Kitobni o'qish: «Большие истории для маленького солдата»
BENNY LINDELAUF
HELE VERHALEN VOOR EEN HALVE SOLDAAT
Copyright text © 2020 by Benny Lindelauf
Copyright illustrations © 2020 by Ludwig Volbeda
Original title Hele verhalen voor een halve soldaat
First published in 2020 by Em. Querido’s Uitgeverij, Amsterdam
© Е. Асоян, И. Лейченко, И. Михайлова, перевод, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024
* * *
«Дитя историй ты, я с одного взгляда проведала […].
Ежели так, поведаю тебе историю мою, – вот тебе подарок за историю, что ты рассказал».
– Давид Гроссман, «С кем бы побегать»1
История часового
Если в солдаты и дальше будут набирать такую мелюзгу, подумал Часовой, то поднимать шлагбаум мне больше не потребуется. Они смогут без труда проходить прямо под ним.
По равнине брел мальчик. Раздуваемая ветром одежка болталась на нем бесформенным мешком. Пальто, рубашка и брюки были явно сшиты на вырост, хотя не верилось, что когда-нибудь он достигнет размеров, которые предвещал его гардероб. Самыми необъятными были сапоги. Роскошные сапоги. Ветер и песок отполировали их до блеска, еще не успев поцарапать. Шаркая по песку и щебню, мальчик приблизился к шлагбауму. За спиной он нес набитый доверху рюкзак.
– Стой, – крикнул Часовой, перевесив внушительную саблю с левого плеча на правое. Не ради удобства, а чтобы продемонстрировать свое оружие. Чтобы путешественники не вздумали брать в голову всякие глупости.
– Это пост номер 7787? – спросил мальчуган.
Часовой кивнул.
– И за ним война?
Часовой снова кивнул.
Он сразу узнал хрупкого мальчонку в мешковатой одежде. И эти сапоги, конечно. «Замшевые с красными кисточками», – предупреждали его.
– Какой дар ты принес на благо Мира? – поинтересовался Часовой.
Мальчик так крепко завязал рюкзак, что ему потребовалась целая вечность, чтобы его открыть. Он аж весь покраснел от напряжения.
Первой показалась мандолина. Инструмент явно берегли как зеницу ока. Струны были туго натянуты. Дерево сияло глубоким медовым блеском. Стоило мальчику выудить мандолину из рюкзака, как раздалось ласкающее слух треньканье, под стать песне.
Мальчик протянул мандолину Часовому. Тот покачал головой, хоть и любил музыку. Мальчик растерянно взглянул на него, после чего снова склонился над рюкзаком.
На этот раз оттуда выполз шарф, связанный из толстой козьей шерсти. Было ясно как день, что ни одна капля не просочится сквозь мягкую пряжу. А прочные стежки надежно защищают от солнца и ветра. Идеальный подарок тому, кто несет караул на голой равнине, но Часовой вновь покачал головой.
Он дал слово.
И он его сдержит.
В третий раз склонился мальчик над рюкзаком. И достал стопку конвертов, перевязанную широкой атласной лентой. Письма пахли изысканными духами. То были, без сомнения, любовные письма. Что может быть лучше чтения долгими, темными, одинокими ночами? Но и на этот раз Часовой покачал головой.
Последний подарок возник не из рюкзака. И отказаться от него было труднее всего. Мальчик разулся и протянул Часовому сапоги. Часовой вспомнил о собственных сапогах, расползавшихся по швам, со стоптанными подошвами, и уже хотел было ответить: «Хорошо, давай их сюда и проходи».
Но он этого не сделал. Он был с Севера. Не человек – кремень! Дал слово – держи.
Мальчик уставился на пустой рюкзак, затем на Часового. И беспомощно пожал плечами.
– Больше у меня ничего нет, – сказал он.
Точно так, как предсказывали.
Часовой снова переместил саблю на другое плечо. Поймав последний луч уходящего дня, железный клинок засиял, подобно далекой звезде.
– Тогда отдай мне свои уши.
– Уши?
Мальчик в ужасе скосился на острую саблю и сглотнул.
История старшебрата
Было у Старшебрата ПЯТЬ братьев, и все младшие.
Никто из них никогда не бывал на войне.
Старшебрат оказался первым.
Первым, кто износил сапоги, первым, чью фетровую шляпу намочило дождем и унесло ветром. Первым, кто спал в стоге сена, ветвях огромного дерева, и первым, кто коротал ночи в игрушечной лавке – единственном уцелевшем здании в сгоревшем дотла безымянном городе. Обугленная тряпичная кукла, подобранная в углу разграбленного магазина, служила ему подушкой.
Старшебрат никогда не задумывался, зачем его послали на войну. Не рвал на себе волосы и не вопил на всю округу: «Почему я? Почему я?»
Он просто натянул сапоги, нахлобучил шляпу и вышел из дома.
За дверью его не ждал никакой полк. И никакой сержант на него не рявкал.
Пришло лишь письмо из Министерства Войны.
Письмо «старшему брату в доме».
Что им ОЧЕНЬ жаль.
Что НИКОГО нельзя посылать на войну.
Что это преступно.
Что у них тоже на сердце скребут кошки.
Но что есть и ХОРОШИЕ новости.
Ибо войны
ВСЕГДА сменяются МИРОМ!!!
И нередко ГОРАЗДО БЫСТРЕЕ, чем ожидалось.
Но само по себе это не происходит.
Наступление мира.
К сожалению.
Так что не мог бы старший брат НЕНАДОЛГО отправиться на войну.
И лучше ему НЕ отказываться.
«Немедленно явитесь на пост номер 7787. И не забудьте оставить ДАР во ДВОРЦЕ МИРА».
В незапамятные времена по деревням в поисках солдат ходил Вербовщик Сыновей. В ту пору юношей еще было в достатке. Стоило ему обойти одно-два селения, как к исходу утра уже набирался целый полк – вплоть до барабанщиков и горнистов.
Ныне же мужчин осталось наперечет. Из полутора солдат полк не сформируешь. Так что, если где-то еще и попадался молодой человек, то ему приходилось идти на войну в одиночку.
Старшебрат не боялся.
Никого и ничего.
То был его величайший талант.
«Если чему-то суждено случиться, то что толку бояться?» – говаривал он.
Он хотел растолковать эту мысль своим братьям, но не мог, потому что Младшебрат всюду совал свой нос, даже в такие дела, знать которые ему было еще рановато.
– О чем это вы? – спрашивал он.
– Иди поиграй, Младшебрат, – говорили ему.
– Что вы задумали? – не отставал он.
– Сходи за дровами, Младшебрат.
В конце концов им пришлось воспользоваться шифром.
Война = праздник
Атаковать = щекотать
Ружье = зонтик
Мертвый = в отпуске
– Мне нужно на праздник, понимаете?
– А вдруг тебя кто-нибудь пощекочет?
– Мне же дадут зонтик!
– Да уж. Если повезет! А могут и не дать. Однажды утром тебя так пощекочут, что ты э-э-э… не успеешь оглянуться, как окажешься в отпуске!
– Держи, – сказал Старшебрат, вручив Младшему свою мандолину. Когда Старшебрат на ней играл, весь дом гудел, как пчелиный улей. Частенько братья танцевали Семидневный хорлепип.
– Разве на том празднике она тебе не понадобится? – удивился Младшебрат.
Было бы здорово, вздохнул про себя Старшебрат.
Вдалеке, на окраине пыльной, пустынной равнины, там, где песок как огнем обжигал уши, Старшебрат заметил странного вида треугольный предмет и горизонтальную черту. Вблизи треугольник оказался внушительных размеров палаткой. Черта превратилась в брус, преграждавший дорогу. Хотя «дорога» – это, пожалуй, громко сказано. Строго говоря, дороги как таковой не было, скорее проложенная ветром, едва заметная колея.
В прошлом шлагбаум был выкрашен в красно-белые цвета. Но на ветру и солнце краска поблекла, облупилась, обнажив голую древесину – серую и местами столь потертую, что не было видно даже текстуры.
Часовой нес вахту в шлеме, увенчанном бледно-коричневым страусиным пером. Какого цвета перо было изначально, сказать трудно, так как форма, сапоги, волосы и лицо Часового тоже были бледно-коричневыми. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что с головы до пят Часового покрывал тончайший слой песка. Возраст Часового не поддавался определению, но молод он уже явно не был. Он сидел за массивным письменным столом, на котором с обеих сторон покоились стопки бумаг. Каждая стопка придавливалась увесистым булыжником. Этот стол посреди равнины выглядел довольно абсурдно. Рядом со столом из песка торчала ужасающих размеров сабля.
– Это пост номер 7787? – спросил Старшебрат.
Прошло какое-то время, прежде чем Часовой открыл глаза. Они были ярко-зеленые, как оазис в пустыне. Часовой кивнул.
– А где Дворец Мира?
Часовой указал в сторону трепыхающейся на ветру огромной палатки позади него. То было весьма жалкое зрелище. Когда-то Дворец Мира переливался мозаикой павлиньих оттенков, но песок и щебень придали ему столь же унылый вид, что был у Часового и равнины. Полотнище болталось на каркасе, как обвислая шкура на старом животном.
– Мне надо на войну, – отчеканил Старшебрат. – Она ведь там, за шлагбаумом?
Проследив за указательным пальцем Старшебрата, Часовой кивнул. Отсюда еще день ходу. На посту война была почти незаметна. Случалось, на горизонте поднимался столб черного дыма, иной раз дрожала земля. Подчас ветер доносил издалека едва уловимый гул орудий.
Порывшись в бесчисленных ящиках стола, Часовой вынул оттуда чистый лист бумаги. Затем снял со шлема страусиное перо, окунул его в чернильницу и спросил:
– Какой дар ты принес на благо Мира?
Старшебрат достал из сумки горсть инжира, сморщенного и твердого, как грецкие орехи, – все, что у него было. Взглянув на подношение, тощий как спичка Часовой медленно покачал головой.
– Инжиром войну не оплатишь.
– Тогда возьми его себе, – предложил Старшебрат.
Часовой снова покачал головой. Объяснил, что не голоден, притом уже много лет. Все, что он пробует, имеет вкус песка. Старшебрат ощупал карманы пальто – они тоже были полны песка, надутого ветром.
– Больше у меня ничего нет, – признался он.
Часовой почесал за ухом. По шее стекла тонкая песчаная струйка.
– Ничего? – уточнил он.
– Ничего. Разве что пара-тройка историй.
Часовой водрузил страусиное перо обратно на шлем и моргнул.
– Тогда заплатишь историей.
– Какой историей? – удивился Старшебрат.
Часовому не пришлось долго размышлять.
– Историей, которая заставит меня проголодаться.
Старшебрат перебрал в голове все истории, которые знал.
– Согласен, – ответил он. – Но при одном условии.
– Хорошо, – кивнул Часовой, выслушав условие.
Бадумские пироги
I
В ту пору, когда в рот к нам еще не залетали жареные цыплята и вино не лилось дождем, стоял на земле городишко, в котором людям жилось горше, чем где бы то ни было. Бадум ютился в нагорье на юго-востоке, где земля была каменистой и бесплодной. Мучительным трудом горожане добывали себе пропитание. Случалось, в Бадум заглядывали трубадуры. Они поднимались в город из долины, через глубокое ущелье, рассекающее нагорье. Однако подолгу никогда не задерживались – их песни уносил порывистый ветер. Вдобавок жители Бадума были бедны. Вместо денег трубадуры увозили с собой новые песни.
Бадум, Бадум, Бадум,
Матери-Земли сломанный хребет.
Бадум, Бадум, Бадум,
Никчемный Божий дар, сулящий столько бед.
Бадум, Бадум, Бадум,
На улицах стоит гробовая тишина.
Бадум, Бадум, Бадум,
Неприглядная, забытая богом дыра!
Неприглядная, забытая богом дыра!
II
Первыми путника заприметили пастухи.
– Что? – только и вымолвил первый пастух.
– Куда? – спросил второй.
Скупость служила им второй натурой, к тому же произносить слова на равнине было, прямо скажем, небезопасно. Неистовый ветер хватал их за шиворот, выворачивал наизнанку и опрокидывал вверх тормашками, пока не перемешивались все буквы. Нередко случалось, что твое сердечное приветствие при встрече закадычного друга долетало до его ушей в настолько искаженном виде, что хоть стой, хоть падай: ему слышалось, что ты вознамерился его убить и ограбить.
Путник наверняка был знаком с коварством ветра. Он махнул рукой в сторону Бадума и ответил:
– Туда. Жить.
Пастухи закивали, хотя и сочли его чокнутым. Кому в те дни могло взбрести в голову поселиться в Бадуме?
Внезапно один из пастухов встревожился. Тихомолком он указал на кучку камней, усеивавших нагорье. За ней промелькнула чья-то нога. Над другой кучкой показались две маленькие головки. Раздался злобный смешок.
Пастухи поспешили дать деру.
В ту пору в окрестностях Бадума орудовали шайки беспризорников. То были малолетние сорванцы, по которым плакала тюрьма, прирожденные мстители, будущие воры, вымогатели и убийцы.
Первый камень упал путнику прямо под ноги. Не успел он ступить и трех шагов, как камни посыпались на него градом, и к полуразрушенным городским воротам Бадума он подошел весь в шишках и царапинах.
Один из шкодников, парнишка не старше семи лет, со сломанным боксерским носом и такой прозрачной худобой, что было видно, как бьется его сердце, натянул рогатку. С жужжанием зеленой мухи черепок пронесся по воздуху и вонзился в городские ворота.
Путник вскрикнул и ощупал ухо, из которого хлынула кровь.
Поднялось радостное ликование.
Только после шумного появления возле городских ворот начальника полиции и его подчиненных беспризорники разбежались.
– Стоять! Именем закона! – крикнул начальник полиции скорее для проформы, потому как сорванцов уже и след простыл. Он бросил осуждающий взгляд на чужака, который все еще сжимал кровоточащее ухо. Затем посмотрел на торчащий в воротах черепок. И лишь тогда заметил, что у незнакомца оторвана мочка уха – она все еще подрагивала на кончике черепка.
– Вы что-нибудь видели? – угрожающе осведомился начальник полиции.
Путник помотал головой.
– Здесь что-то случилось?
Путник снова помотал головой.
На том разговор и закончился.
Странник разместился в пустующей пекарне за базарной площадью, в самом конце проулка вдоль высокой стены монастыря. В тот же вечер над входной дверью появилась деревянная вывеска.
Антуан из Парижа: домашние пироги с мясом!
Жители Бадума лишь пожали плечами – какая чепуха! Последнюю свинью съели аж десять лет назад, а бадумские козы славились тем, что давали молоко, демонстрировали чудеса эквилибристики и даже могли определять время, вот только мясо у них оказывалось несъедобным. Они пожирали все, что попадалось им на пути, то есть по преимуществу песок и камни. То, что оставалось после разделки туши, было каменисто-песчаным, как берег реки, и даже в маринаде из оливкового масла, десяти зубчиков чеснока, пучка зелени и двух долек лимона не приобретало никакого вкуса.
III
Жила в ту пору в Бадуме ни на что негодная девочка. Если случалось ей пасти коз, она теряла полстада, когда мыла тарелки, то разбивала вдребезги все до единой, а на плетение и ткачество у нее не хватало терпения.
Девочка была ничья. Эка невидаль. В Бадуме свирепствовали землетрясения. А о сиротских приютах никто слыхом не слыхивал.
Жила она в старом, заброшенном колодце. Когда-то в нем была вода, а вокруг кипела городская жизнь – до великого землетрясения, опустошившего колодец.
Девочку звали Нинетта. В колодце она ютилась с младшим братом Лоботрясом III. Жить там было не так уж неудобно, как вы могли бы подумать. На дне хватало места для стола с двумя табуретками. Стол одновременно служил кроватью. Расковыряв кладку, Нинетта вынула несколько рядов камней из округлой стены и использовала образовавшуюся нишу для хранения нехитрой домашней утвари: двух половинок тарелки, ножа, ложки и чашки без ручки. То были предметы, украденные ею во время злополучного мытья посуды.
Веревочная лестница, в прошлом висевшая в колодце, давно пропала. Взамен прежней Нинетта соорудила винтовую лестницу из тридцати крупных тарелочных осколков, возносившуюся вверх с самого дна.
Зимой Нинетта и Лоботряс III разводили огонь. Дым взвивался по узенькому дымоходу, проложенному ими в кирпичной стене. Когда шел дождь, они закрывали колодец крышкой. А летом лежали на столе-кровати в прохладной глубине, смотрели в темно-синее ночное небо и считали звезды: «Раз, два, три». Больше звезд из колодца видно не было. Временами выглядывала луна, заливая таинственно-голубым светом причудливые рисунки из царапин и ложбинок на стенах колодца. Дети придумывали им названия.
– Мать, – произносил Лоботряс III. – Отец. Дом.
– Волк, – говорила Нинетта. – Ураган, богатство.
Однажды Лоботряс куда-то запропастился. Исчезновение младшего брата не удивило Нинетту. Он от рождения был перекати-поле. В три года он уже в одиночку скитался по нагорью. Находил яйца голубей, из-за отсутствия деревьев гнездившихся в норах. Ловил и жарил на костре крыс и точно знал, у какого из чахлых растений есть корни, утоляющие жажду. В своей страсти к бродяжничеству не раз подвергался опасности. Он был весь в шрамах, а упав как-то со скалы, повредил, на свою беду, правую руку. Из нее ушла вся сила, так что ни одна детская шайка не принимала его в свои ряды. Ведь одной рукой тырится меньше, чем двумя. Вообще-то, Лоботряс III не был братом Нинетты. Равно как Лоботряс I и Лоботряс II. В один прекрасный день они просто возникли непонятно откуда, как кошки. И так же, как кошки, внезапно исчезли.
И все же в тот вечер, когда на краю колодца снова показалась луна, Нинетта поймала себя на том, что непроизвольно повернулась лицом к каменной стене и прошептала придуманные ими с Лоботрясом названия.
После чего провалилась в сон без сновидений.
IV
В какой именно день это случилось, никто в точности потом не помнил. Может, в воскресенье, а может, и в понедельник. Утром, но, возможно, и в полдень или аккурат под вечер; воспоминание это стерлось из памяти. Только в то утро, днем или вечером воскресенья или понедельника улицы Бадума вдруг заполнил нежнейший аромат. Он закружил по переулкам, огибая углы домов, взвиваясь по лестницам и опускаясь в подвалы. Аромат был сладковато-копченым, пряным с горчинкой.
Прохожие в изумлении замедляли шаг и глубоко вдыхали.
Впоследствии трубадуры будут петь, что улицы Бадума опустели и нескончаемая вереница людей потянулась за запахом, развернув носы в сторону пекарни. Всем, несомненно, известно, что трубадуры вечно преувеличивают. То были лишь самые любопытные, главным образом беспризорники, не в состоянии совладать с собой. Небольшая процессия, человек девять-десять от силы.
Проявил ли Антуан злопамятность, когда они возникли на пороге?
Захлопнул ли дверь у них перед носом?
Разумеется, нет. Пекарь раздал всем по куску мясного пирога и пригласил самых дерзких осмотреть печь. Он долго извинялся перед опоздавшими за то, что пироги закончились, и обещал напечь еще в ближайшее время.
– Это чудо! – кричали горожане. – Попробуешь – язык проглотишь.
Так оно и было.
Вкус пирогов сторицей оправдал обещание аромата.
Никто и нигде еще не пробовал столь восхитительного угощения.
V
Кто делает лучшее тесто
И лучший в мире пирог?
Как пахнет корочка чудесно!
И до чего ж румяный бок!
Нет лучше пекаря в мире,
Антуан наш знает секрет!
И слава его все шире,
Из Бадума шлет он привет!
Прослышав о божественном вкусе бадумских пирогов, герцог из соседних нижних земель заказал их десяток на званый обед. Пригласили епископа, невыносимого ханжу, сидевшего на строгой диете из религиозных соображений. Он кичился тем, что выпивал не больше пяти капель воды в день и съедал не больше пучка салата в неделю. Говорят, что при виде бадумских пирогов губа епископа задрожала и он разразился истошными рыданиями. Потребовалась помощь четырех лакеев, чтобы оттащить его преосвященство от пирогов. Благодаря той истории слава бадумской выпечки лишь приумножилась.
Для такого сонного городишки, как Бадум, мэр и местная знать стали действовать на удивление споро. Вход в Бадум расчистили от опасных каменных глыб, вот-вот грозивших обрушиться, и от толстого слоя щебня, уже не раз вызывавшего лавины. Из долины в город теперь вела лестница из девятисот тридцати двух ступенек, вырубленных в скале.
Сам город тоже основательно обновили: вымостили труднопроходимые улочки, снесли или отреставрировали дома-развалюхи. Нерешительно открыл свою лавку первый бакалейщик. После того как ему удалось удержаться на плаву, его примеру последовали портной и мясник. Распахнул двери трактир. А за ним еще две таверны.
И это было только начало.
VI
Нинетта отродясь не плакала. Ни тогда, когда ее одиннадцатиглавую семью поглотила разверзшаяся земля, ни тогда, когда ее отвергли банды беспризорников, ни даже тогда, когда ее покинули Лоботрясы I, II и III.
Но в тот день, когда в пылу обновления города мэр Бадума решил восстановить старый колодец, в тот день, когда Нинетту прогнали, ее деревянный стол пустили на дрова, а нож, ложку и чашку прикарманили, она залилась слезами. То были слезы негодования, такие жгучие, что оставляли на щеках красные следы.
Схватив никому не приглянувшиеся половинки разбитой тарелки, она убежала из города.
Обнесенное стеной небольшое кладбище аббатства было не единственным, но самым старым в округе. Просевшие, кособокие, потрескавшиеся надгробия с почти неразборчивыми надписями дышали на ладан.
В центре кладбища стоял миниатюрный, безымянный, покосившийся склеп с чугунными воротами, пугающе скрипящими на ветру. Нинетта была не робкого десятка, да и выбора у нее не оставалось. Протиснувшись сквозь ворота с черепами, она спустилась по трем кривым ступенькам внутрь склепа, прижала к себе тарелочные осколки и заплакала, чтобы побыстрее уснуть.
Ей приснились родители. По крайней мере, ей казалось, что это они. Толком Нинетта не знала, как они выглядят. Во сне они всегда стояли слишком далеко от нее. Либо их загораживала назойливая ветка, которую никак не получалось убрать.
VII
После многолетней бессонницы мэр Бадума снова обрел сон.
Кого только к нему раньше ни приглашали: гипнотизеров, знахарок, лозоходцев и даже русский хор из двенадцати человек, специализирующийся на колыбельных песнях, – все тщетно.
Лишь теперь, когда пироги вывели Бадум из летаргии, мэр вновь спал как младенец. Однажды ночью он, правда, проснулся от легкого бурления в животе. Но вместо того, чтобы по обыкновению изводить себя раздумьями, лежал блаженно-томный в своей постели.
Бадум вернул себе былой шарм, мысленно улыбался мэр. Дома, улицы и переулки блестели на радость приезжим. Старая городская стена, прежде до того обветшалая, что на нее уже давно махнули рукой, стояла как новенькая с реющими на ветру знаменами. К жителям Бадума вернулись пружинящая походка и гордая осанка. Даже беспризорники, эти разбойники, третирующие весь город, и те, казалось, присмирели. Во всяком случае, теперь у начальника полиции было с ними куда меньше хлопот.
Бурление в животе усилилось. Мэр повернулся на бок. Не наградить ли пекаря лентой или орденом за заслуги? Без лишней помпы, разумеется, – не стоит внушать ему мысль, что город расцвел благодаря его стараниям. Разве ему не дали крышу над головой, когда он притащился сюда без гроша в кармане? И разве именитые горожане, в первую очередь мэр, не наделили его возможностями, о которых простой пекарь и мечтать не смел? Нет, никакого ордена. Что-нибудь поскромнее. Может, грамоту за хорошую службу или что-то в этом роде, в соответствии с его положением.
Бурление перешло в урчание. Мэр поднялся с постели и на цыпочках выскользнул из темной спальни, стараясь не разбудить жену, почивавшую в другом конце комнаты. Семеня мимо детских покоев, он на мгновение задержался. Трое сыновей и две дочери дышали ровно, там и сям из-под одеяла торчали ножка, кулачок, прядь волос.
Поднимаясь по лестнице, он заметил свет за приоткрытой дверью в кладовой.
Должно быть, она пришла сюда, пока он еще спал. Она стояла к нему спиной, сверкая как драгоценный камень в свете керосиновой лампы: густые волосы волнами ниспадали на плечи, ноги белели как слоновая кость.
Мэр всегда был разборчив, что приводило его мать в отчаяние.
Но разве он оказался неправ?
Кто бы мог сравниться с красотой и добродетелью его супруги?
В тот миг он услышал, как она жует. Не чинно и размеренно, как обычно, но жадно и страстно. Спина изогнута, как у кошки. Время от времени она постанывала.
Он застыл на месте, вцепившись в дверную ручку, и не сразу сообразил, почему она вдруг обернулась.
Скрипнула дверь?
Или он подсознательно отозвался на ее стон?
Она испуганно на него уставилась. Мясной пирог был таким сочным, что сок медленно стекал по подбородку.
– Угощайся, – произнесла она.
Он посмотрел на ее миниатюрную изящную ладонь. То, что осталось от пирога, с легкостью в нее вмещалось.
В тот момент, в тот единственный ужасающий и непостижимый момент, в глубине его существа закипела неукротимая ярость, и он почувствовал, как от самых кончиков пальцев ног она вздымается к его голове.
Сейчас он желал, чтобы у него в руках оказался топор.
И чтобы одним мощным ударом он сумел рассечь ей горло.
Потом этот момент миновал. Он сказал: пустяки. И едва он это сказал, едва заметил на лице жены облегчение, как тут же осознал, что это и в самом деле пустяки, всего лишь кусок пирога, жалкий кусок пирога, ничтожный кусок пирога, да и только.
VIII
В ту пору пошла молва о том, что по кладбищу аббатства бродит недюжинного роста сатир. Его костлявая рогатая голова возвышается над кладбищенскими стенами, а пахнет от него гнилью и разложением. Стоит ему зыркнуть на человека своими сверкающими глазами, как тот сию же минуту падает замертво. Так говорили. Для тех, кто не верил, выкладывалась наводящая ужас козырная карта: чем еще объяснить найденное как-то утром возле стены бездыханное тело брата Конфуция?
– Да ведь он просто напился вусмерть!
– Ничего подобного!
– И решил прогуляться по верху стены! Потому что возомнил себя Христом, идущим по Галилейскому морю, и, качаясь из стороны в сторону, не вписался в поворот.
– Да нет же!
То было дело рук сатира. Сатира с горящими глазами. Смердящего сатира, блуждающего по ночному кладбищу. С тех пор никто больше не осмеливался приходить на кладбище после захода солнца.
Нинетта охотно подпитывала эти слухи. Когда на улице шептались о сатире, она испуганно округляла глаза и вполголоса рассказывала о своих с ним встречах. Она, разумеется, сочиняла. Поскольку спала так глубоко и безмятежно, что хоть из пушки над ухом стреляй.
И все же однажды ночью Нинетта резко проснулась. Сперва она подумала, что одна из половинок разбитой тарелки впилась ей в бок, но потом поняла, где находится, и отчаянно затосковала. По колодцу, по Лоботрясам I и II и особенно по Лоботрясу III с его хилой ручонкой – искателю приключений, перекати-поле, ветренику и неисправимому оптимисту. Нинетта вспомнила, как однажды три дня подряд у них не было во рту ни крошки. Дело было зимой, стояли морозы, огонь не разводился. Нинетта ревела от горя и обиды.
– Кто-то живет во дворцах, – кричала она. – С такими несметными богатствами, что в них можно утонуть. А что есть у нас? Ничего!
Лоботряс III задумчиво на нее посмотрел.
– У нас есть пустые тарелки, – произнес он таким тоном, как будто это были самые драгоценные вещи на свете. – Как бы богаты ни были короли и императоры, на тарелках у них всегда лежит то, что лежит. Фазан, к примеру, или свиные ножки. На пустой же тарелке может появиться все что угодно!
Будь у нее силы, она влепила бы ему подзатыльник. Но она просто легла на стол, повернувшись к нему спиной. Он присел рядом, и она почувствовала тепло его тела и его дыхание на своей шее.
– У нас и одной-то пустой тарелки не найдется, – сердито проворчала она. – Жалкие две половинки.
– Иной раз две половинки – это все, что человеку нужно, – сказал он.
Нинетта провела пальцами по шероховатому краю разбитой тарелки. Она знала, что Лоботряс никогда в жизни так сильно не ошибался. От двух половинок тарелки не было никакого проку.
Как раз в тот момент она услышала звук.
Получеловеческий-полузвериный. Рычание, переходившее в стон. Нинетта медленно повернула голову в направлении звука.
И тут она увидела его: сатира.
Вернее, его лапы. Больше в дверной проем, из которого выглядывала Нинетта, ничего не помещалось. Громадные, косматые лапы, неуклюже ступавшие среди могил в сопровождении леденящего душу рычания.
IX
Той ночью действительно дул ветер, трава и вправду подернулась инеем, а одинокий сверчок без всякого сомнения оплакивал уход луны. Сгустившиеся на небе тучи тоже были самими что ни на есть всамделишними.
Однако то, что в ту ночь, выбравшись из склепа, увидела Нинетта, то, что отпечаталось у нее в сознании и осталось с ней до конца жизни, напоминало самый чудовищный ночной кошмар.
Исполинских размеров сатир тащил за собой на длинной веревке мертвую козу. А за ней еще одну, и еще. Вереницу из шести мертвых коз. Вместо ног и рук у сатира были раздвоенные копыта. А вместо одежды – черно-белый мех. Ужаснее всего была голова сатира: голый череп с четырьмя рогами и горящими, как угли, глазами.
Нинетта замерла от страха, зажмурилась и начала произносить про себя все молитвы, которые помнила, даже молитву о хорошем урожае.
Под конец она уже просто молила о смерти. «Смерть, о смерть, если ты все равно придешь, то приходи скорее. Смерть, о смерть, стань удушающей петлей, ударом камня, раскатом грома, пусть только все это побыстрее закончится».
Когда в холодном поту она наконец отважилась снова открыть глаза, то увидела лишь, как копыта последней мертвой козы рывками исчезали за надгробиями.
Она не знала, откуда у нее вдруг взялась смелость. Не раздумывая ни секунды, Нинетта сунула в карман фартука две половинки тарелки и последовала за сатиром с его горящими адским огнем глазищами мимо могил и зарослей розмарина к огромному склепу.
Склеп кардинала Лепешки с полуразвалившимися галереями, башенками и безголовыми ангелами был самым помпезным сооружением на кладбище. Настоящего имени кардинала уже никто не помнил. Он наведался в Бадум задолго до того, как землетрясение парализовало жизнь в городе. В ту пору на редкость зеленый и цветущий Бадум славился душистыми цукатами и смоковницей. Мэр пригласил кардинала посетить лимонный и инжирный сады на окраине нагорья.
Что произошло потом, доподлинно неизвестно. Кто-то говорит, что кардинал подошел слишком близко к краю обрыва и оступился. Другие утверждают, что земля ни с того ни с сего задрожала, предвещая свое пробуждение тридцать четыре года спустя.
Как бы там ни было, кардинал упал в долину с сорокаметровой высоты и разбился в лепешку. Между Бадумом и долиной разразился ожесточенный спор о том, кому хоронить кардинала. В конце концов многомесячную судебную тяжбу выиграла долина. Однако к тому времени склеп кардинала был уже сооружен.
Об этом происшествии Нинетта понятия не имела. Она пряталась за одним из надгробий в трех метрах от сатира и едва дышала от страха. Ей хотелось вытащить из груди свое неистово стучащее сердце и зарыть его поглубже в землю.
В своем ли она уме? А что, если сатир ее заметит?
Но чудовище стояло неподвижно, замкнувшись в себе, слегка покачиваясь на длинных ногах и уставившись на вереницу мертвых коз. Нинетта слышала его тяжелое дыхание. И тут, к ее изумлению, сатир снял с себя лапы, а голову положил на траву.
Страх – удивительная вещь. Вот он кажется бесконечно великим, а спустя мгновение его как не бывало.
Ночь была на исходе. Солнцу не терпелось подняться над горизонтом. Вкрадчиво запели первые дрозды. Колокола аббатства зазвонили к утренней мессе.
Прикрыв рот рукой, Нинетта с трудом сдерживала хохот. К счастью, колокольный звон заглушал ее отрывистое фырканье.
Сатир не был никаким сатиром. Ходули вместо ног. Череп в траве с горящими глазами оказался обычным козьим черепом, ни больше ни меньше, в капюшоне из козьей шкуры.
В глазницах черепа тлели угольки.
Нинетте открывался лишь профиль хмурого лжесатира, но она легко установила его личность.
У него не было мочки уха.
Нинетта наблюдала из-за надгробия, как бадумский пекарь одну за другой затаскивает коз в склеп. Слышала, как он кряхтит и ругается, как сбрасывает по ступенькам вниз козьи туши. Как волочит их по каменному полу. Выйдя из склепа, он без дальнейших церемоний исчез среди кустов розмарина. Потом все стихло, только дрозды заливались трелями.
Оглядываясь назад, Нинетта не совсем понимала, почему так поступила. Она могла бы сложить дважды два, девчушка она была смекалистая. Наверное, после исчезновения Лоботряса III в ней подспудно поселилась свойственная тому страсть к приключениям.
Не успел пекарь скрыться из виду, как Нинетта поспешила к склепу кардинала Лепешки. Подняв брошенный на землю козий череп, она раздула тлеющие угольки, обернула их пучком травы и спустилась с ними по ступенькам внутрь громадного склепа.
Едва ощутимый запах разложения, витавший над всем кладбищем, усилился. Угольки давали мало света, но Нинетта была им благодарна, особенно когда оступалась или когда что-то холодное скользило по шее.
«Отец, мать, дом, – бормотала она себе под нос. – Отец, мать, дом».
В самой глубине склепа стоял пустой саркофаг кардинала Лепешки. Надгробная плита раскололась. Запах гниения был такой резкий, что Нинетте пришлось зажать нос, дабы подавить тошноту. Она заставила себя подойти к саркофагу. Собравшись с силами, отодвинула в сторону один из отколотых фрагментов плиты и посмотрела внутрь.
В саркофаге валялось шесть мертвых коз. Но не только. В недоумении Нинетта взирала на гигантскую кучу рогов, хвостов и блеклых козьих черепов, торчащих из-под туш, словно некие диковинные сокровища.
Х
Песни, много веков тому назад сложенные о Бадуме, со временем не утратили популярности. До сих пор в округе нет никого, кто не знал бы ностальгической мелодии «Бадум, Матери-земли сломанный хребет». И мало кто не танцует на столах, когда затягивается застольная «Капля воды, пучок салата и пирог», состоящая из двадцати семи куплетов. Однако самой известной песней, песней, которую поют матери, норовящие удержать в узде своих отпрысков, без сомнения, является устрашающая «Нинетта, оглянись!»
Нинетта, слышишь позади хрип?
Ах, ангелы охраняют меня.
Нинетта, слышишь позади скрип?
Ах, ангелы – мои друзья.
Нинетта, оглянись!
Нинетта, берегись!
Нинетта, Нинетта (ХЛОБЫСЬ!)
«ХЛОБЫСЬ!» (удар козьим копытом) был такой сокрушительный, что Нинетта очнулась уже на рассвете. Притом не в склепе кардинала Лепешки, а в пекарне Антуана, с крепко связанными руками и ногами.
Свежеиспеченные пироги лежали на прилавке. Идеально круглые, золотистые, они были украшены сверху подписью пекаря и гербом Бадума. Источаемый ими сладковато-пряный аромат с горчинкой по-прежнему пьянил.
Нинетта смотрела в спину суетившегося пекаря. И хотя к тому времени у нее на голове распухла шишка размером с голубиное яйцо, мысли ее были ясны и прозрачны как стекло.
– А, проснулась, – произнес Антуан, не оборачиваясь. Он стоял так близко, что ей был виден след от оторванной мочки уха. Шероховатый край. Как у ее разбитой тарелки.
– Будь ты постарше, мы могли бы пожениться, – сказал Антуан. – Мне лично все равно, но здесь это приветствуется. Ты бы стояла за прилавком, отсчитывая сдачу. Но не могу же я заявиться в мэрию с десятилетним ребенком под ручку.
– Мне двенадцать, – слегка обиженно пробурчала Нинетта, хотя и не знала точно, сколько ей лет.
– Такая маленькая и тощая, а уже двенадцать, – сочувственно вздохнул Антуан.
А потом поднял ее и сунул в печь.
– Пироги я уже испек, – сказал Антуан, уложив Нинетту на противень. – Горожане удивятся, если из трубы снова повалит дым. Мне страшно жаль, что придется запечь тебя лишь к вечеру. Я бы предпочел сделать это пораньше. Представляю, как ужасны часы в ожидании смерти.
– Если я все равно умру, – спокойно ответила Нинетта, – то расскажи мне тогда, что ты делаешь по ночам на кладбище.
Антуан молчал. Нинетта было подумала, что ей придется отправиться на тот свет с неразгаданными загадками. И эта мысль тревожила ее гораздо больше, чем близившийся конец.
– Старые – самые прозорливые, – наконец произнес Антуан.
– Старые? – спросила Нинетта.
– Старые козы. Они точно знают, где ты спрятал хлеб, даже если на тебе куртка с десятью карманами. А еще есть козы, умеющие определять время.
– Всем известно, что козы умеют определять время, – снисходительно отозвалась Нинетта.
– Но известно ли тебе, что исключительно старые козы замечают, когда часы спешат или отстают? Они всегда блеют, когда церковный колокол звонит не вовремя.
Антуан засмеялся. И поинтересовался, удобно ли ей. Он был настолько любезен, что подложил ей под голову деревянный брусок.
– Козы чувствуют, когда их собираются зарезать. Все – молодые и старые. Только старые козы чувствуют это примерно на день раньше. Мне совершенно невдомек, каким образом. Неважно, окружаешь ли ты их в тот день излишней заботой или ведешь себя как обычно. Не имеет значения. Они просто знают и все.
Антуан погрустнел.
– Малоприятно глядеть в глаза козе, понимающей, что часы ее сочтены. Она не будет сопротивляться. Ее можно брать голыми руками. Она даже шею подставит под нож. Но всегда попытается бросить на тебя прощальный взгляд. И этот взгляд обжигает душу.
Он дунул на угли, над которыми лежала Нинетта, и извинился за взметнувшийся пепел.
– Это была случайность, – произнес пекарь, с мольбой в глазах посмотрев на Нинетту. На мгновение показалось, что это не он взрослый мужчина и не она маленькая девочка, а наоборот.
– Вероятно, в тот день я оставил приоткрытой дверь пекарни. Или ее открыла коза. Может коза открыть дверь? – обратился он скорее к самому себе, чем к Нинетте. – Может. Почему нет. Но мне все-таки кажется, что это сделал тот мальчик.
– Какой мальчик? – встрепенулась Нинетта.
– В нем не было ничего козьего, – ответил Антуан слегка неодобрительно. – Даже когда смерть уже держала его в своих когтях, он все еще выглядел так, будто с ним ничего не могло случиться.
И он рассказал о мальчике, которого погубило любопытство. О мальчике, который забрался в пекарню, чтобы отведать бульона, медленно варившегося в огромном котле. О мальчике, чья рука шарила в ящике стола, когда на пороге внезапно возник Антуан. О мальчике, который хотел унести ноги, пытаясь вылезти через окно, – он уже стоял на подоконнике, ухватившись за один из крючков, где обычно висела кастрюля или сковорода, а потом, ну… Антуан не успел сообразить, как это случилось, крючок просто выскользнул из его пальцев, и мальчик бултыхнулся прямо в котел с кипящим бульоном.
Пекарь печально улыбнулся.
– К тому времени, когда я нашел что-то, чтобы его выловить, он уже был мертвее мертвого.
– И что потом?
Антуан долго молчал, уставившись на дымоход. Он соскреб с него пальцем сажу и наконец сказал, точнее прошептал:
– Потом все вдруг полюбили мои пироги.
Это может прозвучать странно или даже дико, но Нинетта поняла, почему пекарь так поступил. Голод неразборчив – она это знала как никто.
– А как же козы?
– Какие козы?
– Мертвые козы. Которых ты прячешь на кладбище.
– Они мне больше не понадобились.
– Как же так? – с досадой спросила Нинетта. – Даже если это правда, что мальчик упал в котел и что ты состряпал из него начинку для пирога, почему же потом пироги все равно были вкусные? Почему они и сейчас вкусные?
Пекарь впервые посмотрел на Нинетту в упор. Поначалу теплый, любящий взгляд, которым мужчина одаривает совсем юную девушку, когда та несет несусветно-смешную чушь, вдруг налился черным как деготь безумием.
– Потому что мальчики не кончаются, – сказал он.
А потом аккуратно закрыл дверцу печи.
XI
Нинетта заплакала. Не то чтобы она горевала о смерти Лоботряса или о том, что он закончил свою жизнь в виде начинки для пирога. Того, у кого вся семья исчезла в разверзшейся земле, не так-то просто вывести из равновесия. Просто она поняла, что уже никогда не сможет лежать с Лоботрясом на дне колодца и придумывать вместе с ним названия настенным рисункам.
– Отец, мать, дом, – прошептала Нинетта, – волк, ураган, богатство.
Затем она решила взять себя в руки.
Вопреки историям, которые потом о ней слагались (по большей части ложным или изрядно преувеличенным), Нинетта в два счета себя развязала. Ртом выудив из фартука половинку тарелки, острым краем она перерезала веревку.
И даже испытала легкое разочарование. Как глупо поступил Антуан, не обыскав ее. Пока не поняла, что обыскивать ее было незачем. Ведь печь была заперта. Железная дверца открывалась только снаружи.
Через отверстие в дымоходе, высоко наверху, Нинетта наблюдала за течением времени. В печь ее, должно быть, положили рано утром, уже рассвело, но в голубой цвет небо окрасилось гораздо позже. Ближе к полудню выглянуло солнце, затем приплыли облака, наступили сумерки и, наконец, довольно резко стемнело. Ей открывался кусочек беззвездной ночи, черный и круглый, как ягода.
Ее последняя ночь.
Она лихорадочно придумывала и отвергала сотни планов, кричала и звала на помощь, но даже если кто-то и слышал ее крик, кто в те дни отважился бы спасти никому не нужную девочку?
Она сидела и сидела в ожидании чуда, сжимая в руках два тарелочных осколка.
Глазурь на них потрескалась, и лишь местами проступал синий рисунок.
Она смотрела наверх, сквозь длинный дымоход. Сделанный из кирпича, так же как дымоход в ее родном колодце, он был выше, гораздо выше. Ах, если бы у нее сейчас было шестьдесят осколков вместо ничтожных двух.
Она оказалась во дворце. Мраморные полы, величавые колонны, сусальное золото, мех и блюда, блюда, полные яств. Жаркое из дичи, птица, заливные яйца. У Нинетты потекли слюнки.
В зале собрались люди в роскошных одеждах: короли, императрицы, генералы, кардиналы. И она в своем рваном сером платьице. На нее оборачивались. Шушукались и хихикали.
Только сейчас она заметила, что стоит в очереди. Гости впереди и позади нее держали в руках дорогие дары. Кто-то коня в подарочной упаковке, из-под которой торчали копыта. Кто-то сверкающий бриллиантами сверток.
В панике Нинетта ощупала карманы фартука. Она была уверена, что тоже принесла подарок. Его наверняка украли. Она огляделась и услышала, что смех и шепот становятся все громче. Подходила ее очередь. Ее прошиб холодный пот.
Она не видела человека, которому предназначались дары. Трон обволакивал густой туман. Виднелись только ноги.
– У меня были… – промямлила она. – Я думаю, что… кто-то…
Повисла леденящая тишина.
Нинетта достала из фартука половинки тарелки. Они всегда были невзрачными на вид – потрескавшаяся глазурь, сколотые края. Теперь же они выглядели и вовсе курам на смех.
Вокруг захихикали. Сначала тихо, потом громче, и наконец весь дворец гоготал как сумасшедший.
Откуда ни возьмись рядом появился Лоботряс III. Она узнала его по вялой руке, а не по лицу, которое изменилось до неузнаваемости – оно превратилось в пирог. Нинетта не сразу разобрала, что он говорит.
– Иногда две половинки тарелки – это все, что человеку нужно, – сказал пирог.
Нинетта пришла в ярость.
– Обманщик!
Когда она очнулась ото сна, печь уже растапливалась. Поначалу тепло было приятным. Согревающим ее промерзшие косточки. Но она знала, что вскоре жар будет нестерпимым.
– Обманщик, – тихо повторила она. Гнев, который она испытывала во сне, исчез. Осталась лишь усталость. Такая сильная, что она больше не в состоянии была спорить с Лоботрясом, продолжавшим говорить в ее голове.
Иногда все, что тебе нужно, – это две половинки тарелки.
«Да, – согласилась она про себя. – Да, да».
И чуть снова не провалилась в сон. Однако за секунду сонливость как рукой сняло, и Нинетта почувствовала необычайный прилив сил. Она посмотрела на осколки у себя на коленях, затем взглянула наверх, сквозь длиннющий дымоход. Было слышно, как Антуан пыхтит возле печки. Чтобы как следует растопить печь, требуется много дров. Он беседовал сам с собой, но слов было не разобрать. Впрочем, это не имело значения.
Она резко вскочила на ноги.
Кирпичная кладка дымохода была довольно рыхлой. Нинетта соскребла немного цемента и воткнула половинку тарелки между кирпичами. После чего осторожно забралась на нее одной ногой. Пытаясь сохранить равновесие, она вытащила из фартука второй осколок, воткнула его в стену чуть повыше и залезла на него обеими ногами. Затем, согнув колени, наклонилась, что потребовало от нее невообразимой ловкости и устойчивости, выдернула нижний осколок из стены и переместила его еще выше.
Так Нинетта карабкалась вверх по дымоходу дровяной печи. Чем выше она поднималась, тем неумолимее он сужался. Наконец она оказалась полностью зажатой между стен.
Ее силу, мужество и упорство трудно переоценить. Никакой другой двенадцатилетней девочке не хватило бы проворства, никакую другую двенадцатилетнюю девочку не выдержал бы тарелочный осколок. Возможно, единственный раз в жизни беспрестанное голодание сыграло ей на руку. Когда она наконец добралась до цели, когда, едва не задохнувшись в клубах дыма, с неимоверным трудом протиснулась сквозь узкое отверстие дымохода, спина ее от лопаток до копчика была испещрена ссадинами и ожогами, а мышцы горели огнем. Но переполнявший ее триумф и бьющая через край воля к жизни заглушали любую боль.
XII
Мэр Бадума был доволен. Более чем. Из окна своего кабинета он обозревал вечерний город. Торговля шла бойко. Открылось бюро путешествий. Бадум уже давно не развивался такими темпами. Планы по расширению города предусматривали перенос крепостного вала, дабы взять под его защиту каждый дом. Если раньше начальник полиции разрывался на части, гоняясь за бандами беспризорников, то теперь у него даже появилось время отвечать на вопросы приезжих.
– Да, трудные были времена, – сетовал он. – Пик детской преступности. Пришлось действовать жестко. Но мы справились. Сегодня Бадум самый безопасный город на Востоке.
Расцвет Бадума не остался незамеченным. Из королевского дворца пришло письмо с выражением высочайшего одобрения. И сегодня утром посреди площади министр посвятил мэра в рыцари.
На церемонию не пожалели средств. Площадь вымели до последней песчинки. Город украшали две сотни новехоньких шелковых знамен с гербом Бадума. С нагорья к центру вела красная ковровая дорожка. Пекарь напек пирогов в расчете на каждую семью.
Церемония прошла безупречно. Супруга мэра в лучшем наряде с малышом на руках, дети, одетые как с картинки. Тишина на площади, всеобщий восторг в ответ на оказание ему высшей почести – посвящение в рыцари. Ну а то, что толпа изредка бросала голодные взгляды на пироги, разложенные на длинных столах… это было даже трогательно, народ есть народ.
Да, все прошло без сучка без задоринки. За исключением одного ничтожного инцидента. Вероятно, то была одна из последних сирот. Такая замарашка, что от нее шарахались, отступая на метр. Она была вся в саже и грязи. Никто не видел, откуда она взялась. Как будто выросла из-под земли. Несла какую-то чушь про сатиров, которые не были сатирами, про братьев, которые не были братьями, про котлы и печи. И про беспризорников.
– А что будет, когда беспризорников вообще не останется? – кричала она. – Что тогда? Вы об этом не задумывались?
Поначалу народ над ней потешался, но потом стало не до шуток. Особенно, когда министр наконец дочитал свою нескончаемую речь и толпа ринулась к пирогам. В тот момент девочка вытащила что-то из фартука. Сперва подумали – нож, но оказалось, осколок тарелки.
Начальник полиции, желавший произвести впечатление на одну из самых прелестных заезжих дам, бросился на замухрышку в сопровождении шести солдат, схватил ее и выгнал из города.
В дверь тихонько постучали. В проеме нарисовалась голова служанки. Она принесла мэру сынишку, младшенького. Впереди его ждало грандиозное будущее. Теперь, когда мэра посвятили в рыцари, его наверняка переведут в более фешенебельный и респектабельный город. Где его сыновья быстро пойдут в гору.
В животе заурчало. Немудрено. В суете дня он даже не успел как следует подкрепиться. А когда подумал об этом, то пирогов уже и след простыл. Не осталось ни крошки. Кое-где даже вспыхнули беспорядки, народ не поделил пироги. Слава богу, министр к тому времени уже уехал.
При мысли о пирогах Антуана у мэра засосало под ложечкой. Может быть, все-таки наградить его каким-нибудь орденом?
Раздался тихий, жалобный звук. Мэр подумал было, что это снова бурлит у него в животе, но оказалось, что проснулся малыш. Открыв заспанные глазенки, он внимательно и серьезно посмотрел на мэра. Ах, какая чу́дная кроха. Непроизвольно склонившись над ребенком, мэр потянул носом. Прежде он понятия не имел, как пахнут дети. Но что за знакомый аромат? Столь божественный и пьянящий? Он вновь склонился над сыном и глубоко-глубоко вдохнул.
Аромат был сладковато-пряный с горчинкой.
Мэр невольно облизнулся.
Лишь поздней безлунной ночью закончил свой рассказ Старшебрат. Темнотища стояла такая, что хоть глаз выколи. Часовой сменил позу. Поначалу послышалось шуршание, затем он принялся что-то жевать, чавкая при этом чем дальше, тем жаднее.
Когда Старшебрат проснулся, было по-прежнему темным-темно. Голос зазвучал справа, прямо ему в ухо, от Часового разило пивом с примесью инжира.
– Как его звали на самом деле?
– Кого? – не понял Старшебрат.
– Брата Нинетты, Лоботряса III.
– Не знаю, – ответил Старшебрат.
Что-то острое прижалось к шее Старшебрата.
– Знаешь, – огрызнулся Часовой.
Любой другой в столь затруднительном положении просто произнес бы какое-нибудь имя, но только не Старшебрат.
– Это всего лишь история, – зевнул он. – И клинок на моей шее делу не поможет. Кстати, почему ты не спрашиваешь, что случилось с Нинеттой? Поймали ли пекаря и съели ли жители Бадума собственных детей? Какое значение имеет имя?
– Жизненно важное, – сказал Часовой.
– Тогда почему бы тебе самому не дать ему имя?
Раздался всхлип, переходящий в рев. Острие сабли больше не холодило шею. Часовой исчез. Старшебрат слышал, как тот уходил. У него была шаркающая походка.
На рассвете, когда солнце едва-едва выглянуло из-за горизонта, Старшебрат написал письмо братьям. О своих приключениях по дороге на войну, об унесенной ветром шляпе, о дереве, на котором спал, и, разумеется, о Часовом, чуть не прикончившем его из-за имени. Вверху он сделал приписку:
НЕ читайте это письмо Младшебрату. Его так легко расстроить. Скажите ему, что на празднике мне очень весело.
История второго старшебрата
Было у него ЧЕТЫРЕ брата, и все младшие.
Когда-то имелся еще и старший брат.
Но тот первым отправился на войну.
Второй Старшебрат серьезно относился к своим обязанностям, заменяя братьям старшего брата и родителей одновременно. И делал он это гораздо лучше Старшебрата, который был смел, но не очень заботлив.
Второй Старшебрат чинил протекающую крышу, мирил братьев, когда они ссорились, заставлял их мыть уши, чистить носы, готовил еду из той малости, что еще приносил огород, а по вечерам укладывал Младшебрата в постель. После ухода Старшебрата тот спал с мандолиной в обнимку.
– Где Старшебрат? – всякий раз спрашивал он.
– Ты прекрасно знаешь где.
– Но почему его отпуск длится так долго?
– Перестань задавать глупые вопросы.
– И что это за праздник такой…
– Тс-с, Младшебрат.
– …на который пригласили только нашего брата…
– Спи, Младшебрат.
– …и больше никого?
Когда вопросы, как молоко, закипали в нем, грозя выплеснуться через край, оставалось одно-единственное средство.
Братья рассказывали ему истории.
Истории его успокаивали.
Как бы тревожно ни было на душе Младшебрата и в его маленьком сердце, истории, рассказанные ему в кровати, за столом, возле курятника или вечером у костра, утешали его, повергая в мечтательное настроение.
Каждый из братьев отличался каким-то особым дарованием, но одним талантом обладали все пятеро – несравненным талантом рассказчика.
Спустя год после отъезда Старшебрата из Министерства Войны пришло новое послание, адресованное «старшему брату в доме».
Как это УДИВИТЕЛЬНО.
Можно сказать, ПОТРЯСАЮЩЕ.
Все эти солдаты, сражающиеся за МИР.
В министерстве уже не раз пускали слезу
От ЧИСТОГО УМИЛЕНИЯ!
Вот это патриотизм!
Уже затеплилась НАДЕЖДА.
На скорую ПОБЕДУ.
Буквально в этом месяце, а может, даже НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ!
Старший брат может ее приблизить.
Эту ПОБЕДУ.
И лучше ему НЕ отказываться.
Пост номер 7787.
Пусть не забудет принести ДАР НА БЛАГО МИРА!!!
– Я тоже хочу пойти на этот праздник, – говорил Младшебрат.
– Тебе нельзя, – отвечал Второй Старшебрат.
Второй Старшебрат оставил Младшебрату шарф. В доме дуло из всех щелей, а ребенок он был зябкий.
Лето на равнине было в самом разгаре. Знойный воздух дрожал над неподвижным пейзажем.
Шлагбаум извивался вдали точно лента.
Смахнув со лба пот, Второй Старшебрат счел, что это очередной мираж. Оптические иллюзии уже не раз возникали на его пути: рынок, заваленный арбузами, город с журчащими фонтанами на каждом углу, тенистая пальмовая роща, полная прохлады. Однако все эти видения по мере приближения неизменно тускнели и растворялись в воздухе. Поэтому он поверил, что перед ним действительно шлагбаум, только когда, едва держась на ногах, за него ухватился.
Обойти его, что ли, подумал Второй Старшебрат, но остался стоять на месте. Наверное, я слишком устал, а может, именно так поступают люди, когда дорогу им преграждает шлагбаум.
– Какой дар ты принес на благо Мира?
Он не сразу заметил Часового, который сидел за столом, вплотную придвинутым к Дворцу Мира. Это было единственное место в тени, точнее на ее краешке, тонюсеньком ободке. Часовой обмахивался листком бумаги, но желаемой прохлады это, похоже, не приносило. Со лба струился пот. Костлявый нос облез, губы потрескались.
Второй Старшебрат достал из кармана носовой платок, все еще чистый и аккуратно сложенный вчетверо. По привычке он всегда носил с собой чистый платок. На случай, если Младшебрату потребуется высморкаться, утереть слезы или промыть ссадину на колене.
– Платками войну не выиграть, – сказал Часовой.
– Тогда возьми его себе, – предложил Второй Старшебрат.
Часовой продолжал молча на него смотреть.
– Им можно обмахиваться.
Часовой покачал головой.
– Тебе не жарко? – спросил Второй Старшебрат.
Часовой ответил, что жара сводит его с ума, но летом ничто не способно принести облегчения, даже носовой платок.
– У меня больше ничего нет, – признался Второй Старшебрат.
– Ничего?
– Ну, разве что пара-тройка историй.
– Тогда плати историей.
– Какой именно?
Часовому не пришлось долго думать.
– Историей, которая меня охладит, и такой страшной, чтобы по коже мороз пробежал.
Второй Старшебрат перебрал в голове все истории, которые знал.
– Согласен, – произнес он. – Но при одном условии.
– Хорошо, – кивнул Часовой, выслушав условие.
Тысяча саженей
I
Варре жил с братом на краю холодного как лед озера. Было оно не только безбрежным, но и невероятно глубоким, в тысячу морских саженей. Люди его так и нарекли – Тысяча саженей. Говорили, что брошенный в озеро младенец превращается в древнего старика к тому времени, как достигает дна. Вода в озере была темная, мутная и зеленая. Старшего брата Варре звали Бор. Он знал одну удивительную историю, которую рассказывал всякий раз, когда они рыбачили на пристани перед домом.
– Однажды здесь утонула женщина.
– Не надо.
– По имени Роза.
– Замолчи! – Варре зажимал уши руками. Но Бор насильно их опускал и крепко держал, заставляя Варре слушать.
– Она была женой рыбака. И родился у них мальчик. Но рыбак не верил, что это его сын. У черноволосого рыбака с неповоротливым телом белокурый ребенок, подвижный, как ртуть? Вдобавок у младенца было что-то с руками… пальчики соединялись перепонками! Рыбак при виде такого чуть не лишился рассудка.
Умолчав о своем открытии, он подождал, пока жена отправится на рынок. Затем схватил ребенка, притащил его на обрывистый берег озера, туда, где в омуте злобно бурлила вода, и оставил.
Вернувшись вечером домой, жена застала мужа пьяным. На вопрос, где сын, рыбак взревел:
– Это не наш сын! Ребенок с перепончатыми руками, черт меня побери!
И вытолкнул жену за порог, в черноту ночи, в преддверии грозы.
– Позволь мне хотя бы взять с собой немного света, – умоляла Роза. – Дай мне свою трутницу. Тогда я смогу зажечь лампу и поискать нашего малыша.
Но рыбак отказался. И другие рыбаки, жившие здесь в ту пору, тоже отказались. Ведь дать огня женщине с выродком было равнозначно признанию собственной вины. Знаешь, что потом произошло? Знаешь?
Но Варре к тому моменту уже вырывался и пускался наутек. Шлеп-шлеп, вниз по пристани. Убегай-не убегай – он уже столько раз слышал эту историю, что она сама продолжала рассказываться в его голове.
– В поисках ребенка Роза вошла в озеро Тысяча саженей. И пока тщетно звала сына, утонула. Никто не протянул ей руку помощи. Никто не попытался ее спасти. Все невозмутимо ждали, пока воды сомкнуться над ее головой. И как ни в чем не бывало вернулись к своим делам.
Но не прошло и недели, как рыбака, который выставил за дверь жену с ребенком, обнаружили мертвым в постели, с синими губами и выпученными глазами. Из-под одеяла сочилась зеленая мутная вода.
Иной раз Бор пел песенку.
Роза, Роза, Роза.
Кто прячется там в глубине?
С водяным на самом дне?
Таится в озере угроза.
Роза, Роза, Роза.
Может показаться жестоким, что Бор донимал Варре этой историей. Но после смерти родителей братья жили одни-одинешеньки среди лесов на северной стороне Тысячи саженей, вдали от обитаемого мира. На противоположном берегу бескрайнего озера, скрывшись за деревьями, примостился городок Тол. Своей историей Бор хотел защитить Варре от таившихся в озере опасностей.
II
Наступила зима, какой уже давно не бывало. Намело столько снега, что сугробы завалили окна и дверь домика братьев. Варре не скучал. Он вырезал фигурки из дерева, глядел в потолок или варил суп из найденных в доме остатков съестного. Бор, наоборот, часами стоял перед единственным не запорошенным окном, наблюдая, как замерзает Тысяча саженей. С каждым днем ледяной покров ширился. Время от времени раздавался треск, похожий на пушечный выстрел.
– Лед растет, – говорил Бор, сверкая глазами. – Ему нужно пространство.
Бору тоже было тесно в крошечном домике, он метался из угла в угол, не находя себе места, будто сам превратился в Тысячу саженей.
Шли месяцы, а зима не кончалась. Декабрь, январь, февраль, март. И как раз тогда, когда даже Варре отчаялся дождаться наступления весны, ледяной ветер стих, небо прояснилось и синева тщетно попыталась отразиться в озере. Бор радостно вскрикнул, распахнул окно и вырвался наконец наружу. Варре слышал, как брат пробирается по снегу и свистом окликает собак.
– Варре!
Дрожа от холода, Варре оделся. И хотя печь топила в полную силу, дома было промозгло. Варре натянул влажные сапоги.
Бор уже запряг семерых собак – больших и свирепых, как волки. У них были ярко-голубые глаза и такая густая шерсть, что даже зимой они могли спать на улице. Звали их всех одинаково: Гримм.
– Что толку в семи разных именах, – говаривал Бор, – если они должны работать как одно целое? Бор сам вырастил Гриммов. Щенятами они спали у него на животе, по-собачьи кормились из его рта и только его слушались.
– Дрова у нас на исходе, Варре, – сказал Бор. – Поеду нарублю новых. А ты тем временем расчисти дорожку перед домом.
Варре кивнул.
– Смотри не выходи на лед!
Когда-то давным-давно на озере целую зиму прожил один ученый. Он денно и нощно измерял уровень воды, течения и температуру. И понимал, что Тысяче саженей доверять нельзя. Он написал толстую книгу, полную таблиц и расчетов. О ямах, омутах и вязком илистом дне. Впрочем, Варре и Бор знали об озере гораздо больше. Наука на многое проливала свет, но отнюдь не на всё. По крайней мере, она не могла объяснить то, что через девять месяцев после исчезновения Розы и ее ребенка у жен всех рыбаков разом родились дети. И что у всех младенцев между пальцами росли перепонки, а бока покрывала блестящая чешуя. Они судорожно хватали ртом воздух и, синея, медленно умирали.
Не могла наука растолковать и то, почему однажды вечером, похоронив детей, рыбаки поцеловали на прощание своих плачущих жен, отправились на озеро и больше не вернулись.
Бор развернул сани в сторону леса.
– ВПЕ-РЕД!
Псы Гримм в едином порыве тронулись с места. Они уже давно скрылись меж деревьев, а Варре все еще смотрел им вслед.
После полудня, когда Варре уже почти расчистил от снега дорожку перед домом, послышался знакомый звон саней, однако сердце Варре екнуло. Присев на корточки, он вгляделся вдаль, но ничего не увидел. Снова прислушался, и снова на душе стало неспокойно. Какой-то странный звук. Сани звенели иначе. Когда собаки наконец появились в поле зрения, потрясенный Варре зажал рот рукой.
Что есть духу он вбежал в дом, схватил одеяло, топор и фонарь.
– Сюда, Гримм, ко мне! – крикнул он.
Собаки смотрели на него, но не приближались. В снегу валялись пустые перевернутые сани.
Он снова позвал.
– Ко мне!
Собаки взирали на него равнодушными глазами. Подняв сани, Варре дрожащими руками привязал к ним поклажу и крикнул.
– Вперед!
Ни один Гримм не шевельнулся.
В панике и со злости Варре наехал санями на задние лапы ведущего Гримма – это подействовало, собаки рысью помчались вперед.
Жух-жух-жух – скользили сани. Жух-жух-жух. Вдоль бескрайнего берега Тысячи саженей, по следу, ранее проложенному Бором. Солнце скрылось за холмами. Опустились сумерки, и от земли повеяло ледяным холодом. След от саней вел в сторону холмов. «Скоро стемнеет», – подумал Варре.
Жух-жух-жух.
Сани взобрались на заросший кустарником холм. Наверху след резко обрывался. Ели там стояли так плотно, что снега почти не было. Узкая тропинка петляла меж черных как смоль деревьев-великанов.
– Бор?
Оставив собак, Варре двинулся по тропинке в глубь леса. Сухие сосновые иголки громко хрустели под ногами.
– Бор?
В ответ послышался какой-то звук. Рев.
– Бор?
Рев перерос в хриплый вопль. Варре ускорил шаг. Ветки хлестали его по лицу и царапали руки. Тропинка. Поворот. Полянка. Едва дыша, Варре остановился. Перед ним лежала свежесрубленная сосна. И еще что-то. Ему хотелось закричать, но не хватало дыхания.
III
Дерево в три обхвата, покрытое твердыми чешуйчатыми пластинами, как панцирь динозавра, бесцеремонно прижимало Бора к земле. Бору еще повезло, что он не сразу поскользнулся, иначе на него упала бы самая тяжелая часть ствола, раздавив его насмерть.
Бор лежал на животе, повернув голову набок и закрыв глаза. Лицо рассекала глубокая рана. Черным пятном свернулась кровь. Согнутая под неестественным углом рука выглядела сломанной. Но не это беспокоило Варре. Когда он разрубил ствол и освободил Бора, тот продолжал учащенно дышать, как будто дерево по-прежнему давило на него всей своей тяжестью. А когда Варре помог ему подняться, лицо Бора исказилось в беззвучном крике и он схватился за грудь.
Завидев Бора, собаки Гримм заскулили. Они тыкались в него холодными влажными носами и виляли опущенными хвостами, не обращая ни малейшего внимания на Варре. Бор был настолько слаб, что смог лишь повелительно поднять палец, но этого хватило. Высоко над лесом висела луна. Варре зажег фонарь, в тусклом свете которого снег отливал голубым. Лежа на спине, Бор корчился от боли на каждой кочке и тихо стонал. Внезапно он затих. И вот тогда Варре по-настоящему испугался.
– Бор?
Ответа не последовало. Варре враз осознал всю безвыходность их положения. Бору срочно требовалась помощь. Ближайший город Тол располагался на другом берегу озера. В таком темпе они доберутся до Тола лишь через несколько часов. Тревогу вызывала не столько сломанная рука или рана на лице Бора, сколько его учащенное, поверхностное дыхание. Как будто в могучем теле Бора билось крошечное, с каждым ударом слабеющее мышиное сердечко.
Из темноты вынырнуло озеро. Лед блестел в свете полной луны. Варре рывком осадил собак, слез с саней и подошел к краю. Осторожно ступил на лед одной ногой. Лед был гладкий, твердый и почти не трещал. Варре поднял фонарь как можно выше. Города он не увидел, но зато разглядел холмы на другом берегу, где должен был находиться Тол. Далеко и в то же время так близко.
Что он задумал? Какая жизнеопасная мысль взбрела ему в голову?
Он сделал еще один шаг по льду. И еще один.
– Не выходи на лед. Это опасно.
Голос Бора прозвучал столь отчетливо, что Варре обернулся. Но лицо брата было по-прежнему застывшим и непроницаемым.
«Это единственный способ», – подумал он.
– Опасно! – повторил голос.
– Так быстрее, – пробормотал Варре.
– Она схватит тебя.
Варре покачал головой.
– Там утонула женщина, Варре. По имени Роза. Она заманит тебя подальше и утащит на дно!
– Хватит! – крикнул он.
Собаки Гримм недвусмысленно дали понять, как относятся к плану Варре. Они рычали, оскалив зубы и поджав пушистые хвосты, и отказывались выходить на лед.
Варре снова подтолкнул сани к задним лапам первого Гримма. Собаки брыкались и отпрыгивали в сторону. Сани закрутило. Еще чуть-чуть, и Бора выбросило бы на лед.
В тот момент, когда Варре понял, что в случае их неудачной попытки добраться до Тола Бор погибнет, голос в его голове слился с его собственным голосом.
– ВПЕРЕД!
Эффект был потрясающий. Собаки дружно выправили сани, сбежали с пологого берега и с лязгом устремились вперед по льду.
Впрочем, обрадоваться Варре не успел. Никогда прежде он не испытывал подобного разлада с самим собой. Одна половина его существа стремилась на противоположный берег, где Бору, пока не поздно, оказали бы врачебную помощь. Другая же половина отчаянно желала вернуться домой, на твердую землю.
Но выбора не было. Его звал долг.
И вот он гнал собак вперед, а дно Тысячи саженей опускалось под ним все дальше и дальше, все глубже и глубже.
IV
Лед менялся. Поначалу он был молочно-белым, но постепенно стал гладким и прозрачным. Теперь под ним виднелись водоросли с обтрепавшимися ядовито-зелеными пальцами. Огромная дохлая рыба, покачиваясь, прижималась к нему гниющим брюхом. Но страшнее всего была густая чернота Тысячи саженей – такая непроглядная, что Варре казалось, будто он ослеп. Лед под санями пел. Протяжно и печально, то громче, то тише.
– ВПЕРЕД, ВПЕРЕД!
Всякий раз, когда он оборачивался, деревья на берегу съеживались, превращаясь в пятна, крапинки, точки. Пока не остались позади в виде длинной, едва различимой серой линии.
– ВПЕРЕД, ВПЕРЕД!
Он часто думал, что страх похож на без конца расширяющуюся Вселенную. Но сейчас, посреди ледяных просторов, во мраке ночи, в компании бессознательного брата, сердце Варре, как ни странно, успокоилось. Не то чтобы он больше не замечал вокруг опасностей. Он видел рассекающие лед шрамы, которые по мере продвижения лишь удлинялись. Слышал, как лед угрожающе трещит и ломается. Но если в начале пути он опасался, что покидает тихую гавань, то теперь был уверен в том, что эта гавань ждет его на другом берегу.
Еще час. Или даже меньше, если собакам удастся сохранить ту же скорость. Гриммы бежали слаженно. Они были семиглавым, четырнадцатиглазым, двадцативосьминогим чудищем, которым управлял он, Варре.
– Держись, Бор! – крикнул Варре наперекор хлесткому ветру. – Держись!
Поначалу там и сям стелилась дымка, безобидная легкая пелена, но очень скоро воздух разбух, заклубился и сгустился над Тысячей саженей плотным туманом.
Сообрази он вовремя, он бы еще успел развернуться. Но Варре видел перед собой один лишь лед и спохватился только тогда, когда посыпался град. Мелкая крупа, почти порошок.
Возвращаться было уже слишком поздно.
В Толе до сих пор вспоминают зимнюю бурю того года. Ее беспрецедентный размах. Как будто зима напоследок пожелала вступить в свои права. Стеклянная теплица позади городской ратуши со звоном разлетелась вдребезги, деревянные прилавки, сооруженные для весенней ярмарки, сдуло, как солому. Церковный сторож, который не мог уснуть и поднялся на башню, чтобы проверить колокола, был вынужден спрятаться под самым большим из них. А когда под шквалом ветра на него обрушилась медная махина, он потерял три с половиной пальца.
Варре пришлось притормозить. Ветер усилился и, точно кулаками, бил градом по плоскому голому льду. Варре прижался к саням, обнял брата и почувствовал, как рядом пристроились собаки, согревая его своей густой жесткой шерстью.
Буря промчалась по льду, как боевой патруль, и с ревом исчезла вдалеке. Ветер стих. Варре по-прежнему сидел, обняв Бора. На шею упало что-то холодное. Достав фонарь, он посветил вверх. В воздухе медленно кружили пушистые хлопья снега, опускаясь на морды Гриммов, на неподвижное лицо Бора. Было что-то умиротворяющее в этой тишине, в этом рассеянном свете. Снег смягчал и сглаживал все вокруг. Даже испещренный трещинами и рубцами лед вновь становился ровным и гладким.
Варре поднялся и, склонившись к застывшему, бледному лицу Бора, тихо произнес:
– Мы почти у цели.
Подоткнув сбитый ветром конец одеяла, Варре призвал к порядку собак, ловивших пастью снег, развернул сани в нужном направлении и крикнул:
– ВПЕРЕ-ЕД!
Тысяча саженей разверзлась без предупреждения. Ведущий Гримм с громким треском провалился в черную как сажа воду. Скуля, он тщетно пытался выкарабкаться обратно на лед.
Снова треск. Теперь уже позади. Сани перевернулись. Варре упал. Фонарь выскользнул из рук и исчез в полынье. Ледяная вода жадно выплеснулась через край. Брюки и куртка намокли. Холод острыми иглами пронзил его тело.
Он не помнил, как ему удалось поднять сани с бесчувственным Бором и вытащить из воды барахтавшегося в ней пса.
Всю ночь он не чувствовал усталости – ни когда искал Бора, ни когда освободил его из-под сосны, ни когда мчался по ледяному озеру глубиной в тысячу морских саженей. Сейчас же он просто валился с ног.
И волшебный голос в его голове на этот раз молчал.
Варре знал, что непременно должен подняться. Он слышал много историй о том, как лесорубы замерзали насмерть, но не мог себя пересилить. Лежал, закрыв глаза и стуча зубами. А мягкий как пуховое одеяло снег потихоньку укрывал его. Чем дольше он лежал, тем меньше думал о холоде. И вот они, как прежде, сидели на пристани, греясь в теплых солнечных лучах. Тысяча саженей превратилась в прекрасное безмятежное озеро с цветущими до горизонта лилиями.
Он ощутил на лице что-то холодное и мягкое. Его толкали.
– Оставьте меня в покое, – прошептал Варре.
Но толчки продолжались.
Он открыл глаза, лето исчезло, и мир снова превратился в лед. Он чувствовал вкус крови на губах и не мог пошевелить левой ногой.
– Гримм!
На него смотрели голубые собачьи глаза. Но Варре хотелось только одного – спать. Он отвернулся. Холод окончательно сковал руки и ноги.
А потом он его увидел.
Приглушенный свет.
Прямо из-подо льда.
Bepul matn qismi tugad.
