Kitobni o'qish: «Роковая ошибка мистера Куина»

Benedict Brown

The Hurtwood Village Murders

© Пугачева А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Моей жене Марион и нашим необыкновенным детям, Амели и Озиану. Ради вас я готов на любую тяжелую работу

Пролог

Люсинда Хитон нравилась всем. Ее просто нельзя было не любить. Она была не просто яркой, красивой и очаровательной, ее соседи по живописной деревне Хёртвуд часто замечали, что она словно вся светилась изнутри.

Люсинда блистала – да, вот подходящее слово. Она входила в комнату, и еще до того, как заговорить, приковывала к себе все взгляды. А уж когда она говорила, то блистала в тысячу раз ярче. Кто-то даже не раз шутил, что если б во время войны¹ с постеров призыва улыбалась Люсинда, строй британской армии очень быстро наполнился бы новобранцами.

Она на добровольной основе работала в деревенской школе, славилась своим талантом в бальных танцах, прелестно пела, словно актриса театра Вэст-Энда², и в целой деревне не было сада прекраснее, чем у нее. А сколько призов она получала на летней ярмарке! Стоит ли говорить, что кабачки у нее были крупные, сливовое варенье – сладкое, а подсолнухи – просто загляденье.

Когда прибыло письмо, она полола траву – за этим занятием застать ее можно нередко. Соседи, даже спеша по делам холодным весенним днем, останавливались у ее садика и любовались. Небо будто становилось чуть ярче, когда она выходила на улицу, и ушедший автобус или выговор от начальника за опоздание не омрачили бы денек, в котором Люсинда подарила тебе свою красивую улыбку.

Почтальон сам был, если можно так сказать, почитателем красоты Люсинды и тем утром был счастлив обнаружить, что ему выдался шанс доставить ей письмо. Он подошел к ее дому и вложил в аккуратную (хоть и испачканную в земле) ручку письмо, за что получил короткое «Спасибо, Нэд» за утруждение.

– Не за что! Мне только в радость, – пробубнил он в ответ и продолжил свой путь летящей походкой. А Люсинда уже аккуратно открывала письмо.

Соседи не преувеличивали, говоря, что Люсинда – само очарование, а оттого две короткие строчки на белом листе бумаги пугали своей внезапностью:

НЕ ПРОЙДЕТ И НЕДЕЛИ,

КАК ТЫ УМРЕШЬ.

Люсинда нравилась всем… Ну, видимо, почти всем.

Глава 1

Англия, март 1928

Я редко видел своего издателя настолько довольным. Бертранд Прайс-Льюис будто весь светился – от кончиков своих черных кожаных брогов до лысеющего темечка. Удивительное было зрелище.

– Как я тобой горжусь, мой мальчик. – Мы шли по улице около офиса в Блумсбери, и он положил ладонь на мое плечо. – Давно я не читал таких хороших детективов, как твоя последняя книга, а ты знаешь, я такими словами не разбрасываюсь.

Я к тому моменту уже, по-моему, весь краснел, но смог бы принять комплимент с достоинством, если бы на входе в здание к нам не вклинился не самый мой любимый из людей.

– Ты так всем своим авторам говоришь, Берти, – заявил огромный, нависающий над нами силуэт. Мой коллега – автор детективов Кармайн Фортескью. Скучнейшая личность. Его чрезвычайно популярные книги были просто ужасны, а сам он по неведомой для меня причине всегда пах вареной свининой.

– Кармайн-Кармайн, – у нашего издателя язык был подвешен, так что извиняться он не стал, – вы же знаете, я люблю все книги, которые выпускаю.

Конкурент повернулся ко мне:

– Рад вас видеть, Мариус. С вашей прошлой книги столько времени прошло, я уж подумал, вы больше ни одной не допишете. Чем же вы занимались? Путешествовали по миру? Писали концерт для фортепиано? Судорожно искали идеи?

Я хотел было съязвить, но стоило открыть рот, все ответы улетучились. Не первый раз я теряюсь в разговоре с этим индивидуумом. Лишь у Кармайна Фортескью так талантливо выходит лишать меня дара речи.

Выиграв очередную битву, он цинично хохотнул и с довольным видом устремился в офис издательского дома «Прайс-Льюис и Эстер».

– Не обращай на него внимания, мой мальчик, – Берти заговорил тише, чтобы услышать мог только я. – Ему в лицо я такого не скажу, но какой же он бестактный зазнайка. Я работаю с ним только потому, что его книги приносят издательству кучу денег. – Легче мне от этих слов не стало. – Сегодня твой день. Ты должен собой гордиться.

– Да? С чего бы? – Из-за моей спины раздался нежный голос, я повернулся и увидел лучик солнца среди мрачного дня.

В тот день меня на обед пригласила подруга детства – леди Изабелла Монтегю. Дела мои шли гораздо лучше, чем в прошлую нашу встречу на этом месте. В этот раз я хотя бы не лежал на земле³.

– Белла, ты же знакома с моим издателем, Бертрандом Прайс-Льюисом? – сказал я вежливости ради, прежде чем ответить на ее вопрос. – Мы просто оба радуемся, что я смог закончить еще одну книгу.

Берти сделал шаг навстречу Белле и взял ее руку в свою. Берти, пусть и был низким, полным мужчиной за шестьдесят, пусть голова его и лысела пучками, а щеки пусть и были ярко-красными, умудрялся талантливее обходиться с женщинами, чем я в свои двадцать восемь:

– Леди Изабелла, какое счастье наконец-то с вами познакомиться! И сразу хочу сказать, что я в вашем друге не сомневался ни секунды. С вашей помощью нам удалось провести его сквозь кризис уверенности в себе, и теперь его следующую книгу, без сомнения, ждет невероятный успех!

– Очень приятно познакомиться лично! – ответила Белла. Они ни разу не разговаривали друг с другом, но это не мешало каждому из них технично влезать в мою жизнь.

Берти тепло смотрел в глаза моей подруге, принося извинения:

– Все же вынужден оставить вас наедине, молодые люди. – Он уже шагал спиной вперед, спеша на встречу со следующим своим подопечным. – Мариус, мы еще с вами скоро встретимся и обсудим книгу номер три.

Я бы хотел описать вам его выражение лица в тот момент, но был слишком увлечен стоящей рядом девушкой – моей первой любовью. Меня мало волновало, что у нее имелся другой кавалер. Тогда я был просто счастлив, что после стольких лет разлуки она вернулась в мою жизнь.

– Я надеюсь, ты проголодался, – сказала она, подхватывая меня под руку, чтобы повести в сторону красивого здания красного кирпича через дорогу. – Кормят в «Расселе» просто богоподобно, а столовая там какая…

Мне же было интересно, с чего это она вдруг позвала меня на обед.

– Я постараюсь съесть все до последней крошки, – ответил я, спеша за ней по тротуару ко входу.

С входной композиции на арке перед отелем на меня с откровенной неприязнью посмотрел резной каменный лев. А вот единорог сбоку от него выглядел скорее удивленным и явно завидовал, что мою руку украшала такая спутница. Швейцар провел нас в красивый вестибюль, украшенный мраморными колоннами, мавританскими потолками и полами с зодиакальной мозаикой. Гонорар за первую книгу – и аванс за вторую – я потратил на аккуратную квартирку в модной части Лондона. Но отель «Рассел» – это мир роскоши, которая была мне доступна лишь во сне. Оставалось надеяться, что разбудят меня еще нескоро.

Когда мы вошли, метрдотель ничего у нас не спросил, молча забрал верхнюю одежду и повел изящную молодую особу с ее невзрачным другом к столику под огромной хрустальной люстрой. Светло-фиолетовая накидка на Белле прятала под собой коралловое шелковое платье, которое просто неописуемо ей шло. Мне оставалось только сокрушаться, что я не надел что-нибудь понаряднее старого синего костюма, который когда-то принадлежал отцу.

– Узнаешь эту комнату? – игриво спросила она, осматривая окружающую нас роскошь.

– Я бы не сказал, что увлекаюсь журналами про отели, дорогая. – Жаль, что сказанное нельзя стереть столь же просто, сколь строчки моих романов. «Дорогая» прозвучало как-то неправильно, я тут же пожалел, что ляпнул.

– Но история тебе нравится, правильно я помню? – Она откинулась на спинку стула и вытянула руки в стороны, словно ей принадлежал весь ресторан. – Этот ресторан был спроектирован архитектором столовой на «Титанике».

«Какой хороший знак», – подумал я, но сказал:

– Здорово!

– Папа приводил меня сюда, когда мы приезжали в Лондон в театр.

На это я ответил кратко и с едкой улыбкой:

– Какое совпадение. Мой папа водил меня в паб «Георг», где мы ели сэндвичи каждый раз, когда приезжали посмотреть, как «Доркинг» проигрывает всем остальным командам в Суррее.

– Какой же ты шутник, Мариус. – Она с минуту изучала мое лицо, будто пыталась понять человека, который влетел в ее жизнь спустя десять лет без единой весточки. – И всегда таким был.

Она прокрутила между пальцами ножку пустого бокала. Этот жест словно тут же призвал к нам резвого официанта с винной картой и двумя меню. Быстро их обсудив, мы заказали напитки, и Белла вернулась к нашему разговору.

– Я тебя позвала сюда… – начала она, а затем вдруг замолчала на полуслове.

– Так? – Я грубовато подтолкнул ее продолжать, но хотя бы удержался и не закончил предложение за нее. Мне хотелось, чтобы она сказала: «Потому что ушла от своего неотесанного ухажера, который совершенно мне не подходил, и решила отпраздновать это».

– Я позвала тебя сюда, Мариус, потому что… О, а вот и он!

Она перебила сама себя, потому что в ресторан ввалился тот самый мерзкий ухажер в его привычной раздражающей манере. Я с таким нетерпением ждал этого роскошного обеда в роскошном ресторане со своей роскошной подругой. Но заявился Гилберт Бэйнс.

Глава 2

Белла была очень рада его видеть, кто знает почему. Гилберт – одетый в скучный коричневый пиджак и галстук в тон, обладал социальными навыками, сходными по качеству с социальными навыками электрического угря.

– Куин, – это все приветствие, которого я был удостоен, и он опустился напротив меня, тут же доставая несколько папок из дипломата.

– Какая приятная встреча, Гилли, приятель. – Это я сказал не от всего сердца.

– Если вы собрались заниматься этой всей свистопляской, – начал он, водя глазами по бумагам на столе, – тогда давайте все делать тщательно. Название выбрали?

Я вообще не мог понять, о чем он трещит, и попытался передать свою растерянность пустым выражением лица. Гилберт, видимо, талантливым переводчиком с языка тела не был, так что пришлось выразить свои эмоции словами:

– Я без понятия, о чем ты сейчас говоришь. Возможно ли, что ты все-таки сошел с ума? – Казалось, я смог выразиться тактично.

– Это я виновата, что ничего не успела тебе объяснить, – поспешила на помощь Белла. – Гилберт пришел обсудить наше детективное начинание. Он считает, что нам нужно открыть предприятие и все разложить по полочкам до того, как мы приступим.

– Я думал, что все наши расследования будут любительскими.

Гилберт пропыхтел в ответ:

– Никто и не ждет, что вы станете Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном. Просто нужно четко обозначить ваши роли и все записать. Особенно перед вашим первым настоящим делом.

Я потерял дар речи. Совсем забыл, как формулировать слова. Нет, когда к столу снова подошел официант, я смог заказать стейк «Шатобриан» с беарнским соусом, но, закончив, молча уставился на бедовую парочку напротив.

– Ах, да! – Белла наконец-то отреагировала на происходящее. – Это я тоже не успела рассказать. Видишь ли, нам, возможно, предстоит разгадать еще одну загадку. – Она одарила меня своей ангельской улыбкой, и мне стало сложно злиться на всю эту засаду. Белла почти не связывалась со мной с самого Рождества, когда мы оба расследовали убийство ее друга, известного актера. Тогда нас обоих увлекла перспектива гоняться за преступниками и искать приключения, но с тех пор я был слишком увлечен своим романом и не вспоминал про этот план.

– Ну и? – как можно шире намекнул Гилберт, а когда я пожал плечами, продолжил: – Как вы назовете свое дело?

Уже через секунду официант в безупречном жилете подал нам по бокалу савеньера. Я ухватился за возможность сделать глоток приятного крепкого вина и проигнорировать его вопрос.

– И что нас ждет на этот раз, Белла? Убили какого-то старого лорда? Служба столичной полиции все головы себе уже сломала?

Судя по блеску в глазах Беллы, ее такие перспективы чрезвычайно радовали.

– Ничего такого, но дело интригующее. Люсинда… Ты помнишь Люсинду Хитон?

– Конечно! – Это имя я не слышал вот уж лет десять, но Люсинду забыть невозможно. – У нее проблемы?

– Да! До меня дошли деревенские слухи, так что я решила позвонить ей и все разузнать. Вчера утром у себя дома в Хёртвуде она получила письмо с угрозой.

Это меня напугало. Хотя перед лицом опасностей и трупов я не трусил. Я больше года провел на передовой во Франции и видел столько, сколько не каждый полицейский успевает насмотреться. Меня скорее напрягло, что такие неприятные происшествия сотрясают мою родную деревню.

– Что было в письме?

– Да что обычно пишут в таких письмах? – категорично отрезала она. – Обещают скоропостижную смерть. Синди покажет нам письмо, как только мы приедем.

– Ясно. – На меня обрушилась жестокая реальность происходящего, и она мне не нравилась. – Придется ехать в Хёртвуд.

Гилберт слушал нас со своим всегдашним безразличием на лице.

– Да там все не так плохо. Даже живописно.

– Знаю, Гилберт, спасибо. Меня смущает не ландшафт, а воспоминания. Я не возвращался туда с самого отъезда на войну. Там столько людей, с кем я все это время не общался, – наши друзья по школе, например. Да и враги у меня там есть. Не знаю даже, как меня примут.

– Я уверена, что Люсинда будет счастлива тебя увидеть, – поддразнила меня Белла, уголки ее губ чуть заострились. – Помнишь, как она тебя обожала, когда мы были детьми?

Гилберта эта перспектива радовала сильно больше, чем меня.

– Она была твоей воздыхательницей? Может, тогда вы сможете снова разжечь огонь молодой любви. В твоем возрасте не пристало оставаться одному.

– А я и не один, спасибо, Гилберт. Я живу с мамой, тетей и дядей. – В голове это был повод для гордости, но как только эти слова услышал мир, мне захотелось выкопать себе яму и провести остаток жизни под землей. Хорошо, что собакой не успел похвастаться.

Белла посмеялась надо мной.

– Ты еще не слышал самое интересное.

– Неужели? – Голос сам стал на долю выше, как и левая бровь.

– Не только Люсинда получила такое письмо. Ее двоюродная сестра Тилли – тоже.

Взгляд сам заскользил по ресторану, пока я пытался понять, что только что услышал. Едва ли я успевал рассматривать декор или других гостей, но приятная суета вокруг не давала мне окончательно провалиться в неприятные мысли.

– Я могу представить, что ее двоюродные брат или сестра кого-то настолько могли расстроить. Джеймс и Тилли всегда были бедовыми, но не Люсинда.

– Люсинда нравится всем, – отстраненным тоном заявила Белла. Это утверждение мы слышали с детских лет. Даже будучи частью не самого любимого семейства Хитон, Люсинда для всех оставалась дражайшей соседкой.

Я вдруг вспомнил сплетню, которую мне рассказывала мама.

– А что ее жених об этом всем думает? Насколько я помню, летом она должна выйти замуж за Ричарда Фэрбенкса.

Белла наклонилась ко мне и почти восторженно прошептала:

– Она недавно разорвала помолвку. Я еще не выяснила почему.

– Ну, меня эти люди не интересуют, – грубо заявил Гилберт. – Меня интересует лишь имя, которым вы озаглавите свое предприятие на бумаге.

– Это никакое не предприятие, дорогой, – поправила его Белла. – Просто забава, увлечение. Наши расследования должны стать увлекательным приключением на дороге к скучной взрослой жизни. Потом буду рассказывать об этих загадках нашим детям перед сном.

Белла легко загоралась новыми идеями. Когда мы были детьми, то регулярно придумывали гениальные планы. Если эта ее идея и правда воплотится в жизнь, то станет первой осуществленной.

Гилберт не был падок на забавы и развлечения.

– Не предприятие, так не предприятие, называй как хочешь. Я же все равно озабочусь необходимыми бумагами, чтобы защитить твои интересы. – Я сомневался, что его волновали и мои интересы, но вот идеями для названий Гилберт все же поделился: – Как вам «Приключенцы»? Или «Мариус и компания»?

– «Мариус и компания»? – тут же вспылила Белла. Мне нравилось смотреть, как она словесно наподдает своему ослу-парню. – А с чего это мы назовем компанию в его честь, если идея была моя?

Гилберт положил ладонь на ее руку и нежно заговорил:

– Я же забочусь о тебе, моя милая. – Как бы я ни ненавидел этого человека, для Изабеллы у него и правда была добрая сторона. – Если что-то пойдет не так, пусть вся вина будет на Мариусе.

Чтобы спасти ее от ответа на это, я сам прыгнул на свою защиту:

– Как мило, приятель! Ты гораздо заботливее, чем кажешься.

Он явно не считал иронии в моем голосе, потому что благодарно кивнул и вернулся к основному обсуждению:

– «Мариус и компания»! Так тому и быть. – Он вписал имя в пару строк на своих бумагах и передал их мне на подписание. В этот момент принесли наши заказы.

– Знаешь, Гилли… – начал я с издевкой, помещая документы в свой дипломат, чтобы прочесть на досуге. – А мне кажется, хорошая это идея. Стоит все записать на бумагу, и будущее простирается яснее. Сколько интересного ждет нас с Беллой, если мы отроем свое детективное агентство! Жаль, что ты застрял в своем банке и не сможешь к нам присоединиться!

Он уже не был столь доволен своей идеей.

– Хотя, может, я поторопился с официальными деталями. Дай-ка мне…

– Нет-нет-нет, идея чудесная! – Я повернулся к нашей спутнице, пока он не начал возражать: – Думаешь, кто-то и правда планирует убить Люсинду и Тилли?

Белла сделала глоток вина.

– Это возможно. Но какие бы цели ни преследовал автор письма, нам это дело прекрасно подходит.

– В полицию обращались?

– Сержант Росситер уведомлен, но ты же его знаешь. Он сказал Тилли что-то вроде: «Пока никого не убили, она просто тратит его время».

– А ты как узнала про эти письма?

Белла заказала лосося и, прежде чем ответить, насладилась щедрым кусочком:

– Сосед Люсинды Джеб Пэйтон шел мимо ее дома, когда она получила письмо, а на Джеба позже наткнулась я. Он сказал, что тут же подумал о нас.

– Почему?

Мои вопросы, очевидно, начали ее утомлять, потому что она отложила вилку и вздохнула:

– Потому что он слышал о нашем сенсационном детективном триумфе в Эверхэм-холле. Мы обставили полицию, если помнишь. В Хёртвуде с тех пор только нас и обсуждают.

Я сомневался, что люди и правда были настолько впечатлены нашим подвигом, но Белле я об этом не сказал.

– И вообще, – добавила она, – это же деревня. Секретов в Хёртвуде не бывает, сам знаешь.

Я прикусил язык. Не в целях промолчать. Просто промахнулся мимо куска мяса на вилке и прикусил язык буквально.

– Я позвоню инспектору Лавбруку из Скотленд-Ярда и спрошу, что он думает.

– Прекрасная мысль. Завтра утром первым делом встретимся у Люсинды. Ты можешь остановиться в Хёртвуд-хаусе, если так будет проще.

Я не винил Беллу за интерес к происходящему в нашей деревне. Она почти не выходила из расположенного недалеко от Хёртвуда поместья, где заботилась о больном отце. Ей на пользу пойдет любой предлог ненадолго сбежать – даже если этот предлог связан с несколькими потенциальными трупами и убийцей.

Мы ели, пили, и я рассказал им про новую книгу все, что мог позволить себе рассказать, не раскрывая сюжета. Белла по доброте душевной охала и ахала в нужные моменты, а я затем в ответ посмеялся над ее историями про незаурядных жителей нашей родной деревни. Я снова почувствовал себя подростком, который проводил каждый летний день, болтая с ней без умолку на самые разные темы. Даже регулярное цоканье и вредные комментарии Гилберта не испортили создавшуюся атмосферу.

– Поднимем бокалы, – наконец объявила Белла. – За «Мариуса и компанию»!

– Пусть их плавание будет долгим и безоблачным! – Я поднял бокал. Кавалер Беллы этого делать не стал, пока она, как мне показалось, не наступила ему на ногу.

Мы допили вино, и, когда закончилась еда, мне стало грустно.

– Сегодня угощаю я, – сказал им я. Хотелось сделать вид, что я хоть что-то из себя представляю, хотя сам еле умудрялся платить за крышу над головой. – Нечасто мне удается потчевать одну из великих Монтегю.

– Дурачок такой! Была рада тебя снова увидеть. – Белла встала, у нее было совершенно довольное выражение лица. Она дружелюбно положила руку на мой рукав, а затем Гилберт вывел ее из ресторана на улицу. Смотря им в спины, я одновременно чувствовал себя и на седьмом небе, и на самом дне.

По какой-то совершенно неясной причине Белла любила своего Мистера Банкира Бэйнса, и у таких тормозов, как я, надежды не осталось. У меня уже был шанс сделать ей предложение, когда она еще не знала Гилберта. Но видеть ее рядом с ним все равно лучше, чем не видеть ее вовсе. Наша разлука была танталовой мукой.

– Желаете заказать что-то еще? – Румяный официант посмотрел на меня сверху вниз через пенсне. Казалось, теперь, когда мой «паспорт» в эту роскошную реальность покинул ресторан, я перестал быть для него желанным гостем.

– Счет, пожалуйста, – ответил я, и официант одарил меня необычайно высокомерным кивком. Он почти ушел, когда я снова заговорил: – Заплатит мой издатель. У Бертранда Прайс-Льюиса есть здесь счет?

– Да, конечно, сэр. – Официант, казалось, готовился начать спорить, но я его опередил: – Я один из его лучших писателей. Запишите, что обедал Кармайн Фортескью.

Я выпорхнул из ресторана, прежде чем официант успел обсудить с коллегами, что я не похож на толстого хвастуна, с которым, к сожалению, издаюсь в одной редакции. Словно солдат, сбегающий из вражеского лагеря, я прошел через вестибюль, роскошные двери, а затем вдохнул свежий (ну, относительно) лондонский воздух.

Тогда-то я и вспомнил, что есть еще одна причина, по которой я так долго избегал родную деревню. И вряд ли мне стоило возвращаться.

Глава 3

Не только Беллу привело в восторг мое возвращение в Хёртвуд спустя десять лет. Когда я вернулся в квартиру на Сент-Джеймс-сквер и сообщил новости, мама, тетя и дядя невероятно оживились.

– Я всегда говорила, что ты по глупости упрямишься, – по-доброму заверила меня мама, когда я рассказал им наш план. – Нет там никаких призраков.

– Уверена, матушка? – Я резал для дяди пастернак на кухне. Он и сам был настоящим шефом – в том смысле, что прекрасно умел делегировать муторные задачи другим.

– Послушай-ка меня. – Пекарь в отставке с пышной бородой размахивал ножом, пока говорил, но, казалось, совершенно не собирался использовать его по назначению и резать морковку. – В Хёртвуде пропал много лет назад в первую очередь мой брат. Ты, может быть, и приходишься ему сыном, но я его знал гораздо дольше.

Ах, да. Обожаю, когда мне напоминают, что мой отец исчез с лица земли, пока я защищал Британию на континенте. Десять лет назад всеми любимый, дружелюбный поверенный Хёртвуда утром вышел из дома за газетой, и с тех пор его никто не видел. Исчезновение отца – это главная причина моего нежелания возвращаться в дом детства.

– Стэн, это не соревнование. – Тетушка Элль сидела в своем кресле-каталке и счищала землю с больших картофелин. Когда дядя переставал работать, она тыкала его палкой с щупом на конце. – Мы все очень любили Теренса. Он был замечательным человеком, и произошедшее сказалось на всех нас.

Наш пес Перси завыл в подтверждение ее слов, хотя когда отец пропал, он еще не родился. Перси устремил свои огромные, грустные глаза на меня, но не получил желанного сочувствия.

– Я хотела сказать, – продолжила мама, – что нет в Хёртвуде ничего такого страшного. Мы были там счастливы. А дом – это просто дом.

Я был с ней согласен, но самую очевидную правду бывает очень сложно принять.

– Выбора у меня все равно нет, – вздохнул я, перечеркивая решительность своих слов. – Я уже согласился, а передумать и разочаровать Беллу не могу.

Я рассчитывал, что родственники выдадут на эти слова яркую реакцию. Они не очень-то поддерживали мою дружбу с первой любовью, которая если и не помолвлена пока с другим мужчиной, то состоит в серьезных отношениях. Но вместо мудрых слов и предупреждений я услышал только тишину. Они налепили улыбки на лица – все, кроме Перси, конечно. Наш бассет-хаунд всегда выглядел только удрученным.

– Ну что?

– Ничего, Мариус, – ответила мама, но сдержаться не смогла, и ей пришлось, чтобы не рассмеяться, посмотреть на золовку.

Я повернулся к тете – она всегда была самой разумной из этой троицы.

– Тетя Элль, скажите, что вас так насмешило?

Она предсказуемо повернулась к мужу, а тот отреагировал уверенным смешком.

– Ни о чем не волнуйся, мой мальчик. Мы просто считаем, что важно не бояться собственного прошлого. Здорово, что ты наконец-то съездишь домой.

Его выдал голос.

– Вы хотели бы поехать со мной?

Пенсионеры-заговорщики переглянулись, и я понял, что не ошибся.

– Если ты не против, – быстро ответила мама. – Было бы здорово снова увидеть деревню, да и дом мы зря так надолго оставили без присмотра.

– Верно-верно. – Дядя Стэн не пытался скрыть, насколько он доволен. – Мы все время будем прибираться в доме и даже не попадемся тебе на глаза.

– Может, мы навязываемся? – Элль обратилась к остальным. – Он будет так занят, а там всего две спальни.

Пока они не успели разочароваться, а Перси завыть, я решил прекратить их мучения.

– Конечно, вы можете поехать со мной. С вашей поддержкой будет проще. Да и Белла сказала, что я могу остановиться у нее, если понадобится.

Стэн хлопнул в ладоши, будто мир снова вернулся на пути своя.

– Мы тебе мешать не будем, мой мальчик, честное слово. А теперь расскажи мне о письмах. Звучит как-то очень страшно. Ты знаком с девушками, которые получили угрозы?

Этот вопрос заставил меня задуматься не только о Люсинде, но и о ее двоюродных сестре и брате, а также всех ровесниках, которых я знал в Хёртвуде.

– И неплохо, – ответил я полуправду. – Мы ходили в одну школу. Джеймс Хитон долго был моим лучшим другом, а Люсинда и Тилли хорошо общались с Беллой, хотя она, конечно, дочь герцога, а они…

Я замолчал, потому что упоминать о дурной репутации семьи Хитон было бы бесчестно с моей стороны. Видимо, с этой мыслью я ушел глубоко в себя, потому что вдруг почувствовал щуп палки тети Элль на локте и вернулся к нарезке пастернака.

Стэн не был образцовым хозяйственным мужчиной, но жаркое он приготовить всегда умел. И этот ужин был прямо тем, что нужно, чтобы подготовиться… ко всему, что ждало меня впереди. Когда с едой было покончено и я свыкся с мыслью, что еще одна порция яблочного пирога в меня не влезет, в мою комнату вошла мама.

Сначала она молчала. Просто стояла в дверном проходе, наблюдая, как я делаю заметки по третьему роману, который лишь начал зарождаться в моей голове.

– Я знаю, что тебе тяжело возвращаться домой, Мариус, – сказала она, когда я наконец встал с ней поговорить. – Но бояться и правда нечего.

– Мариус Куин? Бояться? Абсурд! – Я, меля полную чушь, обнял свою дражайшую матушку. – Я прошел войну и написал как минимум один успешный роман. Мне почти оторвало ногу, а я это пережил и готов рассказать потомкам. Очень сомневаюсь, что крошечная деревня в Суррее может меня сломать, даже если там завелся сумасшедший и угрожает молодым женщинам.

Она одарила своего глупого сына улыбкой.

– Я уверена, что вы разгадаете, кто стоит за этой пакостью, но ты нервничаешь, и это нормально.

Мама еще никогда не заговаривала об исчезновении отца напрямую. В последний раз она произносила его имя много лет назад, и даже сейчас, в канун нашего возвращения домой, могла говорить о нем только обтекаемыми словами.

– Моя чудесная матушка. – Я вздохнул и опустил щеку на ее макушку. Она была крошечной женщиной и прекрасно подходила под это ростом. – Я ценю твое понимание, правда, но у меня все будет хорошо.

Мне хотелось обхватить ее за плечи, заглянуть в мудрые глаза и спросить, стало ли за последние десять лет исчезновение отца хоть чуть-чуть понятнее для нее. Я хотел, чтобы она разгадала загадку, которая мне не давалась, но при каждой попытке подступиться к этой теме слова отказывались выходить.

– Ну а ты как? – спросил я. – Ты сама готова к этой поездке?

Она подняла голову, чтобы заглянуть в мое лицо.

– У меня все будет хорошо, родной. Как и всегда.

Мы оба пытались найти способ хоть как-то повысить себе настроение, и, казалось, мамины седые кудряшки завились от стараний еще плотнее. Жизнь проходит гораздо легче, когда притворяешься, что все хорошо. Я неделями могу ходить счастливый и не вспоминать про отца или про погибших на войне друзей. Все просто отлично и замечательно, когда я представляю, что смогу выплатить ипотеку и что Гилберта Бэйнса не существует.

Если в тот вечер в маме и поселилась какая-то грусть, на следующий день, когда мы начали загружать машины, вся меланхолия испарилась. Матушка даже подпевала любимую дядину песенку:

 
Заберите меня с мрачных улиц,
Заберите из пелены, пелены, пелены,
Заберите из джунглей в кирпиче,
Заберите хоть по земле, хоть по воде.
 

Нам пришлось поднять тетю Элль, чтобы уместить ее в старый пекарский грузовик Стэна, и я так пыхтел, что не смог подпевать. Стэн же наслаждался каждой минутой сборов. Мама, казалось, задумалась, не сбегать ли обратно в квартиру за аккордеоном.

 
Заберите меня от машин и такси,
Я наконец отдохну.
Заберите в Африку, в Тимбукту, поверь, я всюду пойду.
Заберите, прошу я, прошу.
 

Троица разразилась диким хохотом, отчего чуть спугнула стайку пышногривых парней, которые заходили в клуб «Ист-Индия» по соседству.

– Мы прекрасно сегодня распелись, – сказал Стэн маме, хотя жена его, казалось, была с этим утверждением не согласна.

– Жаль, что нам ехать всего пару часов. Я бы целыми днями слушала, как вы поете. – Уверен, что это был сарказм.

Я впихнул ее кресло в багажник и пошел к моей блестящей новенькой «Инвикте». Мама уже расположилась на пассажирском сиденье, Перси устроился на ее коленках. Пес был невероятно счастлив, что его взяли в поездку, и лизал мамино лицо, его закрученный хвостик бился, как змейка в клетке.

– Уже не терпится! – Ее глаза обвели черный металлический руль, когда я усаживался рядом.

– Хочешь сесть за руль, мама? – игриво спросил я. Ее лицо озарилось, видимо, матушка вспомнила свой первый и последний раз за рулем грузовика деверя, когда она умудрилась перевернуть машину набок.

– Нет уж, спасибо, родной. Мне нравится быть пассажиром. Так проще наслаждаться видами.

Затем она снова будто отгородилась от меня, и я пообещал себе, что сделаю эту поездку как можно более увлекательной. Намерения эти тут же были погублены, потому что дядя раньше меня завел старый мотор своего грузовика и смог нас обогнать. Улицы утреннего Лондона были забиты машинами, поэтому каждый раз, когда у меня открывалась возможность обогнать Стэна, откуда ни возьмись появлялся автобус или торговая повозка. Пришлось тащиться за грузовиком на его скорости до самого Суррея. Я в очередной раз задался вопросом, а нужна ли мне такая мощная машина в условиях суетного города.

Мы ползли по Челси и Патни, потом, в районе Ричмонд-парка, город начал уступать природе, так что Стэн прибавил немного в скорости. Маму столь же сильно раздражала наша скорость, и я проклинал свои вышколенные манеры за невозможность просто просигналить ему и заставить съехать на обочину. К счастью, я все же смог расслабиться. Мы не торопились, а мне, в принципе, стоило хорошенько все обдумать, прежде чем мы доберемся до Хёртвуда.

Я не специально растерял все связи со старыми друзьями, но с нашей последней встречи явно изменилось многое. По мере приближения к родной деревне я начал узнавать улицы и достопримечательности, которые сто раз видел ребенком. Сначала голова подкинула образы старых друзей, а затем вспомнился отец.

Я вдруг представил нашу первую семейную машину – тогда я едва мог сам залезть в салон. Я почти видел перед глазами радостное лицо папы, с которым он впервые мне ее презентовал, почти слышал его счастливый смех, с которым он катал меня по деревне.

Я вспомнил каждое Рождество и все дни рождения в старом доме, время бросало меня от одного воспоминания к другому, где папа уже был совсем другим. Он не просто старел, пока я сам из мальчика превращался в мужчину, он терял свой непоколебимый оптимизм.

Поездка быстро подходила к концу, и, когда мы почти подобрались к прямой дороге до Хёртвуда, я наконец обогнал дядю Стэна. Этот отрезок пути всегда казался мне каким-то потусторонним. В деревню можно было въехать только по односторонней дороге, которая проходила через весь Хёртвуд. Туда бы отлично вписался сказочный замок, окруженный терновым лесом.

Я быстро летел под пологом листьев, чувствуя, как рядом нервничает матушка. Сама бы она, наверное, ехала по этому отрезку дороги еще быстрее, но на пассажирском сиденье скорость ее пугала. Мне не надо было смотреть на нее, чтобы знать, что насколько ей не по себе. Когда мы подъехали к последнему слепому повороту перед Хёртвудом, я не выдержал и сбавил скорость до черепашьей. Я посмотрел в зеркало и увидел, что Стэн тоже подъехал к краю леса. Они с Элль никогда не жили в Хёртвуде, но навещали нас достаточно часто и знали, как доехать до дома. Да и в такой маленькой деревушке просто невозможно потеряться. Мы выплыли из-под тени леса и покатили вдоль симпатичных домиков в центре деревни. Хёртвуд состоял из трех дорог, соединенных в центре пабом, одна из которых заканчивалась у самого леса церковью и двумя домиками. Поместье герцога Хёртвуда стояло на холме. Вот и все, что можно было сказать о деревне, в которой я родился.

Машину я остановил на перекрестке, напротив паба «Голова Герцога» – или «Голова папули», как всегда говорила Белла. Улицы были пустынны, и я, выходя из машины, решил, что эта встреча идеальна. Хотелось побыть наедине с собой недолго, прежде чем я окунусь в общение со старыми друзьями и в новое расследование.

Но когда я вообще получал чего хочу?

– Мариус, слава богу, ты приехал! – раздался чей-то голос, и из сада прямо в мои руки вбежала молодая женщина с золотисто-медовыми глазами и блестящими каштановыми волосами. – Я думала, что умру до твоего приезда!

Глава 4

Не знаю даже, что тогда поразило меня сильнее, возвращение к местам детства или объятия Люсинды Хитон.

Центр Хёртвуда был столь же прекрасен. Каждый второй дом хвастал соломенной крышей, все побелены, половина увита розами и плющом. Хотя в тот момент я едва ли мог обратить на эту красоту должное внимание.

Заглянув во всеми обожаемые глаза Люсинды, я на мгновение забыл, как дышать. За десять лет разлуки она стала совсем взрослой. Она была ровно на двенадцать месяцев младше меня, и, скажу честно, в школе я никогда не воспринимал ее всерьез. Но в восемнадцать год разницы в возрасте – это совсем не то же самое, что та же разница спустя десять лет.

Бог знает, сколько времени прошло, прежде чем я смог выдавить из себя ответ:

– Я приехал, как только услышал…

– А, добрались! – Из дома Люсинды широким шагом вышла Белла. У нее на лице читалось любопытство, она даже прикусила губу, рассматривая картину перед глазами.

– Я вот… – начал я. – Я тут помогаю…

Пока я бормотал, Люсинда положила голову на мою грудь и прижалась плотнее.

– Ты не представляешь, как я ценю, что ты приехал. Я тут с ума схожу! Честное слово!

Было бы грубо отпихивать от себя даму, но я увидел, что любопытство Беллы сменилось недовольством, и – на мое счастье – в тот момент, когда мои щеки уже стали цвета «Инвикты», на спектакль моего позора присоединились дядя и тетя.

– Меня зовут Стэн, – сказал первый. – Я дядя Мариуса, это моя жена Элеонор. – Голос у него был робкий, видимо, развернувшаяся сцена сбила его с толку. Стэн пожал плечами, и они с тетей медленно поехали дальше.

Мама замерла. Не каждый день ей приходилось видеть, как в мои объятия падает женщина, но, по-моему, ей все нравилось.

– Помогаешь Люсинде? – спросила Белла, возвращая нас к неловкому разговору. Зря я надеялся, что мы про него забудем.

Я рассчитывал, что этот вопрос поубавит пыл атаки нежностью Люсинды, но снова – увы.

– Ну, «помогаю» – слово громкое. Но я приехал и сделаю все, что смогу, чтобы… – Я не смог придумать синоним к слову «помощь».

Белла устала прятать, насколько ее смешит мой румянец, и хлопнула в ладоши.

– Отлично! А мы только что поставили воду на чай, и Тилли с Джеймсом будут здесь с минуты на минуту. – Она развернулась, все еще улыбаясь от уха до уха, и пошла обратно по тропинке к дому Люсинды.

А эта молодая леди наконец нашла в себе силы отлипнуть от меня и теперь уже с обожанием заглядывала мне в глаза:

– Как же я смогу тебя отблагодарить?

Сложный вопрос. Для начала благодарить еще было не за что, и я ответил:

– Кто-то что-то говорил про чай?

Она разочарованно отвернулась. Мама по-прежнему сидела в машине, загипнотизированная происходящим.

– Наш дом в двух минутах ходьбы, – крикнул ей я. – Уверен, ты не заблудишься.

Перси не собирался лишать себя заботливого внимания группы незнакомцев, поэтому спрыгнул с колен мамы и потопал за мной. Я, конечно, сказал «спрыгнул», но Перси у нас был далеко не спортсмен, так что правильнее было бы сказать «рухнул». Вот. Он рухнул в открытую дверь машины, умудрился приземлиться на все четыре лапы и, очевидно, довольный своим представлением, бойко пошлепал вперед.

– Мистер Куин, – из-за живой изгороди за домом Люсинды раздался голос, который я с легкостью узнал. – Я слышала, что ты возвращаешься, но, признаюсь честно, не верила.

Моя учительница миссис Эббот с последней нашей встречи стала еще более седой и круглой, но ее гордый, снисходительный тон я бы не спутал ни с чем.

– Рад, что смог вас удивить, мисс.

Она даже не подняла на меня глаз, продолжая щелкать свою изгородь крошечными секаторами. Когда я учился в школе, она вела себя точно так же. Отчитывая учеников, всегда смотрела куда-то в стену, будто смотреть на проказников было ниже ее достоинства.

– Позволь мне быть откровенной, – продолжила она. – Я вообще не думала, что осмелишься показаться дома. После… ну, сам знаешь.

Нет, я вообще не знал, о чем она, и даже немного был обижен столь низким обо мне мнением.

– Нет, мисс. Боюсь, сам я не знаю. Но одно я знаю точно: с нашей последней встречи я прошел войну, а вы так и жили в своем милом домике среди ухоженного сада. – Не ожидал, что выйду из себя, но когда меня понесло, то понесло. – Я несколько раз чуть не умер за эту страну и, знаете…

Она раздраженно закачала головой:

– Да-да. Уверена, что ты отлично постарался, аплодирую стоя. Но я говорила про твое образование, Мариус. Если я правильно помню, а я уверена, что помню все правильно, ты не получил диплом о школьном образовании.

Она всегда была с щепоточкой сумасшедшинки, но, видимо, за годы окончательно поехала.

– Все так, миссис Эббот. Я не смог закончить выпускной класс, потому что мне исполнилось восемнадцать и страна отправила меня во Францию. Искренне прошу прощения за свое отсутствие.

Ритмичное щелканье ее секаторов смолкло, миссис Эббот подняла на меня взгляд.

– Ну и?.. – наконец сказала она, видимо, так и не услышав от меня то, на что рассчитывала.

– Простите. Давайте выражусь яснее. Я без понятия, что вы хотите от меня услышать.

Она откинула голову чуть назад, сжала губы в идеальную трубочку высокомерного недовольства и наконец озвучила очевидную правду, которую я не уловил сам:

– Планируешь ли ты вернуться к обучению? Я знаю, что после войны ты какое-то время жил на континенте, но уже давно вернулся в Британию, пора начинать планировать. В моем классе есть еще место, если ты захочешь сдать экзамены в этом году.

На секунду я задумался, стоит ли сказать ей, что мой роман выиграл в номинации «Дебют» Премии детективных авторов Центрального Суррея в 1925 году. Еще ни разу я подобным образом не хвастался, но вот такая реакция просыпается во мне на подобные провокации. Даже захотелось рассказать ей про короткий, но похвальный отзыв на «Убийцу за кулисами»⁴ от «Лондон кроникл», или что роман почти купили для постановки в театре на Лестер-сквер. Я мог все это вывалить на нее, но легче мне бы не стало, поэтому я просто улыбнулся и сказал то, что она хотела услышать:

– Сказать по правде, такую возможность я пока не рассматривал. Обязательно все серьезно обдумаю и сообщу вам о своем решении.

Ее строгое выражение лица чуть смягчилось.

– Это чудесно, Мариус. Просто чудесно. И я так рада снова тебя увидеть спустя столько лет. – Снова раздалось «щелк-щелк», я уже готов был уйти, как она решила сообщить: – Еще ни один человек без полного образования не добился в этой жизни чего-то выдающегося.

Я словно превратился в школьника и ответил:

– Да, мисс, конечно, мисс. – В голове, разумеется, шагая к дому Люсинды, я перечислял примеры исключений из этого правила.

Майкл Фарадей, Марк Твен, Джон Рокфеллер, Мэри Эннинг, Иисус Христос. И список, без сомнения, можно продолжать бесконечно.

Меня потрясла не сама встреча с учительницей, а скорее обрушившееся прямо на голову напоминание о том, в каком странном месте я родился. Такие люди, как миссис Эббот, были сердцем Хёртвуда, а нам, относительно молодым, лишь предстояло найти здесь свой голос.

По меркам Хёртвуда дом Люсинды был огромным, но в сравнении с поместьем на холме – крошкой. Дому было всего пара десятилетий. Его построил богатый дядя Люсинды в подарок верному бульдогу-брату. Домик выглядел так, будто разросся больше своего максимального размера. У него была огромнейшая соломенная крыша и остроконечные мансардные окошки. Две трети передней стены покрывал желто-зеленый плющ, а под ним пряталась попытка украсить фасад колоннами в стиле Тюдоров и хрустальными окнами с витражами. Выглядел он и красиво, и гротескно одновременно. Все говорили, что Хитоны построили эту громадину посреди деревни, просто чтобы продемонстрировать собственное богатство.

– Что случилось? – спросила Белла, как только я зашел в красиво меблированную гостиную. Белла всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. По этой причине у меня никогда не получалось иметь от нее секреты.

– Попался старой Эббот? – Люсинда казалась более спокойной. Она сидела в огромном кресле, а Перси устроился на ее коленках.

– Все так. Не понимаю, как ты живешь с ней по соседству. Мне уже двадцать восемь, а все еще страшно, что она заставит меня вернуться к пяти часам и писать сочинение по римской провинции Британии.

Белла вручила мне чашку с блюдцем в голубых и белых цветах, которые идеально сочетались с обивкой мебели и шторами.

– Мы больше не в школе, Мариус, – напомнила она мне. – Миссис Эббот – самый обычный человек.

Люсинда громко выдохнула, и мне почудилось, что будь причина нашей встречи не такой серьезной, эта фраза вызвала бы у нее смех.

– Ты очень добра, Белла. И всегда такой была. – Люсинда повернулась ко мне и, изображая отличницу, театрально сказала: – Миссис Эббот не обычный человек. Совершенно. Возможно, она и не человек вовсе.

Я уселся на диван, готовый обсуждать более серьезные угрозы, чем могла представлять собой миссис Эббот.

– Это то самое? – я указал на сложенный лист бумаги на столе, и Люсинда кивнула.

– Это второе. Пришло сегодня. Первое лежит на каминной полке. – В ее голос вернулась паника. – Не знаю, что и думать, Мариус. Честно.

Я прочитал написанные слова, и что-то в этих жирных черных буквах на фоне чистой белой бумаги встревожило меня до дрожи.

ПУСТЬ ПРОШЛО ВРЕМЯ,

НО НИЧЕГО НЕ ЗАБЫТО.

1917-й БУДЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО, А ТЫ – НЕТ.

– 1917-й? – Белла читала записку через мое плечо и задала вопрос вперед меня. – А что случилось в 1917-м?

Люсинда подтянула босые, завернутые в шелковые турецкие шаровары ноги к груди.

– Я старалась об этом не думать. Если б я сразу поняла, что это за конверт, то и не открыла бы его! А так кто-то меня обдурил.

Я повернулся к Белле, посчитав, что она знает о деле все, но у нее было такое же растерянное выражение лица.

– О чем ты, Синди? – спросила Белла.

Наша подруга недолго помолчала перед ответом.

– Рассмотрите конверты и сами все поймете.

Я поднял к губам чашку, чтобы сделать глоток, но та оказалась пустой, поэтому, пока Белла занималась детективной работой, я позаботился, чтобы у всех были напитки. Если Белла и без меня будет справляться с расследованиями, может, я пригожусь ей в качества мальчика на побегушках.

– Как странно! – заметила она.

– На марки смотрела? – намекнула Люсинда, я поставил чайник и пригляделся к маркам.

Письмо, которое я только что прочел, пришло в бежевом конверте с тремя марками нужной стоимости, а на первом, в руках Беллы, имелась лишь одна марка. Только отметив этот факт, я осознал самое важное.

– Франкировки разные. Их прислали из разных мест.

Я поднес второе письмо на свет, Белла сделала то же самое.

– Барроу-ин-Фернесс, – прочла она. А на моем в крошечной печати адрес гласил: «Кентербери».

Белла порвалась выхватить конверт из моих рук, но я ее опередил и украл тот, что держала она. Да, мы иногда поддавались духу соперничества.

– Странно, – пробубнил я и сравнил неаккуратно написанные адреса.

– Очень. – Люсинда не вставала, продолжая гладить моего довольного пса. Она, видимо, уже сама пришла к такому выводу.

– На одном адрес смазан, но почерк точно один и тот же. Хотя письма пришли с разных концов страны!

Лицо Беллы помрачнело, но она смогла придать голосу оптимизма:

– Вполне возможно, что первое письмо отправитель бросил на почту в Кентербери, а потом проехал пару сотен миль на северо-запад к Озерному краю.

– Пусть пока этот «отправитель» и остается подальше отсюда, – заметил я. – Но сомневаюсь, что нам приходится на это рассчитывать.

Люсинду этот разговор утомил, она закрыла глаза, будто мысленно убеждая свою жизнь вернуться в привычное русло. Белла ткнула меня и указала на подругу, чтобы я это заметил.

Грустно, что Люсинда так страдает, но подло было бы давать ей ложную надежду относительно себя. Надеюсь, мои слова не прозвучат сейчас самодовольно, но было очевидно, что в ней по-прежнему теплились ко мне чувства, и не хотелось поверх всего, что выпало на ее долю, еще и разбить Люсинде сердце.

Хотя, конечно, это вышло все равно самодовольно, предполагая, что я – такой весь из себя соблазнитель-донжуан – способен разбить кому-то сердце. Но не зная, как поступить правильно, я решил в любом случае поддержать ее.

Я сел на корточки перед ее креслом и заговорил настолько нежно, насколько был способен:

– Я понимаю, что сейчас будущее не кажется тебе светлым, но у меня есть друг в Скотленд-Ярде, и он нам поможет. Я все ему вчера рассказал по телефону, он пообещал приехать, как только у него появится возможность. А до его приезда мы с Беллой сделаем все возможное, чтобы ты была в безопасности.

Она снова открыла глаза, но не успела ничего сказать, потому что в комнату ворвался пышущий яростью мужчина:

– Не нужна нам твоя помощь, Куин. Можешь ползти обратно в дыру, в которой все это время прятался.

Глава 5

Гостиная в доме номер три на Давкоут-лэйн быстро заполнялась знакомыми мне по детству людьми – дружелюбными и не очень. Мы с Джеймсом Хитоном все детство были близки. Он всегда был гордым, вспыльчивым человеком, но дружба наша рухнула не из-за этого.

– Как я рад тебя видеть, старый друг. – Я умудрился сохранить вежливость, но Джеймс все равно смотрел на меня, словно я только что плюнул ему в лицо.

Подростками мы оба были влюблены в Беллу, а потом она выбрала меня, а не Джеймса, и мы с ним и словом не обменялись до самого моего отбытия на войну. Он следом не отправился – его отец стоял во главе местного пункта призывников и сделал все возможное, чтобы уберечь сына от такой судьбы – и это стало последней каплей в море нашего раздора.

– Кто тебя сюда позвал? – Он был не очень рад меня видеть – и это мягко сказано.

– Успокойся, Джеймс, – сказала Люсинда, вскочившая с кресла ему наперерез. – Белла и Мариус предложили нам помощь, и это очень мило с их стороны.

– А мне кажется неразумным пускать в дом потенциального убийцу. Кто знает, может, Куин сам и писал эти письма?

С нашей последней встречи мой школьный друг, ставший школьным врагом, не сильно изменился. Уже тогда он обладал тем же властным взглядом и острым углом челюсти, тем же высокомерным тоном и рычащим голосом. Правда, теперь он вырос еще на полтора фута и стал окончательно похож на циркового силача. Белая хлопковая рубашка обтягивала его тело так, будто он купил неверный размер, ткань вот-вот готовилась лопнуть.

Мне не было интересно с ним спорить, поэтому я сказал без тени агрессии:

– Я приехал, не чтобы позлить тебя.

– А мне и не нужны твои геройства! Спасибо, Джеймс. – Люсинда заскрипела зубами, словно готовясь к драке. Ей по жизни все удавалось, так что я вполне мог поставить в этом сражении на нее. – У меня есть проблемы покрупнее, чем твое хрупкое эго.

Мне бы он за такие слова набил пару шишек, но Люсинда всегда могла из него веревки вить. Он сжимался и уменьшался до маленького мальчика, кем и был где-то глубоко внутри.

Из-за его совершенно необязательной бравады – ну и из-за его широченных плеч – я не увидел его сестру. Тилли стояла в двери, держась за косяк, будто у нее не было сил удерживать равновесие самостоятельно.

– Тилли, милая моя. Как я рада нашей встрече! – В наши распри Белла не лезла, но бросилась приветствовать старую подругу, как только Джеймс уселся в кресло.

– Я бы, конечно, так не сказала, – едва прошептала она в ответ. – Если меня ждет неминуемая смерть, то совершенно ничего «радостного» я в этом не вижу. – Младшая из Хитонов всегда была хрупкой и прозрачной, словно привидение. Не было у нее ни громкости брата, ни очарования сестры. Она была серенькой, словно мышь, и каждый, кто пытался попасть за ее стены, понимал, что за ними и смотреть-то не на что.

Возможно, все так восхищались Люсиндой просто потому, что она была совершенно не похожа на свою кузину.

– Мы сделали чай, – сказал я, потому что не знал, чем еще заполнить напряженную атмосферу. – Хотя он уже, наверное, остыл. Пойду на кухню, сделаю еще.

Белла взглядом умоляла меня вернуться поскорее, но, если честно, я рад был сбежать. Я помнил планировку дома с детства. Ничего не изменилось, даже чай для заварки хранился там же, куда его клала уже почившая миссис Хитон. Я поставил воду кипятиться и отыскал необходимое «снаряжение», а следующие три минуты простоял не шевелясь, чтобы прийти в себя.

На передовой в Амьене я думал только о том, как вернусь домой в Хёртвуд. Он стал для меня раем, вроде Нетляндии для Дарлингов. Он казался мне местом чистой гармонии, окруженным лесами с древней, природной магией. Сидя в жидкой грязи затопленного окопа в холодные дни, я забывал про сплетников и деревенских проныр. Я закрывал глаза на бесконечные весенние дожди, на нудные школьные будни и на бестолкового Джеймса Хитона. Хёртвуд – и его великодушная королева Белла Монтегю – был раем, куда я мечтал однажды попасть.

В этой фантазии я тонул и во Франции, и тогда, на кухне Люсинды. Когда я пришел в себя, вода закипела, а в гостиной бесновалась новая ссора. Я выключил печь, набрал заварочный чайник и вернулся к остальным, настроенный выяснить наконец, кто мог отправить эти письма.

– Кому чаю? – спросил я радостно и принялся наполнять только что принесенные чашки. Обычно я не такой услужливый, но надо же было как-то избежать драки с этим получеловеком-полуконем, который только что ворвался в дом.

Сомневаюсь, что науке посильно объяснить свойственную чаю магию единодушия. Как только у нас у всех в руках оказалась теплая чашка, на комнату опустилось спокойствие. Все четверо моих старых друзей собрались вокруг дивана, чтобы проанализировать имеющиеся улики, а Перси нашел очередное удобное место у ног Тилли.

– Не понимаю, – сказала Белла после минуты молчания. – Зачем столько писем?

Я попытался вникнуть в ход их беседы и всмотрелся в улики на столе. Шесть конвертов лежали в ряд. К двум, которые мы уже прочли, добавились еще четыре, отправленные младшей сестре Люсинды.

– Три пришли Тилли утром, – объяснила Белла, смотря на меня любознательными глазами. Казалось, она наслаждалась загадкой, пусть и пыталась это скрыть.

Мы стояли позади сестер, Джеймс бросил на меня долгий косой взгляд. Благодаря хоть и несвойственной обходительности и чаю он, видимо, решил смириться с моим присутствием.

– Все четыре сегодняшние письма совершенно идентичные? – спросил я с долей удивления, разглядывая одинаково неаккуратный текст писем. Слова были напечатаны пугающе-заглавными буквами, тут и там были кляксы да размазанные пятна чернил, но никаких других отличительных признаков.

– Да, – ответила Тилли и повернулась ко мне через плечо. – Первое я получила в среду, а еще три сегодня.

Всего было шесть писем с двумя разными текстами. Их автор явно был сумасшедшим, и неважно, готовился ли к убийству на самом деле.

– И какой в этом смысл? – В голосе Люсинды снова зазвучала паника. – Зачем кому-то присылать и мне, и Тилли одинаковые письма четыре раза в один и тот же день, но из разных городов?

Я просмотрел марки, они были из Уэллингборо, Суонси, Эксетера и Оксфорда. Я зашагал к дивану, чтобы лучше думалось.

– Вы обсудили общих недоброжелателей?

Люсинда посмотрела на Тилли и заерзала, словно ей не хотелось иметь ничего общего со своей тоскливой кузиной.

– Наша семья кому-то не угодила, это очевидно, – заключила она. – У наших бабушек и дедушек и так было немного друзей, а родители только все усугубили.

Она, конечно, была права. Из всей ее семьи только ей досталось все очарование. Часто говорили, что главным благородным поступком Хитонов было то, что они все умирали молодыми. Бабушка и дедушка Люсинды ушли задолго до нашего рождения, а родители и Люсинды, и Тилли с Джеймсом умерли каждый от своей болезни в течение последних пятнадцати лет. Я помню, что отцы у них были холодные, конфликтные и вели себя так, будто были настоящими лордами Хёртвуда просто потому, что богаты.

Я продолжил задавать вопросы:

– Но почему сейчас?

– Знаешь, Куин. – Джеймс, видимо, слишком долго не говорил ничего грубого. – Я очень сомневаюсь, что любой ненормальный с жаждой крови, планируя очередные угрозы и убийства, стал бы задаваться вопросом, а не стоит ли отложить эти планы до лета.

– Спасибо тебе за это ценнейшее наблюдение. Было очень полезно. – Мне было все сложнее держать себя в руках. – Я имел в виду, почему угрозы начались только спустя столько лет после смерти ваших родителей. Они умерли, пока я был за границей?

Люсинда неуверенно кивнула. Неуверенность не покидала ее лица с момента, как мы зашли в дом.

– Мама умерла, сразу как ты…

Джеймс перебил ее слишком громким для всей комнаты голосом:

– Да господи боже мой! Никак эти угрозы не связаны с диагнозом тети Деборы или нашими несчастными бабулями. Я знаю, что случилось той весной, когда мы были дураками-детьми. И Тилли тоже все прекрасно знает.

Он долго смотрел на свою сестру, которая не отрывала взгляда от стола. Все молчали, так что я перетянул канат на себя.

– 1917-й был за год до того, как я ушел на войну. В тот год Белла… – закончить я не успел, потому что Джеймс ударил ладонью по кожаному дивану.

– Я сюда пришел не вспоминать про несчастные годы своей жизни. – Он заглянул мне в глаза: – Надоело смотреть на твое уродливое лицо. Понадоблюсь кому, буду в пабе. – Он запыхтел и спешно вышел из комнаты.

– Всегда так приятно видиться с твоим братом, – сказала Тилли Люсинда. – Ты понимаешь, о чем он говорил?

Бледное создание на диване стало еще прозрачнее.

– Чего только не случилось за тот год. Я не понимаю, почему это чудовище мучает нас именно за 1917-й, а не за любой другой.

Она, очевидно, врала. Джеймс был совершенно уверен, что сестре известна важность этой даты, но не мне выковыривать из нее правду. В нашей свежем «предприятии» эта роль отводилась Белле.

А та уже села на диван рядом с Тилли. Они еле на него помещались, но для Беллы люди всегда были готовы потесниться. Тилли даже выдавила улыбку, когда Белла опустила ладонь на ее рукав.

– Я помню ту весну, – начала моя подруга. – В том году мы все были влюблены.

– Я, насколько помню, с ума сходила по Мариусу, – заметила Люсинда, и ее волшебной красоты глаза засветились.

Часто я размышлял, какой была бы жизнь, если б я не был тогда одержим одной лишь Беллой. Влюбился бы я в Люсинду? Прожил бы совершенно другую жизнь? Может, я и правда выбрал не ту женщину?

Белла перечисляла несчастных влюбленных из нашего круга друзей.

– Еще были Додо и Ричард.

– И Ричард плюс Люсинда, – поддразнила ее Тилли.

– И ты плюс Ричард! – парировала сестра. – И ты плюс Нэд, а еще ты плюс тот парнишка, который жил тут всего пару месяцев, а потом его призвали.

– Ах да! – Белла явно наслаждалась ностальгией и прогулкой по воспоминаниям. – Как его звали? Его папа приехал сюда по работе. Он был такой весь потерянный… милый даже. Помнишь, Тилли?

– Кинг… – попыталась вспомнить Люсинда. – Какое-то такое у него было имя… Нет, кажется, Кейн. Ну, ты же помнишь!

Казалось, будь мы моложе, я бы не удостоился чести присутствовать при этом разговоре. Неудивительно, что Тилли краснела и пыталась сменить тему. Я впервые увидел на ее лице хоть какой-то цвет с момента ее появления.

– Мы забыли про письма. Как это все связано с угрозами? Почему их получаем мы с тобой, Синди, почему не Джеймс или остальные наши друзья?

– Очень хорошие вопросы, – заключил я, мы все были уже очень утомлены бесконечными догадками. – Пока у нас только длинный список сомнений. Надеюсь, что инспектор Лавбрук поможет нам в поиске ответов. Думаю, он скоро приедет.

– Знаете, вполне возможно, что это просто какая-то дурацкая шутка и кто-то пытается вас расстроить. – Белла попыталась вернуть разговору оптимизм. Почему-то, сам не знаю почему, эта мысль была столь же жестокой, сколь идея, что сестер и правда кто-то пытается убить.

– Я бы поняла, если бы письма приходили только мне, – проявила Тилли удивительную осознанность. – Но зачем кому-то пугать Синди?

В окно постучали, и в нем тут же появилось очередное знакомое лицо. Ричард Фэрбенкс и Люсинда еще совсем недавно были помолвлены. Я пока не знал, почему она отменила свадьбу. В голову проникла самая ленивая догадка, и я ухватился за первого подозреваемого. А что, если это был план мстительного жениха? А Тилли досталось прикрытия ради.

– Уходи, Ричард, – Люсинда встала с дивана, чтобы это прокричать, Перси вторил ей рыком. Нет ничего, что мой пес любил бы больше, чем возможность разозлиться без понятной для него самого причины. – Я уже все сказала. Не хочу больше тебя видеть!

Скорее всего, их разрыв объяснял, почему Люсинда была со мной столь любвеобильна. Если Ричард ее предал, ей явно хотелось заставить его ревновать.

Наш бывший одноклассник пытался просунуться в щель открытого окна.

– Слышал, ты получила новое письмо, милая. Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо.

Ее красивое лицо исказил гнев.

– У меня все лучше, чем хорошо, Ричард. Как только ты исчез из моей жизни, мир стал гораздо прекраснее.

Волосы Ричарда на самой макушке, совсем как в школе, напоминали гребень волны. Сейчас на нем, однако, был костюм явно подороже моей машины. Он всегда был очень умен и, как только окончил школу, заработал себе громкое имя патентом на какую-то особенную формулу пластика. Я в этом ничего не понимаю. Ричард был из тех людей, с которыми, как ни приятно было общаться, ты никогда до конца не понимаешь, нравится тебе человек или нет.

– Крошка, да ладно тебе, – совершил он еще попытку. – Поговори со мной, Сидни. Я жить без тебя не могу.

– Тогда не надо было путаться с другой! – Люсинда подлетела к окну. – Она тебе стихи писала, Ричард! Стихи о любви! А ты даже не додумался их от меня прятать! Ты жалок!

В этот момент за спиной нашего нового гостя появился Джеймс и схватил Ричарда за шею.

– Она же сказала, что не хочет тебя видеть! Или ты родной язык позабыл?

Когда громадный Джеймс потянул его назад, Ричард сначала пришел в ужас, но, оказавшись к нему лицом, нашел в себе смелость:

– Я не хочу драться, Джеймс.

– Тогда, будь добр, покинь двор моей сестры! После всего того, что я для тебя сделал, ты мог хотя бы оставить ее наконец в покое.

– Ты не дал мне договорить, дружище. – Ричард с очень довольным видом продемонстрировал свое остроумие: – Я не хочу с тобой драться, но буду, если ты встанешь у меня на пути.

Джеймс тут же его толкнул. Поставил обе ладони на идеально подогнанный по фигуре пиджак и пихнул со всей силы. Последующие события показались мне взрывом мины. Ричард полетел в изгородь миссис Эббот, и слава богу, нашей учительницы там не было, потому что выговором это все не закончилось бы.

– Ладно. Я уйду, – сказал поверженный кавалер, а затем крикнул в сторону дома: – Любовь моя, я буду недалеко, если понадоблюсь! – Тем самым заслужил еще один яростный взгляд от мужчины, который уже выставил его дураком. Ричард, поправляя лацканы мятого пиджака, ушел прочь.

Глава 6

Возвращение в Хёртвуд ощущалось так, будто я пропустил пару глав из середины очень трагичного романа. Я читал первые главы, в которых были обозначены персонажи и объяснены отношения между ними, – но затем сюжет скакнул на десять лет вперед, и я совсем не мог в нем разобраться.

Теперь, по крайней мере, стало ясно, почему Люсинда разорвала помолвку. Ричард всегда будто старался усидеть на двух стульях. В школе он вечно бегал за Люсиндой, но при этом бесстыдно флиртовал с ее кузиной (и моей хорошей подругой Додо, да и с любой другой девушкой при каждом подходящем случае).

Тилли отказывалась объяснять, что Джеймс имел в виду. Как бы мы ни расспрашивали, она не рассказала нам, что произошло в 1917-м. Взвинченные, мы с Беллой оставили сестер под зорким надзором Перси, а сами пошли в Хёртвуд-хаус.

Я с удивлением обнаружил, что сержанту Росситеру впервые был поручен патруль и он покинул свою деревянную будку у почты. У нашего местного бобби была лишь одна философия: все лица младше сорока лет явно задумывали что-то пакостное. Он всегда смотрел на меня как на главного подозреваемого в каждом деревенском преступлении, у которого еще не вышел срок действия.

– Я здесь всего на час! – закричал он, будто я предъявил ему какую-то претензию. – Какой-то шишкарь из Скотленд-Ярда потребовал показаться на патруле, но обеду в двенадцать по расписанию не помешает ничто! Моя Маргарет делает пирог с печенкой. Печеночный – мой любимый! – По его тону было ясно: пирог для него обладал как минимум такой же важностью, что и задание от «шишкаря из Скотленд-Ярда».

– Приятно знать, что вы столь серьезно относитесь к работе! – крикнул я ему в ответ.

Человеком он был замкнутым и, видимо, раньше не оставался лицом к лицу с сарказмом:

– Работаю я хорошо. У нас тут преступлений почти не бывает.

Я сдержался и не сказал ему, что другие деревни в Суррее тоже едва ли кишат преступниками. Белла зашагала быстрее, чтобы не рассмеяться над вечно озлобленным полицейским, и вот мы уже прошли паб и перекресток в центре деревни.

Я не мог приехать в Хёртвуд и не увидеться с отцом Беллы. Он был герцогом по титулу и во всех смыслах королем этого маленького, окруженного лесом мира. Всю мою молодость он был в жизни некой константой – будто присматривающий за нами с холма тотем. Если и существовал человек, который находился бы в курсе всего, что происходит в Хёртвуде, то это герцог. Было бы неправильно в одночасье вернуться без его ведома. Хотя стоило навестить его, просто потому что недавно герцог пережил удар.

– Ты же не влюблен в нее? – прямо спросила Белла, как только мы начали подниматься по крутому склону.

– Не знаю, что на это ответить. – Мне хотелось понять, с чего она вообще это спросила. – Если ты хочешь знать, почему я тогда выбрал тебя, а не Люсинду, то…

Она замотала головой, словно я повел себя как дурак, а когда доходило до дел сердечных, то дураком я обычно и был.

– Нет, я имела в виду, очарован ли ты ею, как все? По-моему, ты никогда не был о ней особенно высокого мнения.

Мне пришлось выбирать слова.

– Возможно, но не настолько, чтобы писать ей письма с угрозами? Это немножко другое.

– И все же любопытно! Большинство мужчин мгновенно ею очаровываются. Ее харизма будто всех гипнотизирует, но при этом она всегда была очертя голову влюблена в тебя, а ты даже на нее не смотрел… До сегодняшнего дня, по крайней мере.

Мне понравилась игривая искра в ее глазах. Приятно было знать, что моя подруга детства не сильно изменилась.

– Люсинда добрая, красивая и просто идеальная, но возможно, в этом-то и проблема. Идеал может быстро наскучить.

Я рассчитывал, что Белла продолжит меня дразнить, но ее лицо вдруг стало серьезным, и она сказала:

– Это доказывает, насколько люди разные…

– Хочешь сказать, что раз я смог в нее не влюбиться, то кто-то смог ее возненавидеть?

– Вроде того, да. Я пытаюсь представить, что у нее есть какой-то страшный секрет, который наконец-то всплывет на поверхность, хотя за всю жизнь я не замечала в ней ни капли подлости. Она и правда просто хороший человек, не понимаю, почему все это с ней происходит.

Подъем становился все круче, мы шли мимо заведений, которые закрылись, еще когда я сам жил в Хёртвуде. «Воробей», например, второе питейное заведение на вершине холма, которое в какой-то момент перешло в частную собственность. Магазин – и пекарня по совместительству – тоже закрылся. И с тех пор как его владельцы, семья Дэй, уехали обратно на родину в Уэльс, захочешь купить пинту пива или марку, придется ехать в городок побольше.

Когда мы шли мимо здания бывшего паба, я заметил, что из его дверей выходит мужчина примерно нашего возраста. Я ни разу его не видел, значит, местным он не был. Его щеку рассекал шрам, мне стало интересно, какие кошмары он пережил на войне. Хотя, может, он просто упал. Я улыбнулся, когда мы проходили мимо, и он серьезно кивнул мне в ответ.

– Признаюсь, – сказал я, возвращаясь к нашему разговору, – я всегда был уверен, что дикий интерес Люсинды ко мне связан только с тем, что я не отвечал ей взаимностью.

Взбираться вверх по холму было тяжело, Белла оступилась и врезалась в меня.

– Какой ты скромняшка. Неужели так тяжело поверить, что она была очарована загадочным и сладким мистером Мариусом Куином? Нет, конечно, куда там! Конечно, ее привлекала лишь недоступность!

– Притворюсь, что не слышал этого. – Я смог сохранить серьезное лицо, потому что не поднял взгляд с дороги под ногами. – Даже если б я не был без ума от другой девушки – не помню, кто это был, – Люсинде все доставалось слишком легко. Я ей не подходил.

Я чувствовал, что Белле хочется и дальше меня дразнить, но она сдержалась и слушала.

– Синди стоит только открыть рот, и окружающие уже влюбляются. Прости мне мою избирательность, но я не хочу слепо проваливаться в чьи-то чары.

Когда Белла ответила, мы шли мимо гигантского дома Тилли и Джеймса, и ее голос вдруг прозвучал особенно искренне:

– Мудрый ответ, очень в стиле Мариуса. Но у меня есть вопрос.

– Да?

– Да. – Она потянулась, чтобы заглянуть через вершину холма впереди, и вдруг расплылась в улыбке: – Вопрос такой… Сможешь ли ты и сейчас обогнать меня до ворот? – Она убежала еще до того, как я смог ответить.

И вот нам будто снова по девять лет: она снова на фут выше и бегает в два раза быстрее, а я снова так же закричал:

– Ты жульничаешь! Это нечестно!

Но, слава богу, к вершине я ее обогнал. Такого позора я бы не пережил. Стоило нам преодолеть пугающе крутой склон, впереди во всей красе показались ворота Хёртвуд-хауса. Черные решетки, увитые плющом и листвой, по обе стороны венчали золотые орлы. Ворота могли показаться страшными, но лет с пяти я мог пройти сквозь них без проблем, потому что подружился со стражей.

– Доброе утро, леди Изабелла! – Как только мы подошли ближе, из сторожки, пошатываясь, вышел мистер Уолкер. – И Мариус Куин! Сэр, неужели это и правда вы? – Он снял свою черно-золотую кепку и продемонстрировал спрятанную под ней лысину, которую он тут же начал чесать.

Мистер Уолкер всегда мне очень нравился, поэтому как только он – с большим трудом, к слову, – открыл ворота, я поспешил пожать ему руку.

– Правда-правда, Уолкер! А вы ни капельки не изменились!

Его щербатая улыбка вернула меня в детство.

– Я уже тогда бы таким старым? Как мило с вашей стороны! – Он подмигнул мне. Уверен, не будь он на посту, обязательно бы дал мне подзатыльник, так, по старой памяти. – Мы вас ждали! Как чудесно, что вы приехали. Все будут так рады вас увидеть!

– Даже Кэкстон? – отшутился я. Я всегда был врагом номер один для водителя семьи Монтегю, прямо с тех пор, как набрался смелости грозно зыркать на него в ответ. – Что-то все же здесь изменилось.

На это он лишь рассмеялся и жестом пригласил нас пройти. Как только я пересек ворота, по телу прокатилась необъяснимая волна электричества. Я словно вернулся домой. В деревне я ничего такого не чувствовал.

Хёртвуд-хаус стоял на равнине над деревней. Его земли когда-то принадлежали деревне, но какой-то дальний предок Беллы много лед назад срубил местные леса, чтобы отстроить с одной стороны роскошные сады и огромное поместье, а с другой – декоративный пруд. Мое самое любимое место прекрасного Хёртвуд-хауса – это вид прямо за воротами, когда поместье простирается перед тобой через газоны, словно миниатюрный город на горизонте.

Поместье было одним зданием, но на нем тут и там росли разные «украшения». Тут колокольня, там острый шпиль башни, окруженный тюдоровскими арками, вон крутые скаты крыш и огромные главы куполов – все мастерски сочетались с другими элементами британской архитектуры, придуманными за последние пять сотен лет. Хёртвуд-хаус походил на фейерверк, запертый в камне и кирпиче. Ему самому не было и ста лет, но в его красоте легко угадывалось влияние елизаветинских архитектурных гигантов.

Пока я вдыхал воздух аристократии и любовался головками подснежников, танцующих над идеальными газонами, Белла увидела в этом повод посмеяться надо мной.

– Прости! Просто я не смотрела на свой дом такими глазами… Никогда. Приятно увидеть в нем что-то новое.

– Попробуй не забывать, насколько тебе повезло, – восхищенно сказал я. – Удивительное место – будто сцена из полузабытого сна.

Мы зашагали по тропе, которая в детстве казалась мне бесконечной – такой она, конечно, не была, хотя для большинства людей подъездная дорожка длиной в милю явление необычное.

– Додо с недавних пор работает у нас в библиотеке, – объяснила Белла, и я тут же представил нашу школьную подругу, которая всегда была книжным червем, в окружении пыльных томиков. – Она нашла дневник моего предка, который занимался расширением первого Хёртвуд-хауса. Она прекрасно справляется с заброшенным на века архивом. Скоро покажу.

Мы ненадолго замолчали, и у меня появилась возможность вернуться к вопросам, которые мы с Беллой, начав дружить снова, так и не решались обсудить. Я постоянно хотел спросить, как дела у ее папы и почему мама не помогает с ним после удара. Хотел вежливо поинтересоваться, как поживают ее приятнейшие, но ленивые братья, чем они занимаются, пока она заботится о больном отце. На эти потенциальные вопросы она давала целый ряд потенциальных ответов. Но и вопросы, и ответы оставались в моей голове.

– Кэкстон! – позвала Белла, когда мы подошли к огромному зданию, которое когда-то было конюшнями, а сейчас служило гаражом. Оттуда выглянул ворчливый шофер, и про себя я взмолился, чтобы все люди Хёртвуда, которым я не нравлюсь, перестали быть такими эгоистами и переехали.

– Леди Изабелла, чем я могу вам помочь этим прекрасным утром? – вежливо отвечая своей работодательнице, он умудрялся враждебно сверлить меня глазами, пока она не видит.

– Съезди в деревню и забери сумку Мариуса из красной «Инвикты», припаркованной напротив дома Люсинды Хитон. Он останется с нами на пару дней.

– Да, мадам, конечно. – Он поклонился, и я почувствовал, насколько ему хотелось ударить меня в этом поклоне головой. Никогда не понимал, почему он меня так ненавидит.

К счастью, такое отношение ко мне в этом доме было исключением, коллеги были с Кэкстоном не согласны. Горничная Беллы Агнес являлась моей горячей поклонницей еще до того, как я стал писателем.

– Мальчик мой! – пропела она, как только я зашел в похожий на пещеру вестибюль. – Мариус, мы так рады, что ты приехал! Дом без тебя совсем не тот. Совсем!

Агнес пришла работать в Хёртвуд-хаус няней и каждые несколько лет меняла должности, в зависимости от того, где была нужнее.

– И я рад вас видеть. – Я протянул ей руку, но она ее проигнорировала и притянула меня в объятия, чуть отрывая от пола.

Она не была крупной женщиной даже в слоях юбок и подъюбников, но была обманчиво сильной, поэтому могла поднять меня, как пивовар поднимает бочки пива.

– Мы пришли к папе перед обедом. – Белла ничем не показала, что такое поведение горничной ее смущает. – Сомневаюсь, что к вечеру он сможет принимать гостей, так что я решила поспешить.

– Ну, мое разрешение сходить к его милости тебе не нужно. Я же королева ничего и звать меня никак! – Ее вибрирующий смех, который так хорошо мне запомнился, отразился от стен огромного помещения. В любом другом титулованном доме такое нахальство прислуги быстро бы пресекалось, но Агнес давно стала членом семьи.

Белла же просто хихикнула, и мы пошли к главной лестнице.

– Кто-то из твоих братьев дома? – спросил я на пролете второго этажа. Потолок там был расписан вручную, и, насколько помню, роспись делал архитектор первой постройки поместья, но, признаться честно, она с тем же успехом могла принадлежать авторству Беллы и ее братьев.

– Вроде бы да, – загадочно ответила она, но потом объяснилась: – Дом такой огромный, Мариус. Иногда я неделями не замечаю, что Джаспер снова укатил куда-то путешествовать. Хамфри обычно запирается в западной башне, а Кентон… – Она резко замолчала, потому что прямо перед нами, в дальнем конце арочного коридора, стоял ее младший брат.

Джаспер радостно замахал нам, казалось, он подойдет поболтать, но тот просто зашагал дальше. Я заметил, что Беллу смутило такое его поведение. Она всегда немного стыдилась братьев, но я настолько привык к их странностям, что ни на что не обижался.

– Его милость все еще живет там? – предположил я и зашагал в указанную сторону. Нам пришлось взобраться по короткой каменной лестнице к дубовой двери, выкрашенной в тревожный черный цвет, будто во времена чумы та должна была отпугивать посетителей.

– Наверное, мне стоит зайти первой и убедиться… – фраза Беллы оборвалась, она дернула тяжеленную дверь и нырнула в темноту.

С момента ее возвращения в мою жизнь я заметил несколько, как мне казалось, изменений в ее поведении. Вдруг из-за яркой и интересной личности начала проглядывать неуверенность.

Через пару секунд дверь распахнулась, Белла высунула голову и кивнула мне. По-моему, до того раза я ни разу не был в покоях герцога при нем. Иногда я забегал туда, прячась от его дочери в наших архисложных прятках, но делал я это без разрешения.

Я сделал один неуверенный шаг в комнату, и, когда глаза привыкли к темноте, на меня вдруг нахлынул необъяснимый страх.

– Долго же ты собирался.

Глава 7

У герцога был все тот же глубокий, звучный голос, но казалось, он теперь стоил больших усилий.

Мы находились в поместье девятнадцатого века, построенного по вкусам шестнадцатого, но спальня, казалось, была обустроена на манер времен таких древних, что я не смог бы даже определить на глаз. Стены были вырублены из камня, но смотрелись на удивление естественно, будто тысячелетиями формировались здесь слой за слоем. В каждом углу комнаты стояли резные зеленые человечки, прикрытые, где нужно, листочками, а между ними плелся каменный плющ. Главным источником света был высокий канделябр, который зажигали и тушили настолько бесчисленное количество раз, что воска на нем виднелось больше, чем металла. Помимо него комнату освещал лишь один ослепляющий луч солнца, бьющий через тяжелые, парчовые шторы. Я бы сказал, что комната выглядела как мастерская волшебника.

Я дошел до середины комнаты, остановился и ответил:

– Доброе утро, ваша милость. Я приехал в Хёртвуд только час назад. Сначала мы пошли к Люсинде, а потом сразу к вам.

Белла подтолкнула меня вперед, и сначала вместо человека, которого я ожидал увидеть, я смог разглядеть лишь внушительный холм под грузным одеялом.

– Я не про сегодня, парень. В страну ты вернулся давно, насколько я знаю.

Эта сцена напомнила мне мое первое посещение поместья, когда отец представил меня семейству Хёртвуд и родители настояли, что нам с Беллой нужно играть вместе.

– Ах, ну да… – выдавил я, придумывая подходящее оправдание. – Но…

Грудной смех перебил мой бубнеж, и я вышел на свет, чтобы наконец заглянуть в глаза дорогому сердцу человеку.

– Здравствуй, Мариус! Рад, что ты наконец здесь.

– Спустя столько лет, ваша милость!

Он снова рассмеялся:

– Слишком много лет.

Как-то я успел забыть, насколько отец Беллы великодушный человек. Герцог мне всегда нравился, но почему-то запомнилась не мягкая его сторона, а каким он был огромным и пугающим. Он попытался встать, и я увидел, насколько сложно ему это давалось. Правая рука его не слушалась, поэтому Белле пришлось лететь на помощь.

Герцог надел очки, чтобы посмотреть на меня.

– Ты же знаешь, что здесь тебе всегда рады, что бы ни случилось.

– Я на меньшее и не рассчитывал.

– Мы оба знаем, что тут ты лукавишь. – Он не купился на мою ложь. – Ты много лет как вернулся в Британию, а в Хёртвуд и нога не ступила. Даже за вещами не возвращался и к матери не заезжал.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь решить, стоит ли мне вообще объясняться.

– По приезде в Лондон я сразу продал свой первый роман, и мама переехала ко мне. У меня большая квартира, было бы грубо не пригласить ее жить со мной.

– Нет, мать переехала к тебе, потому что знала, что в Хёртвуд ты приезжать не будешь. Можешь обманывать себя, но обманывать меня не получится, парень.

Я решил, что соглашусь с этим и даже не буду пытаться спорить. Казалось, он понимал мою душу лучше меня самого.

Белла, которую очень веселила проницательность отца, отодвинула шторы по обе стороны кровати, чтобы лучше было видно комнату. Залитая солнечным светом, спальня не стала менее загадочной и, как все другие комнаты, которые мы прошли по пути, была наполнена крошечными, уникальными и давно забытыми воспоминаниями. В одном углу комнаты была ниша, где стояла римская статуя, а на противоположной стене висел портрет радостной женщины в траурной одежде. Я будто просматривал коробку со старыми сувенирами.

– Подойди. Что же тебя заманило в деревню? И почему ты ходил к нашей дрожащей мисс Хитон?

Белла, стоящая напротив, посмотрела на меня, видимо, уступая право ответить.

– Она получила несколько писем с угрозами. И ее двоюродная сестра Тилли тоже. Они обе очень напуганы.

Я присел в кресло, явно когда-то принадлежавшее Людовику XVI, у кровати и заметил, что игривость пропала с лица герцога.

– Бедняжки. Что было в письмах?

Белла, отвечая, подошла к нам:

– В первом письме были лишь общие угрозы, а во втором, сегодняшнем, упомянут 1917 год. Мы надеялись, может, ты сможешь объяснить, что такого тогда случилось.

Герцог молчал, поэтому снова заговорил я:

– Кажется, дело будет запутанное. – Обсуждать угрозы и потенциальное убийство было сильно проще, чем обсуждать собственную жизнь. Не знаю, что это обо мне говорит. – Если бы и Джеймсу угрожали, было бы понятнее. Он всегда умудрялся найти себе врага, да и сестра его не самый простой человек в общении. Но вот кому могла не угодить Люсинда?

Герцог откашлялся, обдумывая наш рассказ.

– Их отцы были теми еще прохвостами. Плохо обращались со своими арендаторами, но в тот год я не помню ничего особенно подлого. – Он, задумавшись, втянул щеки. – Возможно, это как-то связано с войной. Повспоминайте парней на год старше вас. Если кого-то призвали в 1917-м и у него имелся скандал с Хитонами, то он может стать подозреваемым. Том – отец Джеймса и Тилли – унаследовал все деньги семьи. Его брат, Грэнвилл, был злодеем без настоящей власти, но они тогда работали на пункт призывников. Они и еще несколько их прихвостней отвечали за отбор молодежи на войну. Я пытался предостеречь их от нескольких спорных решений, но ничего не получилось.

Он не сказал ничего конкретного, так что я стал допрашивать дальше:

– Это очень интересно, но помните ли вы какие-то конкретные скандалы или соперничество? Тогда вы знали обо всем, что происходило в деревне. Да и сейчас, наверное, тоже.

– От герцога Хёртвуда ни у кого нет секретов. – Белла стояла за моей спиной и, говоря, немного наклонилась вперед. – Меня это жутко бесило каждый раз, когда я проказничала в школе.

Пока она говорила, я видел, что ее отец перебирает в голове воспоминания в поисках чего-то полезного.

– В школе… – Эти слова что-то в нем разожгли, и он принялся рассказывать: – Тогда в ваш класс пришел новый мальчик. Его быстро призвали, но Тилли он очень нравился.

– Да, Люсинда его упоминала. Кейн, кажется? Я его почти не помню, – ответил я, и настала моя очередь рыться в памяти.

– Его отец служил в банке в Гилфорде, мы с ним сотрудничали. Он по-прежнему живет где-то недалеко.

– Себастьян! – вдруг объявила Белла, а затем уже мягче добавила: – Парня звали Себастьян Кейн.

– Точно, милая! – Герцог снова как-то померк. – У Тилли с Себастьяном что-то закрутилось, родителям пришлось вмешаться. Я не знаю, что именно произошло, но парень это тяжело пережил.

– Странно, – пробубнил я под нос, пытаясь впихнуть сказанное в свои воспоминания о выпускном классе. – Я ничего этого не помню. Мне казалось, что Тилли тогда была влюблена в Ричарда.

Герцог заерзал из стороны в сторону, пытаясь устроиться поудобнее.

– Я удивлен, что ты его не помнишь, Мариус. Себастьян же явно был в Олдершоте во время твоей военподготовки.

– Ах, господи, конечно! Рядовой Кейн! Я помню его! Скромный такой парнишка. Мало общался с остальными призывниками, и в итоге его распределили в другой взвод. После переброски во Францию я его не видел, – почему-то в этот момент я услышал в голосе молодого себя, будто именно так я разговаривал в свои армейские деньки.

У Беллы нашлось замечание сильно полезнее моего:

– Его имя высечено на военном памятнике в центре деревни. Если я правильно помню, он погиб при битве на Лисе.

– Это был апрель 1918-го. Бедный парень. – Новость расстроила меня сильнее, чем я ожидал. – На Лисе устроили кровавое побоище. Хотя это можно сказать про каждую битву.

Расстроенная Белла села рядом и заговорила снова:

– На этом памятнике тридцать семь имен. Я постоянно хожу мимо него, но не вспоминала про Себастьяна с того момента, как он ушел из нашего класса. Неправильно это как-то.

Я подал ей руку поддержки, она сжала мою ладонь, и на комнату опустилась тишина.

Меня всегда восхищало, насколько глубоко герцог погружен в дела деревни. Когда мы были в школе, он раз в неделю приезжал, чтобы поговорить с учениками на разные темы, которые его интересовали. Он знал каждого по имени и входил в приходской совет. Неудивительно, что он лучше помнил наших одноклассников, но все равно стало как-то стыдно.

– Нет причин полагать, что эти письма как-то связаны с Себастьяном, – предупредил он нас. – Попробуйте узнать, что там происходило, но будьте осторожны. Тилли всегда была фаталисткой, не дай бог, еще решит, что во всем виновата только она.

Герцог произнес это так решительно, что казалось, наша беседа закончена. Но его выражение лица смягчилось, словно он хотел сказать что-то еще:

– Знаешь, Мариус, а я ведь прочел твой роман.

– Я не знал, но Белла упоминала, что подарила экземпляры книги всем членам семьи. – Я боялся спрашивать, что он подумал об истории, но герцог меня опередил:

– Очень увлекательно, не оторваться. Хотя все было такое неправдоподобное. Люди в реальной жизни не ведут себя, как герои детективов, но, думается мне, нужно не быть к ним уж слишком придирчивым.

– Я рад, что вам понравилось, – сказал я, хотя не был уверен, понравилось ему или нет.

– Я прочитал все за один присест. Но, как видишь, «присесты» у меня теперь неприлично долгие. – Он хохотнул. – Я всегда считал себя человеком проницательным, но ты в конце меня подловил.

– Спасибо, ваша милость. Я так пока и не понял, как читателю приятнее: разгадать виновника или удивиться.

– Могу сказать лишь за себя, – начал герцог, и лицо у него было очень радостное, я бы мог болтать с ним часами, – мне нравится гадать до конца.

– Тогда вам понравится моя следующая книга.

– Ах, какая наглая самореклама! Все, ступай. – Герцог рассмеялся и замахал рукой.

Белла ушла вперед, но я не смог удержаться и на выходе, у самой двери, сказал:

– Был рад вас увидеть, дорогой друг.

– И я тебя, мой мальчик, – ответил герцог, вдруг ставший серьезным. – И, пожалуйста, будь так любезен, женись на моей дочери. Я на дух не переношу образец мужчины, с которым она связалась. Клянусь, у меня от него крапивница.

Белла уже ушла, к счастью, но щеки мои все равно вспыхнули:

– Боюсь, этот шанс упущен.

– Пф! – Он снова махнул рукой. Я и не помнил, что он был таким выразительным человеком. Возможно, теперь, когда одна сторона его тела была ограничена в движении, вторая компенсировала. – Ерунда полнейшая! Никто не винит тебя за то, что случилось до войны. Ты был ребенком.

Я прикусил губу, жалея, что все далеко не так просто, как ему кажется.

– Вы бы стали лучшим тестем, ваша милость. Можете все равно называть меня сыном, если вас это порадует.

Он мрачно засмеялся.

– Сыновей мне хватает, спасибо! Внуков вот маловато, но это уже другой разговор.

Я зачем-то отдал старому шутнику честь и вышел за дверь под его хриплое прощание.

– Он сидит в спальне целыми днями? – спросил я его единственную дочь, которая ждала меня у лестницы.

– Грустно, но да, хотя мог бы и выходить. У нас есть инвалидное кресло, слуги могут поднимать и спускать его в любой момент. Он, может, и кажется прежним радостным великаном, но он уже совсем не тот человек, которого ты знал. Папа этого не показывает, но душой он сломлен больше, чем телом. Я живу с ним не чтобы заботиться о физическом здоровье. Моя задача – заставить его держаться за жизнь до последнего.

Внутри растеклось сочувствие, и я наконец понял, зачем она до сих пор живет дома.

– Никому другому это не доверишь?

– Братья помогают иногда, но они не самые лучшие собеседники. – Стоически улыбнувшись, она отвернулась и начала спускаться по лестнице. Ее голос долетал до меня через плечо, и я понял, что ей проще было сменить тему: – Они так преданы своим увлечениям, что ни о чем просто не умеют разговаривать. Джаспер живет аэропланами. Хамфри планирует стать изобретателем, а чем сейчас занимается Кентон – я без понятия. Он иногда месяцами не заезжает, а матушка…

Я подошел к ней на последнюю ступень лестницы и, так как Белла, видимо, не желала заканчивать свое предложение, решил, что сказать надо что-то радостное:

– Моя тетушка Элль не может ходить с семи лет. – Едва ли радостный факт, но вы потерпите. – Она переболела полиомиелитом. – Вот-вот все станет радостнее. – И все же она ведет жизнь поактивнее многих. – Обещал же! – Она прочла книг больше, чем некоторые библиотекари, видит жизнь светлее, чем самый убежденный монах, никогда не упускает шанс попробовать новое увлечение или занятие. Я постоянно благодарю вселенную, что смог увернуться от каждой бомбы и гранаты и вернулся целый, а Элль говорит, что даже будь она олимпийским бегуном, ее жизнь не была бы лучше, чем сейчас.

Грусть на лице Беллы сообщила мне, что развеселить подругу будет непросто.

– Спасибо, Мариус. Ты очень мил, и если у тебя есть идеи, как стащить моего мула-отца из спальни, я буду очень благодарна их услышать.

– Надену свои очки для думания и приступлю.

В те дни ее улыбка часто была грустной. Я видел прежнюю Беллу, лишь когда мы говорили о деле. Не буду говорить ничего вроде «вот бы люди умирали почаще», но расследования и правда помогали ей ненадолго забыть о проблемах.

– Мне скоро придется вернуться, – сказала она. – На выходных с ним будут братья, но я должна хоть изредка пытаться вытащить его из кровати. Если хочешь пообедать, сходи на кухню. Чувствуй себя как дома, как и в детстве.

– То есть не чувствуй, – отшутился я, на что она заслуженно закатила глаза.

– Ты меня понял. – Она поскакала вверх по лестнице обратно в одинокую пещеру отца, а мне пришлось исследовать дворец без его принцессы.

Глава 8

Можно было бы дни напролет шастать по этому старому дому и не соскучиться. Я отыскал наши старые места для пряток и лазы, которые в детстве знал как свои пять пальцев, спустился к слугам, которые были свидетелями этих проказ (но никогда не выдавали нас). Для меня развернули целый пир, пришли поздороваться несколько знакомых лиц. Я так и не увидел лишь маму Беллы, и оставалось с нетерпением предвкушать – или бояться – этой встречи.

Я ушел из поместья Хёртвуд-хаус, жалея, что не взял с собой Перси. Он обычно прекрасный компаньон, если прогулка планируется не больше мили и предпочтительнее вниз по склону. В прошлом году дядя попытался привить нашему любимому пушку привычку гулять и выполнять команды, но любые уговоры оказались безнадежны, и нам пришлось признать, что он умеет невероятно талантливо нас игнорировать.

К моему возвращению в деревню сержант Росситер отошел на обед. Я забрал Перси из дома Люсинды и был рад узнать, что обе сестры оставались в порядке. Люсинда спала на втором этаже, а Тилли сидела у радиоприемника. Казалось неправильным оставлять их одних, но Тилли пообещала не разлучаться с кузиной, что хорошо… Или чрезвычайно плохо, потому что угрозы-то получили они обе и было бы легко разделаться с ними за один подход.

Когда я проходил мимо «Головы Герцога», несколько прожженных пьянчуг выкрикнули мое имя.

– Наш знаменитый автор детективов вернулся! – Джеб Пэйтон, второй сосед Люсинды, поднял за меня бокал. Когда я был ребенком, он выглядел лет на семьдесят пять и будто ни капли не постарел.

– А я больше по Кармайну Фортескью, – сказал его дружок по скамейке перед пабом, и я мог бы ответить грубостью, но мое внимание привлек кое-кто поинтереснее. У памятника с книгой на коленках сидела моя дорогая подруга Дороти Лайл.

– Мариус? – прошептала она, а затем закричала: – Мариус! Это и правда ты! Я была уверена, что ты больше сюда не вернешься! Когда я услышала, что ты здесь, я…

Будто не веря своим глазам, она заключила меня в объятия.

– Я рад тебя видеть, Додо. Прости, что так долго не приезжал.

Она отстранилась, чтобы заглянуть мне в лицо, все еще не понимая, правда ли я стою перед ней.

– Очень долго. И ты знаешь, как я по тебе скучала.

– Я могу лишь снова извиниться. Стоило пригласить тебя в Лондон. Я был занят последние годы, но, поверь, часто думал о тебе.

Одевалась она все так же эксцентрично: на ней было хлопковое платье в горошек под плотно облегающим корсетом, который большинство современных женщин нашли бы нечеловечным (и по справедливости). Ее светлые волосы лежали в идеальных кудрях, а правую щеку украшало родимое пятно винного цвета в форме сердечка. Она была похожа на героиню трагичных романов Томаса Гарди, но при этом оставалась душой нашей компании друзей, и, видимо, это не изменилось.

– Не думал ты обо мне, – сказала она и улыбнулась еще шире. – Ты был занят путешествиями по Европе и победами в литературных премиях.

Я хмыкнул:

– Премии – в единственном числе. И всего лишь от Ассоциации детективных авторов Центрального Суррея. Моя книга не была лучшей даже просто в Суррее, только в центральной его части.

Она не приняла мою правду, лишь взяла под руку и повела прогуляться вдоль крошечного кольца дороги. Перси шел за нами, очевидно, возмущаясь, что его обделили вниманием.

– Я прочла твою книгу, Мариус. Она прекрасна. Я влюбилась в каждую страницу, а когда закончила, вернулась к началу и принялась читать второй раз.

– Ты взялась из вежливости, потому что Белла ее тебе подарила? – Я знал, что наша общая подруга купила двадцать экземпляров моей книги для друзей и семьи, но кто именно их получил, я не знал.

Додо ударила меня по руке, чтобы привести в чувство.

– Нет же! Я купила ее сама, и книга стоила каждого пенни.

В паузах между нашими фразами раздавались радостные выкрики посетителей паба. Кто-то кричал: «Отличная машина, Мариус!», а кто-то: «Может, махнем в отпуск в Лондон? Что думаете?»

– А как твои дела? – спросил я подругу, когда шум стих. – Ты сама продолжила писать после школы?

Ее выражение лица оставалось все таким же радостным, но я почувствовал, что Додо предпочла бы не отвечать.

– Я старалась, но поняла, что после ухода парней на войну вокруг не осталось вдохновения.

И тут я сказал то, что не говорил еще никогда, и, без сомнения, другие авторы локти кусают, когда такое говорят. Я предложил прочитать ее работы.

– Если хочешь, могу посмотреть твой материал. Я бы с радостью. Кто знает, может, мой издатель заинтересуется.

Ее челюсть тут же упала.

– Боже, Мариус, ты серьезно?

– Серьезно, конечно. – Я был губкой и впитывал каждую ее эмоцию. – Это была бы просто ответная услуга. Если б не ты, я бы никогда не стал писателем.

– Ты о чем… – Прежде чем она успела договорить, ее брат Нэд высунул голову из окна почты выше на холме и позвал ее обедать.

– Додо, шевелись! – крикнул стеснительный почтальон. – Мама говорит, запеканка скоро остынет.

– Прости, Мариус. Мне пора. Поговорим потом!

Она убежала, не дождавшись от меня согласия. В деревне невозможно было никого избегать, и я был уверен, что мы еще увидимся. Когда Додо исчезла за дверью своего дома, я поднял глаза и осознал, что все это время стоял у военного памятника, возведенного на маленьком клочке травы напротив паба.

Я прочел имена тридцати семи мужчин, которые ушли из деревни на войну, но не вернулись. Всего тогда в Хёртвуде жило около сотни мужчин. Я бы и сам мог написать целый список друзей и коллег, которые так и не увидели Британию снова. Я нашел Себастьяна Кейна и еще несколько более знакомых имен. В глаза тут же бросились Монтегю и Фэрбенксы, старший брат Додо Малькольм тоже был здесь. Оба сына сержанта Росситера погибли и мой троюродный брат, который вырос в деревне, вот буквально за углом. Такие памятники возводили, чтобы мы никогда не забыли ужас войны, но я и так никогда бы не забыл.

«В честь благословения божьего и памяти мужчин Хёртвуда, которые отдали свои жизни за страну в 1914–1918 годах», – гласила надпись на памятнике, и на мгновение я задумался об огромной жертве своей страны.

Перси, очевидно, хорошо покормили Хитоны, а то бы он уже начал жаловаться, что вместо приготовления обеда я завис перед памятником. Я подумал, может, стоит зайти в паб и послушать сплетни, но гости «Герцога» только бы разбаловали мою собаку сильнее.

– Жаль, что ты, – сказал я своему верному другу, – такой хороший актер. – Он помахал хвостом и быстрее зашевелил лапками по Хауторн-роуд, прямиком к моему дому детства. – Да. Ты мастерски убеждаешь людей, что не ел сто лет и заслужил угощение.

Пес коротко и бесстыдно гавкнул в согласие, я ускорил шаг, чтобы успеть домой к вкусному обеду, который явно уже готовил дядя Стэн. Ну, план был такой, но у Перси возник собственный. Мы не дошли пару домов до дома номер семь, когда он вдруг повернул и подошел к зданию, к которому у меня не было причин подходить ни разу в жизни. Раньше оно принадлежало семье валлийцев, которые держали магазин, но с их отъезда пустовало. Только, судя по свежей краске и красивому черному «Сингеру Джуниор 8», припаркованному у дороги, кто-то его купил.

Перси подбежал к двери и уселся на коврике.

– Я понимаю, что ты здесь впервые, песик, но это не наш дом.

Перси посмотрел мне в глаза, но ничего не сказал. Он был собакой.

– Можешь хоть весь день здесь просидеть, это не поможет. – Я привык проигрывать споры с Перси и не стал бы продолжать, но пес начал настойчиво завывать. – Перестань! Я хочу домой на обед. Мне неинтересно, что готовят за этой дверью. Все, я ухожу.

С этими словами я пошел дальше по дороге… Сделав шагов десять, я остановился и начал ждать дальнейших действий Перси. Он так и не появился рядом, поэтому я решил понаблюдать за ним из-за колючего куста и увидел, что Перси продолжает сидеть на крыльце в ожидании моего возвращения. Он, бесспорно, очень умное создание и знает, как получить желаемое, но такое поведение было крайне необычным. Даже для него.

Я быстро сдался и вернулся к дому номер двенадцать.

– Ладно, чего ты хочешь?

В ответ он очень грустно на меня посмотрел – частый его ответ на любой вопрос, но так ко мне и не подошел.

– Ну все, Перси. Даже не знаю, что еще я могу… – Я приготовился потянуть его прочь за ошейник, но заметил, что входная дверь чуть приоткрыта. Очень наблюдательная собака. Я заглянул внутрь, и Перси тут же протиснулся мимо меня в поисках того, что манило его нос.

– Здравствуйте! – сказал я и шагнул в светлый коридор. Обстановка была очень современной для Хёртвуда: на стенах висели репродукции картин, которые были написаны меньше пятидесяти лет назад – очень, повторюсь, современно для Хёртвуда. – Простите за беспокойство, но у вас дверь открыта, и мой пес забежал в дом. Я за ним и тут же уйду.

Я знал, что мне не ответят. По пустому дому иногда сразу понятно, что ты в нем один. Слова стройным эхом возвращались без ответа, но я шел дальше по коридору на всякий случай с виноватым видом.

Перси вошел в первую же комнату по левую сторону. Это была маленькая гостиная, и в камине еще тлел утренний огонь. На столике стоял поднос с грязной чайной чашкой, и я понял, что чувствовала Златовласка – особа с огромным опытом взлома чужих жилищ – в свой первый раз в медвежьем доме.

Собака вышла обратно в коридор и пробежала глубже, а я так и не успел его поймать.

– Перси, вернись! Арестуют потом меня, а не тебя! Нам пора.

Перси прошел на кухню, но там нас не ждал запеченный кусок мяса в духовке. Все-таки впервые в жизни мой мудрый пес думал не о собственном желудке. Вместо этого он нашел тело моего ровесника с невероятно широкими плечами и тяжелым взглядом, пусть и пустым, но все еще устремленным прямо на меня. Даже после его смерти янтарные глаза Джеймса Хитона поразительно блестели.

Обнаружив его распростертым на круглом столе красного дерева, я невольно почувствовал себя виноватым. Не за то, что его убили, – я бы не смог спасти его жизнь, я ведь даже не знал, что она была в опасности. Нет, мне стало грустно, что когда-то мы были друзьями. Близкими друзьями. Но просто выкинули эту дружбу. В тот момент эта мысль была пущей мелочью, но, подходя ближе, чтобы убедиться, что он мертв, я думал только об этом.

Пульса не было, он не дышал, но крови на теле я не приметил. Джеймс не посинел, как часто бывает с отравленными героями в книгах, так что я предположил, что на груди у него есть рана, которую я просто не видел. Маленькая алая лужица под столом подтверждала эту теорию, остальную кровь, видимо, впитала одежда.

Его голова была развернута в сторону двери, и что-то осталось в нем слишком идеальное. Идеально уложенные темные волосы, идеально выбритые утром щеки. Он скорее был похож на скульптуру, чем на настоящего человека. Комната тоже была удивительно прибранной, лишь перевернутый стул, разбитая тарелка и несколько красных пятен на линолеуме у задней двери ломали идиллию.

Я подумал, может, стоит обыскать его тело и дом в поисках улик, но теперь в расследование придется подключить полицию, а они уже осмотрят тут все, и не хотелось усложнять им работу. Я схватил Перси за воротник, чтобы вывести его из дома, и вдруг заметил два письма на коврике у двери. Они были запечатаны, но я уже знал, что внутри.