Kitobni o'qish: «Автобиография Бенджамина Франклина»

І. Родословная и ранняя молодость в Бостоне

Твифорд¹, хорепископ святого Асафа, 1771 год.

Дорогой сын! Мне всегда было интересно получать даже маленькие весточки о моих предках. Возможно, ты помнишь, как я разыскивал оставшихся в живых своих родственников, когда ты был со мной в Англии, и то путешествие, в которое я отправился с этой целью. Представляя, что многие из неизвестных тебе обстоятельств моей жизни могут стать так же интересными и, ожидая неделю наслаждения непрерывным досугом на пенсии в стране моего нынешнего пристанища, я сажусь за рассказ о них. К этому меня побуждают и другие причины. Пройдя путь из бедности и тьмы, в которых я родился и вырос, к какому-никакому богатству и влиянию, я завоевал хорошую репутацию в мире, а также продвинулся так далеко на жизненном пути благодаря большой удаче и использованным мною подручным средствам, – слава Богу, все это замечательно сработало – надеюсь, что потомкам пригодятся мои советы, ведь они, вероятно, могут однажды оказаться в похожей ситуации, следовательно, смогут ими воспользоваться.

Когда думаю об удаче, побуждавшей меня иногда говорить, что если бы у меня был выбор, то я бы не отказался прожить свою жизнь еще раз и просил бы только об исправлении во втором ее издании некоторых ошибок первоисточника. А так можно было бы, кроме корректирования ошибок, заменить некоторые несчастные случаи и события на более благоприятные. Но если бы мне в таких изменениях отказали, я бы все равно принял предложение. Следовательно, принимая во внимание, что такое повторение мне не предстоит, наиболее вероятная возможность прожить свою жизнь еще раз есть у меня по воспоминаниям, а чтобы сделать эти воспоминания более живыми и максимально долговечными, я должен их записать.

Также я буду потворствовать такой характерной для старого человека склонности говорить о себе и своем прошлом и не буду надоедать тем, кто чувствовал бы себя обязанным выслушивать меня из уважения к моему преклонному возрасту. А так у желающих будет выбор: читать или нет. И последнее (я должен признаться в этом, ведь моим возражениям никто все равно не поверит), наверное, я должен основательно удовлетворить свое тщеславие². Действительно, как только я вижу или слышу слова «Без всякого умысла на хвастовство, должен сказать…», как сразу за этим следуют какие-то тщеславные слова. Большинство людей ненавидят тщеславие в других, даже если обладают им сами; но я даю ему справедливую оценку, где бы я ни сталкивался с ним, будучи убежденным, что оно зачастую может быть полезным для человека, обладающего им, и его окружения; а следовательно, во многих случаях, не было бы слишком абсурдным поблагодарить Бога за свое тщеславие вместе с другими преимуществами нашей жизни.

А теперь, благодаря Богу, я хотел бы со всем смирением признать, что обязан своим счастьем Его хорошему провидению, которое привело меня к моим достижениям и успехам. Вера в это пробуждает во мне надежду (хотя я не должен позволять себе этого), что такая же благодать будет сопровождать меня, умножая это счастье, или даст возможность мне пройти через роковые неудачи, которые могут втретиться мне так же, как и другим; будущая судьба известна только Ему одному, в его воле благословить нам даже наши страдания.

Заметки одного моего дяди (который имел такой же интерес к сбору наших семейных историй), попавшие однажды в мои руки, помогли получить информацию относительно наших предков. Из этих записок я узнал, что наша семья жила в том же городке Эктон в Нортгемптоншире, в течение трехсот лет, а может, и больше – он не знал (возможно, еще с тех пор, когда имя Франклин, которым ранее называли класс людей³, начали брать себе в качестве фамилии, как только фамилии начали использоваться во всем королевстве), на фригольд размером около 30 акров, занимаясь кузнечным делом, традиция которого продолжилась в нашей семье до его дней: старший сын всегда учился этому делу; данная традиция передавалась старшим сыновьям и дошла до него и моего отца. Когда я просмотрел регистрационные книги в Эктоне, то нашел записи только от 1555 года об их днях рождения, свадеб и похорон, никаких записей о предыдущем периоде в том приходе не было. Из того реестра я узнал, что был младшим сыном младшего из сыновей на пять поколений назад. Мой дед Томас, родился в 1598 году, жил в Эктоне пока не стал старым для ведения бизнеса, и ушел жить к своему сыну Джону, красильщику из Барбери, находящегося в Оксфордшире, у него мой отец работал подмастерьем. Там умер и похоронен мой дед. Мы видели его могилу в 1758 году. Его старший сын Томас жил в доме в Эктоне и оставил его вместе с землей своему единственному ребенку – дочери, которая со своим мужем Фишером из Веллингборо продала его мистеру Истеду, настоящем хозяину того имения. У моего деда было четыре сына, которые достигли зрелого возраста: Томас, Джон, Бенджамин и Иосия. Я расскажу тебе о них все, что известно из моих бумаг, и если они не потеряются в мое отсутствие, ты найдешь в них еще больше подробностей.

Томаса отец воспитывал кузнецом; но, будучи толковым и способным к обучению (такими были все мои братья), он под влиянием эсквайра Палмера, тогда первого джентльмена в приходе, захотел посвятить себя делу писаря, стать значительным лицом в своей округе. Он был главным двигателем всех патриотически настроенных начинаний в стране, города Нортгемптона и его родного города, со многими инстанциями которого он был связан; ему во многом помогал и опекал тогдашний лорд Галифакс. Он умер 6 января 1702 года по старому стилю⁴, всего за четыре года до дня моего рождения. Рассказы некоторых стариков из Эктона, описывавших его жизнь и характер, вспоминаются мне и поражают своей экстраординарностью, поскольку так все похоже на то, что вы знаете обо мне. «Если бы он умер в тот же день, – сказали бы вы, – можно было бы говорить о переселении душ».

Джон обучился красильному делу, как мне кажется, стал красильщиком шерсти. Бенжамин обучился красить шелк, он служил подмастерьем в Лондоне, был остроумным человеком. Я хорошо его помню, ведь когда я был мальчиком, он приезжал к отцу в Бостон и жил несколько лет в нашем доме. Он дожил до почтенного возраста. Его внук, Самюэль Франклин, живет теперь в Бостоне. Он оставил после себя два тома своей собственной поэзии, состоящей из коротких оказийних стихов, адресованных друзьям и знакомым, один такой образец прислали мне⁵. Он придумал собственный метод стенографии, которому обучил и меня. Однако, не имея возможности практиковаться, я все забыл. Меня назвали в честь этого дяди, поскольку мой отец был особенно расположен к нему. Он был очень набожным, часто ходил на проповеди лучших проповедников, которые записывал своим методом стенографии: таких записных книжек у него было много. Он также интересовался политикой, вероятно, даже слишком, как для его положения. Недавно в Лондоне в мои руки попала собранная им коллекция памфлетов, посвященных государственной политике – с 1641 по 1717 год многих томов, как видно из нумерации, не хватает, но осталось все же восемь больших фолиантов и двадцать четыре малых фолианта. Их нашел букинист и, зная меня по моим у него покупкам, отдал их мне. Мне кажется, мой дядя оставил их здесь, когда отправился в Америку, то есть примерно 50 лет назад. Там есть много его пометок на полях.

Наша необразованная семья жила в ранней Реформации, и продолжила при протестантах во время правления королевы Марии, иногда подвергаясь опасности из-за своего упорного противостояния папизму. У них была английская Библия и, чтобы скрыть и обезопасить ее, они прикрепляли ее открытой при помощи лент снизу посередине сиденья низенького резного табурета. Когда мой пра-пра-прадедушка читал ее своей семье, он переворачивал табурет себе на колени и листал страницы под лентами, крепившими Книгу. Кто-то из детей стоял в дверях, чтобы заблаговременно заметить появление церковного чиновника, бывшего членом духовного суда. В таком случае табурет переворачивали назад на ножки, и Библия оставалась в тайнике. Эту историю мне рассказал дядя Бенджамин. Моя семья оставалась в приходе Англиканской церкви до конца правления Чарльза II, когда некоторые священники, изгнанные за непринадлежность к государственной церкви, основали монастыри⁶ в Нортгемптоншире. Бенджамин и Иосия пристали к ним и остались с ними до конца своей жизни, а остальные семьи оставалась при епископской церкви.

Иосия, мой отец, женился в юности и перевез свою жену вместе с тремя детьми в Новую Англию где-то в 1682 году. Запрещенные законом собрания нонконформистов, на которые часто совершали нападения, заставили некоторых уважаемых людей из его окружения переехать в другую страну, где они надеялись наслаждаться свободой вероисповедания, его самого они со временем убедили сделать то же самое. Его жена родила там ему еще четверых детей, а вторая родила еще десять. Всего у него было семнадцать детей. Я помню, как тринадцать из них сидели все вместе за его столом, все они выросли мужчинами и женщинами и поженились. Я родился в Бостоне, в Новой Англии⁷ и был младшим сыном и третьим младшим ребенком. Моя мать – вторая жена Иосия, Авия Фолгер, дочь Питера Фолгера, одна из первых поселенок Новой Англии, почетное упоминание о которой сделано Коттоном Матером⁸ в его церковной истории этой страны «Magnalia Christi Americana», то есть «Набожный, обученный англичанин», если мне не изменяет память. Я слышал, что он писал время от времени различные маленькие произведения, но только одно из них было напечатано, его я увидел много лет спустя. Его строки о том времени и людях той эпохи были написаны в 1675 году и адресовались людям, находившимся в правительстве. Он писал о свободе совести и о баптистах, квакерах и других сектантах, подвергавшихся преследованиям; описывал индийские войны и другие страдания, постигшие страну, как плату за преследования и решение Бога наказать за такой большой грех. Своими строками он призвал отменить эти немилосердные законы. В общем, они показались мне созданными с большой долей простоты и мужской свободы. Я помню шесть заключительных строк, хотя две первые строфы я забыл; но они были о том, что его призывы продиктованы доброй волей, и, следовательно, он является их автором.

 
Потому что всем сердцем своим ненавижу
Быть клеветником,
Вот вам мое имя —
Я из Шернбурнтауна, где теперь живу
Без обид, мой настоящий друг,
Я Питер Фольгъер.
 

Мои братья все пошли в подмастерья к разным ремесленникам. Меня в восемь лет отправили в граммтическую школу, поскольку отец собирался посвятить меня в качестве десятого⁹ из своих сыновей службе в церкви. Моя ранняя готовность научиться читать (я, наверное, научился очень рано, и не помню времена, когда не умел читать) и мнение его друзей, что из меня должен получиться хороший ученик, подтолкнули его к этой идее относительно меня. Так же думал и мой дядя Бенджамин. Он предложил отдать мне все его томики со скорописью церемоний, я думаю, про запас¹⁰.

Я продолжал обучение, хотя в грамматической школе пробыл больше года. В течение этого времени я постепенно продвинулся от среднего ученика своего класса в лучшие ученики, поэтому позже меня перевели в следующий класс, чтобы я с остальными учениками пошел в конце года в третий класс. Но мой отец, учитывая стоимость образования в колледже и имея такую большую семью, не мог платить, а учитывая посредственную жизнь, какую имели многие образованные люди (так объяснил он свое решение в отношении меня друзьям), изменил свое первоначальное решение и забрал меня из грамматической школы, чтобы отдать в школу письма и арифметики, которую содержал известный тогда человек, мистер Джордж Броунел – в целом очень успешный в своей профессии. Он сделал это мягко и всячески поощряя меня. Под его руководством я очень быстро научился хорошо писать, но начисто завалил математику и ничуть в ней не продвинулся. В десять лет меня забрали домой помогать отцу в его делах – изготовлении свечей и мыловарении. Этим делам его не обучали, но он сам их выбрал, когда приехал в Новую Англию, поняв, что его торговля красителями мало нужна здесь и не поможет ему содержать семью. Меня, значит, устроили нарезать фитиль для свечей, заполнять формы для плавленого воска и формы для литых свечей, ходить в магазин и по поручениям и тому подобное.

Я ненавидел торговлю и имел сильную тягу к морю, но мой отец выступал против этого. Однако, живя у моря, я любил все, что с водой связано: рано научился хорошо плавать и править лодкой. И когда я оказывался в лодке или каноэ с другими мальчиками, мне обычно позволяли управлять, особенно в случае каких-либо трудностей; в других ситуациях я обычно также был лидером среди юношей и иногда втягивал их в неприятности, об одной из которых расскажу, ведь она демонстрирует раннее проявление общественного духа, хотя и неправильно тогда проявленное.

За мельничной плотиной был солончак, на краю которого во время высокой воды мы, бывало, ловили пескарей. Топчась там постоянно, мы превратили его в трясину. Я предлагал построить на ее месте набережную, которая могла бы выдерживать нас всех, и показал своим друзьям большую кучу камней, находившуюся там для строительства нового дома возле солончака (эти камни очень хорошо подходили для наших нужд). Итак, вечером, когда рабочие ушли, я собрал немало своих товарищей по играм и, усердно работая с ними, как те муравьи (иногда мы таскали один камень вдвоем или втроем), мы перенесли их все и построили наш маленький пирс. На следующее утро рабочие были удивлены, увидев, что камня нет, и весь он использован для нашего пирса. Поступил запрос на разбор нашего сооружения, мы были разоблачены и на нас пожаловались. Некоторые из ребят получили нагоняй от родителей и, несмотря на то, что я отстаивал полезность нашей работы, мой отец заверил меня, что ничто не может быть во благо, если оно сделано нечестно.

Думается, тебе интересно было бы узнать кое-что о его личности и характере. У него было отлично сложенное тело, средняя, но хорошая осанка; он был очень сильным, сообразительным, умел хорошо рисовать, был немного обучен музыке и обладал чистым приятным голосом, таким, что когда он играл на скрипке псалмы, подпевая себе, как он однажды сделал вечером после рабочего дня, слушать его было одно удовольствие. Так же хорошо он умел работать руками и, если это было нужно, очень хорошо управлялся с другими инструментами торговца; но его самым большим талантом было то, что он хорошо понимал и правильно рассуждал о рискованных вопросах, как в частных, так и в общественных делах.

Последнее, правда, никогда не было его настоящей работой, ведь большая семья, которой он должен был дать образование, и скованность его положения держали его в торговле; но я хорошо помню, как часто посещали нас выдающиеся люди, спрашивали его мнения в делах города или церкви, к которой он принадлежал. Они выражали ему большое уважение за его суждения и советы: с ним также много советовались частные лица о своих делах, как только с ними случались какие-то неприятности, а также его часто выбирали арбитром в споре сторон. Так часто, как мог себе позволить, он любил принимать за своим столом достойного друга или соседа, беседовал с ним и всегда заботился о том, чтобы инициировать какую-нибудь остроумную или полезную тему для разговора, которая хорошо повлияла бы на развитие его детей. Таким образом, он привлекал наше внимание к тому, что было добрым, справедливым и рассудительным в жизни; и мало или совсем не уделялось внимания за тем столом пище: красиво она подавалась или нет, сезонной была еда или не сезонной, вкусной или плохой, лучше или хуже другое блюдо; и я был воспитан в таком идеальном невнимании к таким вещам, что мне было абсолютно все равно, какую пищу ставят передо мной и, не придавая этому внимания до сих пор, я едва могу вспомнить, что у меня было на ужин, если меня спросить об этом через несколько часов после него. Это всегда было очень удобно для меня в путешествиях, где мои компаньоны иногда чувствовали себя очень несчастными, считая куда приятнее довольствоваться более деликатной пищей, из-за другого воспитания, вкусов и аппетитов.

У моей мамы также было отлично сложенное тело: она вскормила всех своих десятерых детей. Я никогда не видел, чтобы мои отец или мать чем-то болели, кроме, собственно, тех болезней, от которых они скончались: он в возрасте 89 лет, а она в 85. Они лежат, похороненные вместе, в Бостоне, где я несколько лет после их смерти поставил над их могилой мраморный памятник¹¹ с такой надписью:

Иосия Франклин и его жена Абая, лежат похороненые здесь.

Они жили вместе в любви в своем браке пятдесят пять лет.

Без имения или какого-либо другого большого достатка, Постоянным трудом и трудолюбием, с Божим благословением, Они содержали большую семью без нужды и вырастили тринадцать детей и семеро внуков в благочестии.

На этом примере, читатель, Будь старательным в своем призвании, И доверяй Провидцу.

Он был набожным и рассудительным мужчиной; Она – скромной и доброчестной женщиной.

Их самый младший сын,

В память о них

Поставил этот камень.

И.Ф., родился 1655, умер 1744, в 89 лет

Из-за моих беспорядочных отступлений я чувствую, что постарел. Когда-то я писал более методично. Однако человек одевается для частной компании и для публичного бала неодинаково. Это, пожалуй, лишь небрежность.

Поэтому вернемся. Я продолжил работу в бизнесе моего отца в течение следующих двух лет, то есть пока мне не исполнилось двенадцать. А мой брат Джон, который был обучен этому делу, оставив отца, женился и поселился на Род Айленде. Мне суждено было обеспечивать отцовский бизнес и самому стать изготовителем свечей. Однако моя нелюбовь к торговле не оставляла меня. Мой отец опасался, что если он не найдет мне дела по душе, я убегу и уйду в море, как, к его великому сожалению, поступил его сын Иосия. Поэтому он иногда брал меня пройтись с ним и посетить столяров, каменщиков, гончаров, медников и других за их работой, таким образом, он мог наблюдать мои склонности и пытаться направить их на какое-то ремесло на суше. Мне всегда было приятно видеть, как рабочие справлялись со своими инструментами, к тому же мне было полезно научиться немного чему-то, чтобы самому уметь делать небольшие починки в доме в случае, если не смогу позвать специалиста, а еще чтобы конструировать небольшие механизмы для моих экспериментов: тогда намерение экспериментировать во мне было живым и горячим. Наконец мой отец переориентировался на торговлю резаками, а Самюэль, сын моего дяди Бенджамина, которого научили в Лондоне этому делу, обосновался именно тогда в Бостоне. В этих обстоятельствах меня отправили на некоторое время к нему. Однако отец расстроился и забрал меня домой, когда оказалось, что Самюэль не собирался оставлять меня у себя бесплатно.

ІІ. Начиная жизнь печатника

С детства я был влюблен в чтение, и все те небольшие деньги, которые попадали мне в руки, я всегда тратил на книги. Захваченный «Путешествием Пилигрима», я собрал свою первую коллекцию из отдельных маленьких томов Джона Баньяна. (Речь идет о книге «The Pilgrim's Progress from This World to That Which Is to Come» («Путешествие Пилигрима из этого мира в грядущий» – Прим. переводчика). Затем я продал их, чтобы иметь возможность приобрести исторические коллекции Р. Бертона. Это были небольшие и дешевые книги путешествующих торговцев¹², я заплатил только 40 или 50 монет за все. Маленькая библиотека моего отца состояла главным образом из богословских книг, большинство из которых я прочитал, а потом часто с тех пор жалел, что когда я чувствовал такую жажду к знаниям, мне не попали в руки более подходящие книги, ведь теперь было решено, что мне не обязательно становиться священником. Одной из таких книг, которые я много раз перечитывал, была «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Я до сих пор думаю, что это время было использовано с большой пользой. Там также была книга Дефо под названием «Опыт о проектах», и другая – доктора Мезера «Стремление к добру», которые, вероятно, и дали мне толчок, повлиявший на некоторые важные события моей будущей жизни.

Эта склонность к книгам подсказала моему отцу идею сделать из меня печатника, хотя один из его сыновей (Джеймс) уже был в этой профессии. В 1717 году мой брат Джеймс вернулся из Англии с прессом и буквами с целью начать свой бизнес в Бостоне. Это дело нравилось мне гораздо больше, чем отцовское, но все же моя тяга к морю была еще сильнее. Чтобы предотвратить предполагаемые последствия от этой тяги, моему отцу не терпелось привязать меня к брату. Некоторое время я противился, но в конце-концов меня убедили, и я подписал соглашение, когда мне было всего двенадцать лет. Теперь я должен был служить учеником, пока мне не исполнится двадцать один год. Мне должны были платить заработную плату подмастерья только в последний год службы. За короткое время я стал очень способным в этом деле и сделался правой рукой моего брата. Теперь у меня был доступ к лучшим книгам. Знакомство с учениками книжных торговцев дало мне возможность иногда занимать небольшие книги, которые я непременно возвращал вовремя и в хорошем состоянии. Часто, когда занимал книгу накануне вечером и должен был вернуть ее утром следующего дня, я проводил большую часть ночи в своей комнате за чтением, чтобы успеть ее прочитать.

А через некоторое время гениальный торговец мистер Мэтью Адамс, у которого была большая коллекция книг и который часто заходил в нашу типографию, заметил меня и пригласил в свою библиотеку, чтобы любезно предложить мне для чтения книги, выбранные мною. Теперь я увлекся поэзией и написал несколько небольших произведений; мой брат, думая, что из этого может быть выгода, поощрял меня и сажал время от времени за написание баллад. Одна из них называлась «Трагедия Маяка». То был рассказ об утоплении капитана Вартилака вместе с двумя его дочерьми. Другая была моряцкой песней о взятии пирата Тича (или Черной Бороды). Это были убогие произведения, написанные в стиле Граб-стрит-баллад¹³. И когда их напечатали, брат отправил меня в город продавать их. Первая продавалась очень хорошо, поскольку описывала событие, наделавшее много шума. Это раздуло мое тщеславие. Однако отец отбил у меня охоту, высмеяв мои произведения и сказав, что все стихоплеты обычно нищие. Так вот я прекратил стихосложение. Вероятно, я был плохим поэтом. Но, поскольку написание прозы всегда в моей жизни было полезным навыком и стало главным средством моего прогресса, я расскажу вам, как приобрел свой небольшой талант в сложившихся обстоятельствах.

В городе был еще один молодой книголюб по имени Джон Коллинс, которого я хорошо знал. Иногда мы дискутировали и очень любили поспорить, стремясь переубедить друг друга. Такая склонность к спорам, между прочим, способна превращаться в дурную привычку, часто делая людей абсолютно невыносимыми в компании других, которые, в силу обстоятельств, применяют ее в жизненных ситуациях. То есть, кроме того, что она отравляет и портит разговор, она разжигает противостояние и враждебность там, где могла бы возникнуть дружба. Я постиг это, читая дискуссионные книги моего отца о религии. С тех пор я наблюдал, что люди со здравым смыслом редко имеют эту привычку, кроме юристов, работников университетов и различных людей, выросших в Эдинбурге.

Однажды в нашем с Колинсом разговоре возник вопрос об уместности образования женщин, и наличии у них способностей к обучению. Коллинс считал, что это неправильно и что женщины к этому не способны по своей природе. Я защищал противоположную сторону, возможно, частично ради поддержания спора. Еестественно, он был более красноречивым, имел наготове множество слов и иногда, как мне казалось, побеждал меня скорее своим красноречием, нежели силой аргументов. Когда однажды мы надолго расстались, не назначив следующую встречу, и я знал, что мы не скоро еще увидимся, я сел, чтобы выложить свои аргументы в письме. Потом я их переписал набело и отправил своему другу. Он отписался, а я снова ответил. Мы отправили друг другу три или четыре такие письма перед тем, как мой отец случайно нашел нашу переписку и прочитал ее. Не слишком вдаваясь в дискуссию, он воспользовался возможностью поговорить со мной о манере моего письма. Он отметил, что хотя я имел преимущество над своим оппонентом в правильности написания и пунктуации (чему я обязан работе в типографии), я уступал ему в образности языка, в системе и ясности изложения. В этом он убедил меня несколькими примерами. Я согласился с его замечаниями и поэтому стал внимательным к своей манере письма и решил прилагать усилия для ее совершенствования.

Примерно тогда же мне попался третий номер «Спектатора»¹⁴. Я раньше никогда не видел ни один из этих журналов. Купив его, я читал и перечитывал его и был очень им доволен. Тексты в этом журнале казались мне прекрасными, и мне хотелось, если это возможно, писать подобные. С этой идеей в голове, я взял некоторые статьи и, записав короткие подсказки о каждом предложении, отложил их на несколько дней. Затем, не заглядывая в книгу, попытался воссоздать эти статьи, воспроизводя каждое предложение, к которому я оставил подсказку, так полно, как было записано в оригинальном тексте, подбирая слова, которые могли бы лучше пригодиться. Впоследствии я сравнивал мой «Спектатор» с оригиналом, находил некоторые свои ошибки и корректировал их. Однако я понял, что хочу иметь большой запас слов, быстро их вспоминать и использовать. Я считал, что должен научиться этому до того, как начну писать стихи, поскольку постоянная потребность в словах похожего значения, но разной длины, подходящей под стихотворный размер или под разный ритм, породила бы постоянную необходимость поиска вариантов, а также стремление запечатлеть эти варианты в своем уме, чтоб сделаться искусным в их использовании. Поэтому я брал истории и превращал их в стихи, а потом, когда достаточно забывал прозу, переписывал их обратно. Также порой я перемешивал свою коллекцию подсказок, а через несколько недель пытался воспроизвести их в наилучшем виде перед тем, как записать полные предложения и воспроизвести статью. Это должно было помочь мне научиться излагать мысли. Сравнивая свою работу с оригиналом, я находил много огрехов и поправлял их. Однако иногда мне было приятно представить, что в некоторых незначительных деталях, мне удалось усовершенствовать мое изложение, и это позволяло думать, что я могу со временем стать неплохим английским писателем, ведь у меня были незаурядные амбиции. Единственное время, которое я мог посвятить этим упражнениям, была ночь, время после работы, или утром до ее начала, или по субботам в типографии, когда я уединялся, избегая настолько это возможно совместного посещения общественных богослужений, к которым меня привлекал отец, в те дни, когда я находился под его опекой, и которые действительно считал своей повинностью. Я думал, что не могу, как мне казалось, позволить и дальше практиковать это.

Когда в шестнадцать лет в мои руки попала книга, написанная Трионом, с рекомендациями растительной диеты, я решил перейти на нее. Мой брат, еще неженатый, вместо того, чтоб оставаться дома, уходил со своими учениками питаться в другую семью. Мой отказ от мяса приводил к неудобствам, и меня часто ругали за мое своеобразие. Я познакомился с методами Триона приготовления некоторых блюд, таких как вареный картофель или рис, простых пудингов и некоторых других, а потом предложил моему брату, давать мне еженедельно половину денег, которые он тратит на мое пропитание, чтоб я мог питаться самостоятельно. Он сразу же на это согласился, а я понял, что могу таким образом откладывать половину из того, что он мне платил. Это стало еще одним источником финансирования моих книг. И в этом было еще одно преимущество. Когда мой брат и другие шли из типографии на обед, я оставался там один и, справившись с моим скромным банкетом, который часто состоял из всего-навсего одного бисквита или кусочка хлеба, горсти изюма или пирога из пекарни со стаканом воды, оставшееся время до их возвращения посвящал обучению, делалая больший прогресс благодаря той ясности головы и быстрому восприятию, которым обычно мешают еда и питье.

А еще, почувствовав однажды стыд за свои знания в арифметике, которую я дважды завалил, учась в школе, я взял «Арифметику» Кукере и самостоятельно прошел ее всю с легкостью. Я также прочитал книги по навигации Ширме и Селлера, это помогло мне немного понять геометрию, но я так никогда и не продвинулся в этой науке слишком далеко. А еще примерно тогда же я прочитал произведение Джона Локка «Опыт о человеческом разумении»¹⁵ и «Искусство мышления» Мессера¹⁶.

С целью улучшить свою речь, я взялся за английскую грамматику (сдается мне, это была книга Гринвуда), в конце которой находились две маленькие зарисовки об искусстве риторики и логики, последняя заканчивалась образцом метода сократовского диспута¹⁷. Вскоре после этого я взялся за «Воспоминания о Сократе» Ксенофонта, в которых приводится много примеров этого же метода, и был очарован этой книгой, освоил ее, отказался от своей привычки резкой аргументации, зато вооружился скромной любознательностью и сомнениями. А потом, читая Шафтсбери и Коллинса, я стал действительно сомневаться во многих пунктах религиозной доктрины и почувствовал, что этот метод самый безопасный для меня и очень смущает тех, против кого я его применял. Итак, постоянно практикуя метод, я наслаждался им, стал довольно искусным и смышленым в убеждении даже тех людей, которые были умнее меня, делать уступки, последствий которых даже не предполагали, запутывая трудностями, из которых они не могли выпутаться, и таким образом заполучая победы, которых не заслуживали ни я лично, ни вещь, которую я защищал. Я продолжал практиковать этот метод еще несколько лет, но постепенно оставил его, сохраная лишь привычку выражаться средствами скромного недоверия. Когда я рассказывал о чем-то спорном, я никогда не использовал слова «безусловно», «несомненно» или любые другие, которые могли придать моему суждению абсолютно утвердительный тон. Я скорее говорил, что понимаю или чувствую вещь так или иначе; или: мне кажется; или: я должен думать об этом так и так по таким вот причинам; или: я представляю это именно так; или еще: это именно так, если я не ошибаюсь. Эта привычка, по моим представлениям, была моим большим преимуществом, когда мне предоставлялась возможность прививать мои взгляды и получать согласие людей на продвижение мероприятий, которыми я занимался время от времени. А поскольку главное в любой беседе – это поучать других или учиться самому, доставлять удовольствие или убеждать в чем-либо, то я бы хотел, чтобы умные люди с благими намерениями, не уменьшали силу воздействия своих доводов при помощи безапелляционной, заумной манеры говорить. Это почти неизменно вызывает отвращение у слушателей, настраивает их недоброжелательно и, одним словом, приводит к достижению совершенно противоположных целей, в отличии от тех, для которых мы получили дар речи. Поскольку, если хотите знать, утверждающая и догматическая манера доказывать свою точку зрения может провоцировать противоречия и отвлекать внимание собеседника. Ведь вы хотите совершенствоваться и получать информацию из знаний вашего окружения и одновременно безапелляционно выражать свои мысли. Скромные, чувствительные люди, которые не любят ссор, вероятно, оставят вас наедине с вашими ложными представлениями. И, разговаривая в такой манере, вам редко придется надеяться на симпатию слушателей или на возможность убедить тех, с кем вы соревнуетесь в остроумии. Папа благоразумно говорил¹⁸: «Людей нужно учить так, будто ты их не пытаешься учить. И представлять незнакомые вещи так, как забытые знания». Еще одна установка: «Однако говорить уверенно, но с мнимыми сомнениями».

И, возможно, он сопроводил эту мысль строкой, которую продолжил следующей, по моему, менее подходящей: «Ведь стремление к скромности – это стремление к здравому смыслу».

И если вы спросите, почему это менее подходящее? Я повторю эти строки: «Нескромные слова не имеют права на защиту. Ведь стремление к скромности – это стремление к здравому смыслу».

Так, разве «недостаток ума» (если человеку так не повезло, что ему его не хватает) не является некоторым извинением «недостатка скромности», и не правильнее было бы читать эти строки так: «Нескромные слова можно извинить только нехваткой скромности и недостатком ума».

Окончательно рассудить эту проблему я, однако, оставляю компетентным лицам.

Мой брат в 1720 или в 1721 году начал выпускать газету. Это была вторая газета, появившаяся в  Америке¹⁹, она называлась «New England Courant». Единственная газета, существовавшая до нее – это «Бостонский новостной бюллетень». Я помню, как его друзья отговаривали брата от этого дела, как такого, которое не принесет успеха, ведь уже есть одна газета. Для Америки этого, по их мнению, вполне достаточно. Сегодня (1771 год) газет в Америке уже больше двадцати пяти. Однако он взялся за продвижение своей идеи, и я, достаточно поработав за составлением шрифтов и печатью листов, устроился разносить по улицам газеты к читателям.

Среди его друзей было несколько гениальных людей, которые развлекались написанием маленьких статей для издания, из-за чего его газета получила больше доверия и спроса. Эти джентльмены часто нас посещали. Слушая их разговоры при утверждении статей и мысли, которые сопровождали принятие статей, я стремился попробовать себя в их деле. Однако я был еще мальчиком и думал, что мой брат не одобрит печать в своей газете моих произведений, как только узнает, что они мои. Поэтому я схитрил, скрыв свое авторство: написал анонимную статью и положил ее ночью под дверь типографии. Ее нашли утром, и друзья моего брата узнали о ней, собравшись вместе, как обычно они это делали. Прочитав и обсудив мою статью в моем же присутствии, они одобрили ее, чему я был несказанно рад. Этот разговор сопровождался различными догадками об авторе. Они перечисляли множество имен различных по остроумию и образованию мужей. Теперь мне кажется, что мне повезло с моими судьями, как и с тем, что они, вероятно, не были столь находчивыми, как я о них думал.

Ободренный результатом, я написал и отправил в печать несколько других статей, которые так же радушно приняли. Я сохранял свой маленький секрет, сколько мог. А когда уже не находил места от переполнявших меня чувств, разоблачил себя²⁰. Знакомые моего брата начали немного больше уделять мне внимания, что не очень ему нравилось. Брату казалось, вероятно, не без причины, что это взлелеет во мне гордость. И это, наверное, единственная причина, по которой мы тогда спорили. Он был моим братом и одновременно моим начальником, у которого я работал в учениках, и поэтому ожидал от меня тех же усилий, что и от других, хотя иногда мне и думалось наоборот: он многого от меня требует. Наши несогласия весьма часто приходилось решать отцу. И, мне кажется, то ли я чаще был прав, то ли просто лучше брата умел выпрашивать, поскольку юрисдикция отца была чаще на моей стороне. Тогда мой брат становился вспыльчивым и часто меня бил, что казалось совершенно неуместным. Считая свое ученичество слишком скучным, я постоянно искал возможности его сократить. Через некоторое время такая возможность неожиданно появилась.

Одна из наших заметок в газете, написанная на какую-то политическую тему (теперь я уже и не помню, о чем именно), показалась оскорбительной для Ассамблеи. Брата арестовали, осудили и посадили на месяц в тюрьму вместо автора статьи. Я думаю, что он не хотел выдавать своего автора. Меня также схватили и допросили перед советом. Несмотря на то, что мой допрос их не удовлетворил, они ограничились выговором и отпустили меня, считая, видимо, что я ученик, связанный клятвой верности со своим мастером.

Во время заключения моего брата, необычайно возмущавшего меня, несмотря на наши личные ссоры, я остался руководить газетой. И решился напечатать в ней несколько сатирических публикаций о наших управляющих. Некоторые тогда начали смотреть на меня искоса, видя во мне молодого гения, который имел склонность к клевете и сатире. Освобождение моего брата сопровождалось приказом (удивительно странным) от Управления, в котором говорилось, что «Джеймс Франклин больше не имеет права печатать «New England Courant»».

В нашей типографии по этому поводу состоялось совещание брата и его друзей относительно того, как ему быть в сложившейся ситуации. Некоторые предлагали обойти приказ, изменив название газеты. Но мой брат, понимая, какие могут быть последствия, решил в конце концов, что лучше будет продолжать издавать газету от имени Бенджамина Франклина. А чтобы избежать цензуры Ассамблеи, которая может быть применена к нему, ведь брат будет печатать газету руками своего ученика, решили вернуть мне мое старое соглашение с дубликатами, полностью его опровергнув и указав об этом на его обратной стороне, чтобы при случае можно было продемонстрировать. Также, чтобы узаконить меня в моих новых обязанностях, я должен был подписать новое соглашение на оставшийся срок моей службы, что оставалось нашей частной тайной. Эта схема была очень хрупкой. Однако, ей сразу же дали жизнь, и газета продолжила свое существование, издаваясь несколько месяцев под моим именем.

В конце концов, провоцируя новое непонимание с братом, я взял на себя защиту своей свободы, предположив, что он не осмелится уничтожить новое соглашение. Конечно, это было нечестно с моей стороны пользоваться ситуацией в свою пользу. Теперь я считаю свой поступок первой серьезной ошибкой в жизни. Однако несправедливость этого поступка мало значила для меня. Ведь возмущенный последними событиями, брат слишком часто теперь сгонял свою злость на мне. В самом деле, он не был плохим человеком, возможно, это я тогда был слишком дерзким и взял за привычку провоцировать его.

Узнав, что я собираюсь уйти от него, он прилагал усилия, чтоб я не получил работу ни в одной другой типографии. Он ходил от одного мастера к другому и говорил с ними, после чего те, конечно, не брали меня на работу. Тогда я задумал уехать в Нью-Йорк – самый близкий город, в котором были другие типографии. Я был склонен оставить Бостон, ведь понимал, что уже достаточно разозлил правящую партию. А имея пример произвольного рассмотрения Ассамблеей дела моего брата, боялся, что, если бы остался, мог бы быстро оказаться в неприятной ситуации. К тому же, мои нескромные диспуты относительно религии могли сделать из меня неверующего или атеиста в глазах добрых людей. Я утвердился в этой мысли. Однако, принимая во внимание, что мой отец был теперь на стороне брата, моя попытка уйти открыто могла закончиться вмешательством моей родни. Итак, мой друг Коллинс взялся немного помочь мне. Он договорился о моем путешествии с капитаном нью-йоркского шлюпа, зарекомендовав меня как своего юного знакомого. Итак, я продал несколько своих книг, чтобы заработать немного денег, после чего меня тайно взяли на борт. Нам повезло с сильным ветром, благодаря ему я через три дня оказался уже в Нью-Йорке, в 300 милях от дома – парень семнадцати лет, без единой рекомендации, не зная ни души в городе и с совсем маленькой суммой денег в кармане.

ІІІ. Приезд в Филадельфию

Моя тяга к морю к тому времени исчезла, иначе я мог бы теперь удовлетворить ее. Однако, имея професию и считая себя хорошим работником, я стал предлагать свои услуги местному печатнику, старому мистеру Уильяму Брэдфорду, который был первым печатником в Пенсильвании, но переселился оттуда после ссоры с Джорджем Китом. Имея немного работы и достаточно помощи, он не мог меня нанять. Однако он сказал мне, что его сын в Филадельфии недавно потерял своего помощника Аквилу Роза, который был его правой рукой, из-за смерти. Если я туда поеду, уверял он, то есть все шансы получить работу. До Филадельфии было еще сто миль. Однако я вместе с вещами отправился в путешествие на лодке на лодке в Амбой.

Пересекая залив, мы попали в шторм, который разорвал наши сгнившие паруса в клочья. Он не дал нам попасть в Килл²¹ и загнал нас на Лонг-Айленд. По пути пьяный датчанин, тоже пассажир, упал за борт. Когда он тонул, я потянулся за ним в воду и, схватив, втащил на борт. Ныряния его немного отрезвили, и он пошел спать, вытянув сначала из своего кармана книгу, которую попросил нас для него высушить. Это оказалась книга моего любимого автора – «Путешествие Пилигрима» Буньяна – переведена на голландский и напечатана мелким шрифтом на хорошей бумаге, с медными вставками, обложкой, лучше всех тех, в которых я видел издание в оригинале. С тех пор я узнал, что ее перевели на многие европейские языки, и допускаю, что ее читали чаще любой другой книги, кроме, наверное, Библии. Честный Джон – первый известный мне писатель, перемежавший в своих книгах повествование и диалоги – метод сочинительства, который очень затягивает читателя, ведь тот в интересных частях чувствует себя частью обществакомпании и присутствует в дискурсе. Дефо в своих «Робинзоне Крузо», «Молль Флендерс», «Религиозном дворе», «Семье инструктора» и других произведениях с большим успехом имитировал эту манеру, а Ричардсон²² сделал то же самое в своей «Памеле» и другие.

Когда мы приблизились к острову, то поняли, что он расположен в месте, где невозможно высадиться, из-за опасного каменистого берега. Итак, мы бросили якорь, и кружили вокруг него в сторону берега. Какие-то люди спустились в воду и кричали нам, как и мы им. Однако ветер был слишком сильным, а волны слишком громкими, поэтому мы не могли услышать или понять друг друга. На берегу были каноэ, и мы пытались объяснить знаками и докричаться, что они должны забрать нас на каноэ. И они то ли не поняли нас, то ли решили, что эта идея плохая, поэтому ушли. И, учитывая, что приближалась ночь, нам не оставалось ничего другого, как ждать, пока ветер не утихнет. Именно тогда боцман и я решили поспать, если нам это удастся. Мы залезли в люк к голландцу, который был еще мокрым, ветер разбрызгивал волны над нашим кораблем, заливая нас. Скоро мы были так же мокры, как голландец. Таким образом мы пролежали всю ночь, почти не отдохнув. Однако ветер утих на следующий день, и мы отправились, чтобы добраться в Амбой до ночи, проведя тридцать часов в воде, без пищи и воды. У нас была разве что бутылка плохого рома и соленая морская вода, по которой мы шли.

Вечером я почувствовал жар и лег в постель. Вспомнив, что читал где-то, что холодная вода, если ее много выпить, помогает при горячке, я следовал этому совету, сильно потел большую часть ночи, поэтому моя лихорадка оставила меня. А на утро, перейдя паромную переправу, я продолжил свое путешествие пешком, преодолев пятьдесят миль к Берлингтону, где, мне сказали, что мне нужно найти лодку, на которой смогу преодолеть остаток пути в Филадельфию.

Весь день сильно шел дождь. Я промок до нитки, а к полудню еще и изрядно устал. Поэтому я остановился в обшарпанной корчме, где пробыл всю ночь. В этот момент я начал жалеть, что оставил свой дом. У меня был настолько жалкий вид, что, судя по поставленным мне вопросам, понял, что во мне подозревают какого-то беглого раба, которого вот-вот должны найти и схватить. Однако на следующий день я продолжил свой путь и вечером попал в корчму, которую удерживал др. Браун, за восемь или десять миль от Барлингтона. Он начал разговор со мной именно тогда, когда я решил немного отдохнуть. Поняв, что я немного начитанный, он стал очень открытым и дружелюбным. Наше общение продолжалось до конца его жизни. Он был, я так думаю, путешествующим врачом, ведь ни в Англии, ни в одной другой стране Европы, не было города, о котором он не мог бы подробно рассказать. Он имел какое-то образование и был сообразительным, но с большим недоверием и безбожно взялся через несколько лет, пародировать в догреливских стихах Библию, как сделал Коттон с Вергилием²³. Таким образом он изложил очень много фактов в комическом свете и мог бы причинить боль неокрепшим умам, если бы работа была опубликованной. Однако она никогда не была напечатана.

В ту ночь я спал у него дома, а на следующее утро доехал до Барлингтона. Со стыдом мне пришлось узнать, что я опоздал. Корабли отчалили незадолго до моего приезда, а никакого другого судна не было в моем направлении до вторника (а это была лишь суббота). Оттуда я вернулся в город к старой женщине, у которой купил немного имбирной сдобы, чтобы поесть ее с водой, и спросил у нее совета. Она пригласила меня побыть у нее, пока не представится возможность для дальнейшего путешествия. И поскольку я был слишком измучен ходьбой, то согласился на ее приглашение. Женщина, зная, что я был печатником, советовала мне остаться в городе и взяться за свое дело, не понимая, какие материалы мне необходимы для начала бизнеса. Она была очень гостеприимной, угостила меня ужином с воловьей щекой, приняв в благодарность только кружку эля. Я решил, что смогу пробыть до вторника. Но, прогуливаясь вечером вдоль реки, увидел лодку с несколькими людьми, направлявшихся в Филадельфию. Они взяли меня с собой. Из-за отсутствия ветра нам пришлось грести всю дорогу. Около полуночи, все еще не видя города, некоторые из нас решили, что мы прошли мимо и нам не следует грести дальше. Другие не понимали, где мы находимся. Итак, было решено направляться к берегу. Мы попали в русло и высадились у старого забора, из перекладин которого сделали костер, ведь это была холодная октябрьская ночь. Там мы остались до первого дневного света. Тогда один мужчина из компании узнал в месте Купер Крик, находившийся чуть выше Филадельфии, которую мы увидели, сразу выйдя из русла. Мы добрались до Филадельфии приблизительно в восемь или девять часов утра в воскресенье и высадились на пристани Маркет-стрит.

Я подробно описал эту свою поездку и должен прибегнуть к деталям, рассказывая о своем первом путешествии в город, чтобы вы могли в воображении сравнить такое маловероятное начало с той персоной, которой я впоследствии стал. Я был в рабочей одежде – лучшей одежде, пережившей морское путешествие. Я был грязным после поездки. Мои карманы были набиты рубашками и чулками, и я не знал ни души, ни места, где я бы мог проситься на ночлег. Я был измучен путешествием и греблей и хотел отдохнуть и поесть. А все мое богатство состояло из одного голландского доллара и одного медного шиллинга. Тот последний шиллинг я отдал людям из лодки за свою доставку. Они сначала отказывались его брать, учитывая, что я греб вместе со всеми, но я настоял на своем. Люди щедрее, когда у них мало денег, чем когда у них их много. Наверное, так происходит из-за страха, что о них могут подумать, будто они бедные.

Потом я пошел вверх по улице, осматриваясь вокруг, пока около торгового дома не встретил мальчика с хлебом. Поскольку мое питание состояло преимущественно из хлеба, я поинтересовался, где он его взял, и тотчас отправился к пекарю, о котором он мне рассказал, на Секонд-стрит в надежде купить такой же бискивт, как я покупал в Бостоне. Однако такие, оказывается, не делали в Филадельфии. Тогда я попросил буханку хлеба за три пенни и в ответ у слышал, что у них такого нет. Таким образом, не разбираясь в ценовой политике, а также в названиях различных видов местного хлеба, я попросил его дать мне различной сдобы на три пенни. И булочник дал мне три больших пухлых пакета. Я был искренне удивлен количеством, сунул по одному пакету под мышки, не имея достаточно места в карманах, и пошел, откусывая на ходу хлеб из третьего. Итак, я пошел вверх по Маркет-стрит до Форс-стрит, пройдя дорогой двери мистера Рида – отца моей будущей жены. Когда она, стоя в дверях, увидела меня, то подумала о том, какой неуклюжий и смешной вид у меня был (и я уверен, что именно так я и выглядел тогда!). Затем я повернул и пошел вниз по Чеснат-стрит и затем по Валнат-стрит. Всю дорогу я ел из своего пакета, и, сделав круг, понял, что снова оказался на пристани Маркет-стрит, возле лодки, на которой приехал. С пакетами в руках я подошел по воде к лодке и отдал два из них женщине с ребенком, приехавших сюда вместе с нами и ждавших в лодке продолжения путешествия.

Итак, отдохнув, я пошел назад вверх по улице, которая к тому времени наполнилась множеством чисто одетых людей, направлявшихся той же дорогой. Присоединившись к ним, я в результате пришел вместе с ними к большому дому собраний квакеров, находящегося у рынка. Усевшись среди них и, немного поосмотревшись и поприслушавшись, не приметил ничего особенного в происходящем. Будучи весьма утомленным и сонным после предыдущей ночи, я заснул и проспал до конца встречи, пока один добрый человек меня не разбудил. Итак, этот дом стал первым местом, которое я посетил и в котором я спал в Филадельфии.

Когда я снова стал спускаться к реке, попутно рассматривая лица людей, встретил молодого квакера, чье лицо мне понравилось. Я обратился к нему, спросив, не знает ли он, случайно, где здесь можно найти убежище путешественнику. Мы тогда стояли именно под вывеской «Трех моряков». «Здесь, – ответил он – место, где приезжие обычно находят развлечения, но этот дом имеет не очень хорошую репутацию. Если ты не против пройтись со мной, я покажу тебе лучший приют». Он привел меня в «Кривое убежище» на Уотер-стрит. Здесь мне подали обед и когда, как я его ел, мне задали несколько лукавых вопросов, ведь, кажется, мои внешность и возраст давали основание подозревать во мне беглеца.

После обеда моя сонливость вернулась, и я лег в постель, не раздеваясь, как только мне показали мое спальное место. Я проспал до шести вечера, пока меня не позвали к ужину. После этого я снова пошел спать рано и отдыхал до самого утра. Проснувшись, я оделся, как только мог, и пошел к печатнику Эндрю Брэдфорду.

В магазине я втретил старика, того самого отца, которого встретил в Нью-Йорке. Отправившись на лошадях, он прибыл в Филадельфию раньше меня. Представив меня своему сыну, который вежливо меня принял и угостил завтраком, окзазлось, что тот не нуждается сейчас в помощи, поскольку с недавних пор у него был однин рабочий. Но в городе был еще один печатник, некий Кеймер, недавно открывший свое дело. Он, возможно, сможет меня нанять. Если же – нет, я могу остаться временно в его доме и мне предоставят несложную работу, пока не найдется полноценное предложение.

Старый джентльмен изъявил желание сходить со мной к новому печатнику, и когда мы пришли к нему, обратился так: «Сосед, я привел тебе молодого парня, занимающегося твоим ремеслом. Возможно, тебе нужен помощник?» Тот задал мне несколько вопросов, вложил наборную верстку мне в руки, чтобы посмотреть, как я работаю, а потом сказал, что вскоре меня трудоустроит, хотя сейчас для меня совсем нет заданий. И, воспринимая старого Брендфорда, которого он никогда раньше не видел, за одного из горожан, симпатизировавших ему, начал разговор о своем нынешнем деле и перспективах.

Тогда Брендфорд, не признаваясь, что он отец другого печатника, слушал рассказ Кеймера о его надеждах сосредоточить вскоре большую часть бизнеса в своих руках; провоцируя соперника искусно поставленными вопросами, внесением небольших сомнений относительно всех его объяснений, взглядов, интересов, на которые тот полагался, узнал, каким способом собирался второй добиться своего. Находясь там и все слыша, я сразу понял, что один из них был хитрым старым софистом, а второй – простодушным новичком. Брендфорд оставил меня с Кеймером, который изрядно удивился, узнав из моего рассказа, кем был старик.

Я рассмотрел, что типография Кеймера состояла из старого разрушенного пресса и единого маленького стертого английского набора букв, которым он сам пользовался, компонуя «Элегию» Аквила Розы, гениального молодого человека крепкого характера, очень уважаемого в городе, писаря Ассамблеи и хорошего поэта, о котором я раньше уже упоминал. Кеймер также писал стихи, но очень посредственно. О нем нельзя было сказать, что он пишет стихи, поскольку складывал их в строфы прямо в голове. Из-за того, что здесь не было еще одного набора²⁴, а для «Элегии» нужны были все буквы, и никто не мог ему помочь. Я предложил помочь ему с прессом (который он еще не начал использовать и о котором совсем ничего не понимал) и настроить его для работы, а затем, пообещав прийти и напечатать его «Элегию», как только она будет готова к печати. Я вернулся к Брэдфорду, давшему мне маленькие поручения, у него же я жил и питался. Через несколько дней Кеймер послал за мной, чтобы я напечатал «Элегию». Теперь у него был еще один набор букв²⁵ и текст для издания, за работу над которым он меня посадил.

Эти двое печатников мне показались не слишком квалифицированными в бизнесе. Брендфорд не обучался этому делу и был очень неграмотным; а Кеймер, хотя и знал кое-что, однако был чистой воды наборщиком, ничего не знавшим о печати. Он был одним из французских проповедников²⁶ и вел себя с присущим им фанатичным увлечением. Тогда он не исповедовал никакой определенной религии, а скорее был плохо осведомленным о мире и, как я потом понял, в естестве своем был большим плутом. Ему не нравилось, что я ночую у Брэдфорда, работая на него, но не мог дать мне приют, несмотря на то, что у него был дом, поскольку там не было мебели. Взамен этого он нашел для меня место у мистера Рида, который был владельцем его дома и о котором я уже упоминал ранее. Поскольку мой сундук и одежда к тому времени уже были доставлены, я предстал пред очи мисс Рид в более респектабельном виде, чем тогда, когда она впервые случайно увидела меня с хлебом на улице.

Теперь у меня начали завязываться некоторые знакомства среди молодых людей города, в общем поклонниками чтения, с которыми я проводил очень приятные вечера. Зарабатывая деньги своим трудом и бережливостью, я жил очень хорошо, забывая Бостон, насколько мне это удавалось, не желая, чтоб кто-то оттуда, кроме моего друга Коллинса, которому я написал о своей тайне, узнал о моем местонахождении. И все же, произошел досадный случай, из-за которого я оказался дома намного раньше, чем ожидал того.

У меня был деверь, Роберт Холмс, хозяин шлюпа, который торговал с Бостоном и Делавэр. Когда он был в Ньюкасле, на сорок миль ниже Филадельфии, то услышал там обо мне и написал мне письмо о беспокойсве моих друзей в Бостоне относительно моего неожиданного исчезновения. Он уверял меня, что они имели наилучшие намерения в отношении меня, что мне стоит вернуться, и все будет улажено. Он искренне призывал меня к возвращению. Я написал ему ответ, поблагодарив за совет, и поведал о тех причинах, по которым мне пришлось покинуть Бостон, излагая их так, чтобы убедить в правильности своего решения.

IV. Первый визит в Бостон

Сэр Уилльям Кит, губернатор провинции, находился тогда в Ньюкасле в компании с капитаном Хомсом, когда мое письмо доставили ему, и капитан заговорил с ним обо мне, показывая ему мое письмо. Губернатор был удивлен, прочитав письмо и узнав о моем возрасте. Он сказал, что я кажусь ему молодым человеком с многообещающим будущим, которого следует поддерживать. Печатники в Филадельфии просто жалкие, и если я останусь там, он абсолютно не сомневается в моем будущем успехе. Со своей стороны, он обеспечит меня государственными заказами и всячески поможет. Все это мне позже рассказал мой деверь в Бостоне, но тогда я ничего обо всем этом не знал. Однажды, когда мы с Кеймером работали у окна, мы увидели губернатора и другого джентльмена (который оказался полковником Френчем из Ньюкасла). Хорошо одетые, они шли по улице прямо к нашему дому и скоро позвонили в дверь.

Кеймер сразу побежал вниз, думая, что эти джентльмены пришли к нему, но губернатор спросил меня, поднялся наверх и вежливо, к чему я совсем не привык, засыпал меня похвалами, ища моего общества. Он осторожно упрекнул меня за то, что я не пришел к нему сразу по приезду, и пригласил меня в таверну, куда именно направлялся с полковником Френчем попробовать немного, как он выразился, отличной мадеры. Я был излишне удивлен, а Кеймер пялится, как отравленная свинья²⁷. Впрочем, я пошел с губернатором и полковником Френчем в таверну на углу Третьей улицы, где за стаканом мадеры он предложил мне наладить мой собственный бизнес, расписав передо мной все шансы на успех, и они вдвоем с полковником Френчем заверили меня: я могу положиться на них и их влияние в обеспечении государственными заказами обоих правительств²⁸. На мои сомнения относительно желания моего отца содействовать мне в этом, сэр Уильям сказал, что передаст мне письмо отцу, в котором опишет все преимущества. Он не сомневается в том, что прав.

Итак, было решено, что я должен вернуться в Бостон первым же судном с рекомендательным письмом губернатора для моего отца. Наши намерения тем временем должны были оставаться в тайне, и я продолжал работать у Кеймера, как и ранее, а губернатор иногда приглашал меня на обед или дружескую беседу, что я считал за большую честь.

Приблизительно в конце апреля 1724 года появилась возможность отправиться на небольшом судне в Бостон. Я отпросился у Кеймера, якобы для посещения друзей. Губернатор дал мне большое письмо, в котором очень хвалил меня и вполне рекомендовал отцу проект моего становления в Филадельфии, как очень выгодный и сулящий мне серьезные доходы.

Спускаясь в бухту, мы сели на мель, и наше судно дало течь. Из-за бурного моря нам пришлось все-время по очереди откачивать воду, и мне тоже. Дорога заняла две недели, но мы безопасно добрались до Бостона.

В Бостоне меня не было целых семь месяцев. В течение этого времени мои друзья не получали обо мне никаких известий. Хомс еще не вернулся и не написал обо мне. Мое неожиданное появление потрясло семью, хотя все они, кроме моего брата, радостно меня приветствовали. Я решил увидеться с братом в типографии. На мне была лучшая одежда, чем во времена моей службы у него: на мне был элегантный новый костюм, часы, а карманы были набиты почти пятью фунтами стерлингов серебром. Он принял меня не очень приветливо: осмотрел с головы до пят и вернулся к своей работе.

Подмастерья были более любопытными. Они интересовались, где я был, что это за земли, понравилось ли мне в тех краях. Я расхваливал те края и свою счастливую жизнь там, уверено выражая свое сильное желание вернуться обратно. А когда один из них спросил, что за деньги там ходят, я вытащил из кармана пригоршню серебра и разложил его перед ними. Такого шоу им еще не приходилось видеть²⁹. Ведь в Бостоне ходили бумажные деньги³⁰. Затем я воспользовался возможностью продемонстрировать им свои часы, и наконец (мой брат смотрел на все это с недоверием и мрачно) я дал им восьмушку³¹ на выпивку и ушел. Этот мой визит очень обидел брата. Когда моя мать спустя некоторое время заговорила с ним о примирении, и о своем желании видеть нас вместе и в хороших отношениях, и чтобы мы жили в дальнейшем как братья, он ответил, что я оскорбил его перед работниками таким образом, что он никогда мне этого не забудет и не простит. В этом, однако, он ошибался.

Мой отец отнесся к письму от губернатора с очевидным удивлением. Несколько дней почти ничего не говорил по этому поводу. Только когда капитан Хомс вернулся, он показал ему письмо и спросил, не знает ли он, случайно, Кейта, и кто он таков, сразу же добавив свои сомнения относительно этого человека, который, вероятно, не в себе, раз думает, что мальчик, хотевший еще три года служить в имении мастера, может вести бизнес. Хомс сказал, что это может быть на пользу проекту. Но мой отец был убежден в неуместности данной идеи и, наконец, сказал свое твердое «Нет» на это. Затем он написал вежливое письмо к сэру Уильяму, благодаря его за патронаж, так любезно предложенный мне, но, впрочем, отказался от его предложения уладить мое обустройство. Ведь, по его мнению, я был слишком молодым, чтобы мне можно было доверить управление такой важной и затратной, как он считал, подготовкой бизнеса.

Мой друг и верный товарищ Коллинс, служивший клерком на почте, с удовольствием послушал мои истории о новых землях и преисполнился намерениями также туда поехать. И в то время, пока я ждал решения моего отца, он уехал без меня по суше в Род-Айленд, оставив свои книги – отборную коллекцию работ по математике и философии – путешествовать вместе со мной и моими книгами в Нью-Йорк, где он намеревался дождаться меня.

Мой отец, несмотря на то, что отклонил предложение сэра Уильяма, был, впрочем, рад тому, что мне удалось получить столь лестный отзыв от такого важного человека с того места, где я находился, и проявил такое трудолюбие и придирчивость, что смог хорошо себя обеспечить в течение короткого времени. Поэтому, не видя никакой выгоды в моем проживании у брата, он дал свое согласие на мое возвращение в Филадельфию, посоветовав мне вести себя там вежливо с людьми, стремиться получать их одобрение и избегать кляуз и клеветы. Ему казалось, у меня есть склонность к этому. Также он говорил мне, что постоянным трудом и благоразумной бережливостью я смогу отложить достаточно до исполнения мне двадцати одного года, что позволило бы приблизиться к собственному делу, а он бы помог мне с остальным. Это и все, что я смог от него получить, кроме нескольких небольших подарков в знак выражения его и материнской любви ко мне, когда снова садился на судно, направляющееся в Нью-Йорк. На этот раз с их согласия и благословения.

Шлюп прибыл в Ньюпорт в Род-Айленде, и я сделал визит к моему брату Джону, который женился и поселился там несколько лет назад. Он очень радушно встретил меня, ведь всегда меня любил. Его друг, некто по имени Вернон, имевший кое-какие деньги в Пенсильвании, примерно тридцать пять фунтов, хотел, чтобы я получил их для него и хранил до тех пор, пока он не даст мне дальнейшие указания, что с ними делать. Он дал мне еще поручения. Эта услуга затем стоила мне целой кучи неприятностей.

В Ньюпорте мы подобрали еще много пассажиров до Нью-Йорка, среди которых были две молодые женщины-компаньонки и уважаемая мудрая женщина-квакер среднего возраста со своими слугами. Я обнаружил покорную готовность делать для нее маленькие услуги, что очень ее порадовало и сделало благосклонной ко мне. Поэтому, когда она заметила дружелюбие между мной и двумя молодыми женщинами, которое росло с каждым днем и которое они явно поддерживали, она отвела меня в сторону и сказала: «Молодой человек, я волнуюсь за вас, потому что вы путешествуете один и, кажется мне, что вы не знаете ни на йоту о мире или о ловушках, поджидающих молодежь. Эти две – очень плохие девчонки, я это вижу по их поведению. И сколько б вы не старались быть повнимательнее, они втянут вас в неприятности. Они вам не друзья. И я вам советую, по-дружески переживая, не водитесь с ними». Поскольку женщины изначально не выглядели такими уж плохими, как ей показалось, она назвала мне некоторые вещи, прошедшие мимо моего внимания, которые она заметила и услышала от них, но которые теперь убедили меня в ее правоте. Я поблагодарил ее за добрые советы и пообещал придерживаться их.

Когда мы добрались до Нью-Йорка, они рассказали мне, где живут и пригласили навестить их. Однако я отклонил их приглашение, и хорошо, что поступил именно так. На следующий день капитан недосчитался серебряной ложки и некоторых других вещей, пропавших из его каюты. И, зная, что те две были проститутками, он получил ордер на обыск их дома, нашел украденное имущество и наказал воровок.

В том путешествии нам удалось избежать опасности, подстерегавшей нас под водой: затопленная скала поцарапала нам дно, когда мы проходили над ней. Однако эта другая опасность, о которой я только что рассказал, показалась мне со временем более опасной.

В Нью-Йорке я нашел своего друга Коллинса, прибывшего сюда немного раньше меня. Мы с ним были близкими друзьями с детства и читали вместе те же книги. Однако он имел преимущество: у него было больше времени для чтения и обучения и замечательный талант к изучению математики. В этом он меня на голову обошел. Когда я жил в Бостоне, то большую часть своего свободного времени проводил за разговорами с ним. Он был рассудительным и трудолюбивым мальчиком, за это его уважали люди из духовенства и другие джентльмены. Его будущее казалось многообещающим. Однако в мое отсутствие он подсел на стакан бренди, и я узнал из его рассказов, а также из рассказов других, что он выпивал ежедневно с самого его прибытия в Нью-Йорк и вел себя очень странно. К тому же он проиграл все свои деньги, поэтому мне пришлось оплатить его дом и покрыть его расходы в Филадельфии. Все это оказалось чрезвычайно накладно для меня.

Тогдашний губернатор Нью-Йорка Барнет (сын Бишопа Барнета), услышав от капитана о молодом человеке, одном из его пассажиров, у котрого есть много замечательных книг, попросил, чтобы я пришел к нему. Я встретился с ним, и хотел взять Коллинса с собой. Но тот был нетрезв. Губернатор встретил меня с большой симпатией, показал мне свою библиотеку, которая была чрезвычайно большой, а потом мы прекрасно пообщались о книгах и о писателях. Это был второй губернатор, который оказал мне честь и заметил меня. Для бедного парня, каким я был тогда, это было очень приятно.

Мы продолжили наше путешествие в Филадельфию. По дороге получили деньги Вернона, без которых вряд ли смогли бы закончить наше странствие. Коллинс хотел устроиться в какой-то бухгалтерии, но каждый раз, когда узнавали о его недостатке из-за его дыхания или поведения, его кандидатуру откланяли, несмотря на его отличные рекомендации. Таким образом он продолжал жить и питаться со мной за мой счет. Зная о деньгах, которые были у меня от Вернона, он постоянно занимал, обещая вернуть, как только получит работу. Наконец он занял столько, что я был в бреду, думая, что делать, когда меня попросят перевести эти деньги.

Его пьянство продолжалось, и мы часто ссорились из-за этого. Ведь выпив даже немного, он бывал очень чувствительным. Однажды в лодке на Делавэр с другими молодыми людьми он отказался грести в свою очередь. «Я буду грести домой», – сказал он. «Мы не будем грести за тебя», – ответил я. «Вы должны или останетесь ночевать на воде, – ответил он, – поэтому будьте добры». Другие сказали: «Гребем, что нам до него?» Однако я отказался, поскольку был сыт его поведением. На что он поклялся, что заставит меня грести или выбросит в воду, и пошел ко мне по шпангоутам. Когда он напал на меня, я обхватил руками его опорную ногу и, выпрямившись, выбросил его головой вниз в реку. Зная, что он хороший пловец и потому мало беспокоился. И когда он сделал круг и приблизился к лодке, мы погребли назад, прежде чем он успел ухватиться. Мы отходили каждый раз, как он приближался к нам, и спрашивали, будет ли он грести, если мы его подберем. Он был готов умереть, но упорно отказывался грести. Однако, видя, что он начинает уставать, вытащили его и повезли мокрого ночью домой. Потом мы не перекинулись ни словом. Капитан «Вест-Индии», зарабатывавший комиссионные на поиске частных учителей для сыновей джентльменов из Барбадоса, которому случилось встретиться с ним, согласился забрать Коллинса туда. Он уехал от меня, пообещав прислать первую же свою зарплату, чтобы погасить долг. Однако я никогда после этого не получил известия от него.

Неприятность с этими деньгами Вернона стала одной из первых крупных ошибок в моей жизни. А еще этот случай показал, что мой отец был не так далек от истины, когда говорил, что я молод, чтобы вести важный бизнес. Однако сэр Уильямс, читая его письмо, сказал, что он слишком рассудительный. Между людьми есть большая разница, и благоразумие не всегда приходит с годами, с другой стороны, юность не всегда означает отсутствие здравого смысла. «А поскольку он тебя не обустроит, я сделаю это сам, – сказал он. – Дай мне список вещей, которые мы должны привезти из Англии, и я пошлю за ними. Ты возместишь их мне, когда сможешь. Я рассчитываю иметь хорошего печатника здесь, и уверен, что у тебя будешь в этом успех». Это было сказано с такой теплотой, что я не сомневался в его словах. До сих пор я хранил в тайне предложение обустроить мой бизнес в Филадельфии. Если бы об этом предложении стало известно, одному моему другу, знавшему губернатора лучше меня, то он посоветовал бы мне не полагаться на него, ведь потом я слышал, что он часто раздает обещания, которые никогда не собирается выполнять. Все же, я не просил его ни о чем, поэтому как я мог догадаться, что его щедрые обещания были неискренними? Я верил, что он лучший из всех людей в мире.

Я представил ему список инвентаря для маленькой типографии, который стоил, по моим подсчетам, около сотни фунтов стерлингов. Список ему понравился. Однако он также спросил, не считаю ли я, что лучше было бы выбрать все на месте в Англии, я собственноручно мог подобрать оборудование и проверить его качество. «Потом, – говорил он, – когда вы будете там, вы сможете завести знакомства и наладить переписку по канцелярскому и книжному бизнесу». Я согласился, что в этом есть смысл. «Хорошо, – сказал он, – тогда готовьтесь к путешествию на «Аннис». «Аннис» был единственным в то время кораблем, ежегодно курсировавшим между Лондоном и Филадельфией. Однако до отплытия «Анниса» оставалось несколько месяцев, и я продолжил работать у Кеймера, беспокоясь о деньгах, которые Коллинс взял у меня, и ежедневно болея, как бы Вернон ни попросил их переслать. Этого, однако, не произошло в ближайшие несколько лет.

Думается мне, я забыл рассказать, что в моем первом путешествии из Бостона во время штиля у Блок-Айленда наша команда принялась рыбачить и наловила сетками много рыбы. До сих пор я придерживался своего решения не есть еду животного происхождения. И в этот раз я и мой хозяин Трион, восприняли это как неоправданное убийство. Ведь ни одна из этих рыбин не угрожала нам и, по сути, не могла принести вред, чем можно было бы оправдать убой. Все эти аргументы казались очень убедительными. Однако когда-то я был большим ценителем рыбы, и когда ее, свежепожаренную, горячую снимали со сковородки, она пахла просто невероятно. Некоторое время я колебался между принципами и желаниями, пока не вспомнил, как увидел маленькую рыбку внутри разрезанной крупной рыбы. Тогда я подумал: «Если они едят друг друга, я не вижу причин не есть их». Я очень любил треску и продолжил есть с другими, возвращаясь лишь время от времени к растительной диете. Очень удобно быть разумным созданием, ведь это помогает найти или придумать причину для всего, что мы намерены сделать.

V. Первые друзья в Филадельфии

С Кеймером мы ладили достаточно хорошо, ведь он ничего не знал, о задуманном мною деле. Он сохранил свой былой энтузиазм и любил поспорить. Поэтому мы проводили много времени в диспутах. Общаясь с ним, я использовал свой сократовский метод, часто задавая ему вопросы очень далекие от мыслей, которые мы обсуждали, постепенно втягивая его в трудности и споры. Так продолжалось до тех пор, пока он не стал слишком осторожным и не отвечал на мои вопросы без того, чтобы не выяснить заранее: «К чему ведет этот твой вопрос?» Однако это вселило в него настолько высокое мнение о моих способностях вести диспуты, что он весьма серьезно предложил мне стать партнером в его проекте по созданию новой секты. Он бы проповедовал доктрины, а я бы опровергал аргументы оппонентов. Когда он начал объяснять мне свои доктрины, я нашел несколько дилемм, с которыми не мог согласиться, пока мне не будет разрешено добавить немного от себя.

Кеймер не стриг свою бороду, потому что где-то в законе Моисея было сказано: «не порти края бороды твоей». По той же причине он придерживался седьмого дня Шаббата. Эти два пункта были для него основополагающими. Мне они оба не нравились. Однако я согласился принять их на том условии, что он согласится не использовать никакой пищи животного происхождения. «Сомневаюсь, – сказал он, – что мое тело такое выдержит». Я заверил его, что оно выдержит, а такое питание будет для него даже лучше. Обычно он был большим обжорой, и я пообещал себе небольшую диверсию: склонить его к голодовке. Он согласился попробовать, если я составлю ему компанию. Я пообещал. И мы продержались на этих условиях три месяца. Пищу нам готовила и доставляла одна женщина, которая жила по соседству. Для нее я составил список из сорока блюд без рыбы, мяса и птицы, которые она должна была готовить нам в разное время. Эта прихоть тогда подходила мне тем лучше, что обходилась очень дешево, стоя не более чем восемнадцать пенсов в неделю. С тех пор я строго придерживался нескольких постов, резко входя в них и возвращаясь к общей диете без малейших неудобств. Поэтому рекомендации делать такие изменения постепенно, на мой взгляд, не обоснованы. Мне такая диета далась легко. Но бедный Кеймер серьезно страдал. Этот проект его изрядно истощил. Он жаждал египетских мясных блюд и заказал жареную свинину, пригласив меня и двух подружек на обед. Однако свинину подали на стол рано, а он не смог справиться с искушением и съел ее всю до того, как мы пришли.

В то время я ухаживал за мисс Рид, питая к ней глубокое уважение и привязанность, а также имел основания верить, что она испытаывала подобные чувства ко мне. Однако меня ожидало длинное путешествие, а мы оба были слишком молодыми (нам было слегка за восемнадцать), поэтому ее мать считала, что самым умным в нашей ситуации было бы не заходить теперь далеко и не играть свадьбу. Если это должно случиться, то лучше сделать это по моему возвращению, когда я, как ожидал, начну собственное дело. Возможно также, она считала, что мои ожидания не столь обоснованы, как я это себе представлял.

Моими главными знакомыми тогда были Чарльз Осборн, Джозеф Уотсон и Джеймс Ральф – все поклонники чтения. Двое первых были писцами у известного в городе нотариуса Чарльза Брокден. Ральф же работал клерком у купца. Уотсона можно назвать благочестивым, рассудительным и честным юношей. Другие же были достаточно небрежными в своих религиозных принципах, особенно Ральф, которого, как и Коллинса, я подтолкнул к переезду, за что они оба заставили меня страдать. Осборн был умным, открытым, честным и искренним со своими друзьями, но слишком любил критику в литературных вопросах. Ральф был остроумным, элегантным в своих манерах и чрезвычайно красноречивым. Мне казалось, что я никогда не встречал лучшего оратора. Оба они одинаково любили поэзию и понемногу пробовали себя в ней. Мы хорошо проводили много времени вместе вчетвером, гуляя в лесу около Шуйлкила, читая друг другу и обсуждая прочитанное.

Ральф намеревался продолжать заниматься поэзией, уверенный в том, что может стать известным поэтом и заработать себе этим состояние. Он утверждал, что даже лучшие поэты, делая свои первые попытки, ошибаются так же много, как и он. Осборн ему возражал, утверждая, что у Ральфа нет никакого таланта к поэзии, и советовал ему не думать о деле, которому тот не обучался. Ведь в торговом деле, несмотря на то, что у него пока не было капитала, он мог бы стараниям и тщательностью проторить себе путь в комиссионеры и со временем заработать достаточно капитала, чтобы работать на себя. Я видел в поэзии средство развлечения и упражнения для совершенствования собственных языковых способностей, но не более этого.

После этого было решено, что каждый из нас приследующей встрече подготовит собственное произведение для его усовершенствования с помощью наших взаимных замечаний, критики и поправок. Поскольку мы хотели сосредоточить все наше внимание на языке и выразительности, то решили отбросить любое свободомыслие и остановились на переводе 18-го псалма, в котором описано сошествие Бога. Когда подошло время нашей встречи, Ральф первым зашел ко мне и сообщил, что его произведение готово. Я сказал ему, что был занят и из-за отсутствия вдохновения еще ничего не сделал. Тогда он показал мне свое произведение с просьбой высказать свое мнение. Он показался мне достойным похвалы, о чем сказал Ральфу. «Осборн никогда не признает, что мои строки стоят чего-то, – сказал Ральф, – наоборот, он сделает тысячу критических замечаний просто из зависти. Тебе он не так завидует, поэтому я хочу, чтобы ты взял мои стихи и выдал их за свои. Я же скажу, что у меня не было времени, и я ничего не писал. Послушаем тогда, что он скажет об этих стихах». Я согласился и сразу же переписал стихи своей рукой, чтобы выдать их за свои.

Мы встретились. Уотсон зачитал свое произведение. В нем было что-то красиво, но были и недостатки. Осборн зачитал свое. Оно было намного лучше. Ральф заметил его, но и указал на огрехи. Сам он сказал, что не написал ничего. Я медлил, всячески выражая свое нежелание читать, оправдываясь тем, что было мало времени для стихов. Однако никакие оправдания не подействовали – я должен был выступить. Я прочитал и перечитал «свое» произведение. Уотсон и Осборн отказались соревноваться со мной и стали аплодировать. Ральф только сделал несколько критических замечаний и предложил пару поправок. Однако я защитил «свой» текст. Осборн был против замечаний Ральфа и сказал ему, что критик из него такой же плохой, как и поэт, и тот оставил свою критику. Когда они вдвоем возвращались домой, Осборн высказался еще решительнее в пользу того, что он считал моим произведением. Он якобы был сначала сдержан в своей оценке, чтобы я не заподозрил его в лести. «Но кто бы мог только подумать, – говорил он, – что Франклин способный на такое исполнение. Какие образы, какая мощь, какое вдохновение! Но это даже лучше оригинала! В его повседневных разговорах он, кажется, не умеет хорошо подбирать слова: колеблется и делает ошибки. Но, Боже, как он пишет!» На нашей следующей встрече Ральф рассказал о трюке, который мы провернули с ним, и мы хорошо посмеялись над Осборном.

Это событие утвердило Ральфа в его намерении стать поэтом. Я сделал все, что мог, чтобы отговорить его от этого, но он продолжал кропать стихи, пока Поуп не отвадил его от этого³². Однако он стал довольно неплохим прозаиком. Позже я еще вернусь к рассказу о нем.

Однако, учитывая, что мне вряд ли еще предоставится возможность вспомнить двух других, должен сказать, что Уотсон умер у меня на руках несколько лет спустя, и мы невероятно скорбили о нем, ведь он был лучшим из нас четверых. Осборн уехал в Вест-Индию, где стал выдающимся юристом и заработал состояние, но умер молодым. У нас с ним был серьезная договоренность, что тот из нас, кто умрет первым, придет с дружественным визитом, если это окажется возможным, к другому и сообщит, о своем самочувствии в мире инном. Но он так и не выполнил своего обещания.