Kitobni o'qish: «Новая цивилизация. История создания СССР»

Name: Новая цивилизация. История создания СССР
ISBN: 978-5-00222-046-5

Сидней Вебб, Беатриса Вебб

Shrift:

Sidney and Beatrice Webb

Художник Б.Б. Протопопов

Глава I
Революция и гражданская война

Предпосылки революции

Февральская революция 1917 г., которая смела царский режим, не была делом большевистских рук. В самом деле, Ленин приехал в Петроград лишь через три месяца, когда здание уже рухнуло от собственной гнилости. Это едва не произошло двенадцатью годами ранее. Еще в 1905 г., когда всеобщее возмущение фактами, вскрытыми благодаря японской войне, поколебало царский трон, можно сказать, во всех классах и частях нации раздавалось требование революции.

Но считать, что этот народ составляет единую армию или что революция сама по себе представляет сплоченное движение единым фронтом к единой цели, значит настолько не разбираться в ситуации, что некоторые последующие процессы должны показаться чудом. В действительности не было и не могло быть полного согласия ни в вопросе о направлении, ни в вопросе о степени желаемых изменений; и в конкретном и положительном смысле слова происходила не одна революция, но целая серия параллельных революций. Крестьянство в целом было пассивно, городские рабочие разобщены. Отсутствие единства среди движущих сил не возмещалось упорной волей и наличием определенной цели.

Это дало царю возможность спастись самому и спасти весь правительственный механизм, пойдя на учреждение Думы, что казалось тогда крупной уступкой. Но вскоре обнаружилось, что ничто не изменилось. Самодержавный аппарат управления остался неприкосновенным. Через несколько лет значение Думы сведено было к нулю, а репрессии приобрели еще более тиранический характер. Разрозненные выступления крестьянства, которое отказывалось от уплаты обременительных налогов и податей и даже поднималось на разгром поместий и господских усадеб, было приведено в повиновение жесточайшей поркой. Непрерывно растущий класс фабрично-заводских рабочих и горняков, в значительной своей части работавший на предприятиях иностранных акционерных компаний, под началом директоров и мастеров иностранцев, совершенно лишен был прав заключения коллективных договоров. В 1907 г. были распущены все профессиональные союзы. Бюрократия прекратила всю работу земств. Если самые умеренные пожелания исходили от дворянства, то и это вызывало недовольство со стороны царя и в некоторых случаях влекло за собой разжалование и ссылку в отдаленные места.

Насильственная руссификация угнетенных национальностей, составляющих в общем около половины всего населения, продолжалась даже в более жестоких формах. Пользование языками национальных меньшинств преследовалось; газеты, книги, школьное преподавание на этих языках – все было под запретом. В частности, евреи продолжали жить взаперти в своих гетто, в черте оседлости, разоряемые придирками и лихоимством властей, терзаемые умышленно спровоцированными погромами.

Православная греческая церковь, со своим суеверным и невежественным духовенством, оставалась орудием притеснения многочисленных сект, а поведение знаменитого Распутина еще более содействовало возбуждению почти всеобщего гнева и омерзения, изливавшихся на царя с его двором и на весь режим. Эта был беспримерный в истории образчик бездарного самодержца, который вместе с дегенеративной аристократией, тупоумным и растленным бюрократическим аппаратом слепо шел к собственной гибели.

Иронически звучит, когда говорят, что мировая война, уложившая потрясающие гекатомбы русских солдат, была задумана (как и в 1904 г.), по крайней мере, некоторыми государственными деятелями России, как средство предотвратить страшное для них повторение народного восстания. Ленин, яснее провидевший события, сразу понял, что война неизбежно приведет к революции. Февральский взрыв 1917 г. не требовал ни вдохновения с его стороны, ни его присутствия. Чтобы привести в действие накопившиеся силы восстания, достаточно было сокрушительного разгрома скверно снаряженных, скверно снабжаемых и подчиненных невежественному командованию миллионов русских солдат, а также их отступления и дезертирства с фронта, которое началось еще в 1915 г. и непрерывно усиливалось.

Когда Ленин прибыл в Петроград в апреле 1917 г., «буржуазная революция» уже совершилась, у власти было умеренно-либеральное республиканское правительство, открыто стоявшее за парламентскую демократию и за сохранение прав частной собственности. Задачей Ленина, к выполнению которой он сразу же привлек немногочисленную большевистскую партию, было превратить буржуазную революцию в революцию социалистическую, включающую в себя экспроприацию помещиков и капиталистов.

Крестьянство ликвидирует помещиков

В большинстве сельских районов крестьяне сами позаботились о «ликвидации помещиков», совершенно независимо от действий правительства или теории Маркса. Русский крестьянин, и бедный и зажиточный, никогда не покидал убеждения, что земля, которую он обрабатывает или с которой он изгнан, является его законной собственностью и что только мир имеет право и обязан периодически устраивать передел земли между всеми деревенскими хозяйствами. За двадцать лет до революции 1917 г. крестьянство в различных частях России стремилось ликвидировать помещиков по своему собственному суровому методу. Порка, тюрьма и виселица, применявшиеся в наказание за эти восстания, не могли предотвратить их повторения сегодня в одном месте, завтра в другом.

Сдвиги, произведенные войной, ознаменованы были новыми массовыми жертвами. Сообщения о Февральской революции и отречении царя, при всеобщем ослаблении власти в провинции, вызвали вскоре почти повсеместную ликвидацию помещика – еще в тот период, когда Ленин скрывался от преследований полиции Керенского. Следующий пример даст читателю живое представление о том, что творилось повсюду. «В один сентябрьский день рокового 1917 г., у края дороги, пролегающей в Южно-Центральной степи, на телефонный столб вскарабкался человек и перерезал тонкую ниточку связи, соединявшую помещичий дом, лежащий к северу, с городами, полицейскими участками и бараками, идущими вдоль железнодорожной линии к югу. В известном смысле помещичий дом остался теперь совершенно одиноким, но на самом деле это было не так, потому что из его рощ виднелось несколько деревень. И вот этим двум стихиям – крестьянской и собственнической – на короткий миг предоставлено было каждой в отдельности противостоять друг другу. И через несколько часов имение было разгромлено, усадьба – в огне, а где-то в огненном кольце лежал мертвый хозяин дома». (Ланселот А. Оуэн, Аграрная революция 1917 г. в России).

Таким образом, до захвата власти большевиками в октябре 1917 г. ликвидация помещиков в русской деревне в значительной мере была осуществлена грубо, но с определенными результатами, собственными силами крестьян. В течение следующего года этот процесс был в существенных чертах закончен. Это далеко не согласовалось с программой Ленина или его сторонников. Экспроприация барских домов и поместий могла представляться великим благом, хотя методы ее были весьма прискорбны. Но разрушение собственности несло неисчислимые потери для общества в целом, поскольку дележка сравнительно крупных владений между восемью миллионами крестьян-домохозяев и их безземельных родственников и свойственников вскоре привела к уменьшению общего количества предметов питания, а тем более – предметов питания, выбрасываемых на рынок, от которых зависело снабжение городского населения.

Что же было делать? Сомнительно, могло ли какое бы то ни было петроградское или московское правительство в обстановке 1917–1918 гг., когда миллионы солдат спешили с фронта, чтобы принять участие в разделе помещичьих имений, располагать достаточными силами, чтобы остановить эту народную экспроприацию. Разумеется, только что установившаяся большевистская власть была тут бессильна. Просто выступать с порицанием бурного движения крестьянства было бы не только бесплодно, но даже опасно.

И вот Ленин с разумной поспешностью провел на съезде и через новый Совнарком декрет, объявляющий всю землю собственностью народа в целом. Декрет предоставлял для раздела среди крестьян-земледельцев обширные имения, принадлежавшие ранее царю и его родне или церкви и монастырям. Работа по земельному переделу возлагалась на местные комитеты, избираемые крестьянами; за государственной властью оставлялись в качестве образцовых сельскохозяйственных предприятий фермы, на которых сравнительно немногочисленные передовые хозяева вели крупное животноводство и полеводство. К несчастью, даже из этих ферм многие были захвачены и поделены между крестьянами.

В течение неполного десятка лет советское правительство находило возможным иметь дело с огромной сельскохозяйственной территорией, номинально национализированной, но поневоле заброшенной, разбитой на крохотные и часто разбросанные участки, находящиеся в руках отдельных крестьянских семей, число которых возросло до двадцати пяти миллионов.

Экспроприация капиталистов

За ликвидацию капиталистов новое большевистское правительство несло полную ответственность. Последователям Карла Маркса самое существование капиталиста, получающего прибыль или ренту, – будь то финансист или торговец, фабрикант или судовладелец, спекулирует ли он земельными ценностями или вкладывает капитал в операции фондовой биржи, – представлялось источником всех зол современной цивилизации. Они считали, что этот класс несет прямую ответственность за разделение населения любой капиталистической страны на две части, которые Дизраэли – почти современник Маркса – характеризовал как «две нации», богатых и бедных.

Действительно, национализация средств производства, распределения и обмена, без всякой компенсации собственников, представляла основной пункт программы обеих частей российской социал-демократии. Эта систематическая ликвидация целого класса могла быть осуществлена исключительно путем революции, которая поставила бы своей целью замену очевидной «диктатуры» немногих, владеющих средствами производства, диктатурой многих, получающих свое скудное и ненадежное пропитание за счет заработной платы. Существовала уверенность, что в капиталистическом мире революция неизбежна в связи с непрерывным численным и организационным ростом массы живущих наемным трудом, которые составляют уже в некоторых странах две трети населения и которым «нечего терять, кроме своих цепей».

Старому марксисту казалось аномалией, чтобы первое успешное восстание пролетариата против хозяев могло произойти в России, наименее индустриальной стране среди великих держав. Предшественники Ленина не понимали, что в России имеется такая революционная предпосылка, которая отсутствует в Великобритании, Франции, Скандинавии и других странах политической демократии на Западе, – предпосылка, которой не было в Германской империи с ее добросовестным и энергичным чиновничеством, развитыми социальными учреждениями, свободно избираемыми и мощными организациями социал-демократической партии, легальным и высокоорганизованным профессиональным и кооперативным движением.

Этой предпосылкой была постоянная сильная ненависть, одушевляемая героическим мужеством, проникшая в умы бесчисленных масс обоего пола всех классов и поколений. Среди них были вожди крестьянских восстаний, организаторы революционных стачек, люди, ведущие конспиративную работу среди свободолюбивой интеллигенции, – все они перенесли тюрьму и ссылку, подолгу жили в страхе и под угрозой смерти, в бедности и лишениях. Многие из них видали, как их возлюбленные или товарищи терпят пытки ради свободы.

И вот Ленин и его последователи, игнорируя отсутствие в других странах этой ожесточенности классового сознания, горячо верили в возможность скорого восстания трудящихся во всем мире, особенно в высокоразвитых промышленных странах. Их вера в справедливость и осуществимость коммунизма сопровождалась столь же твердой уверенностью, что коммунистический режим не может быть полностью установлен и сохранен в одной России. Они были настолько фанатически убеждены не только в законности отмены частной собственности на средства производства, не только в возможности заменить мотив прибыли мотивом служения обществу, но и в непреложной моральной ценности этой политики, что отвратились сердцем от всех индивидуальных страданий, неизбежно причиняемых социальной революцией. Чтобы свергнуть «диктатуру капиталистов», которую по существу своему либеральное временное правительство стремилось сохранить, Ленин переплыл бы целые моря крови. В самом деле, несмотря на то, что в Москве несколько дней происходили жестокие бои, несмотря на многочисленные случаи убийства отдельных лиц в Ленинграде и других местах, сама по себе Октябрьская революция была по существу изъявлением народной воли.

Это уже впоследствии, чтобы удержать советское правительство у власти и подавить контрреволюционные восстания, знаменовавшие неминуемую реакцию, Ленин и его товарищи вынуждены были прибегнуть к оружию тирании, как то: самовластным арестам и расстрелам политических противников наравне с разбойниками и бандитами, к террору безответственной тайной полиции и – в широчайшем масштабе – пойти на все прочие ужасы гражданской войны.

Ненависть к капиталистам вскоре перекинулась на все правительства мира, будь то республиканские, королевские или императорские: разве они, вместе и порознь, не поддерживали капиталистический строй? Разве не было их общей и главной чертой упование на мотив личной прибыли, как на «невидимую руку божию»?

Это отрицательное отношение ко всем правительствам мира, разумеется, вызвало враждебное отношение со стороны победоносных союзников царя. Именно, вооруженная интервенция полудюжины капиталистических правительств против советского строя заставила советское правительство, в целях самозащиты, отчаянно бороться за свое существование. И эта интервенция, предпринятая в 1918 г. отчасти по стратегическим соображениям, чтобы восстановить боевой фронт против торжествующих германских сил, была продолжена и расширена в 1919–1920 гг. не только из-за сочувствия русским помещикам и капиталистам, но в немалой степени также из страха, что большевикам удастся добиться своей открыто провозглашаемой цели – поднять революционное восстание в других странах.

Таким образом, вера некоторых большевиков в неизбежность мировой революции была не только ошибкой логического порядка. В 1919–1920 гг. эта искренняя вера едва не привела к разгрому революции в самой России, революции, за сохранение которой большевики боролись с таким мужеством.

Трудно разобраться и еще труднее себе представить, что происходило в эти первые лихорадочные дни большевистской революции. «Банкротство России в конце 1917 г., – писал Г. Уэллс на основании своих наблюдений 1920 г., – было, конечно, сложнейшим явлением в истории современной социальной организации. После того как правительство Керенского не сумело заключить мир, а британское морское командование облегчить положение на балтийском участке фронта, разбитые русские армии, с оружием в руках, разбежались и покатились обратно в Россию – море крестьян в солдатской одежде, стремящихся домой, без надежды, без помощи, без дисциплины. Эти дни разгрома были днями социальной смуты. То был социальный распад». (Г. Уэллс, Россия во мгле, 1920, стр. 34).

Гражданская война и иностранное вторжение

В 1918 г. власть советского правительства далеко еще не была прочной. Даже в Петрограде и Москве жизнь и собственность почти никак не были обеспечены. Самым обычным делом были грабежи и насилия на улицах, как и налеты вооруженных бандитов на дома – зачастую под предлогом официальных обысков или реквизиций. За городской чертой не было организованной охраны. Обдуманная, затяжная блокада, проводимая британским флотом при поддержке других враждебных правительств, лишала страну предметов питания, одежды, насущно необходимых лекарств.

Вся страна кишела контрреволюционерами, легко переходящими от индивидуального саботажа к участию в летучих группах, сочетающих в различных пропорциях восстание с бандитизмом. Теперь прибавились армии Великобритании, Франции, Японии, Италии и Соединенных штатов, которые, не объявляя войны, фактически оккупировали в целом ряде пунктов от Владивостока и Батума до Мурманска и Архангельска территорию страны, которая официально не переставала числиться «дружественной державой».

Мало того: те же правительства широко снабжали офицерами, оружием и обмундированием смешанные отряды Деникина, Колчака, Юденича и Врангеля, поднявших оружие против советской власти. Немцы и поляки опустошили западные районы, между тем как армия, сформированная из военнопленных чехословаков, во время своего затяжного перехода через всю Сибирь к Тихому океану держала себя весьма двусмысленно. При более или менее открытой иностранной поддержке объявлена была независимость Грузии и Украины, где жестокая партизанская война сопровождалась страшными насилиями и самосудами, причем от участия в них не всегда воздерживались и представители иностранных держав.

Эти ужасы и преступления, в которых простой бандитизм, расовые и религиозные преследования шли рука об руку с войной и восстаниями, продолжались в отдельных местах свыше двух лет, вспыхивая там и сям почти по всей территории нынешнего СССР. Процитируем одно только описание, рисующее действие событий на гражданское население; автор его сам был экстремистом, но в то же время находился в глубокой и убежденной оппозиции к большевикам. Это анархист Александр Беркман, изъездивший Европейскую Россию из конца в конец.

«На юге России, – писал он в своем дневнике за июль 1920 г., – все аморфно, гротескно, хаотично. Частая смена властей, сопровождаемая гражданской войной и разрухой, создала духовные и физические условия, неведомые в других частях страны. Она породила атмосферу неуверенности, постоянной тревоги, уничтожила источники существования. Некоторые части Украины испытали за период 1917–1920 гг. четырнадцать различных режимов, и каждый из них вносил сильное расстройство в обычные условия существования, дезорганизуя жизнь и подрывая ее основы.

На этой территории разыгралась вся гамма революционных и контрреволюционных страстей. Здесь националистическая рада боролась с местными органами правительства Керенского, пока брестский договор не открыл южную Россию для германской оккупации. Рада была разогнана прусскими штыками, и над страной, милостью кайзера, воцарился гетман Скоропадский во имя народной «независимости» и «самоопределения». Катастрофа на западном фронте и революция в собственной стране заставили немцев отступить, и новое положение вещей дало Петлюре победу над гетманом, калейдоскопически менявшим кабинет за кабинетом. Диктатор Петлюра и его «директория» изгнаны были восставшим крестьянством и Красной армией, а последняя, в свою очередь, уступила место Деникину. Затем хозяевами Украины стали большевики, вскоре их оттеснили поляки, а затем снова взяли верх коммунисты.

Продолжительные военные действия армии и гражданская война расстроили всю жизнь юга. Общественные классы были разрушены, старые навыки и традиции уничтожены, культурные барьеры сломаны, и население не в состоянии было приспособиться к новой, беспрерывно меняющейся ситуации. Не хватало ни времени, ни возможности переделать интеллектуальный и физический строй жизни, ориентироваться в изменчивых обстоятельствах. Единственным лейтмотивом мыслей, чувств и действий стали инстинкты голода и страха; всепроникающая и постоянная неопределенность была единственно определенной, действительной реальностью. Единственно интересующие темы – хлебный вопрос, опасность нападения.

Вы слышите рассказы о вооруженных силах, грабящих окрестности города, и фантастические рассуждения о характере мародеров, которых одни называют белыми, другие зелеными или погромщиками. Легендарные фигуры Махно, Маруси и Щорса вырастают гигантскими призраками в атмосфере паники, созданной переживаемыми ужасами и еще более страшным опасением неведомого. Жизнь и мышление населения отмечены печатью панического страха. Эти чувства проникают все жизнеощущение людей…

Вся страна напоминает военный лагерь, живущий в постоянном ожидании вторжения, гражданской войны и внезапной смены властей, несущей с собой новые убийства, новый гнет, конфискации и голод. Работа промышленности парализована, финансовое положение безнадежно. Каждая власть выпускает собственные деньги, запрещая все предшествующие формы денежного обмена. Но среди населения циркулируют различные «бумажки» – тут и керенки, и царские, и украинки, и советские деньги. Что ни рубль, то своя цена…

Под поверхностью повседневной жизни почти свободная игра примитивных, ничем не связанных страстей. Этические ценности в состоянии распада; лоск цивилизации облез. Остается один неприкрашенный инстинкт самосохранения и неотвязный страх перед завтрашним днем. Победа белых или окружение города их силами влечет за собой дикие репрессии, еврейские погромы, смерть коммунистам, тюрьмы и пытки для заподозренных в сочувствии коммунистам. Приход большевиков означает красный террор. И то и другое – катастрофа; она повторялась уже много раз, и население живет в беспрерывном страхе перед этим повторением.

Междоусобица шагает по Украине, словно истый людоед, пожирая, разрушая, оставляя по пути разруху, отчаяние и ужас. У всех на устах рассказы о зверствах белых и красных, душераздирающие истории о лично виденном и пережитом, об ужасных убийствах и грабежах, о бесчеловечной жестокости и несказанных насилиях». (Александр Беркман, Миф о большевиках, 1923, стр. 160–162).

«Ни одна часть страны не страдала так, как некогда цветущая Украина, где война вызвала почти полный экономический крах… За германской оккупацией последовали разбойничьи банды, которые сменялись с большой быстротой, оставляя сильные разрушения. Помимо небольших банд, производивших разрушения в различных частях страны, ее грабили в крупных масштабах Махно, Григорьев, Скоропадский, Деникин, Петлюра и многие другие. Разбойники всех мастей разоряли страну под предлогом борьбы с большевизмом, пока не довели ее до почти полной разрухи» («Ежемесячник Московского народного банка», декабрь 1934, стр. 9).

Опытный германский наблюдатель, посетивший СССР в 1929 г., сообщает следующее: «Люди, которые провели семь лет на фронте, а затем дома, служившие в безжалостных ударных частях, люди, которые ни перед чем не останавливались, сейчас закрывают глаза, если путем расспросов вызвать перед ними сцены гражданской войны. Как видно, это было ужасно, превыше всякой меры, еще ужаснее, чем сцены войны внешней. Дьявольская жестокость, порождаемая ненавистью человека к человеку, соотечественника к соотечественнику, соседа к соседу, изуверство в результате привычки к убийству, ставшему для многих в известных условиях чем-то безразличным, механическим упражнением для глаз и рук; и все это, помноженное на нищету, дошедшую до последней степени.

Деревни и промышленные предприятия, обращенные в крепости, защищаемые мужчинами и даже женщинами, в перерывах борьбы отдыхавшими на производстве предметов мирного обихода, – причем на эту продукцию всегда был жадный спрос, и зачастую она просто реквизировалась для воинских частей той стороны, которая, в изменчивых судьбах гражданской войны, была победительницей в данный момент, – так должна была выглядеть система экономики в значительной части страны» (Артур Фейлинг, Большевистский эксперимент, 1930, стр. 43–44).

Глава II
Военный коммунизм и НЭП

Военный коммунизм

Период 1918–1920 гг. был впоследствии прозван периодом военного коммунизма. Все одинаково знали не богатство, а голод и лишения. Все было принесено в жертву одной насущной необходимости – разбить враждебные армии на фронте и восставшую контрреволюцию в тылу. Всем заводам пришлось сосредоточить свое производство на нуждах шестнадцати Красных армий, пяти миллионов человек, которые Ленину удалось выставить под командованием Троцкого, Сталина и Фрунзе и которыми Троцкий эффектно руководил из своего непрерывно находившегося в движении бронепоезда. Профессиональные союзы превращены были в вербовочные бюро, чтобы обеспечить необходимый приток людей на различные фронты. Крестьяне тех районов, которые в данный момент свободны были от врага, разорялись реквизацией всех видов продовольствия, какие только можно было у них изъять. Все население городов посажено было на ничтожные пайки в интересах регулярного снабжения армий. Каждое решение Ленина и его коллег облекалось в форму категорического приказа, который должен быть выполнен под угрозой немедленного ареста, а нередко и казни в кратчайший срок. Малейшая тенденция к какой бы то ни было контрреволюционной деятельности с такой же беспощадностью пресекалась и подавлялась.

Народных восстаний и мятежей не было. Крестьяне ненавидели белых больше, чем красных. Рабочие валом валили в Красную армию. Те, что оставались на предприятиях, не возмущаясь оказываемым на них давлением, напрягали силы, чтобы увеличить выработку. Все ворчали на постоянный недостаток пищи, топлива и одежды, на недостаток света, сахара, лекарств и всяких удобств. Но в целом народ не бунтовал; не было даже попытки оказать давление на правительство, чтобы оно прекратило свою напряженную борьбу против потока белых армий, которые британское, французское, итальянское, японское и американское правительства порою подкрепляли офицерским составом, сплошь и рядом снаряжали и от случая к случаю субсидировали.

В самом деле, можно сказать, что именно чувства, вызываемые этим иностранным вторжением, помогли большевикам удержаться у власти. Так было на всем протяжении этих двух-трех лет интервенции союзников и гражданской войны, убийств и покушений на работников советской власти, бесконечных контрреволюционпых заговоров и саботажа, жестокостей и репрессий, применяемых армией и политическими приверженцами обеих сторон; высокой смертности среди гражданского населения, усиливаемой в гораздо большей мере долгими лишениями и хроническими страданиями, чем в результате системы самосудов во всех ее стадиях.

За эти-то годы и нагромождалась столь часто используемая статистика смертных случаев в России «в результате революции», причем иногда эти смертные случаи с невероятной наивностью приписываются не вине повстанцев, поднимавших оружие против правительства de facto, не вине иностранных правительств, которые, без всякого законного оправдания, провоцировали и поддерживали эти восстания, но всецело влиянию большевиков в правительстве Российской Социалистической Федеративной Советской Республики.

Этот трехлетний эпизод военного коммунизма рассматривался в двояком направлении. Во-первых, он описывался, словно некая часть заранее обдуманного плана построения коммунистического государства. Возможно, что среди большевиков кое-кто верил на первых порах, будто им удастся проделать развитие в сторону коммунизма одним большим скачком.

Национализация банков, конфискация частной собственности с оставлением ее под их охраной, экспроприация буржуазии, включая дома и даже серебро, драгоценности и произведения искусства; объявление всех земель собственностью государства; передача крупной промышленности в целом в руки государства; введение карточной системы на все предметы первой необходимости; разрушение рынка путем воспрещения торговли; милитаризация труда путем введения всеобщей трудовой повинности; и, наконец, отмена денег государством, которое, вместо уплаты рабочим и служащим наличными (что составляло в 1920 г. всего 7 %), намерено было удовлетворять все большую долю их потребностей натуральной формой оплаты (пайки или бесплатные обеды в общественных столовых; предоставление квартир с отоплением, газом, водой и электричеством; пользование железными дорогами и трамваями; снабжение одеждой и предметами домашнего обихода с государственных складов; школы, газеты, театр); аналогично этому снабжение крестьян необходимой им промышленной продукцией в обмен на обязательную сдачу продовольствия – так должен был, в общих чертах, совершиться этот переход к коммунизму.

С другой стороны, Ленин, как явствует из его многочисленных печатных работ 1917 г., предусматривал длительный переходный период, различных стадий которого он не мог заранее предвидеть и который в его представлении должен был протекать в форме целого ряда экономических экспериментов. В 1921 г. он разъяснял – цитируем в передаче германского исследователя, – что «военный коммунизм введен был большевиками лишь в силу жестокой необходимости, в результате войны и всеобщей разрухи. Ведь это факт, что все излишки, а в иных случаях и часть необходимого продовольствия отбирались у крестьян для снабжения армии и рабочих… Этот военный коммунизм представлял собой временную меру, потому что в тогдашнем своем отчаянном положении большевики не могли останавливаться ни перед какими, хотя бы и крайними мерами; в то время как голодала половина, больше половины населения, они должны были во что бы то ни стало удержать позиции и спасти жизнь рабочих и крестьян».

К счастью для большевиков, как раз в тот момент, когда народ, насколько можно сейчас судить, доходил уже до последней степени нужды, интервенция прекратилась. В 1920 г. военный коммунизм достиг кульминационной точки. «Этот год, – писал один автор, – долго будет жить в памяти всех русских, его переживших: то был самый холодный, самый голодный и страшный год революции». Но в конце его «власть Центрального комитета правящей партии была полной и абсолютной».

Иностранным правительствам не удалось координировать последовательный ряд предпринятых ими интервенций. Их собственные страны были в большинстве своем слишком истощены годами войны, а правители слишком боялись своих собственных рабочих, чтобы продолжать свои усилия. У белых армий было слишком бездарное руководство, а поведение как офицерства, так и рядового состава слишком скандально для того, чтобы рассчитывать на какую-либо помощь со стороны притесняемого ими крестьянства или противостоять патриотическому пылу Красных армий. Британские войска вскоре были изгнаны из Мурманска и Архангельска, а затем японцы из Владивостока. Английские и французские суда эвакуировали с черноморского побережья всех враждебных большевизму иностранцев и русских.

Мирные договоры с Латвией и Литвой были подписаны в июле 1920 г., а в октябре того же года был заключен мир с Финляндией. Гражданская война в Сибири закончилась в октябре 1920 г.; на юге России борьба с Врангелем, Петлюрой, Булак-Балаховичем и Махно точно так же закончилась в ноябре 1920 г. Фактически к концу ноября 1920 г. во всей стране наступил мир.

Тем не менее так неопределенно было положение и так велика решимость большевистского правительства, что политика военного коммунизма сохранена была еще на несколько месяцев. «Декрет о полной национализации всей промышленности, включая мелкие предприятия» (т. е. все предприятия с числом рабочих более десяти или более пяти, если производство механизировано) издан был 30 ноября 1920 г.; 3 февраля 1921 г. – декрет о прекращении взимания налогов ввиду того, что деньги перестали функционировать как платежное средство.

В декабре 1920 г… VIII съезд советов принял наиболее утопическую из всех резолюций периода военного коммунизма – о социализации сельского хозяйства. Были (должны были быть) назначены специальные комитеты по определению площади и видов с.-х. культур для каждого из двадцати (пяти) миллионов крестьянских хозяйств. Крестьянское хозяйство, гласила резолюция, «должно вестись по единому плану и под единым руководством».

Новая экономическая политика

Народ, который столько перенес, больше не мог терпеть. Начались крестьянские восстания в Тамбове и Поволжье. Хуже всего было то, что сосредоточенные в Кронштадте краснофлотцы подняли вместе с кронштадтским гарнизоном вооруженный мятеж; против советской власти не из-за какого-либо недовольства по службе, но из-за протеста против голодовки солдатских и матросских семей, живущих в деревнях пораженных районов. Лозунг моряков гласил: «Советы без коммунистов!».

Одной из черт ленинского гения было то, что он знал, когда уступить явному недовольству народных масс и как это сделать широко и полно, в то же время никогда не поступаясь своей главной целью. Было очевидно, что кронштадтское восстание должно быть подавлено силой, путем бомбардировки и штурма с переходом через лед, но без особых мер наказания за это тягчайшее военное преступление. В марте 1921 г., на X съезде коммунистической партии, Ленин поразил своих приверженцев, предложив полный отказ от методов военного коммунизма. Во-первых, отменена была неограниченная реквизиция зерна и заменена определенным прогрессивным налогом с каждого крестьянина, пропорционально его земельному участку, с предоставлением ему права сбывать свои продукты, сверх того что выделено для налога, на вольном рынке, по ценам, какие ему удавалось получить.

Вскоре восстановлено было денежное обращение, проведена стабилизация валюты и отменены все ограничения для владельцев и держателей денег. «Декретом от 9 июля 1921 г. восстановлена была плата за железнодорожный проезд; декретом от 1 августа почтово-телеграфные сборы; декретом от 15 сентября плата за воду и электричество, за пользование трамваями, общественными банями и прачечными».

Декрет от 12 августа 1921 г. предоставил автономию национализированным предприятиям на замечательной новой базе хозрасчета. За такими предприятиями сохранялось все их оборудование, запасы топлива, сырья и полуфабрикатов. Но они должны были отказаться от каких-либо претензий на государственную поддержку в виде денег или продовольствия как средства оплаты труда: они обязаны были вести дело на коммерческих началах и не обязаны были бесплатно снабжать своей продукцией какие-либо ведомства. Весьма скоро большинство бывших государственных предприятий стало в этом смысле автономно. Затем, в том же месяце, государственные заводы получили право закупки на рынке нужного сырья и продовольствия для оплаты рабочих, а в октябре 1921 г. они получили еще одну привилегию – продавать свою продукцию на вольном рынке. Таким быстрым и упрощенным способом положено было начало построению новой экономической системы.

Оживление хозяйственной инициативы, создание бесчисленных небольших предприятий всякого рода и развитие свободного обмена между производителями города и деревни, естественно, потребовали известного времени. И если весь мир, за пределами СССР, и почти все противники большевиков внутри СССР заявляли, что новая экономическая политика есть одновременно признание и доказательство провала коллективизма, то это было, думается, простое самовнушение. Почти все полагали, что это отказ от дальнейшего продолжения политики ликвидации помещиков и капиталистов. Но Ленин совершенно ясно показал, что это был, по его выражению, всего лишь шаг назад для того, чтобы можно было сделать два шага вперед.

Покуда в руках и под руководством правительства находились все банки, вся внешняя торговля, различные средства связи и транспорта, фактически вся городская земля и строения, минеральные недра, запасы всех видов топлива и все источники электрической энергии, тяжелая индустрия и все более или менее значительные предприятия легкой индустрии, – не говоря уже о руководстве профессиональными союзами и потребительской кооперацией, – какое влияние могло оказать на будущее коллективизма, если миллионам единоличных хозяев-крестьян разрешено было свободно выносить свои корзины с продуктами на рыночные площади, если широко разрешалось открывать в городах многочисленные мелкие ресторанчики и кафе, кондитерские и чайные, мануфактурные лавки и торговлю колониальными товарами или даже мелкие мастерские и заводы для производства всевозможных предметов домашнего обихода?

Ленин доказывал, что, поскольку «командные высоты социализма» по-прежнему оставались в руках правительства, тысячи небольших аванпостов могут быть спокойно оставлены за барышниками, пока правительство не найдет удобный момент, чтобы отказаться от этих каналов снабжения потребителя. Даже самый фанатичный коммунист может спокойно предоставить иностранному капиталисту концессии, разрешив ему в течение строго определенного времени, под контролем закона и профессиональных союзов, разрабатывать те естественные ресурсы страны, которыми правительство в данный момент не в состоянии заниматься. Беда была в том, что большевистские правители недооценивали или не понимали, каким могуществом, в дурном и хорошем смысле, обладает мотив прибыли. Он может увеличить производство и облегчить товарооборот между промышленными и сельскохозяйственными производителями. Но, будучи отвергнут, мотив материальной заинтересованности пошел кривыми путями и вскоре подорвал ту новую этику, от которой зависел успех советского коммунизма.

Со дня на день новая экономическая политика расширяла фронт своего духовного влияния. На первых порах лишь один крестьянский рынок был отдан во власть стремления к личной наживе. Предполагалось, что все остальные области предпринимательской деятельности будут руководствоваться стремлением к общему благу. Однако новая экономическая политика все более расширялась в сторону полного освобождения частных предприятий от всяких попыток общественного регулирования, и даже государственные предприятия стали проникаться предательским духом личного эгоизма.

Нам говорили, что есть русская поговорка, которая всегда была популярна среди учеников Маркса: кто сказал «а», должен сказать и «б». Сила этого положения никогда так хорошо не иллюстрировалась, как на примере быстрой эволюции мероприятий, которые сочтено было необходимым включить в систему новой экономической политики. Чтобы стимулировать крестьянское производство, отменены были самочинные государственные реквизиции крестьянского урожая и взамен установлены твердые цены на хлеб. То было невинное «а» в алфавите большевистского отступления. Еще через месяц сочли нужным создать аналогичный стимул и для городских производителей. Вскоре оказалось, что приходится терпеть возвращение – не как-нибудь подпольно, а вполне легальное возвращение ненавистного буржуа, сперва в роли посредника и торговца, а затем и работодателя. И так постепенно сделан был целый ряд уступок, больших и малых, причем все они меняли в направлении индивидуализма экономические отношения не только между городским и сельским населением, но и между тем и другим, как производителями, с одной стороны, центральной и муниципальной властью – с другой.

Ни место, ни время не позволяют нам подробно разбираться в вопросе, действительно ли оправдала бы себя новая экономическая политика или доказала бы свою потенциальную пригодность как средство построения социалистического государства, если бы ей дали развернуться в течение десяти лет. Быстро растущим предприятиям нэпманов в городах недолго дали существовать. Вскоре стало ясно, насколько необоснованны предположения о намерении советской власти вернуться к капитализму. Уже через год возобновлена была политика ликвидации нетрудового элемента. Это достигалось не только репрессиями. Простое расширение производства и торговли в руках государственных трестов и коммунальных органов и предоставляемые им привилегии были сами по себе достаточны, чтобы разрушить здание частной торговли, основанное на барышах. Но при нажиме на нэпманов использовалось и оружие репрессий, как например, повышенное налоговое обложение, прекращение снабжения, аресты и высылка их помощников иностранцев, срыв работы путем организации конфликтов с рабочими и заявок о повышении заработной платы и, наконец, политика подавления тех или иных мер, принимаемых нэпманами для привлечения клиентуры.

Понятно, что отмена новой экономической политики и ликвидация всей разнообразной деятельности нэпманов представляли собой постепенный процесс, осуществленный не одним декретом, не по какой-либо одной правительственной схеме, но растянувшийся на несколько лет. Пожалуй, за дату, когда в городах этот процесс был фактически закончен, можно принять 1929 г., когда обнародован был первый пятилетний план. К этому времени во всех городских центрах СССР в основном была завершена ликвидация капиталистов – в более существенном смысле, чем запрещение уличной торговли.

Окончательно был уничтожен рой «спекулянтов», успевших пооткрывать между 1921 и 1927 гг. сотни тысяч мелких оптовых и розничных магазинов, столовых и заводиков. Одни зачахли, другие отбывали тюремное заключение или административную ссылку, третьи бежали за границу, между тем как, вероятно, большинство, не лишенное возможности заняться наемным трудом, растворилось где-то среди «неимущих» классов. Практически вся деятельность этих нэпманов в области оптовой и розничной торговли, как и в области производства, примерно к 1929 г. была уже компенсирована непрерывным расширением коллективных предприятий, постепенно все в большей мере удовлетворявших нужды городского населения.

В этом усиленном процессе замены частника многотысячные по числу заводы и фабрики государственных трестов, непосредственно подчиненных ВСНХ так же, как и напряженная работа профессиональных союзов по повышению производительности, встречали поддержку со стороны непрерывно растущих производственных предприятий союзных республик (главным образом РСФСР и Украины), а также советов таких городов, как Москва и Ленинград, Харьков и Ростов.

Глава III
Деятельность ЧК и ОГПУ

Создание ЧК

Невзирая на колоссальные и длительные страдания, сопутствовавшие военному коммунизму и гражданской войне, на наш взгляд нельзя не придти к заключению, что в течение всего периода 1917–1935 гг. советское правительство опиралось на поддержку не только миллионов членов коммунистической партии, но и на массу рабочих городов и угольных районов, на железнодорожников, на сотни тысяч красноармейцев и, хотя и с большими исключениями, на крестьянские массы в значительной части обширного Союза Советских республик. Мы уже описывали всепроникающую систему политического воспитания и пропаганды, с помощью которой коммунистическая партия завоевала и поддерживала свое бесспорно руководящее положение.

Сейчас мы остановимся на том, как использована была на протяжении всего периода ликвидации помещиков и капиталистов, а также их пособников из среды интеллигенции, широкая система энергичных репрессий за всякую «контрреволюционную» деятельность. Главным орудием этого «терроризма» была обширная организация типа тайной полиции, последовательно известная под именами ЧК и ОГПУ, а в 1934 г. влившаяся в новый Комиссариат внутренних дел (Наркомвнудел).

Террор, осуществляемый тайной полицией, в России, конечно, не новость. Нечто в том же роде можно отметить при Петре Великом, если еще не при Иване Грозном. Но впервые настоящая организация подобного типа была создана в виде жандармского корпуса вскоре после восстания декабристов в 1825 г.; эта жандармерия была подчинена знаменитому «Третьему отделению» придворной «канцелярии» при Николае I.

Несмотря на всякие так называемые реформы, организация, не изменяя в сущности ни целей, ни методов, просуществовала под именем охранки до самой Февральской революции 1917 г., когда она исчезла на несколько месяцев в период полного распада правительственной власти. Однако Керенский вскоре почувствовал нужду в подобного рода национальных силах политической полиции и стал уже предпринимать шаги к восстановлению охранки, когда Октябрьская революция смела Керенского вместе с его проектами.

Ленин и Совнарком весьма скоро пришли к выводу, что без подобной организации новому правительству нельзя успешно бороться с контрреволюционными восстаниями, происходившими кругом, зачастую в контакте с армиями интервенции. В июне 1918 г. Совнарком охотно принял предложение одного из своих надежнейших коллег, Феликса Дзержинского, о том, чтобы разрозненная и нерегулярная деятельность недавно возникших сил тайной полиции, начатая почти тотчас же после захвата власти, окончательно была оформлена в организацию под именем «Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем»; название это было тут же сокращено в Чека. Декретом от 7 ноября 1918 г. Дзержинский назначен был председателем этого комитета из пятнадцати испытанных и надежных большевиков, которым предоставлена была почти такая же исключительная власть, как в былое время охранке. Новый орган, хотя и не вернул на службу никого из персонала старой охранки, применял те же методы шпионажа и доноса, устного допроса и тайного суда.

На первых порах он даже менее подвержен был контролю в сравнении со своей предшественницей, которая непосредственно подчинялась царскому министру внутренних дел, между тем как Чека отвечала только перед Совнаркомом в целом, не имеющим у себя соответствующего отдела. Кроме того Чека сразу же присвоила себе право карать – вплоть до смертной казни – контрреволюционеров, застигнутых с поличным, между тем как охранка официально не вправе была самолично налагать наказания, – обстоятельство, которое, если бы и можно было верить хотя бы сотой доле противных утверждений, не мешало ей неопределенное время держать людей в тюрьме, подвергать побоям и другим физическим насилиям и в упрощенном порядке ссылать в Сибирь.

К сожалению, никто не может рассказать историю 1918–1922 гг., когда Чека бесконтрольно осуществляла свою грозную власть, при которой ни один человек не чувствовал себя в безопасности. Как все и вся в это страшное время, Чека была решительна, бесконтрольна и беспощадна. Самочинные аресты и ускоренные расстрелы; сущая пытка для нервов – ее ужасные допросы и тайные трибуналы; повсеместная тревога и уныние, вызываемые этой сетью шпионажа и почти беспрерывными доносами, – все это в сенсационной форме описано в десятках книг на разных западноевропейских языках.

Мы опасаемся, что нет оснований сомневаться в реальности «красного террора», точно так же как и «белого террора», сменявшего собою красный везде, где одерживали верх белые армии. Но если говорить о конкретных случаях, документальная ценность большей части этой мрачной литературы ничтожна. Эти книги, естественно, крайне тенденциозны. Они полны совершенно неправдоподобных сплетен, неподтвержденных ссылок и анонимных писем. Архивы не публиковались, и возможность такой публикации невероятна. Следовательно, мир никогда не сможет исследовать, а тем более с известной точностью судить хотя бы о небольшой доле тех жестокостей, какими отмечены были первые пять лет после Октябрьской революции, как невозможно по-настоящему судить о зверствах белой армии в 1918–1920 гг. или о царских репрессиях 1907–1912 гг.

В 1922 г., когда закончились сменявшие друг друга войны и в основном восстановлен был правопорядок, Чека демонстративно была упразднена, чтобы по возможности рассеять тревоги и страхи населения. Но при всей своей жестокости она оказалась слишком полезным орудием, чтобы правительство захотело отказаться от ее помощи. Одна из худших сторон гражданской войны состоит в том, что вряд ли она может закончиться подлинным миром, по крайней мере, в пределах одного поколения. Правительства могут прекратить враждебные действия и заключить между собою мир, потому что гражданам победившей и побежденной страны в своей повседневной жизни не придется тесно соприкасаться.

Между тем в СССР, где миллионы людей обоего пола провели несколько лет в состоянии более или менее открытой вражды, начиная от обычных бытовых конфликтов до настоящей партизанской войны, – вражды, вытекающей из ожесточенной классовой ненависти, которая нисколько не ослаблена была исходом борьбы, – монархист и коммунист, буржуа и пролетарий, меньшевик и большевик, короче говоря, революционер и контрреволюционер, неизбежно должны были сохранить не только отчужденность, но и взаимное озлобление. В частности, победители не доверяли лояльности побежденных в отношении социального строя, выросшего на руинах старого. Кроме того существовала масса социальных преступников, занимавшихся под тем или иным прикрытием воровством и растратами, грабежами и убийствами.

Нужно помнить, что в то время на обширных пространствах СССР не существовало организованной «полиции безопасности», какая создана была на протяжении XIX в. большинством западных наций. Даже в городах полиция была недостаточно сильна, чтобы поддерживать порядок или предупреждать кражи со взломом и уличные грабежи, не говоря уже о подавлении государственного заговора. Таким образом не без оснований в 1922 г., одновременно с введением новой экономической политики и учреждением самого Союза Советских Республик, создана была новая организация, почти с теми же функциями, что и Чека, но под названием «Объединенное государственное политическое управление»; название это было немедленно сокращено в ОГПУ или ГПУ. Возглавляло ОГПУ то же лицо, что и Чека (Дзержинский), почти тот же был и персонал. Фактически под новым именем, на несколько усовершенствованных началах, продолжала существовать организация, хотя и внушающая ненависть и страх, но доказавшая свою полезность.

Организация ОГПУ

В настоящее время ОГПУ, вторично изменившее название, представляет огромную организацию, проникающую во все углы СССР. Природа его двоякая: во-первых, имеется отдел тайных разъездных агентов, не знающих даже друг друга в лицо; во-вторых, ничем не замаскированный персонал, офицеры и рядовые в форме, у которых свои отличные от других мундиры, специальные казармы, лучшие квартиры в России, – люди, отличительные знаки которых с буквами ОГПУ вызывают невольную дрожь даже у проходящего иностранца.

Все управление до 1934 г. руководилось комитетом из пятнадцати комиссаров, которые делят между собой административные функции и – каждый в отдельности, как и вся коллегия – подчиняются во всех серьезных вопросах решениям пленума. Председатель, постоянно поддерживающий контакт с Совнаркомом, располагал большими полномочиями. Утверждают, будто Дзержинский контролировал все лично до самой своей смерти в 1926 г., даже после того как он вдобавок принял пост председателя специальной комиссии по борьбе с беспризорностью, а также Высшего совета народного хозяйства. Его сменил на посту председателя ОГПУ другой польский дворянин, Менжинский, работоспособность которого, говорят, ослабела с возрастом. После его смерти (1934) проведена была полная реорганизация и во главе Наркомвнудела поставлен был Ягода, ближайший сотрудник Дзержинского.

Исполнительные функции распределены между шестью отделами: 1) оперативный или общий (0 0), который осуществляет общее наблюдение и регулирует движение кадров, включая бригады специальных войск; 2) иностранный (ИНО), который следит за махинациями эмигрантов и прочих лиц за рубежом; 3) экономический (ЭКУ), на котором лежит борьба с преступными действиями в промышленности, в частности с саботажем, подкупами, подлогами и контрабандой; 4) транспортный, работники которого проверяют паспорта и поддерживают порядок в поездах и на пароходах; 5) отдел Красной армии, бдительно следящий за симптомами недовольства или попытками разложения вооруженных сил, и 6) секретный отдел (СО), работающий над раскрытием контрреволюционных течений внутри СССР. Официальные органы ОГПУ (ныне – Наркомвнудела) существуют во всех городах и более или менее крупных пунктах СССР, в том числе и на многих железнодорожных станциях, где проезжим рекомендуется обращаться к ним в затруднительных случаях; от них можно получить по всем вопросам вежливую информацию, совет и помощь.

Эти органы непрерывно следят за различными отведенными им пунктами, готовые мигом вмешаться для подавления мятежа или беспорядка, или же в помощь местной полиции (называемой в СССР милиция). Они оказывают требуемую помощь или покровительство при катастрофах, вроде несчастного случая на железной дороге или кораблекрушения, наводнения или пожара. Где только возможно, имеется отряд организованных военных сил ОГПУ, аналогичный по своим целям с Красной армией, но до 1934 г. не включавшийся в ее состав. Они расположены во всех пограничных пунктах в помощь таможенной администрации и широко раскинуты по границам, но готовы в любой момент выступить на борьбу против вооруженного восстания или серьезного мятежа.

Эта более скрытая часть организации ГПУ продолжает существовать и сейчас, оставаясь вездесущей и включая обширнейшую тайную сеть шпионов и разведчиков, которые в большинстве не знают даже друг друга и, маскируясь, занимаются для виду всевозможными профессиями, дающими им возможность держать тех или иных людей под постоянным надзором. Мы не можем установить, насколько эта тайная служба ОГПУ отличается в объеме или тонкости шпионажа от аппарата, который содержится большинством других правительств: об этом мало говорят. Быть может, ГПУ отличается от аналогичных организаций других стран главным образом тем, что здесь в одном и том же аппарате сочетаются – по крайней мере, сочетались до реорганизации 1934 г. – функции сыска с функциями судопроизводства. Обширный аппарат включает сильный и профессионально квалифицированный юридический отдел, выделяющий своих собственных обвинителей, следователей и судей, которые (так утверждалось, и это утверждение не было убедительно опровергнуто) вели допрос преступников, правда, всегда при закрытых дверях и без защитников, но с таким же учетом – это, во всяком случае, может быть установлено – юридических норм, улик и смягчающих обстоятельств, как и обычные советские трибуналы

Первичная функция ГПУ состоит в «защите революции» путем подавления «контрреволюционной деятельности» во всех ее видах, включая не только то, что мы бы назвали изменой и бунтом, но также шпионаж и все виды заговора с участием врагов Советов, бандитизм, мятеж или серьезные общественные беспорядки, разрушение или незаконное присвоение всякого рода общественной собственности, саботаж и т. п. Здесь самая неприемлемая черта – это расплывчатость определений, позволяющая подвести под рубрику «контрреволюции» всякое сопротивление существующему режиму. Даже пассивные члены разгромленных партий (кадетов, меньшевиков и эсеров) разновременно обвинялись в серьезных преступлениях.

Осужденным (по крайней мере обычно – мы не можем говорить об исключительных случаях) разрешается апеллировать к высшим местным властям или даже к Москве. Но апеллировать можно только к Верховной коллегии ОГПУ, а не коллегии Верховного суда СССР, хотя иногда допускается обращение с просьбой о помиловании в высшие советские органы.

В самом деле, очевидно, что любое действие, достойное осуждения с точки зрения советской власти, может быть подвержено юрисдикции ОГПУ, а в настоящее время Наркомвнудела, для чего достаточно приписать обвиняемым «контрреволюционные» мотивы или намерения. К несчастью, о методах работы и жестокостях ОГПУ за все тринадцать лет имеется столь же мало аутентичного материала, сколько о трехлетней работе Чека или полувековой работе их общего предка – охранки. Однако почти невозможно сомневаться, что все эти три учреждения равно терроризировали правых и виноватых. Мы считаем предосудительным, что этот террор применялся и, очевидно, до сих пор применяется как сознательно избранное средство устрашения. Исключительно квалифицированный свидетель недавно высказал мнение, что «сами работники ГПУ распространяют фантастические истории о пытках и наказаниях, которые якобы применяются в их тюрьмах и лагерях.

Когда недавно закончено было новое здание штаба ленинградского ОГПУ, среди горожан, разглядывавших эту тщательно сделанную мясорубку, пущен был ужасный слух, будто ГПУ уничтожает свои жертвы, прежде чем спустить их останки в Неву. Хотя я убежден, что для этого слуха нет ни малейших оснований, тем не менее тысячи ленинградских жителей упорно в него верили. В Москве часто приходится слышать сказки о физических пытках, которым будто бы подвергаются жертвы ОГПУ. Многие из описываемых пыток далеко затмевают ужасы испанской инквизиции, но я лично убежден, что подобные методы в ОГПУ не применяются… У ОГПУ имеется определенная цель, когда оно распространяет эти дикие истории, и едва ли приходится сомневаться, что, когда они допрашивают своих же соотечественников, самое существование этих слухов наполняет их жертвы таким страхом, что они с готовностью выполняют все требования следователя, между тем как сам работник ОГПУ не прибегает к особым средствам, кроме несколько преувеличенной вежливости и настойчивости».

Нам думается, это и есть, в значительной мере, действительный метод работы ОГПУ, – вернее, чем все эти беспощадные приговоры и несправедливости, вызывающие такое впечатление у публики. Есть что-то пугающее в упорной таинственности его операций, вплоть до такой детали, что все почти аресты производятся в глухую полночь. Публика ничего не знает, пока коротенькая заметка в газетах не сообщит об исполнении смертного приговора. Так однажды, когда сожжена была фабрика и трем крупным инженерам предъявлено было обвинение в неких «контрреволюционных действиях», трое судей втайне расследовали дело тщательным образом в течение нескольких дней. Приговор гласил: расстрел. Подана была апелляция… Приговор был утвержден. Так как жены осужденных бились за них, как троянки, дело дошло до Москвы. Приговор был снова утвержден. Их поглотили подвалы ГПУ. Один немец в Свердловске говорил мне, что газета, как обычно в таких случаях, ограничилась короткой заметкой: «В полночь 31 декабря ОГПУ приведен в исполнение приговор о расстреле над инженерами имя-рек».

Конечно, смертные приговоры выносятся только в наиболее тяжелых случаях. Значительное большинство арестованных ГПУ в настоящее время быстро передаются в ведение обычных судов, или же, если их действия не носят характер ясно выраженной контрреволюции, они, после недолгого заключения, освобождаются с предупреждением. Других направляют на жительство в любое место по выбору, за исключением шести главных городских центров. Более опасных политических преступников просто ссылают в глухие места, за Урал или к полярному кругу. Долго держать в заключении, по-видимому, не принято, и как только арестованный дает доказательства своего раскаяния и готовности отречься от былых ошибок, его во многих случаях освобождают и дают возможность служить государству.

До 1927 г. и даже позднее, кажется, весьма был распространен более отрицательный метод – ссылки контрреволюционеров и, как мы уже описывали, принудительной отправки кулаков и других упорствующих крестьян в концентрационные лагери или специальные промышленные пункты, где им можно было дать тяжелую работу за низкую заработную плату. Наиболее суровые нападки на ОГПУ связаны были именно с условиями содержания в этих особых местах заключения, столь отличных от простой тюрьмы. С 1922 г. наихудшим среди этих мест было (а быть может, и сейчас остается) огромное скопление заключенных – говорят, много десятков тысяч – на побережье и островах Белого моря, между Кемью и старинным Соловецким монастырем. Действие сурового климата усугублялось тут жестокостью грубых тюремщиков, по-видимому, прибегавших к мучительствам всякого рода. Последняя жуткая информация, полученная на Западе, восходит к официальному обследованию начала 1930 г., так и не опубликованному в печати.

Насколько серьезны были язвы режима, от которого погибло бесчисленное множество заключенных, можно судить по тому, что в результате обследования немедленно были расстреляны многие надзиратели и караульные, многие уволены или переведены в другие места. По приказу самого же ОГПУ в мае 1930 г. весь местный аппарат был реорганизован и сильно реформирован. Весь лагерь превратился в экономическое предприятие, и заключенные работали – кто на лесозаготовках, кто в рыбацких бригадах или на заводах. Мы опасаемся, что условия продолжали оставаться слишком суровыми; но питание было улучшено – пусть лишь для того, чтобы сделать труд производительным, и после 1930 г., по авторитетным сведениям, перестали бить, пытать и убивать заключенных. Сколько еще специальных мест заключения содержит ОГПУ, сколько там народу и как им живется, – все это старательно держится в тайне, и никто не может претендовать хотя бы на правдоподобные догадки в этой области.

Более благоприятна судьба высококвалифицированных инженеров, среди которых столь многие страдали от различных действий ОГПУ. Многие из них, если не большинство, не были расстреляны и не содержались в тюрьме, а были направлены для продолжения работы по своей квалификации – под стражей или просто под надзором. Рассказывают даже, – неизвестно, насколько это точно, – что Наркомвнудел как наследник ОГПУ имеет в своем аппарате большой технический отдел, где целая компания квалифицированных специалистов, осужденных за различные контрреволюционные акты, используется для разработки проектов общественных сооружений или специальных механизмов, преждевременное оглашение которых не желательно (главным образом для нужд Красной армии).

Нужно отметить, что при всем существующем страхе перед ГПУ его существование и энергичная деятельность, судя по имеющимся признакам, не вызывает или почти не вызывает порицания среди трудящихся промышленности и сельского хозяйства, составляющих четыре пятых населения. Больше всего страдают от недоверия, ведущего к надуманным обвинениям, интеллигенты, особенно занимавшие известное положение при царском режиме. Если по отношению к ним проявляется несправедливость и незаслуженная суровость, она вытекает из сохранившегося еще подозрительного отношения к людям, служившим в свое время Российской империи.

Рядовой рабочий, по крайней мере в городах, совершенно уверен, что только бдительности ГПУ обязано своим существованием советское государство, – иначе оно было бы свергнуто бесчисленными внутренними и внешними врагами, с которыми, по его мнению, велась такая напряженная и до сих пор еще не вполне успешная борьба.

Конструктивная работа ОГПУ

В последние несколько лет все больше внимания уделяется тому, что можно бы назвать созидательной работой ОГПУ. Его превентивная работа значительно улучшилась. В настоящее время на железных дорогах или на улицах больших советских городов можно себя чувствовать по меньшей мере столь же безопасным от грабежей и насилий, как и во всякой другой стране.

Еще более достойна похвалы реформа тюремного аппарата, начатая Дзержинским и продолженная его преемниками.

Обычные тюрьмы в СССР находятся в ведении не ГПУ, а Совнаркомов отдельных союзных республик. Здания в большинстве унаследованы от царского строя, и в смысле санитарии и вежливого обхождения с заключенными положение во многих случаях еще не совсем удовлетворительно. Однако администрация хорошо инструктирована, и в настоящее время обращение здесь, по-видимому, столь же свободно от физической грубости, как и в тюрьмах любой страны. Но в дополнение к правительственным тюрьмам ГПУ содержит в Болшеве, Московской области, замечательное исправительное заведение, которое как по своим перспективам, так и по достижениям, кажется, более приближается к идеальным методам трактовки преступников, чем какое бы то ни было аналогичное учреждение в мире. Это обширное заведение, вмещающее без малого тысячу человек. Оно расположено в красивом имении экспроприированного фабриканта-миллионера и сочетает промышленное производство с сельским хозяйством. Здесь нет ни стен, ни закрытых решеток, которые мешали бы здешним обитателям выходить на волю.

Лица, специально отобранные, как наиболее подходящие для исправления, из массы людей, по меньшей мере дважды осужденные обычными трибуналами той или иной союзной республики за мелкие кражи, воровство, кражу со взломом, вооруженный грабеж, – тут запросто получают сдельную работу, свободно выполняемую в разных отделениях тюремной мастерской. Им разрешается курить и разговаривать, слушать музыку, ходить в театр, проводить свой досуг по собственному выбору с некоторыми резонными ограничениями. Им показывают на деле, что регулярная производственная работа, перемежаемая отдыхом, в условиях максимально возможной свободы, приятнее жизни преступной и нищенской. Через некоторое время они могут вызвать к себе своих жен, и каждой семье дается свое жилье.

Многие, досрочно освобожденные, отказываются отсюда уезжать, некоторые тут же находят себе жен, и колония непрерывно растет, насчитывая в данное время около трех тысяч смешанного населения – осужденных и юридически свободных и работающих. И Болшево не одно: в СССР еще десять исправительных колоний, работающих по такому же плану.

ГПУ, по-видимому, используется во всех тех случаях, когда советскому правительству нужно выполнить какую-либо трудную задачу, выходящую за пределы отдельной Союзной республики. Когда в 1925 г. начата была работа по изъятию и перевоспитанию сотен тысяч «беспризорных», представляющих печальный продукт гражданской войны и голода, эта трудная работа была поручена главе ОГПУ, фанатику-идеалисту Дзержинскому. Он был назначен председателем специальной комиссии по разрешению этой колоссальной задачи и главным образом использовал кадры единственного в СССР вездесущего аппарата, т. е. работников самого ОГПУ. Под руководством Дзержинского и ОГПУ комиссия организовала и содержала учреждения (в настоящее время превращенные в реформатории для малолетних преступников или сиротские приюты), где на протяжении последующих семи лет с довольно большим успехом «переделывались» сотни тысяч мальчиков и девочек, а затем они были размещены на фабриках и заводах, где очень многие из них уже проявили себя как самостоятельные и законопослушные граждане.

С другой стороны, за последние несколько лет ОГПУ было привлечено ко многим строительным работам, отчасти как аппарат по использованию инженеров, техников и рабочих, осужденных его трибуналами за контрреволюционные действия, после чего прежние приговоры были им заменены различными сроками принудительных работ. Общее их число совершенно неизвестно. Во многих случаях построены были специальные жилища для людей, работающих под стражей на тех же предприятиях, где они и служили. Утверждают, что профессор Рамзин, центральная фигура процесса Промышленной партии (1931), который фактически провел весь свой срок наказания на полезной консультационно-технической работе, большую половину первого года прожил под стражей на ленинградском заводе «Электросила» в доме, где до войны жил Красин, в то время один из директоров этого завода. ОГПУ получает от промышленных трестов плату за услуги работающего таким образом технического персонала и часть этой суммы выплачивает людям, отбывающим принудительные работы.

Следующий пример конструктивной работы ОГПУ должен поразить англичанина или американца, изучающего социальные учреждения, так как он еще более удивителен, чем тюремная реформа или работа по спасению детей. Когда в 1929 г. советское правительство решило построить искусственный водный путь от Ленинграда до Белого моря, эта колоссальная операция была поручена не подрядчику и даже не одному из государственных ведомств или трестов, ведающих «тяжелой индустрией» или выполняющих сложные гражданские сооружения, – нет, она была поручена ОГПУ. На ОГПУ возложена была задача подбора, организации и руководства всем нужным аппаратом, который временами, кажется, насчитывал свыше 200 тыс. человек. Значительная часть немеханизированных работ выполнялась людьми, которые были приговорены к тюремному заключению обычными судами за такие преступления, как грабеж, растрата, избиение и убийство.

К ним, по-видимому, добавлено было большое количество людей – часть из них технические специалисты, – осужденных трибуналами ОГПУ за контрреволюционную деятельность, а также известное число людей, высланных из деревень как кулаки или чьи участки мешали организации колхозов. Разношерстная толпа была организована в артели и бригады под началом мастеров и инженеров, часть которых выдвинулась снизу в процессе работы.

Эта промышленная армия обслуживалась жильем, питанием и врачебной помощью и перемещалась с места на место точно так, словно бы это были воинские части. Однако вели они себя не так, как воинские части. Отбывая наказание, осужденные в то же время росли и поднимались на высоту положения. Понимая, что они привлечены к работе большой социальной полезности, они под влиянием убеждений вступили в «социалистическое соревнование» бригада с бригадой, участок с участком – кто перевезет наибольшее количество земли, кто возведет наибольший участок цементной стены или проложит наибольшую длину рельс в данное количество часов или дней. Поэтому, нам кажется неудивительно, если Максим Горький в таких пылких выражениях описывал этот почти невероятный эксперимент. Вот что он писал:

«За 15 лет из среды бывших беспризорных и «правонарушителей» у нас в колониях и коммунах ОГПУ воспитаны тысячи высококвалифицированных рабочих, и, вероятно, не одна сотня агрономов, врачей, инженеров, техников. В буржуазных государствах факты такого рода невозможны…

Как развивался на строительстве Беломорско-Балтийского канала процесс перевоспитания социально опасных и социально полезных, какие приемы употреблялись для этого? Армии разношерстных правонарушителей, вредителей, врагов было сказано: необходимо соединить каналом Белое море с Балтийским.

Вы должны построить водный путь длиной 227 км, вам придется работать в лесах, в болотах, взрывать гранитные скалы, изменять течение очень бурных рек, поднимать их воды путем шлюзов на высоту до 102 м. Нужно будет произвести земляных работ свыше 20 млн. км1 и вынуть грунта более 10 млн. км. Нам нужно сделать всю эту работу в кратчайший срок. Вы получите хорошее питание, хорошую спецодежду и обувь, хорошие бараки, у вас будут клубы и кино. Кроме этого правительство ничего не обещает вам. Ваша работа покажет, чего вы достойны.

Армия будущих борцов с природой и организаторов ее сил, не однородная социально, была, конечно, разнородна и по настроению. В исправительно-трудовых лагерях ОГПУ учат грамоте и политграмоте. Человек – умница, глупость крайне редко является качеством, зависящим от его органических особенностей, чаще всего она – результат классового насилия буржуазии. Среди десятков тысяч нашлось немало таких людей, которые поняли глубокое государственное значение предложенной работы. Людям, физически здоровым… захотелось «показать себя». Бешеные реки и болота Карелии, поля и леса, засеянные огромными валунами, стихийной работой ледников – тут есть с чем побороться» (М. Горький, О воспитании правдой, «Известия», 5 августа 1933).

В заключение это гигантское сооружение, включавшее все виды технических работ, было тщательно обмерено и подверглось строгому испытанию, причем было признано, что водный путь, пропускающий морские суда крупного тоннажа, выполнен хорошо, в срок, обусловленный по договору при общей стоимости рабочей силы и материалов ниже установленной сметы. Советское правительство, быстро уяснив себе, как использовать этот успех в интересах общественного воспитания, отпраздновало открытие Беломорского канала выдачей орденов не только начальнику работ и его главным инженерам, но и нескольким десяткам осужденных, отличившихся своим усердием и поведением. Вдобавок, лучшим работникам выданы были денежные награды. 12 484 из них сняты были оставшиеся сроки наказания и приняты меры, чтобы они немедленно получили нормальную работу, причем места для них вскоре были найдены на многочисленных промышленных предприятиях в различных частях СССР. Для 59 516 человек сроки наказания были сокращены. Приятно подумать, какую теплую оценку официально получили успехи ГПУ не только в выполнении крупного технического сооружения, но и в переделке человека.

Глава IV
Образование СССР и его управление

Проект объединения и конституция

Еще в 1920–1921 гг. после окончательного поражения «белых» армий и ухода последних военных сил иностранных держав пришла пора установить общую власть на всей территории, сохранившейся от царской России. Капиталистические правительства не отказались от своей враждебности после ухода их армий, и необходимость объединения для общей защиты была продемонстрирована с достаточной очевидностью. Нельзя было также упускать из виду значение такого объединения для экономического и социального планирования.

Широко разбросанные по стране члены коммунистической партии, являющейся по существу партией унитарной, влияли сильнейшим образом в том же направлении. Еще 28 декабря 1920 г. Ленин и Чичерин от имени РСФСР пришли к соглашению с Раковским, председателем Совнаркома и народным комиссаром иностранных дел Украины, относительно заключения договора о союзе, в котором содержались основные положения позднейшего договора об образовании Советского Союза. В Генуе готовилась собраться мировая конференция, на которую московское правительство с удовольствием приняло приглашение, и в связи с этим между РСФСР и Белоруссией и Закавказской федерацией, а также и Украиной были поспешно заключены соглашения, в силу которых они передали представительство своих интересов на конференции делегации РСФСР и согласились поддерживать все предложения, которые делегация выдвигает в общих интересах. Работа Генуэзской конференции для советского правительства имела мало интереса или значения, но, к великому возмущению остальных дипломатов, Чичерин сумел заключить с Германией весьма важный сепаратный Раппальский договор, в который впервые были включены все четыре советских государства.

Вслед за этим, после переговоров, длившихся несколько месяцев, в декабре 1922 г. было заключено соглашение между четырьмя правительствами об образовании Союза Советских Социалистических Республик. Сталин имел возможность сообщить X Всероссийскому съезду советов, открывшемуся в Москве 23 декабря 1922 г., что от съездов советов Украины, Белоруссии и Закавказской федерации получены резолюции, указывающие на необходимость и желательность создания единого федеративного союза. Для выработки соответствующего договора в основном на тех же началах, которые были положены в основу договора 1920 г. с Украиной, была назначена специальная делегация из представителей всех четырех республик. Проект его уже был готов. В течение трех дней была составлена «Декларация Союза», она была утверждена I Съездом советов СССР и в соответствующем порядке опубликована Исполнительным комитетом, назначенным этим съездом.

Недоставало только формальной конституции. Новый Центральный исполнительный комитет Союза, в котором фактически доминировали члены Центрального исполнительного комитета РСФСР, приготовил проект, который в сущности воспроизводил, в применении к Союзу, систему государственного устройства РСФСР. В этот момент коммунистическая партия вмешалась с предложением, носившим в государственном отношении более мудрый характер. Это происходило во время XII съезда партии (апрель 1923 г.), и Центральный комитет партии официально указал президиуму Всесоюзного центрального исполнительного комитета, что проект требует изменений. Проект конституции, по заявлению коммунистической партии, не давал трем менее крупным республикам достаточной уверенности в том, что предоставляемая им автономия будет защищена от преобладания РСФСР. Более того, как указывал Сталин, этот проект не обеспечивал организации на подлинных федеративных началах автономных республик и автономных областей, которые он создавал для важнейших национальностей на территории РСФСР.

Контрпроект коммунистической партии исходил из нового идеала – «безнационального государства», и находился в резком противоречии с происшедшим за последние четыре столетия разделением Европы на сознательно «национальные» государства, этой тенденцией, достигшей своего апогея в Италии при Муссолини и в Германии при Гитлере.

Проект коммунистической партии, который привел к созданию федеральной конституции СССР, кажется нам настолько новым и чреватым столь многими важными последствиями, что мы приводим полностью его основные положения. Необходимо, заявляла партия: «…добиться того, чтобы:

а) При построении центральных органов Союза было обеспечено равенство прав и обязанностей отдельных республик как во взаимных между ними отношениях, так и в отношении центральной власти Союза;

б) в системе высших органов Союза был учрежден специальный орган представительства всех без исключения национальных республик и национальных областей на началах равенства, с возможным учетом представительства всех национальностей, входящих в состав этих республик;

в) исполнительные органы Союза были сконструированы на началах, обеспечивающих реальное участие в них представителей республик и удовлетворение нужд и потребностей народов Союза;

г) были предоставлены республикам достаточно широкие финансовые и, в частности, бюджетные права, обеспечивающие возможность проявления их собственной государственно-административной, культурной и хозяйственной инициативы;

д) органы национальных республик и областей строились по преимуществу из людей местных, знающих язык, быт, нравы и обычаи соответствующих народов;

е) были изданы специальные законы, обеспечивающие употребление родного языка во всех государственных органах и во всех учреждениях, обслуживающих местное инонациональное население и национальные меньшинства, – законы, преследующие и карающие со всей революционной суровостью всех нарушителей национальных прав и в особенности прав национальных меньшинств;

ж) была усилена воспитательная работа в Красной армии в духе насаждения идей братства и солидарности народов Союза и были предприняты практические мероприятия по организации национальных войсковых частей, с соблюдением всех мер, необходимых для обеспечения полной обороноспособности республик».

После этого специальная комиссия, в которой РСФСР имела только 14 членов из 25, выработала новую Конституцию, которая включала сталинский проект «Совета национальностей», являющегося частью двухпалатного Центрального исполнительного комитета. Новый проект был одобрен Центральным комитетом коммунистической партии и после формального его принятия в трех других столицах был принят в Москве Центральным исполнительным комитетом СССР 6 июля 1923 г. и немедленно вступил в силу; он был окончательно ратифицирован II Всесоюзным съездом советов 31 января 1924 г.

Федеративный союз

Мы переходим теперь к центральным федеральным органам гигантского советского государства. Но мы не можем не заметить, что этот союз – как бы он ни был блестящ и могущественен, не является и никогда не был федерацией равноправных участников. Союз Советских Социалистических Республик – это товарищество, в котором одному из участников принадлежит львиная доля. То, что случилось в 1922 г., сводилось к тому, что РСФСР тщательно соблюдала федеративные формы, и, действительно, предоставив культурную автономию, фактически присоединила к себе три других фрагмента царской России, которые при помощи большевистской армии и при активном содействии значительной части, если не большинства, населения были очищены от враждебных армий и мятежных бандитов и тем самым были фактически завоеваны. Позже к ним прибавились три государства, находящихся на юго-восточной окраине азиатской части СССР, с обширной территорией, но малочисленным населением. Они превратились в новых участников Союза Республик.

Следует всегда иметь в виду, что инициатор этих соглашений – РСФСР – господствует на территории, простирающейся от Балтийского моря до Тихого океана, превышающей в двенадцать раз территорию всех остальных шести союзных республик, вместе взятых, и в двадцать три раза территорию самой крупной из этих республик. Население РСФСР вдвое больше, чем все население остальных шести республик, и втрое больше, чем население самой крупной из них. Она располагала в момент образования Союза армией (и вооруженной полицейской силой), которая незадолго до того подавила все попытки создать или сохранить на какой-нибудь из территорий Союза правительство, враждебное московскому. Но, прежде всего, в лице коммунистической партии РСФСР обладала правящим орденом или содружеством, сосредоточенным в то время в значительной своей части в РСФСР и господствовавшим над всем. Если мы учтем то, в какой степени перевешивали все эти влияния, то легко можно подумать, что все эти союзные договоры и весь фасад федерации не имеют никакого значения или даже просто иллюзорны. Мы увидим сейчас, насколько правильным было подобное суждение.

Всесоюзный съезд советов

Верховным органом в советской иерархии является Всесоюзный съезд советов, который состоит из делегатов от всех частей СССР. Они специально избираются непосредственно перед каждым таким съездом, в настоящее время созываемым только раз в три-четыре года. Эти делегаты до сих пор избирались не только высшими съездами советов каждой из семи союзных республик, но также съездами советов автономных республик и автономных областей, входящих в состав этих семи союзных республик, из расчета одного делегата на 125 тыс. человек населения, а также советами более крупных городов и городских поселений из расчета одного делегата на 25 тыс. избирателей, что соответствует одному делегату на каждые 5 тыс. жителей.

Число делегатов твердо не определено, так как оно в общем пропорционально численности населения республик, устанавливаемой переписями. На съезде, состоявшемся в марте 1931 г., общее число делегатов, включая 833 кандидата, составляло 2 403 человека, из которых около 3/4 были члены и кандидаты коммунистической партии. На следующем съезде в 1935 г. участвовало 2 200 делегатов с решающим голосом, а общее число участников, включая кандидатов, составляло около 3 тыс. человек. 74 % делегатов составляли члены и кандидаты партии и комсомольцы. Около одной шестой составляли женщины. Более половины участников присутствовало на съезде впервые.

Это огромное собрание, состоящее из делегатов десятков различных национальностей, говорящих на разных языках, собирающихся лишь на срок около недели, а затем лишающихся своих мандатов и не знающих заранее имен остальных членов съезда, не может, конечно, уподобиться парламенту, функционирующему как корпоративное целое или заняться надлежащим образом всеми деталями законодательства и управления.

Съезд характеризовали даже как нечто похожее на красочный «пикник», организуемый в Москве каждые два года для делегированных с мест гостей из всех частей СССР, все расходы которых покрываются из средств СССР. Даже если бы это было так, из этого еще не следовало бы, что Съезд советов не имеет политического значения. Напротив, его периодический созыв является одной из наиболее полезных частей конституции СССР. Хотя такое большое и разнородное собрание и не имеет никакого значения в качестве законодательного органа и не может даже служить подходящим форумом для прений, самое его существование является могущественным фактором единения. В этом отношении трудно переоценить значение съезда, собирающего 3 тыс. людей с мест, прибывающих из тысячи городов и селений со всего СССР и проводящих в Москве, которой многие из них никогда не видали, неделю в качестве гостей, чувствуя при этом, что от них зависит все управление государством.

Делегаты выслушивают представляемые им длинные доклады и не менее длинные выступления руководящих государственных деятелей и в заключение единодушно одобряют изложенные им основы политики и законодательства. Но они делают и нечто большее. Вероятно, ни один иностранный наблюдатель не высиживает в течение весьма продолжительных, а подчас и весьма горячих прений, продолжающихся в течение ряда дней и превращающих этот «пикник» в весьма напряженную работу. К счастью, однако, существует и публикуется стенографический отчет о прениях. На V Всесоюзном съезде в 1929 г. по общему докладу правительства выступало не менее 90 делегатов; по объединенным докладам народного комиссара земледелия, Зернотреста и животноводческих совхозов выступало 40 делегатов и по докладу об организации колхозов – 41 делегат. На VI Всесоюзном съезде в 1931 г. в прениях по общему докладу правительства участвовало 57 делегатов, по докладу о состоянии и перспективах развития промышленности – 31 делегат и по докладу об основных народнохозяйственных задачах сельского хозяйства в связи с общим положением народного хозяйства—40 делегатов.

Один тот факт, что ни одному делегату не отказывают в слове во время прений, придает этому столь представительному собранию реальное политическое значение, если даже его голосование и не имеет реального значения.

Советский «билль о реформе»

Сенсацией VII Всесоюзного съезда в 1935 г. было выступление В. М. Молотова, председателя Совнаркома СССР, предложившего от имени Центрального комитета коммунистической партии полную перемену системы выборов. Он заявил, что в тот момент, когда в капиталистических странах парламентская демократия все больше и больше дискредитируется, советская демократия эволюционирует в направлении к полнейшему развитию избирательной системы.

Bepul matn qismi tugad.