций человеческого организма на различные нагрузки.

Модель Селье предполагает наличие трех стадий реакций: стадия тревоги, стадия сопротивления и стадия истощения. Нетрудно догадаться, что на острые внешние и внутренние стрессовые состояния организм поначалу отвечает тревогой, что, кстати, происходит непроизвольно и автоматически под воздействием гормонов стресса. Реакция тревоги проявляется для того, чтобы на какое-то время ощутить в теле энергию и силу, и, учитывая нашу животную природу, изначально она предназначалась для подготовки организма к борьбе или бегству.

За ограниченной по времени реакцией тревоги следует так называемая стадия сопротивления, которая направлена на то, чтобы вернуть организм в нормальное состояние. Гормоны стресса на этой стадии расщепляются, потому что организм пытается выйти из стрессового состояния, либо избежав триггера окружающей среды (бегство), либо справившись с ним (борьба), чтобы затем перейти в фазу расслабления. По мнению Селье, эти две начальные фазы могут поддерживаться организмом только в течение ограниченного периода времени.

Третья из указанных Селье стадий предполагает истощение – оно происходит совершенно автоматически, когда не удается восстановить баланс между тревогой и сопротивлением. В этом случае возникают негативные последствия в долгосрочной перспективе, а также значительное ухудшение самочувствия как на физическом, так и на эмоциональном уровне.

Особое внимание в своих работах Селье уделял гормональным изменениям, вызванным стрессом, и подробно описывал неблагоприятные последствия для человеческого организма, такие как, например, гипертония, язва желудка или атеросклероз. Сегодня все эти болезни распространены как никогда, и их следует понимать прежде всего как следствие постоянного стресса, что для нашей темы особенно важно. И это также позволяет нам осознать, насколько актуальны новаторские работы Селье для нас сегодня. Своим исследованием Селье проложил основательный путь к пониманию обусловленных работой расстройств, прежде всего наиболее известного среди них выгорания, на которое мы, конечно же, будем ссылаться снова и снова, поскольку эта болезнь в наши дни изучена хорошо.

Выгорание: первое проявление обусловленных работой расстройств

К большинству психических заболеваний, даже к отдельным их симптомам, обычно относятся с подозрением. При этом выгорание сегодня кажется сравнительно приемлемым явлением. Так было не всегда, но, вероятно, почти каждый знает кого-то, кому пришлось пройти амбулаторное или даже стационарное лечение из-за выгорания. Как считает эксперт по теме выгорания Андреас Хиллерт, оно достигло ни много ни мало масштабов эпидемии. Несмотря на то что выгорание исследовалось десятилетиями, до принятого в 2019 году 11-го и последнего пересмотра Международной классификации болезней (МКБ-11) ВОЗ [15] не существовало общепризнанного научного определения этого заболевания. Однако и принятое определение до сих пор предмет оживленных дискуссий, потому что выгорание все еще считается не самостоятельным заболеванием, а фактором, влияющим на состояние здоровья [16].

Согласно МКБ-11, синдром выгорания характеризует целый комплекс симптомов, возникающих в результате постоянного испытываемого на работе стресса. Он состоит из трех показателей психического состояния, а именно:

• чувство истощения или отсутствие энергии;

• мысленное дистанцирование от работы или негативное и циничное отношение к ней;

• чувство неэффективности и недостатка достижений.

Это определение ВОЗ, которое, например, в Германии нельзя назвать широко употребляемым, прямо указывает на то, что понятие выгорания может применяться только в отношении работы и никаких других сфер жизни. Такой подход серьезно критикуется – и не только нами. Как показывают многочисленные исследования, выгорание может быть обусловлено факторами, не связанными с работой. Это подтверждает и тот факт, что нетрудозанятые люди также могут страдать от выгорания, допустим, те, кто ухаживает за родственниками, или те, кто не работает в общепринятом смысле, например старательно заботящиеся о своих детях мамы и папы, или люди, не имеющие работу, но неустанно ее ищущие. Здесь играет роль социальная реальность, которая по-прежнему не понимает, не ценит и не вознаграждает выполнение большого количества задач как один из видов работы. Это весьма примечательно, если учесть, что впервые синдром выгорания проявился, был диагностирован и лечился у людей из сферы сестринского дела и образования.

Истоки исследований выгорания восходят к Герберту Дж. Фрейденбергеру [17]. Психолог немецкого происхождения работал в Нью-Йорке, и особый интерес для него представляли последствия социальной активности для здоровья. Так, в 1970-е годы он на личном опыте и опыте своих коллег убедился, что труд в рамках так называемой free clinic² дорого обходится собственному здоровью. Высокий идеализм, проявляемый им и его сотрудниками в работе с пациентами, большинство из которых были наркоманами, привел к появлению у многих из них симптомов, описанных выше. На основе работ Фрейденбергера в последние десятилетия развернулась очень оживленная исследовательская деятельность и стало появляться множество публикаций [18]. Среди исследователей, которые занимались, в частности, рассмотрением выгорания с точки зрения психологии, стоит отметить Кристину Маслач [19]. Психолог разработала так называемый опросник выгорания Маслач (MBI – Maslach Burnout Inventory) – состоящий из 22 вопросов психологический тест, который позволяет выявить наличие трех показателей синдрома выгорания [20].

Чаще всего выгорание становится печальной кульминацией развития неблагоприятного процесса, когда люди попадают в порочный круг переработок, снижения работоспособности и отчаянных попыток восстановить ее, работая еще больше. То, что человек внезапно начинает приносить работу домой или работать по выходным и вечерам, следует воспринимать как тревожный сигнал не только его близким людям, но и самому человеку, столкнувшемуся с этим синдромом. Нередко это более или менее отчаянные попытки вернуться в колею и наверстать упущенное. Правда, из-за снизившейся работоспособности это зачастую не удается. Такой подход имеет обратный эффект, ведь остающееся небольшое пространство, в котором можно было бы отдохнуть и восстановить остатки продуктивности, тоже заполняется работой. И если больше не удается получить положительный опыт, например чувство достигнутого успеха, возникают цинизм и откровенная неприязнь к собственной деятельности и всему, что с ней связано. Это может привести к тому, что при работе с людьми, например в социальной сфере [21] в качестве медсестры или врача, у человека или ослабится эмпатия по отношению к тем, кто ищет помощи, или полностью утратится. Когда состояние ухудшается из-за того, что проблема не выявляется или человек не получает помощь по каким-либо другим причинам, выгорание, как правило, приводит к нервному срыву.

Перенесшие нервный срыв люди рассказывают, что в тот момент ощутили подавляющий упадок сил и энергии. Они чувствуют, что «не в состоянии делать хоть что-то». Как говорят французы, rien ne va plus – ничего уже не поделать. При этом характерные апатия, чувство безрадостности и безнадежности пациента, как правило, соответствуют диагностическим критериям депрессивного эпизода и могут быть выявлены самое позднее при поступлении на стационарное лечение.

Под фиговым листком выгорания: депрессия истощения

В то время как депрессия официально признана психическим заболеванием и является наиболее диагностируемым психическим расстройством в мире, феномен выгорания – и, конечно, недавно описанного нами горения – продолжает оставаться предметом споров в научных и социально‑правовых кругах. Выгорание до сих пор не признано самостоятельным заболеванием, хотя оно распространено во всем мире и уже давно принято населением как психичекая болезнь. Одни относятся к страдающим от выгорания людям с большей доброжелательностью, другие – с меньшей. Тем не менее существование синдрома само по себе, по‑видимому, почти не вызывает сомнений у широкой общественности. И профессиональное сообщество, по крайней мере по большей части, признает, что выгорание является отклоняющимся от нормы или подверженным риску состоянием, которое по праву классифицируется как психическое или психосоматическое заболевание.

Сегодня условия возникновения выгорания нам известны, и даже СМИ сообщают нам о звездах поп-культуры или спорта, внезапно вышедших из строя [22]. В системах классификации психических заболеваний причины, то есть условия возникновения, обычно не учитываются при диагностической категоризации. Возьмем ближайший пример – депрессию. Когда кому-то ставится диагноз «депрессивный эпизод», изначально невозможно сделать никаких выводов о том, как депрессия развилась конкретно у этого пациента. При постановке диагноза сначала объединяются в группы и категоризируются только имеющиеся симптомы. У такого метода есть различные преимущества, но есть и недостатки, поскольку разные генетические и гормональные, биографические и социальные пути развития также приводят к различным депрессивным синдромам, а потому требуют разного подхода. Но для нас особенно важно выяснить, из-за чего возникло заболевание, чтобы уберечь от него как можно больше людей.

В исследованиях депрессии неоднократно делались попытки разделить депрессивные расстройства на разные варианты [23]. Мы убеждены, что синдром выгорания в контексте депрессии истощения должен наконец начать выявляться при диагностике и утвердиться в ней, поскольку это бы внесло вклад в категоризацию депрессивных синдромов, создание которой сильно опаздывает. Разделение депрессии и выгорания здорово помогает, ведь оно позволяет увидеть первопричину [24].

Примерно каждая четвертая женщина и каждый восьмой мужчина в течение жизни сталкиваются с депрессией, в год чуть менее 10 % взрослого населения Германии сталкиваются с той или иной формой депрессии [25]. У нас в клинике, независимо от того, насколько часто к нам попадают пациенты с депрессией истощения, мы постоянно видим совершенно разные истории возникновения и совокупности симптомов депрессии, поэтому нас поражает, насколько обобщенными и даже неполноценными нередко представляются официальные диагностические критерии и объяснительные модели. Откровенно говоря, в клиниках психосоматической медицины едва ли можно найти пациентов или пациенток, у которых, помимо основного диагноза, например посттравматического стрессового расстройства или тревожного расстройства, нет показателей депрессивного эпизода. На наш взгляд, это связано не только с тем, что для стационарного лечения человек должен быть особенно тяжело болен.

Депрессивность – это что-то вроде психического аналога боли, которая также проявляется при большинстве телесных заболеваний.

Однако это сравнение поднимает гораздо более фундаментальные вопросы.

Люди, которые приходят к нам на лечение из-за того, что подозревают у себя выгорание, с клинико‑психотерапевтической точки зрения зачастую также страдают от депрессии истощения или подобного заболевания. Им, по‑видимому, гораздо легче признать наличие выгорания. На то есть множество разных причин.

С одной стороны, большинство людей хотят понимать свое заболевание и его симптомы. Впрочем, и мы, врачи, хотим того же. Людям нужна ясность. В рамках психотерапии одним из первых шагов всегда является разработка индивидуальной и последовательной модели объяснения болезни, в противном случае целенаправленное вмешательство едва ли возможно. Если мы не понимаем, почему у человека определенная симптоматика, у лечения, как правило, нет шансов на успех. В диагностике и лечении психических заболеваний все работает по тем же принципам, что и в других областях медицины.

С другой стороны, скажем в некотором роде провокационную вещь: притягательным в модели объяснения выгорания является тот факт, что психический дискомфорт может обуславливать социально желательная и высоко ценимая модель поведения. Люди ощущают, что пожертвовали собой ради якобы высшего социального блага (работы), а потому им легче справиться с переносимым страданием и рассказать о нем другим. Особенно точно это отражает положение дел среди мужчин [26]. По нашему (и не только) опыту, мужчины прибегают к психотерапевтическому лечению значительно реже, чем женщины. Тот факт, что и их проблемы имеют более или менее приемлемое объяснение, открывает столкнувшимся с выгоранием людям дверь к адекватной надлежащей помощи. Однако некоторым уместно будет задать вопрос, не является ли диагностированное выгорание фиговым листком, который прикрывает фактически имеющуюся, но не признаваемую депрессию. Объявляя себя трудоголиком, человек как бы прячется от собственной патологически нарастающей фазы слабости.

Трудоголики зарабатывают деньги, уважение и сочувствие

Считается, что трудиться много и упорно – работником какой-либо организации, волонтером и/или родителем, – в первую очередь почетно. Тот, кто от этого устает, может рассчитывать на уважение и поддержку.

Кстати, мы и по себе это знаем и чувствуем себя от этого отнюдь не хорошо. Когда мы, в роли отца или сына, брата или друга, вынуждены постоянно извиняться, ссылаясь на большое количество работы, мы обычно встречаем понимание и прощение, которые помогают нам справиться муками совести, особенно сейчас, когда мы пишем эту книгу. А действительно ли нужно заниматься этим прямо сейчас? Не переусердствуем ли мы? Есть основания опасаться, что наше окружение уже давно воспринимает нас как трудоголиков или даже называет нас трудоголиками. На самом деле мы почти никому не рассказывали о том, что решили написать книгу, и, вероятно, отчасти обманывали себя, когда решили, что зимой 2020/2021 года у нас откуда-то возьмется достаточно времени для этого. Как ни странно, нам немного помогла ситуация пандемии.

Ограждение самого себя и других от понимания масштабов своего эксцессивного самотравмирующего поведения или упорное обманывание себя – важные критерии диагностики всех зависимостей. Это относится и к не связанным с употреблением психоактивных веществ зависимостям, таким как трудоголизм.

Зависимость от работы считается самой спорной из всех поведенческих зависимостей. Вероятно, это связано с тем, что труд – явление очень многогранное. Не только содержательные и формальные аспекты, но и мотивы и стимулы для работы могут быть самыми разными. Таким образом, причины активации системы вознаграждения с последующим выделением дофамина и эндорфинов разнообразны, и их нелегко определить и измерить. И все же, как подсказывает нам совокупность фактов, нечто поощряемое и за что человек получает измеримое вознаграждение в виде зарплаты и признания, может вызвать привыкание.

Кстати, до недавнего времени патологическая зависимость от азартных игр была единственной признанной поведенческой зависимостью [27]. Зависимость от азартных игр связана с выигрышем денег, и решающими переменными здесь являются денежная ставка, иллюзия влияния судьбы и в конечном счете случайность. Умелость при этом едва ли может играть какую-то роль, чаще всего возможность повлиять на ход игры стремится к нулю, как, например, в игровых автоматах и рулетке, иногда она может быть проявлена, хотя и очень ограниченно, скажем в карточных играх и ставках на спорт. Обнаруживают черты зависимого поведения и спекуляции на рынке акций – интересный гибрид зависимости от азартных игр, покупок и работы, который мы встречаем в нашей повседневной клинической практике. Здесь поведение, имеющее признаки зависимости, выливается в микс из грубых и лихорадочных стремлений заработать, вложений и проигрышей денег.

В новом издании Международной классификации болезней (МКБ-11) Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), которое, правда, еще не введено в Германии, поведенческие зависимости были впервые признаны и включены в общую главу с зависимостями от психоактивных веществ, такими как алкоголизм. Однако зависимость от работы среди них не появилась, как, впрочем, и зависимость от покупок, которая была обнаружена и описана более 100 лет назад [28]. При этом в МКБ-11 наряду с зависимостью от азартных игр впервые официально была признана зависимость от компьютерных игр. За онлайн-играми, вероятно, вскоре последует и интернет-зависимость в целом. Следующие две наиболее известные физические поведенческие зависимости также описаны в других главах системы классификации: зависимость от спорта при расстройствах пищевого поведения и схемы тела³ и сексуальная зависимость при сексуальных расстройствах.

Все шесть описанных поведенческих зависимостей могут находиться на разных стадиях признания. Общим же для всех является то, что цифровизация придает им новый импульс. При помощи интернета каждый из нас может, например, в любое время и в любом месте найти себе сексуального партнера, купить что угодно или сделать спортивную ставку, чтобы волнительное ожидание, подкрепляемое дофамином, привело к желанной кульминации в виде всплеска эндорфинов. Мы можем использовать свой смартфон как всемогущий пульт дистанционного управления, чтобы заказать практически все, что захотим, и получить это в кратчайшие сроки с помощью дрона, робота или беспилотного транспорта. Сегодня благодаря интернету и цифровым устройствам, с которыми мы практически никогда не расстаемся, мы можем наблюдать триумф мотора капитализма – мгновенное удовлетворение потребностей, к которому мы подходим с таким серьезным усердием. Это, конечно, отражается и на трудовой деятельности.

В зависимости от сферы занятости мобильные компьютеры (хотя бывает достаточно даже мощного смартфона) на долгое время приковывают нас к рабочему месту, а сама работа не отпускает. То, что благодаря ноутбукам и планшетам мы всегда доступны и можем работать везде, во времена пандемии и множества других жизненных обстоятельств может быть настоящим благословением, но это в то же время и наше проклятье. Отграничить работу от личной жизни стало несравненно труднее. Цифровые технологии позволили быть на связи в любое время суток, а вместе с тем и во всех часовых поясах, работать из любого места, в том числе из кровати или в отпуске, проверять электронную почту в любой ситуации, даже во время еды или в туалете, однако все это увеличивает трудовую нагрузку для многих работников. И это, вероятно, все чаще порождает поведение, имеющее черты зависимости от работы. Особому риску подвержены люди, которые зависимы от признания на работе или не могут перестать работать из-за страха несоответствия требованиям, предъявляемым работой.

Зависимость от работы может стать прямым путем к выгоранию или – если злоупотребление работой в течение длительного времени патологически контролируемо – к горению.

Хотя этот подход нельзя назвать бесспорным, при аддикциях⁴, исходя из степени выраженности аддиктивного поведения и негативных последствий, понятия злоупотребления и зависимости разделяются. При этом многолетнее злоупотребление также способно нанести серьезный ущерб психике и организму. Однако, поскольку злоупотребление психоактивными веществами встречается гораздо чаще, чем другие виды зависимостей, общий ущерб, наносимый обществу, обычно столь же значителен, если не более. По аналогии с этим можно выдвинуть гипотезу о том, что зависимость от работы наиболее вероятно приведет к выгоранию, а злоупотребление работой – к горению, и это может быть еще одним критерием для различения обоих явлений. Трудоголизм может быть, пожалуй, самой распространенной из зачастую остающихся скрытыми поведенческих зависимостей, потому что в цивилизованном мире он приобрел характер убиквитарного, то есть повсеместного встречающегося, явления. Тем не менее злоупотребление работой и последствия синдрома горения для здоровья, вероятно, уже давно приобрели крупные, если не сказать глобальные, масштабы. Горение представляет угрозу для всех нас.

Обратная сторона медали: хикикомори и другие феномены

В нашей клинике мы лечили множество профессионально успешных пациентов с синдромом горения и при этом мы обнаружили, что их дети в подростковом или старшем возрасте имеют интернет-зависимость. Это, как правило, были юноши с зависимостью от компьютерных онлайн-игр. Парни по дороге к самостоятельной взрослой жизни сбились с пути или потерпели неудачу и теперь играют в сети героя, которым они не являются в реальности. Эти цифровые наркоманы, так называемые Digital Junkies [29], чаще всего остаются в родительском доме или возвращаются в него после того, как бросают учебу или работу. Зависимые от мира взрослых, своих родителей и индустрии компьютерных игр, они в большинстве своем упорно не хотят покидать свои бывшие детские комнаты, где проводят ночи за интернет‑серфингом и играми. Днем они спят, чтобы не пересекаться с родителями, которые исправно ходят на работу. Сложно сказать, кого больше жаль в этой ситуации – родителей или детей. В конечном счете они представляют собой две стороны одной медали. Мальчики и юноши, зависимые от компьютерных игр, в большинстве случаев подсознательно бунтуют против чрезмерной приспособляемости и чересчур рьяного отношения родителей к работе, особенно отцов. Их обусловленная работой абстиненция и невнимание к сыновьям обычно являются решающим фактором в развитии позиции отрицания, которая скрывается за уходом в игровой виртуальный мир. Интернет-зависимость достигла масштабов эпидемии именно в тех странах, где преобладает выраженно мягкое отношение к цифровым медиа, где производство цифровых технологий играет особую роль в экономике, где давление требования продуктивности особенно высоко, а связанный с этим менталитет, склоняющий «расталкивать всех локтями» на пути к цели, и опыт социальной изолированности слишком часто встречается у подрастающего поколения. При рассмотрении этого вопроса в глобальном масштабе в качестве негативного примера нередко приводится Южная Корея. Там особенно много и столкнувшихся с этим расстройством людей, и специализированных клиник, где применяются удивительно строгие профилактические меры. С капиталистической точки зрения условия жизни в Южной Корее могут показаться многообещающими, однако психотерапевты видят в них серьезную опасность для здоровья. С одной стороны, это приводит к чрезмерной приспособляемости к сложившимся нормам и, следовательно, к повышенному риску возникновения выгорания и горения. С другой стороны, они могут явить и прямо противоположный эффект, например патологический отказ принимать участие в неолиберальных социальных играх и взрослеть. Выгоревшие мамы и папы как первые представители взрослого мира в этом случае служат для своих детей не хорошим, а скорее устрашающим примером.

То, что с начала нового тысячелетия занимает Южную Корею, а сегодня и весь цифровизированный мир, ранее интересным образом запустилось в Японии. С конца прошлого тысячелетия в стране, население которой несколько десятилетий считалось воплощением честолюбия и трудолюбия, обнаруживается еще один синдром, который также можно противопоставить горению. Синдром хикикомори [30], сегодня широко известный не только в Японии, поражает в основном молодых людей из довольно амбициозных семей. Они месяцами или даже годами практически никогда не покидают своих комнат и полностью отгораживаются от внешнего мира, а точнее, от общества и его требований. Они – в отличие от пугающе большого количества руководителей в Японии – совершают харакири [31] не потому, что считают себя проигравшими в конкурентной борьбе, а из страха оказаться под колесами мчащегося поезда общественной жизни. Вероятно, они чувствуют себя незрелыми и лишними в социуме с крайне жесткими правилами игры, в котором значение почти всегда имеет исключительно профессиональный и финансовый успех. В их тихом противостоянии главным становится полностью противоположный подход – бездействие. Что именно делают эти живущие жизнью призраков молодые люди за закрытыми дверями во время ночного бодрствования, проспав весь день, точно неизвестно. Многое говорит о том, что они крайне много времени проводят в интернете и играют в компьютерные игры. Вероятно, неслучайно есть временна́я связь между открытием синдрома хикикомори и появлением интернета [32].

В какой-то момент Япония, возможно, утратила свое первенство, но изначально она занимала лидирующие позиции в индустрии развлечений, включая компьютерные игры и цифровые медиа. Сегодня эта страна в целом представляется на редкость «выгоревшей» [33]. Не исключено, что ее население страдает от коллективного выгорания. И вероятно, благодаря схожему предшествующему опыту теперь коллективное горение испытывает Южная Корея [34]. Из этого можно сделать вывод, что страдать от синдромов хронической усталости могут и целые нации.

Как бы то ни было, феномены юных хикикомори и цифровых наркоманов свидетельствуют о том, что в современных обществах на Западе и на Востоке что-то идет не так, раз патологические последствия самоэксплуатации, приводящей в одну из крайностей, достигают пандемических масштабов. В отказе от чрезмерной приспособляемости к сомнительной трудовой морали поколения родителей, соответствующих ей ценностей и требований есть что-то здоровое и жизненно важное. Но наблюдаемые феномены аналогичны по своей противоположности и другим диагнозам, например неврастении и упомянутой хронической депрессии истощения. За пассивностью или подавленной агрессивностью, отсутствием интереса и скукой или терзающей апатией могут скрываться отдельные виды депрессивных расстройств.

В завершение нашего путешествия по синдромам хронической усталости мы посмотрим на обратную сторону еще одной, возможно кажущейся несколько абсурдной, картины болезни – ранее упомянутого выгорания от скуки.

Синдром выгорания от скуки – ответ на лишенную смысла работу?

Еще одно гипотетическое объяснение того, как могут развиваться психические заболевания преимущественно депрессивного характера, дает нам Bore-Out-Syndrom – синдром выгорания от скуки. Термин Bore Out был сформулирован Вердером и Ротлином примерно в 2007 году [35]. В отличие от описанного выгорания, при выгорании от скуки, как предполагается, люди заболевают не столько под влиянием чрезмерной нагрузки из-за слишком большого количества работы, сколько из-за недостаточной нагрузки или предъявляющей чересчур низкие требования работы. Кроме того, столкнувшиеся с этим синдромом люди по разным причинам не в состоянии что-либо изменить. Это означает, что они продолжают пребывать в сложившейся профессиональной или личной ситуации, которая им надоела, не вызывает интереса и, кроме того, не требует особых усилий.

Для многих людей в промышленно развитых странах, где основные физиологические, экзистенциальные потребности могут быть в значительной степени удовлетворены, поиск осмысленного и значимого вида деятельности является одной из особых задач, стоящих перед нашими современными обществами. Если бо́льшая часть жизни – а мы, работающие люди, проводим бо́льшую часть своей жизни на работе – не воспринимается хотя бы отчасти как осмысленная, как «вызов» в хорошем смысле слова, это вряд ли не повлечет за собой последствия. Поэтому неудивительно, что при сохранении ощущения бессмысленности иногда возникают такие симптомы, как бессонница, апатия, депрессивное настроение и физический дискомфорт. Ощущение осмысленности действий в повседневной жизни является для нас, людей, жизненно важным [36]. Не хлебом единым жив человек. Именно это существенно отличает нас от животных.

Как и выгорание, выгорание от скуки не входит в международную систему классификации болезней ВОЗ как заболевание. Тем не менее оно предлагает столкнувшимся с этим синдромом людям очень важный подход к объяснению их проблемы. Многие люди, которые обращаются за профессиональной помощью из-за вышеуказанных симптомов, делают это, чтобы наконец найти триггер и причины сложившейся ситуации. Признать, что корнем могут быть не чрезмерные, а заниженные требования, людям, конечно, трудно. В конце концов, в отличие от выгорания, человек заболел не из-за чрезмерных, а из-за недостаточных нагрузок на работе. Страх, что другие могут счесть тебя попросту ленивым, сопровождает пациентов с синдромом выгорания от скуки на каждом шагу. В целом может показаться странным, что он представляет клиническую значимость. Прежде всего синдром проявляется в степени отчужденности, с которой многие люди ходят на работу.

При этом ощущение потери связи со своей работой также является характерным симптомом финальной стадии выгорания. Пациенты с горением же, напротив, обычно в течение длительного времени воспринимают свою работу как значимую и приносящую удовлетворение, что долго помогает им подавлять терзающее чувство глубокого истощения.

Постоянное напряжение и срыв: разница между горением и выгоранием

Думаем, что такое выгорание, теперь всем понятно. О нем предупреждают СМИ, оно становится темой для обсуждения в школах и офисах. В общепринятом понимании выгорание чаще всего рассматривается как предшественник развивающейся или уже имеющейся депрессии истощения. На наш взгляд, выгорание – это острая и фульминантная⁵ форма депрессии истощения. Синдром горения же, напротив, является хронической формой депрессии истощения, которая до настоящего времени оставалась незамеченной и для человека, и для общества.

Миллионы людей страдают от той или иной формы психического расстройства депрессивного характера, и все они, по понятным причинам, испытывают необходимость понимать себя и свои симптомы и иметь возможность их классифицировать. Почти у всех нуждающихся в лечении людей с психическими расстройствами есть показатели депрессивного синдрома. Пришло время более дифференцированного подхода не только к рассмотрению феноменов заболеваний как таковых, но и к определению причин, условий возникновения или предрасположенности, а также факторов, способствующих их поддержанию. Пора наконец внести диагностическую, а вместе с тем и правовую ясность во все связанные с работой нарушения.

Как было сказано ранее, на сегодняшний день даже известный синдром выгорания, не говоря уже о синдроме выгорания от скуки, не признаны самостоятельными диагнозами и не подлежат лечению как таковые. Не кажется притянутым предположение о том, что те, кто несет расходы на медицинское и пенсионное страхование – а вместе с ними и государство, – мало заинтересованы в признании этих болезней.

Однако мы убеждены, что синдром горения представляет собой существующее в нашем обществе и имеющее клиническую значимость явление, которое стоит дальнейшего изучения и описания. Рассматривая имеющиеся научные данные о заболеваниях, связанных с работой [37], мы неизбежно придем к выводу о необходимости постановки диагноза, выходящего за рамки острой депрессии истощения. Наша дисциплина, психосоматическая медицина и психотерапия, по своей сути и традициям является дисциплиной, обладающей наибольшим потенциалом для понятного объяснения и лечения как индивидуальных, так и коллективных скрытых заболеваний. В дальнейшем мы хотели бы вместе с вами встать на путь объяснения синдрома горения и сделать его общепризнанным. Опираться при этом мы будем прежде всего на отчеты о пациентах и пациентках [38], наш психотерапевтический опыт с ними, наши личные горизонты познаний, а также на ограниченный спектр результатов исследований, которые могут послужить нашему делу отправной точкой.

Диагноз

Как ощущается горение? Пребывать в состоянии горения означает постоянно находиться в напряжении между двумя полюсами. Это состояние, которое можно сравнить с балансированием над пропастью, состояние, увы, довольно болезненное и тревожное. Тем не менее обрисовка картины заболевания может помочь прояснить синдром горения.

Прежде чем мы продолжим обрисовку картины, мы хотим рассказать вам о нашем нулевом пациенте. Индексными, или нулевыми, пациентами в медицине называют пациентов, с которых начала распространяться болезнь. Синдром горения, конечно, не является заразным в прямом смысле слова, поэтому данный термин подходит в этом контексте лишь отчасти. Тем не менее для нас симптоматика и то, как господин Л. чувствует себя и живет, прекрасно описывает то, что представляет собой горение.

Господин Л. – дружелюбный и приятный мужчина средних лет, любит свою жену и любим ею, и вместе они воспитывают двух детей. Он – менеджер среднего звена и очень успешен в профессиональном плане. Сейчас господин Л., можно сказать, живет лучшей жизнью. Пока все хорошо. Все в порядке. Он, вероятно, долго говорил так же и хотел бы говорить так дальше. К нам в клинику он попал изможденным, и говорил, что больше так не может и все не слишком-то хорошо. «Во “внешнем мире” я по-прежнему делаю то, что должен». Дома же он прокрастинировал, ничем не занимался, ни в чем не принимал участия. Любые занятия теперь казались обязательством, даже те, которые раньше приносили удовольствие. В господине Л. росло чувство, будто он – пустая оболочка, которая, не имея собственного содержания, полностью управляется кем-то извне, и не живет, а функционирует «на автомате». Оглядываясь назад, он чувствует, что, пока «функционировал», он упустил действительно многое за последние 10 лет или более. Господин Л. больше не испытывает радости от жизни и задается вопросом, чего он на самом деле хотел бы и как случилось, что жизнь проходит мимо него. Он всегда считал, что нет другого пути, кроме как разделить себя между работой и семьей, жертвовать собой и каким-то образом уделять достаточно времени и первому, и второму. Ему действительно всегда казалось, что у него все хорошо получается. Сегодня он понимает, что в таком подходе нужно было давно усомниться и что за него он заплатил огромную цену. Отчужденный от вещей, которые раньше были для него важнейшими, отчужденный от самого себя, он оглядывается на свою жизнь и продолжает рассказывать: дело не в том, что ему не за что быть благодарным. У него замечательная жена и прекрасные дети, он чувствует, что его любят и ценят. И все же господин Л. снова и снова задается вопросом, не свернул ли он в какой-то момент не туда. Он находится в состоянии настоящего психологического кризиса.

Люди в его окружении до сих пор воспринимают его как человека компетентного, надежного и приветливого, как человека, который, делая что-то, всегда выкладывается на все 100 %. Как о руководителе о нем постоянно говорили, что он очень вовлечен в дело. В сложных ситуациях он действует как «ледокол» – ломает лед и создает комфортную и конструктивную атмосферу. И он продолжает так действовать, только теперь его жизнь во многом напоминает постановку. Особенно перед нескончаемыми видеоконференциями, большинство из которых ему приходится вести и модерировать, он стал замечать, как перед этим делает глубокий вдох: «Камера включена, мотор, начали». Как будто он актер, в условиях сильного напряжения пытающийся выдать должный уровень мастерства в устоявшейся системе со всеми ее правилами, внутренними и внешними требованиями и ценностями. Так он движется по жизни как лишенная содержания оболочка. Во время видеоконференций он иногда бросал взгляд на себя и замечал свои пустые, не выражающие совершенно ничего глаза. Он действительно больше не мог и не хотел смотреть на себя, но сталкивался при этом с самим собой чаще, чем когда-либо. Как будто веб-камера постоянно подносила к нему символическое зеркало и спрашивала, как он мог дойти до такого состояния.

Господину Л. по-прежнему удавалось вымучить выполнение важнейших дел, вероятно, с должным уровнем качества, потому что от коллег и начальства он получал положительные отзывы. Однако, если бы не давление дедлайнов или критерий наивысшей важности, ему редко удавалось бы проявить силу или энергию. Затем он заметил, как все дела медленно, но верно тонут в водовороте все новых и новых требований. «Ужасно осознавать, что я это никогда не выполню». Ответ на электронное письмо, проекты, за которые по собственной инициативе он хотел бы взяться. Плохо то, что он не может забыть эти задания, хотя и понимает, что не может их сделать. Так у него появляется длинный список дел с невыполненными заданиями, которые вызывают у него постоянное чувство вины. В одних ситуациях он капитулировал перед своими собственными требованиями, в других – требовал от себя больше, чем когда-либо.

И хотя он сам знал, что уже не так продуктивен, как раньше, и иногда даже только делал вид, что работает, на работе с ним никогда не говорили о снижении продуктивности. У вышестоящего руководства, вероятно, рухнула вера в него, когда господин Л. рассказал о своем психическом кризисе. «Что? Ты? Мы точно сейчас говорим о тебе? Никогда бы не подумал, что с тобой может произойти нечто подобное. У тебя всегда все под контролем, ты в хорошем настроении». Господин Л. чувствовал, будто на работе он уже давно просто пользуется своей былой славой высокой продуктивности. Будто он зарабатывал и копил в течение многих лет своего рода кредит доверия, который теперь позволяет не быть уличенным в ухудшении результатов. Будто он превратился в самозванца. Некоторое чувство вины всегда сопровождало его в работе. К другим руководителям, которые проводили больше времени в офисе, он испытывал смешанные чувства, по большей части раздражение и угрызения совести. Он был одним из тех отцов, которые брали «отпуск по уходу за ребенком» в то время, когда его еще официально не существовало. Господин Л. не сожалеет об этом, наоборот, отношения со своими детьми для него важнее всего на свете. И все же он так и не смог избавиться от ощущения, что в действительности работал недостаточно активно. Вот уже несколько десятилетий он находится в ситуации, когда не может угодить ни себе, ни людям из своего окружения. Всюду его преследует ощущение, что он делает недостаточно, всюду ему видится нехватка чего-то. Он редко признает свои достижения, часто испытывая сильное чувство стыда и вины. Вместе с тем он не находится в той точке, когда может сказать, что испытывает отвращение или цинично относится к чему-либо в своей жизни. Он любит свою работу и хотел бы вернуться к ней как можно скорее и выполнять ее как можно лучше.

Из дальнейшего разговора с господином Л. мы узнаем, что наш пациент в значительной степени идентифицирует себя через свою профессию и что это идентифицирование, равно как и постоянная доступность – будь то физическое присутствие или мысли о работе, – корнями уходят в его детство. То, что работа даже в выходные дни является нормой, он перенял от своих родителей. Его самого довольно рано начали характеризовать как «солнце», то есть как человека, который не теряет безмятежности, несмотря на высокую нагрузку и все обязательства. Как человека, который, возможно, именно в напряженных условиях работает особенно хорошо и со всем справляется. Таким образом, господин Л. олицетворяет собой многих других людей, для которых их ресурсы, кажущиеся практически неисчерпаемыми, в конце концов становятся ловушкой. Которых их супругам приходится уговаривать взять отпуск. Дошло до того, что необходимость поддерживать роль мужа во «внешнем мире» истощила и ресурсы энергии его жены, тем самым поставив под угрозу их брак.

На момент написания этого текста господин Л. еще находится на начальном этапе своего лечения. Во многих его высказываниях мы видим и себя. Вскоре нам станет ясно, что единого пути к выздоровлению не существует. Но конкретно господин Л. в первую очередь хотел бы иметь больше энергии для своих отношений и общения с другими людьми. В этом мы хотим ему помочь, и об этом пойдет речь во второй части книги. Теперь мы хотели бы рассказать вам о мучительном «поле напряжения», которое вокруг себя создает синдром горения, чтобы вы лучше понимали его и могли определять.

Шпагат над пропастью

Как зарождается это напряжение? Как мы оказываемся в этом шпагате? Все начинается с твердой почвы. Тот, кто способен «растянуться» перед другими подобным образом, кто способен многого достичь и многое вынести, тот преисполняется гордости, которая заставляет его на время забыть о боли при растягивании. Оказавшись в таком положении, мы не замечаем, как земля под нами трескается и начинает осыпаться, как мы теряем почву под ногами и как в конце концов под нами разверзается пропасть. Как гордые гимнасты, мы остаемся в этом болезненном шпагате, в то время как пропасть под нами расширяется. Наши ступни, возможно, уже едва держатся на краях этой пропасти, но мы должны проявлять немыслимую силу и сохранять необходимое напряжение, чтобы не рухнуть вниз. И в таком шпагате мы можем находиться долгое время. И если выгорание знаменует собой падение в пропасть, при горении быть растянутым над пропастью можно ужасно долго. Однако цена, которую мы платим своим здоровьем, огромна.

Напряжение между двумя полюсами, а иногда и колебание между ними порождает и напряжение при хронической депрессии истощения. Это проявляется на всех трех уровнях, на которых мы описываем психические заболевания: бихевиоральном, то есть в поведении, когнитивном – в мышлении, а также эмоциональном – на уровне чувств.

При горении наше поведение характеризуется тем, что мы одновременно и гиперактивны, и чувствуем себя парализованными, когда дело касается выполнения каких‑либо действий как в профессиональной, так и в личной жизни. Пока мы сидим в шпагате, у нас сгорает много энергии, хотя в какой-то момент наше «пространство для маневра» в этом положении уменьшается настолько, что его практически не остается. Поэтому неудивительно, что на когнитивном уровне у нас возникает смесь из мысленной сверхбдительности и рассеянной невнимательности. Будучи полностью сосредоточенными на том, чтобы занять и удержать определенную позицию, мы не замечаем, что уже давно свисаем над пропастью в опасном положении. Железная воля, которая привела нас в эту ситуацию, заставляет нас продолжать цепляться за мысль о том, что мы по-прежнему справляемся. И на аффективном, то есть затрагивающем наши чувства, уровне проявляется противоречие между упрямым оптимизмом и унылой безрадостностью. Продолжая образное сравнение: пока на нашем лице сохраняется уже скривленная от боли улыбка, наше измученное и утомленное тело пребывает на грани капитуляции.

Постоянное напряжение, конечно, сказывается и на теле. В нашем метафорическом представлении в шпагате оно создает обширный мышечный спазм, парадоксальным образом помогая нам при этом продолжать держаться. Даже для пациентов с горением в конечном счете сохранение их работоспособности представляется жизненно важным. Так, они оказываются в патовой ситуации реакции борьбы и бегства, так называемой «бей или беги», агрессии и страха – это являет собой чистый стресс, который становится хроническим и не проходит бесследно для организма.

Возможно, вы спросите: почему мы терпим это состояние так долго? Для многих столкнувшихся с подобным состоянием людей оба полюса присутствуют в явной или скрытой форме всегда, так что они уравновешивают или нейтрализуют друг друга. В результате это состояние постоянного напряжения переживается и культивируется как желанное в течение длительного времени. Так подкрадывается хроническая депрессия истощения.

Человек гордится своим шпагатом, поначалу напряжение еще ощущается приятно волнующим, человек продолжает растягиваться, берется за все, думает, что сможет покорить любую вершину, добавляет себе еще мячей для жонглирования, перестает чувствовать границы, возможно даже становится в каком-то смысле жадным, чтобы в конце понять, что под ним и его каждодневными полетами фантазии уже давно разверзлась зияющая пустота пропасти.

Однако тот, кто осознал свое состояние, не может просто вскочить и как ни в чем не бывало продолжать делать привычные дела, потому что к этому моменту уже невозможно самостоятельно выпрямиться, встать, выйти из положения и начать все заново. Продолжая метафору: расслабиться уже не удается. Падение, конечно, тоже представляет собой опасность, потому что наши мышцы давно затвердели, ведь они, как ствол дерева, долго удерживали наше тело над пропастью. Психосоматически это иногда проявляется в виде необратимого уплотнения мышц тела, которое часто наблюдается при горении. Для скелетных мышц это оборачивается болезненным хроническим напряжением и нарушением статики. А мышечные волокна стенок сосудов развивают склонность к гипертонии и, как следствие, к инфарктам миокарда и головного мозга. При таких условиях оставленный без внимания синдром горения может закончиться летальным исходом.

Хуже всего, что горение – процесс, развивающийся незаметно, и за его зловещей скрытностью таится колоссальная сила и опасность. При этом отклонения, предшествующие фульминантному выгоранию, говорят сами за себя и их возможно предвидеть. Таким образом, острую депрессию истощения легче обнаружить и начать лечить. Хронический вариант, то есть синдром горения, который мы здесь описываем, скорее напоминает «маскированную депрессию»⁶. Горение нередко сопровождается по-настоящему позитивным настроем и в дальнейшем проявляет себя в виде необъяснимых физиологических симптомов. Как гимнасты, которые, сидя в шпагате, продолжают улыбаться сквозь жутчайшую боль, чтобы не поставить под угрозу свой успех, рискуя при этом своим здоровьем. Две опорные стойки, на которые опираются страдающие этим синдромом люди, создают патологический баланс, безбожный союз, который служит исключительно для поддержания (не)человеческой работоспособности на высоком уровне.

Можно ли жаловаться на этот «силовой трюк», который влечет за собой множество последствий? Можно ли искать помощи человеку, который забрался так высоко и растянулся так широко? Человек ведь сам виноват в этом, не так ли? Подобные вопросы мы не раз слышали от наших пациентов, потому что при горении гордость и стыд идут рука об руку. Первый шаг к выздоровлению – это признание наличия болезни и необходимости терапии. Это единственное решение, которое поможет не только подняться, но и снова уверенно встать на ноги. Однако для лечения в первую очередь необходим диагноз.

Параметры синдрома горения

Теперь, когда через метафору мы ввели и обрисовали важнейшие симптомы, мы попытаемся систематизировать эту новую картину заболевания и пояснить ее вам. Приведенное разделение симптомов на уровни поведения, эмоций и мыслей основано на общепринятой клинической практике. Наряду с физиологическим параметром, который мы отдельно рассмотрим в главе о последствиях горения, эти три симптоматических параметра являются наиболее важными областями при описании состояний психической нагрузки. Каждый параметр также включает три уровня. Первый охватывает основные симптомы, которые, по нашему мнению, обязательно должны быть у человека, чтобы ему можно было поставить диагноз «горение». Второй и третий уровни описывают отношения с окружающим миром и с самим собой соответственно. В таблице ниже представлен общий обзор симптомов горения и их классификация по параметрам симптоматики и уровням[12].

Позитивизм против ангедонии⁷

Фиксация на работе против эскапизма⁸

По мере чтения вы заметите, что матричная структура горения отражает параллели между уровнями и параметрами.

Параметр поведения

Чрезмерная активность против паралича действий

От «мир открыт для тебя» рукой подать до «весь мир у твоих ног», когда ощущаешь, что можешь стать кем угодно и получить все что угодно. У нас все должно быть лучше, чем у наших родителей, можно даже добавить: еще лучше. Сделай свою жизнь значительной! Реализуй себя! Всегда будь самим собой, что бы это ни значило! Но также будь тем, кем хочешь быть! Ты можешь быть кем угодно, всегда другим, всегда новым, всегда все больше и больше самим собой.

Но то, что звучит как нарциссическая подпитка для слишком избалованного подрастающего поколения, работает еще и как ужасное требование. Мы должны быть успешными, богатыми и расслабленными, жесткими и мягкими, зрелыми и молодыми. Лучше всего сочетать в себе маскулинность и феминность, добиться успеха как в качестве работников, так и в качестве родителей. Список представлений, которым мы, как считается, должны соответствовать, очень длинный. Какая требовательность, да? Не говоря о том, что быть всем и ничем – практически невыполнимое и в конечном счете просто туманное требование, это еще и безумно утомительно. И оно влечет за собой перегрузку.

Преследование иллюзорных целей, постоянное стремление к совершенству и бегство от «простоя» – все это оборачивается постоянным стрессом.

При этом мы даже не чувствуем, что наши требования чрезмерны. Мы не осознаем той жадности, которой, вероятно, и объясняются все наши старания. А когда появляются сомнения, нам становится жаль, что мы так упорно боролись за удовлетворение как можно большего количества своих потребностей. При горении мы, прежде всего, становимся жертвами наших собственных завышенных требований.

Проявления паралича действий

Когда я отвечу на сообщение друга? Когда я приглашу на ужин подругу и ее молодого человека? Когда-нибудь, не сегодня, не на этой неделе. Люди с синдромом горения откладывают дела и занятия, не имеющие дедлайна, но им все же удается или, возможно, именно благодаря этому им удается выполнять задачи, у которых дедлайн есть. Это различие делает пугающе очевидной опасную и скрытую патологию горения. Благодаря этому у многих людей получается еще долго (а иногда и очень долго) сохранять видимость того, что все в порядке.

Существует мало поддающихся измерению критериев удовольствия и важности индивидуальных интересов и потребностей в личной жизни. В то время как в работе в случае сомнений можно выявить невыполнение заданий, хорошие и давние друзья прощают нам периоды угасания обоюдной активности, когда общение носит скорее односторонний характер. По крайней мере, негативные последствия, как правило, наступают не сразу. В этом и заключается опасность. Дела, невыполнение которых не повлечет за собой «штрафные санкции», отложить легче. Если руководитель напоминает нам по электронной почте о незавершенной задаче, возникающее давление становится мотиватором для многих людей. Однако наши хобби не способны напоминать нам о себе столь же решительно. Внутренний призыв заняться ими мы можем подавить. Так мы постепенно теряем связь с ними, теряем так часто упоминаемый баланс, выбирая вещи, которые можно измерить только результатами.

Попробуйте спросить себя, какие занятия вы откладываете. Вы все еще выполняете самые важные обязанности, но чувствуете, что во многих других сферах жизни ваши списки дел становятся все длиннее и длиннее? Что с этим связано чувство, будто вы больше не можете (если не сказать никогда не сможете) к ним вернуться, будто вы все время не успеваете? Это рождает незаметное, но постоянно усиливающееся ощущение «скованности» и мысли: «Да у меня же все равно ничего не получится, из меня ничего не выйдет, я никому не могу угодить, даже самому себе».

Занятость как самоцель

Постоянная взвинченность и суета многим работающим людям кажется частью обычного рабочего процесса. Мы часто встречаем людей, которые после поступления в клинику поначалу испытывают большие трудности с сознательно организуемыми нами пробелами в плане терапии и выходными без терапевтических мероприятий. Обсуждая это, многие пациенты признаются, что вообще-то давно мечтали о том, чтобы «отключиться» от внешнего мира и посвятить время только себе. Но теперь они не понимают, что делать с этим временем. Заниматься и разбираться с самим собой, будучи предоставленным самому себе, кажется практически невыносимым.

Это напоминает поведение детей, которые не могут справиться со своей скукой и постоянно подходят к маме со словами «Мне скучно». Разница в том, что в клинике мы принимаем взрослых с сильной психологической нагрузкой, отдельные из которых буквально вчера собирали остатки сил, чтобы заставить себя отправиться на работу; как правило, они еще и приносят с собой целый вагон электронных писем, которые необходимо обработать. Это люди, которые научились никогда не отключаться. Они привыкли всегда находиться в рабочем режиме, чем бы они ни занимались. Под этим мы подразумеваем, что они всегда думают, ориентируясь на результат, стремятся к улучшениям и хотят стать более эффективными. А теперь они внезапно оказались в моменте покоя и размышлений. Неудивительно, что такое выбивает пациентов из колеи. Проблема возникает тогда, когда такой подход распространяется и на личную жизнь. Мы почти вынуждены искать в свободное время занятия, которые позволят нам не выходить из рабочего режима.

В нашей клинике мы стараемся привести пациентов к осознанию этого, а в дальнейшем и изменить это. В тренировках осознанности часто выполняется упражнение 5‑4-3-2-1. Говоря упрощенно, его цель заключается в установлении контакта с окружающей средой с помощью всех пяти органов чувств, подробнее об этом мы поговорим позже. На этом этапе мы хотели бы не предложить вам первое упражнение, помогающее взять под контроль горение, а детальнее рассмотреть кое-что иное – внутреннюю установку, подход к работе наших пациентов, которые иногда теряют способность воспринимать богатство и красоту окружающего их мира.

В теплое время года в нашей клинике подобные упражнения обычно проводятся на открытом воздухе. Природа вокруг клиники, окружающие ее старые фруктовые деревья и придающие романтичности атмосфере ручьи предлагают так много для всех пяти чувств, что мы получаем удовольствие, осознанно ощущая окружающий мир вместе с пациентами или открывая возможность снова его ощутить. Эта обстановка прекрасно подходит для того, чтобы снова начать осознанно воспринимать то, что ускользает от нашего внимания в суетливых, переполненных делами буднях. Но для наших пациентов эта задача не из легких, и в этом мы нередко убеждаемся, проводя упражнение 5-4-3-2-1. Самое главное здесь – отсутствие заранее поставленной цели и определение достигнутого не с точки зрения успеха или провала.

Важно просто быть здесь и сейчас. Это и называется осознанностью.

О том, что даже задача активного восприятия окружающего мира и пребывания в этом состоянии может быть доведена до абсурда, свидетельствует заявление пациентки, которая, в то время как другие пациенты и пациентки ее терапевтической группы продолжали выполнять упражнение, с нескрываемой гордостью воскликнула: «Готово. Чем чаще я это делаю, тем быстрее получается». Как раз это и не является целью упражнения. Правда, мы все отвыкли задерживаться на каком-то одном занятии и делать что-то, не стараясь закончить как можно скорее. Поначалу у пациентов вызывает недоумение то, что им нужно делать вещи, которые вообще не связаны с достижением цели и не могут быть привычным образом завершены. Здесь целью является сам путь. Упражнение требует ни больше ни меньше как осознанного и чуткого восприятия момента. У одних это займет больше времени, у других – меньше, но ни один результат не лучше и не хуже другого. Такие моменты переживаются все реже и реже, несмотря на то, что в них так много волшебства.

Вы наверняка согласитесь, что некоторые из самых прекрасных и ценных вещей в жизни человека, будь то вечер со старыми друзьями, душевная еда, музыка или ощущение сексуальной чувственности, вызывают у нас приятные впечатления, хотя и не могут быть измерены или оптимизированы. Быстрее, выше, дальше – все это не делает такие моменты лучше. И тот, кто переносит это стремление к эффективности с работы на личную жизнь, многое теряет. Помимо получения удовольствия и личного свободного времени, нам особенно не хватает умения следовать своим собственным представлениям о ценностях и действовать в соответствии с ними. То, что человек тяжело переносит скуку, свидетельствует об утрате возможности самостоятельно удовлетворять себя. Попав однажды в эту ловушку, нам действительно требуется упражняться, чтобы заново познать: пребывание в моменте, в так называемом «здесь и сейчас», само по себе является ценностью.

Списки со множеством дел

Почему мы изначально не осознаем, насколько эффективными стали? Организация личной жизни по принципу профессиональной имеет некоторые преимущества: невозможно отрицать приятное чувство, которое охватывает нас, когда мы завершили какую-то задачу или закончили все дела из списка. Однако при этом стоит учитывать и чувство вины, возникающее тогда, когда мы недостаточно хорошо или быстро справились с делом. Это приводит к нарушению баланса между эустрессом, то есть стрессом, вызванным положительными эмоциями, и дистрессом – стрессом, вызванным эмоциями отрицательными.

В английском языке существует фраза to make something work. Она означает, что мы должны делать все возможное, чтобы что-то получилось. Однако при дословном переводе ее значение – «заставить работать». Эта двусмысленность хорошо иллюстрирует общий принцип занятости как самоцели [39]. Особенно тогда, когда этот принцип уже давно распространяется не только на работу.

У некоторых людей это проявляется еще до того, как они встают с постели. Из-за сильного напряжения они просыпаются прежде, чем зазвонит будильник. Чтобы никого не разбудить, они остаются лежать. В этот момент у них внутри уже запускается рабочий процесс. Чтобы отогнать мысли о работе, человек вспоминает пункты из личного списка дел – что нужно купить, где нужно убраться, кому позвонить, кого навестить, о ком или о чем еще нужно позаботиться. Тот, кого размышления об этих делах раздражают, предпочитает мысленно обратиться к работе и задачам, которые предстоит выполнить. Списки рабочих дел пациентов и пациенток с синдромом горения бесконечны. Просматривать их каждое утро в какой-то момент превращается в пытку, поэтому они выбирают приступить к работе сразу или заранее, в случае если они сомневаются, что все успеют.

Многим людям кажется, что по-другому с жизнью им уже не справиться. Без такого подхода мгновенно возникает ощущение, что жизнь идет «на холостом ходу», не имея ни смысла, ни ценности. Таким образом, мы всегда находимся под напряжением, не останавливаемся ни на минуту и практически не даем разуму возможности расслабленно блуждать (по жизни), исследуя нас и наши потребности. Мы просто продолжаем функционировать. Чем дальше, тем хуже. Это стремление к эффективности охватило все сферы и (почти) всех нас. Мы тендируем к тому, чтобы главным образом оценивать себя как людей, которые соблюдают установленные сроки. Мы вовремя подаем наши налоговые декларации, рабочие дела, как правило, завершаем тогда, когда они должны быть завершены. Мы функционируем и ведем «функциональную» жизнь, что бы это ни значило. В основном это относится к задачам и поручениям, которые имеют определенный срок выполнения и/или достаточную степень важности. Все, что якобы неважно, хотя и может быть чрезвычайно ценным для нас лично, отходит на второй план.

Всегда. Всего. Слишком много

Если человек на самом деле ощущает, что всегда всего слишком много, но он все равно в течение длительного периода времени просто продолжает каким-то образом делать то, что требуется, вероятно, он страдает от синдрома горения. Это как раз тот случай, когда характерные симптомы проявляются не только в нашей профессиональной, но и в нашей личной повседневной жизни. Чувство скрытой перегрузки давно проникло в наши базовые установки, став принципом, в соответствии с которым мы проводим нашу личную жизнь. Как это может выглядеть для отдельного человека? Столкнувшийся с подобным человек, возможно, описал бы это так:

«Осталось довольно мало пространственных и временны́х “резерватов”, в которых я могу найти расслабление, строго говоря, в этом смысле у меня есть только время сна. К вечеру я устаю слишком сильно, чтобы внимательно читать. Около семи часов я сплю. По утрам в будние дни я выпиваю чашку кофе в постели, обычно с газетой за предыдущий день, до которой я так и не добрался. На выходных я остаюсь в постели подольше и днем позволяю себе вздремнуть. Это уже как праздник. Потому что, как только я встаю с постели, я перехожу в рабочий режим, который ощущается как режим эксплуатации. По вечерам в будние дни я обычно продолжаю работать дома, так как я не успел обработать электронные письма и прочитать важные документы в рабочее время. Кроме того, нужно заняться личными банковскими делами, налогами и т. д. Для всех этих дел я тоже ставлю себе дедлайн, потому что иначе я этого никогда не сделаю. Бытовые, домашние дела почти всегда переносятся на выходные. Иногда они доставляют мне удовольствие, но в большинстве случаев это ощущается как дополнительная нагрузка. Чтобы иметь возможность насладиться свободным временем в свое свободное время, я стараюсь делать все как можно быстрее. Такие вещи, как складывание белья, я стараюсь превратить в упражнение на осознанность, но мне это не удается. В итоге получается так, что я подгоняю себя все выходные и с отчаянием осознаю, как быстро пролетело время. Выходные проносятся мимо меня, ведь в уже в субботу днем подкрадывается плохое настроение, а в воскресенье кошки на душе не просто скребут – они ее раздирают. Я снова обрабатываю электронные письма, мысленно готовясь к первому рабочему дню и заранее входя в рабочий режим. Вот тебе и расслабленные выходные. Можно было не прекращать работать. В принципе это даже облегчение, что с фактическим началом новой рабочей недели в понедельник я снова могу удовлетворить потребности своего неизменного внутреннего рабочего режима».

Однако в выходных есть смысл. Кто еще помнит заповедь «Не делай в воскресенье никакого дела»? Кто осознает, что отпуск служит не только «поддержанию сил для работы», но и имеет самоцель, а именно – жить какое-то время без обязательных целей и правил, установленных кем-то извне? Такие тайм-ауты на самом деле предназначены для того, чтобы делать что-то спонтанное, при условии, что человек вообще способен осознавать свои собственные потребности, стремления и желания. Тот, кто под влиянием горения разучился это делать, теперь может ориентироваться только на задачи и обязательства и в конечном счете откладывает на потом все самое прекрасное в жизни.

Всегда всего слишком много – это относится и к тому, что мы на самом деле любим и в чем нуждаемся.

Тяжело расслабиться, занимаясь делами

Как у вас обстоят дела со способностью по-настоящему отдохнуть ради самого себя? Один из нас, авторов, отвечает на этот вопрос следующим образом: «Вечером или в выходные дни просто расслабленно побездельничать – мне это не удается примерно никогда. Мне уже кажется удовольствием иметь возможность просматривать рабочие письма и отвечать на них, лежа на диване с ноутбуком на коленях, под тихую музыку и за чашкой чая в домашней обстановке, а в завершении вечера, возможно, еще почитать какой-нибудь научный журнал. Вот как далеко все зашло. Растянуться на диване, не работая, в лучшем случае удается с захватывающим фильмом или увлекательным сериалом. В ином случае расслабиться не получается. Хотя я не их тех людей, которые просматривают сериал сезон за сезоном, потому что “должны” знать, что там происходит, я могу понять, почему некоторые люди и к этому процессу применяют своего рода деловой подход. В некоторых ситуациях я абсурдным образом притворяюсь, что расслабленная работа – это уже отдых. Я с нетерпением жду долгих поездок на поезде, потому что тогда меня наконец никто не будет отвлекать и смогу спокойно обработать множество электронных писем и письменных заданий, до которых не доходили руки. Тогда мне удается работать много часов подряд, ни разу спокойно не посмотрев из окна на мир, и при этом я убеждаю себя, что это сравнительно расслабляюще. Когда я задумываюсь об этом, сидя в междугороднем экспрессе, или спрашиваю об этом своих друзей, я прихожу к выводу, что многие люди воспринимают расслабленную и непрерываемую работу как своего рода подарок». Так можно безоговорочно уверовать в совершенство home-офиса.

Ни с собой, ни с другими

Для многих столкнувшихся с этим состоянием людей мысль о том, чтобы сделать что-то немедленно, является непреодолимой. И в нашей клинике они живо это описывают. Например так: «Не могу сказать, что я осиливаю много домашних дел. В шкафах царит бардак, а когда появляются новые приборы или транспортные средства, я даже не удосуживаюсь прочитать инструкцию к ним. Я просто беру и пользуюсь ими, действуя как угодно, но только не внимательно. В целом стоит признать, что я невнимателен ко многим вещам в жизни. Наверное, со мной ужасно жить. Да, мне действительно очень стыдно за это, потому что я веду себя небрежно, неуважительно и даже гадко по отношению к близким людям, которые делают меня счастливым и довольным. Я злоупотребляю их добротой и терпением, часто становясь болезненным разочарованием. Но я ничего не могу с собой поделать, мое отношение к самому себе тоже нельзя назвать хорошим».

Узнаете ли вы в этих описаниях себя? Вы тоже чувствуете, что не обращаетесь должным образом ни с собой, ни с окружающими? Такое чувство может быть вызвано многими причинами, и оно также может быть первым тревожным звонком горения.

Переживающие подобное состояние люди часто испытывают угрызения совести, когда признаются в этом другим. Вот как они это описывают: «Становится совсем плохо, когда я в связи с этим размышляю о том, как обращаюсь со своими друзьями. У меня такое чувство, что мое становящееся все более странным состояние, которое обеспечивает мне моя замечательная работа, уже давно стало постоянной отговоркой для того, почему я не могу что-то сделать. Боюсь, что я постепенно начинаю злоупотреблять терпением своих друзей и близких. Я постоянно прокручиваю в голове список дел и думаю о том, кому мне нужно позвонить, кого куда-то пригласить или навестить. Вопрос о том, кому я вообще хочу позвонить, в ком я нуждаюсь прямо сейчас, при моих непрекращающихся муках совести даже не возникает. Я едва успеваю должным образом отвечать на сообщения, письма и поздравления. Сейчас я откладываю отправку трех открыток с выражением соболезнований. Осознавая это, произнося это здесь, я ощущаю стыд, особенно по отношению к людям, которых люблю и ценю».

Достигнув момента признания, многие наши пациенты начинают понимать, что они действительно хотят и должны что-то изменить в своей жизни, что они хотят избавиться от постоянного стресса из-за горения, не только ради себя, но и ради своих близких. Этот кризисный момент знаменует собой переломный момент, новое начало, потому что, достигнув этапа рефлексии, люди часто говорят нам: «Так продолжаться не может. Мне нужна помощь».

Фиксация на работе против эскапизма

Когда нам перестает удаваться «освобождать» голову, мы, как правило, говорим о работе, которая нас больше не отпускает. Фиксация мыслей на теме профессии является ключевым симптомом горения. Работа и трудоспособность становятся центральными пунктами в жизни людей, оказавшихся в подобном состоянии. Всё остальное и все остальные должны или подчиниться этому, или отступить.

Фиксация на профессии

С психопатологической точки зрения здесь речь идет о поглощающих человека мыслях, которое могут иметь черты навязчивости или даже зависимости. Если человек постоянно боится, что может произойти что-то плохое, потому что он неправильно выполнил свое задание, если он постоянно контролирует и проверяет себя и свою работу, даже зная, что в этом уже есть что-то иррациональное, тогда профессиональная фиксация уже носит характер обсессивно-компульсивного расстройства. Как нам подсказывает аддиктология – наука, изучающая зависимости, мысленное поглощение может выражаться в форме употребления веществ, вызывающих привыкание, или зависимого поведения. В случае с трудоголизмом, зависимостью от работы, именно работа больше не выходит у нас из головы, импульсивно заставляя нас снова и снова возвращаться к ней. Как бы то ни было, при горении мы беспрестанно работаем, независимо от того, что мы фактически делаем и где находимся. И постоянная работа, и постоянные мысли о работе – это настоящий стресс. И он тоже «работает» внутри нас, в то время как мы не можем это контролировать. Может прозвучать резко, но фактически речь идет о потере контроля над разумом, поскольку в мыслях царит монополия режима работы.

В то время как мы подсознательно провозгласили наши профессиональные цели руководящим принципом такого значения, будто он решающий в исходе войны, наши потребности в разгрузке и расслаблении, естественно, напоминают о себе все настойчивее, а иногда и радикальнее. Поскольку фиксация на профессиональной жизни требует и нашего непосредственного участия, и времени, она сокращает время и пространство для восстановительного отдыха.

Давление на эти и без того жутко урезанные периоды времени увеличивается у пациентов с горением двумя способами. С одной стороны, свободное время теперь также планируется подробнейшим образом и, следовательно, также попадает под давление. С другой стороны, активности в свободное время – или, возможно, правильнее было бы сказать пассивности – должны обеспечивать максимальное расслабление, чтобы иметь хоть какой-то восстанавливающий эффект. Далее мы подробнее рассмотрим эти два способа функционализации досуга.

Делать, а не быть

Пациенты с горением едва ли могут наслаждаться остающимся у них свободным временем не только потому, что они с трудом отключаются от работы, но и потому, что они подходят к своему свободному времени, продолжая находиться в рабочем режиме. Наиболее значительно это, конечно, затрагивает повседневные личные дела, которые не всегда приносят радость, например ведение домашнего хозяйства и ремонт, но к этой же категории относятся и поддержание социальных контактов, хобби и домашние животные. Все требует максимально подробного планирования, потому человек или хотел бы это сделать, или должен это сделать. Как уже было описано, пациенты с горением часто составляют бесчисленные, кажущиеся бесконечными и едва ли выполнимые списки дел – в уме или внося записи в блокноты и цифровые календари. Как и на работе, списки дел в личной жизни внутренне ощущаются как огромная гора, от давящего присутствия которой не удается избавиться. Из-за подавленного настроения, вызванного истощением, личные списки дел кажутся такими же обременительными, как и рабочие. В конце концов захватываются и узурпируются последние бастионы личной жизни, и тогда все видится дополнительной обязанностью из и без того переполненного списка дел, даже давно запланированный ужин с женой, вечер игр с детьми, встречи с друзьями или занятия спортом. Все, что человек действительно любил и делал с удовольствием, превращается в одно мрачное «должен», исполнение которого выматывает и подпитывает режим постоянного стресса. По итогу практически ни в чем не ощущается свобода и удовольствие. Хотя изредка просто быть, и больше ничего – уже перестает быть возможным.

К вопросу об эскапистской регрессии

Те немногие моменты и промежутки времени, которые еще остаются свободными, должны быть использованы в полной мере. В такие моменты нам нужно с кратчайшие сроки прийти в себя, и если мы не делаем этого с помощью алкоголя, нам нужны другие средства, обещающие мгновенное расслабление. Для инсценировки целенаправленной экспресс-регрессии уже давно сформировались целые промышленные отрасли. Из всего широкого ассортимента мы хотели бы выделить три отрасли эскапизма.

Во-первых, существует множество возможностей для регрессии, которые предлагаются в виде детских игр для взрослых. К ним относятся парки развлечений для взрослых, где размещены бассейны с шариками, лазерные пистолеты и прочие восхитительные безделушки, а также стремительно растущий рынок компьютерных игр, который уже давно «спонсируется» не только и не столько детьми и подростками, – и это лишь некоторые примеры. Вообще, новая беспечность, стремление сделать все сферы жизни легкомысленно веселыми – что подтверждает появление термина «геймификация» – это не только признак регрессивности, но и попытка выдать работу за игру. Или кто-то еще верит, что настольный футбол в опенспейсах IT-стартапов открытой планировки может скрыть, что здесь прежде всего очень и очень много работают? В сфере образования обучение в игровой форме как бы подсказывает, что зубрежка слов или формул должна доставлять удовольствие. Конечно, чем младше ученики и ученицы, тем более целесообразным с точки зрения педагогики является использование игровых элементов. Но однажды они должны научиться и тому, что учеба не всегда может доставлять удовольствие. То, что делается из лучших побуждений, в конечном счете часто приводит к противоположному эффекту. Это даже несет некоторое облегчение, если учащимся, зачастую детям, позволяют искренне признать, что то, чем они занимаются, утомительно и тяжело. То, что любая работа должна быть увлекательной, как игра, и доставлять удовольствие, – соблазнительное заблуждение. Конечно, нет ничего плохого в том, что взрослые выбирают игры в качестве способа провести свободное время. Но если это единственный способ отвлечься от жутко напряженной серьезности жизни, возможно, что-то идет не так.

Помимо компьютерных игр, уже не такие новые для нас информационные технологии в ходе цифровизации предоставляют нам широкий спектр возможностей для мгновенного и глубокого погружения в эпические, романтические, захватывающие и эротические параллельные миры. Когда и интерактивные игры кажутся слишком утомительными, приходит время пассивных развлечений. В сравнении с привычным нам телевидением, стриминговые сервисы предлагают нам нечто новое: контент доступен в любое время и в любом месте, строго определенная программа телепередач не ограничивает наш выбор, и всегда можно подобрать то, что соответствует нашим интересам и настроению. Netflix⁹ и его «коллеги» дают нам такую возможность. Все большую популярность набирают марафоны сериалов, так называемый binge-watching – медиаальтернатива запоям. Иногда опьяняющий эффект потокового просмотра нужен, чтобы дать нам, «рабочим лошадкам», разгрузиться. То, что и от этого может появиться зависимость, вероятно, дополнительно проговаривать не нужно.

С другой стороны, и даже в большей степени, это касается всей wellness-индустрии¹⁰, в которой самые разные способы и методы, сопровождаемые пустословием и разной бессмысленной ерундой в спа-центрах, оздоровительных комплексах и отелях обещают мгновенное расслабление. Как можно больше походов в сауну и сеансов массажа должны максимально быстро сделать свое дело, чтобы уже через день-два человек снова пришел в форму, восстановил свою «функциональность» и вернулся к работе в полной боевой готовности. Большее расслабление может обеспечить только удар деревянного молотка. Иногда на это тратятся баснословные суммы денег, и для того, чтобы позволить себе такой отдых, сперва нужно как следует потрудиться.

И это еще один злосчастный порочный круг: когда свободное время само по себе служит единственной цели – поддерживать работоспособность, когда личная жизнь перестает быть на самом деле личной, потому что мы как бы лишаемся права на нее и лишаем ее смысла, тогда и возникает необходимость в избавлении от постоянного стресса. На этом абсурдным и подлым образом держится шаткое состояние горения, хотя мы этого даже не замечаем. И чем меньше становится пространство личной жизни, тем больше становится стресс. Правда, в обратную сторону это тоже работает.

Самооптимизация против самоповреждения

Если все наши старания и деяния постоянно направлены на совершенствование себя, мы рискуем промахнуться мимо цели и даже достичь ровно противоположного, а в конце концов и навредить себе.

Мания самоконтроля

Обычно люди с синдромом горения предъявляют чрезвычайно высокие требования к выполнению дел и на работе, и в личной жизни, несмотря на то, что сами нередко отрицают это. К тому же совершенство в идеале предполагает также демонстрацию скромности и непринужденности. Самыми суровыми критиками и судьями для этих людей, как правило, являются они сами. Они очень строги к себе и склонны все анализировать и оценивать. Однако завышенные стандарты, которые они устанавливают для себя, почти всегда недостижимы. Наиболее вероятно, они превратят повседневную жизнь в сплошной сизифов труд, который никогда не принесет желаемого удовлетворения.

Постоянное стремление к наивысшим результатам и постоянный контроль результатов – занятия невероятно утомительные.

С появлением множества цифровых инструментов, которые помогают нам, людям, все больше и больше контролировать, анализировать и оценивать самих себя, чтобы впоследствии еще сильнее подстегивать, положение дел только ухудшается. Это относится не только к рабочим процессам, которые благодаря этому становятся все более прозрачными и планомерными, но и к личной жизни. Мы подсчитываем наши шаги, анализируем качество нашего сна и процентное содержание жира в организме, записываем, что мы едим и так далее. Но если мы больше ничего не оставляем на волю случая или настроения, природы или времени, если мы вообще ничего больше не можем оставить без пристального наблюдения, потому что принуждаем себя все контролировать и форсировать, возникает угроза перенапряжения и истощения.

Это может иметь крайне негативные последствия для психики и организма, как у профессиональных спортсменов – если им не удается соблюдать баланс тренировок и отдыха, напряжения и расслабления, у них случаются так называемые усталостные переломы¹¹ и другие травмы. Пациенты с синдромом горения, превращающие свои будни в большой спорт, также подвергают себя опасности. Неосознаваемое истощение приводит к невнимательности, которая, в свою очередь, может повлечь за собой несчастные случаи – на рабочем месте, дома или во время занятий спортом.

Иногда проблемы со здоровьем становятся решающим тревожным сигналом. В нашей клинике мы снова и снова лечим пациентов и пациенток, которые были оторваны от повседневной жизни из-за тяжелого заболевания, и только тогда они осознавали, как эксплуатировали себя в течение многих лет и насколько отдалились от своих прежних ценностей и целей.

Допинг для мозга

Некоторым людям удается «сбавить скорость» только благодаря употреблению веществ, которые их успокаивают. Конечно, легальные и нелегальные вещества, вызывающие зависимость, также представляют опасность для здоровья, если они используются для того, чтобы оставаться в строю и держать лицо в течение дня, а вечером – чтобы замедлиться после гонки дня. Для этих целей давно используются разные медикаментозные средства, например амфетамины, такие как метилфенидат, служащий для повышения работоспособности, и бензодиазепины, такие как лоразепам, принимаемый для расслабления, – и все они нередко продаются только по рецепту врача. Химические подъемы и спады, конечно, обеспечивают и легальные и нелегальные наркотики – в течение дня это может быть никотин и кокаин, вечером – алкоголь и каннабис. Само собой, опасно нейтрализовать собственную усталость химически, искусственно распаляя себя днем и выпуская пар вечером. Из-за этого человек теряет всякое представление о своих естественных потребностях и мотивациях. Но прежде всего, конечно, это подвергает человека риску развития зависимости и связанных с ней психических и физических последствий злоупотребления психоактивными веществами.

Желание избавления

Жизнь в условиях постоянного стресса с медицинской точки зрения можно рассматривать как рискованное поведение. Страх серьезных последствий и непоправимого вреда может быть сильным, но страх не добиться результатов, удовлетворительных для себя и своей жизни, у пациентов с горением сильнее. Некоторые люди даже более или менее осознанно идут на риск «гипотетической аварии» или «максимальной гипотетической аварии» в организме. Рискованное поведение в этом случае следует внутренней потребности и даже проявляется ярче как бессознательное желание избавления.

Относительно безобидный вариант, вероятно, знаком каждому из нас. Смеем предположить, что большинство людей втайне мечтали о том, чтобы неопасная, но достаточно тяжелая гриппоподобная инфекция вывела их из строя на несколько дней, когда всего становится слишком много. Тогда наконец-то можно будет взять перерыв, не испытывая чувство вины.

При горении эти болезненные желания могут приобретать угрожающие жизни масштабы. Тогда уже должно произойти что-то похуже банальной инфекции. Для роли больного нам приходится слечь с инфарктом миокарда или мозга. В худшем случае эти желания сведут нас в могилу. Тот, кто подвергает себя такой угрожающей жизни опасности, действительно играет с огнем. Иногда пограничное поведение следует рассматривать не только как самоповреждающее поведение, но и как скрытую суицидальность. В этом случае слишком быстрая езда олицетворяет действия камикадзе, а наркотическое опьянение – харакири. Максимальное расслабление приходит со смертью.

Параметр эмоций

Позитивизм против ангедонии

В качестве вступления здесь мы хотели бы привести рассказ госпожи X. Госпожа X. несколько лет назад находилась у нас на стационарном лечении. В дополнение к симптомам депрессии, проявляющимся в виде длительной бессонницы и хронической безрадостности, у нее проявлялись не вполне понятные физические симптомы: значительно повышенное давление, постоянные головные боли и мышечное напряжение. В ходе терапии быстро выяснилось, какую беспощадную бескомпромиссность десятилетиями госпожа X. проявляла к себе. Полумеры были не в ее стиле, с покоем и отдыхом у нее были свои сложности, поскольку они делали ее еще более беспокойной и усиливали физическое и психическое напряжение. Расслабление? Это же невыносимо!

В течение всего, на наш взгляд, слишком короткого шестинедельного периода лечения поднималась одна тема, которая всякий раз вызывала у госпожи Х. слезы: сильная тоска по ее старой подруге, человеку, больше которого она едва ли кого-то ценила, в обществе которого она с удовольствием проводила время. Эта подруга наделяла госпожу Х. ощущением, что с ней все в порядке, что ей не нужно меняться или даже улучшаться ради нее. Казалось, только она позволяла ей почувствовать безусловное принятие. С этой подругой она могла быть самой собой.

Не было ни одного сеанса, когда госпожа X. не рассказывала бы, как была рада ходить к ней в гости. Через несколько месяцев после окончания лечения мы получили сообщение. Госпожа X. так и не навестила свою подругу. Вскоре после возвращения к напряженным трудовым будням со множеством командировок она перенесла инсульт. Четыре недели спустя она уже участвовала в велопробеге на шоссейном велосипеде на дистанцию более 120 километров.

Ее пример, на наш взгляд, иллюстрирует опасность и устойчивость горения. Одни скажут «Впечатляюще – какая сила воли, да у нее сердце настоящего воина». Другие скажут «Неисправимая – какое издевательство над собой, да она безрассудна». Как бы то ни было, мы таким результатом лечения довольны не были.

Люди, которые десятилетиями обращаются с собой так, как описанная пациентка, обычно нуждаются в более длительном лечении – оно позволяет сделать радикальный шаг к преодолению самообмана и заботе о себе.

Оптимистичное ви́дение функционирования

Людям с горением часто удается внушить себе и другим, что все в порядке. Понимание того, что это не так, зачастую лежит где-то глубоко, и добраться до него не так-то просто. Сначала на вопрос о текущем положении дел со скоростью пистолетного выстрела выдается ответ «Спасибо, хорошо». В более длительных беседах часто обнаруживается обратное.

Безупречный фасад, этот откровенно позитивистский внешний вид поддерживается изо всех сил вопреки как внутреннему, так и внешнему сопротивлению. Термин «позитивизм» понимается и применяется в философии в несколько ином смысле, отличном от того, в котором мы используем его здесь. Мы под этим термином понимаем то, что внимание столкнувшегося с горением человека направлено только на позитивные или кажущиеся таковыми вещи, в то время как от всех рисков и опасностей, связанных с его переживаниями и поведением, человек дистанцируется. Да, речь идет о чрезмерно позитивном мышлении. Такие люди долго и упорно отрицают наличие любых проблем – и внутренних, и внешних. По-другому поддержание состояния горения едва ли возможно.

Такого рода позитивизм утомителен и требует много энергии. В дальнейшем энергии перестает хватать на другие сферы. И из-за того, что энергии мало, ее все чаще приходится расходовать только на ограниченные дедлайнами дела, в которые вовлечены другие люди. Внешнее давление, кажется, вытягивает и остатки энергии. Вещи, которым человек должны был посвятить себя по собственному желанию, например хобби или в прямом смысле слова непринужденный контакт с другими людьми, отходят на второй план. Таким образом, все ставки делаются на одно – на функционирование. При таких обстоятельствах любые средства, цели и жертвы считаются оправданными. Однако это создает губительное поле напряжения, взаимодействие позитивизма, с одной стороны, и ангедонии, с другой.

Отчуждающая безрадостность

В профессиональном медицинском жаргоне ангедония означает состояние, при котором не удается испытывать радость и удовольствие. Речь идет не (только) о грусти, но и о том, что те самые чувства, которые могли бы направлять нас и подсказывать нам, что для нас хорошо, больше не появляются и не ощущаются. Тем не менее негативные чувства нам нужны. Нам необходима способность злиться, чтобы мы могли противостоять недоброжелательному отношению. Без страха мы не смогли бы защитить себя от опасности. Грусть нам тоже нужна. Без нее мы не смогли бы испытывать радость и осознать ее как таковую. Отчаяние от невозможности чему-либо радоваться (ангедония) хуже, чем ощущение печали. Однако смотреть на все через розовые очки и говорить, что все прекрасно, – тоже не лучшее решение, особенно в долгосрочной перспективе.

При этом состояние между позитивизмом и ангедонией, в котором живут пациенты с горением, является по-настоящему опасным. Потому что временами кажется, что нет другого выхода, кроме как продолжать действовать и убеждать себя, что все «функционирует в штатном режиме», в то время как неосознанно растет уверенность в том, что на самом деле все уже давно не в порядке. Взять паузу и разобраться со своими личными ценностями – дело довольно болезненное, и, как правило, таким никто не занимается. Остается один-единственный выход – держаться за внешние объекты (работа, списки дел) и организовывать жизнь в соответствии с ними. Чаще всего это приводит к еще большему дистанцированию от личных потребностей и еще более болезненному отчуждению. Тогда ангедония превращается в агонию.

Агрессия против страха

Что движет людьми, которые доводят себя до горения? Энергия, с которой мы сегодня ведем борьбу за блага и сферу влияния на профессиональном поприще, подпитывается прежде всего эмоциями, которые мы теперь воспринимаем скорее как негативные и предпочитаем заглушать, потому что хотим вести себя как можно более разумно, рассудительно и цивилизованно. Почему в подавлении этих негативных чувств кроется особая опасность, мы расскажем далее.