Kitobni o'qish: «История инвестиционных стратегий. Как зарабатывались состояния во времена процветания и во времена испытаний»

Мнение автора не совпадает с мнением редакции

Переводчик Владимир Скворцов

Редактор Екатерина Жукова

Руководитель проекта И. Позина

Дизайнер Т. Саркисян

Корректор Е. Жукова

Компьютерная верстка Б. Руссо

Copyright © 2008 by Barton M. Biggs

All Rights reserved. This translation published under license with the original publisher John Wiley & Sons, lnc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина ПРО», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Вступительное слово от спонсора

Идея издать в России книгу Бартона Биггса «Богатство, война и мудрость» пришла ко мне более десяти лет назад, когда только вышло оригинальное издание. За это время книга ничуть не потеряла своей актуальности. Напротив, события, начавшие разворачиваться в мире в начале 2020 года, сделали идеи Биггса злободневными как никогда. Кризисы были, есть и будут приходить, каждый раз ставя в тупик гуру фондового рынка. В эти моменты нужно уметь слушать голос «рыночной толпы», обладающей коллективной мудростью, недоступной экспертам и алгоритмическим системам. Бартон Биггс ярко показал это на примере деятельности фондовых рынков во время Второй мировой войны. В этом смысле его книга будет интересна и практически полезна как профессионалам, так и начинающим инвесторам. Но по-настоящему выделяет Бартона Биггса из многих других авторов то, что он не пытается учить зарабатыванию прибыли. Он делится мудростью и философией инвестирования, необходимой для тех, кто нацелен на долгосрочные результаты. И если кому-то покажется абсурдной идея, живя в XXI веке, учитывать в своей инвестиционной стратегии риски катаклизмов, подобных мировой войне, то автор отвечает на это цитатой Мольтке, немецкого военачальника XIX века: «Вечный мир есть мечта, и даже далеко не прекрасная. Война – один из элементов мирового порядка, установленного Богом. Без войны мир выродился бы и исчез в трясине материализма». По мнению Биггса, инвестор обязан знать историю. При всем огромном пласте литературы о Второй мировой войне, еще никто не описывал ее историю сквозь призму финансовых рынков.

– Алексей Третьяков

Предисловие

В течение 30 лет Бартон Биггс писал самую элегантную и проницательную прозу в финансовом мире, регулярно публикуя статьи на страницах журнала «Инвестиционные перспективы», выпускаемого Morgan Stanley. Бартон Биггс умеет писать, в том числе благодаря обучению в Йельском университете в 1950-х годах. Бартон Биггс знает рынки, отчасти благодаря инвестированию в Fairfield Partners в конце 1960-х и начале 1970-х годов, отчасти благодаря работе в Morgan Stanley в 1970-х, 1980-х и 1990-х годах, и наконец, благодаря инвестированию в Traxis Partners в 2000-х годах.

Читатели, следящие за финансовой обстановкой и любящие английский язык, будут благодарны Биггсу за то, что он, помимо выполнения своих нынешних обязанностей в хедж-фонде Traxis Partners, уделил время написанию книги «Богатство, война и мудрость».

Бартон Биггс позволяет фактам управлять выводами. Непоколебимо рациональный, Биггс строит анализ на базе фундаментальных исследований. Читатели, знакомые с исследовательскими работами Биггса в Morgan Stanley или с его книгой Hedgehogging («Хеджирование»), уже знают, что темой любой конкретной страницы может стать как альпинистская экспедиция, так и соотношение цены и прибыли или цены к балансовой стоимости. Тем не менее, удивительные истории Биггса продолжают не только просвещать, но и развлекать. Необычное сочетание глубины исследования и обширного жизненного опыта послужили хорошим основанием для написания «Богатства, войны и мудрости».

В книге Бартон Биггс расширяет нашу концепцию рыночной эффективности. На своем студенческом финансовом семинаре в Йельском университете я преподаю проверенное временем трехстороннее описание рыночной эффективности Бертона Малкила, которое включает слабую, относительную и сильную формы. Слабая форма рыночной эффективности просто утверждает, что прошлые цены на акции не содержат прогнозной информации о будущих ценах на акции. Другими словами, импульсные стратегии не работают. Относительная форма постулирует, что инвесторы не могут извлечь выгоду из использования публичной информации для того, чтобы обойти рынок. Другими словами, анализ безопасности не работает. В сильной форме указано, что инвесторы не извлекают выгоду ни из публичной, ни из частной информации. Другими словами, не работает даже инсайдерская торговля. Обратите внимание, что все эти определения сосредоточены на рыночной эффективности на уровне безопасности. Большая часть научных дебатов об эффективности рынка касается относительной формы гипотезы эффективных рынков, а именно того, могут ли инвесторы извлечь выгоду из внимательного анализа безопасности.

Финансовые экономисты тратят меньше времени на изучение предсказательной силы фондового рынка в целом. Хорошо представляющие себе ошеломляющую широту показателей, влияющих на фондовые индексы, финансовые профессора обычно цитируют изречение Пола Самуэльсона о том, что фондовый рынок успешно предсказал девять из последних пяти рецессий, тем самым умело обходя вопрос о предвидении движения фондового рынка¹. Бартон Биггс, его неутомимый оппонент, положительно разрешает вопрос о способности рынка победить то, что Джон Мейнард Кейнс охарактеризовал как «темные силы времени и невежества, которые окутывают наше будущее».

В «Богатстве, войне и мудрости» Биггса захватывающий рассказ о выдающихся персоналиях и важных сражениях Второй мировой войны переплетается с кратким описанием движений фондового рынка в основных странах как союзников, так и держав оси. В своей работе Биггс выделяет поразительное количество случаев, когда рынки реагировали на события, впоследствии оказавшиеся важными поворотными моментами в ходе войны.

Ошеломляющий вывод, к которому Биггс приходит, заключается в том, что во многих случаях рынок предвидит драматические изменения в перспективах воюющих сторон, полностью ускользающие от современных им рядовых наблюдателей. Бартон Биггс призывает нас рассмотреть возможность того, что мудрость толпы, отраженная в уровне цен на акции, превосходит мудрость даже самых проницательных наблюдателей за текущей ситуацией.

Хотя Биггс приводит впечатляющее количество ассоциаций между движением фондового рынка и знаковыми поворотными моментами в войне, он признает, что его доказательства иногда оказываются недостаточными. В отличие от особенно впечатляющих показателей предвидения на фондовых рынках США и Великобритании, Биггс отмечает, что инвесторы, вкладывавшие деньги в акции во Франции, заслуживают в лучшем случае смешанных оценок.

Биггс пополняет наши знания о долгосрочной доходности рынков ценных бумаг. В своей работе в Йельском университете, в классе, в книгах и в выступлениях я привожу исторические показатели доходности рынков в поддержку того аргумента, что акции заслуживают важной роли в портфелях долгосрочных инвесторов. Данные Роджера Ибботсона на более чем 80-летнем интервале, которые он представил в книге «Акции, облигации, векселя и инфляция», сосредоточены преимущественно на американском фондовом рынке, который более или менее непрерывно функционировал с самого его основания. Более чем двухвековые данные Джереми Сигела, приведенные в книге «Акции для долгосрочной перспективы», уделяют несколько больше внимания неамериканским рынкам, но центральное место в его книге по-прежнему занимают Соединенные Штаты. В целом, наиболее широко используемые подборки данных о рыночной доходности мало что говорят о более сложных историях рынков, которые пострадали от экстремальных потрясений.

Биггс напоминает нам, что многие рынки не пользовались преимуществами относительно непрерывной торговли, которая характерна для рынков США. Его тщательное изучение доходности акций, облигаций и денежных средств на рынках, которые перенесли перебои в торговле, добавляет ценный контекст к зачастую слишком широкому рассмотрению временных рядов доходности рынков. Выводы Биггса о доходности в XX веке для тех, кого он называет «стабильными счастливчиками», которые были избавлены от катастроф (Соединенные Штаты, Великобритания, Австралия, Канада и др.) не удивляют ни одного серьезного исследователя рынков. Доходность акций с поправкой на инфляцию превосходит доходность облигаций и векселей, причем все классы активов опережают инфляцию. Напротив, некоторые выводы Биггса о «неудачниках» (Германия, Япония, Италия, Франция и др.) заставляют читателя задуматься. Неудивительно, что средние показатели доходности классов активов в XX веке для победителей превышают доходность для проигравших во всех категориях. Удивительно, что доходность классов активов в странах-неудачниках демонстрирует привычную картину, когда акции выигрывают у облигаций, а облигации выигрывают у векселей. Что еще более примечательно, только акции в странах-неудачниках смогли обогнать инфляцию, поскольку и облигации, и векселя в среднем приносили отрицательную реальную доходность. Согласно анализу Биггса, даже в тех странах, в которых проявлялись самые экстремальные формы риска, рискованный класс активов – акции – обеспечивал превосходную доходность, а безопасные классы активов – облигации и векселя – не оправдали ожиданий. Биггс делает ставший уже традиционным вывод о том, что акции заслуживают значительного места в инвесторских портфелях, но он приходит к этому выводу нетрадиционным путем².

Что касается рыночного тайминга и выбора ценных бумаг, которые наряду с распределением активов представляют собой три основных инструмента для каждого инвестора, Биггс дает неожиданный совет. Несмотря на то, что вся его карьера – сначала в компании Fairfield Partners, затем в Morgan Stanley и, наконец, в Traxis Partners, – вращалась вокруг активного управления инвестиционными портфелями, Биггс рекомендует инвесторам избегать рыночного тайминга и избегать выбора ценных бумаг. Обоснование его совета исходит из признания того, что инвесторы получают выгоду от долгосрочной доходности фондового рынка только в том случае, если инвесторы владеют акциями. Для того, чтобы оставаться на фондовом рынке, необходимо мужество удерживать (или даже пополнять) позиции перед лицом экстремальных ситуаций. Если решение о выборе рынка, каким бы хорошо продуманным оно ни было, заставит инвестора снизить долю акций в портфеле и вернуться к фиксированному доходу в неподходящий момент, портфель инвестора может никогда не восстановиться. Более того, для получения рыночной прибыли необходимо держать рыночную корзину ценных бумаг. Если ряд ставок на ценные бумаги, как бы хорошо они ни были продуманы, нанесет ущерб портфелю, портфель инвестора может никогда не восстановиться. Придерживаться стабильного, ориентированного на акции, индексного портфеля представляет собой хорошую стратегию для подавляющего числа инвесторов.

Книга Бартона Биггса «Богатство, война и мудрость» развлекает нас творческим сопоставлением повествования о войне и истории рынков ценных бумаг. Биггс бросает вызов, утверждая, что фондовые рынки демонстрируют невероятное предвидение. Он учит нас, что ориентированное на акции стабильное распределение пассивно управляемых активов обеспечивает превосходные инвестиционные результаты. Как всегда, на протяжении всей своей замечательной карьеры Бартон Биггс пополняет наши запасы знаний элегантной, великолепно написанной прозой.

– Дэвид Ф. Свенсен,

главный инвестиционный директор

Йельский университет

Ноябрь 2007 г.

Введение

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом, и голодом, и мором …

– ОТКРОВЕНИЕ 6:8

Две темы давно волнуют меня. Во-первых, фондовые рынки на коротких интервалах случайны, иррациональны и не поддаются расшифровке: но в основных точках смены рыночных настроений и в долгосрочных трендах – действительно ли они интуитивны и мудры в своих суждениях, или же цены на акции по большей части просто отражают бездумный консенсус толпы?

Во-вторых, по крайней мере один раз в каждом столетии происходил эпизод разрушения огромного богатства, когда четыре всадника Апокалипсиса – Мор, Война, Голод и Смерть – мчались по миру. Вторая мировая война была последним случаем, когда скакал бледный конь со Смертью на спине и Ад следовал за ним, устрашая мир.

Как сохранить богатство во времена, когда Четыре Всадника садятся в седло? Из истории мы знаем, что акции увеличивают богатство в хорошие времена, но работают ли акции как истинные хранители богатства, когда их страна, их «родное» общество, сталкиваются с поражением и оккупацией со стороны иностранной державы? Если нет, то что делать человеку с достатком? Насколько хорошо в реальном выражении – с поправкой на инфляцию и покупательную способность – работают публичные акции?

Чтобы стать окончательным хранилищем семейного или институционального капитала, некоторый класс активов, как инвестиционный инструмент, должен быть способен как сохранять, так и приумножать богатство в долгосрочной перспективе – как в плохие, так и в хорошие времена. Ценность накопления богатства катастрофически снижается, если его невозможно сохранить. По мере того как вы становитесь богаче, защита вашего состояния от «пращи и стрел переменчивой фортуны» становится по меньшей мере столь же важной, сколь и его приумножение.

Сохранение богатства во времени – это не академический вопрос. Мир всегда был и по сей день остается подвержен катастрофам, разрушающим огромные накопленные богатства. В прежние века были войны, стихийные бедствия, голод и чума. Затем в XVIII и XIX веках произошли революции, которые уничтожили богатства вместе с их владельцами. Последний век, XX-й, был возможно, самым разрушительным из всех времен: Первая мировая война, гиперинфляция, Великая депрессия, а затем вытекающая из предыдущих бедствий кульминация, страшнейшее среди прочих опустошение, Вторая мировая война. Эта война была мировой в полном смысле слова и, оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что западная цивилизация в том виде, в каком мы ее знаем, выжила.

Вторая мировая война давно увлекает меня. Она преподносит так много уроков о жизни, политике, финансовых рынках, богатстве и, прежде всего, о выживании. Я много читал о ней, я изучал ее в течение многих лет, но как любитель, а не как профессионал. Вторая мировая война, несомненно, была войной века, возможно, даже войной тысячелетия, потому что она захватила, опустошила и принесла невероятные страдания почти всему миру. Ее влияние на завоеванные, а затем оккупированные страны, а позднее – на проигравших в войне, было настолько экстремальным, что в наше время ее можно рассматривать как финальную проверку того, могут ли публичные акции или любой другой актив сохранить покупательную способность богатства перед лицом длительной и тотальной национальной катастрофы. Это также была эпическая борьба, в которой, казалось, одерживали верх сначала державы оси, а затем союзники.

1930-е и 1940-е годы были невероятно тяжелым временем для всего мира. До тех пор, пока вы не погрузитесь в документальное описание событий, вы не поймете, насколько мрачными были перспективы и как близко мир подошел к новым Темным векам. Поэтому в книге я уделяю много времени приливам и отливам войны, а также характеру и стилю управления лидеров с обеих сторон. Мне кажется, я нашел и включил в книгу несколько необычных взглядов на Гитлера, Черчилля, Муссолини и других. Книга «Богатство, война и мудрость» фокусируется в основном на событиях, произошедших между 1938 и 1943 годами, а не на более поздних победах союзников, потому что наибольшее значение имели именно переломные моменты в борьбе. Корея включена в книгу из-за ее значимости для японского рынка.

Инвесторам (и, если на то пошло, людям вообще) приходится иметь дело с невзгодами и тяжелыми временами. В этой книге рассказывается о том, насколько тяжелыми были поражения и оккупации конца 1930-х и начала 1940-х годов, и о том, как лидеры – в частности Черчилль, Гитлер, Сталин, Макартур и Ямамото, справлялись с ними, а также как они обращались с людьми. Все мы, как профессионалы, должны практиковаться и преодолевать кризисы, и это еще одна причина, по которой инвесторы читают историю и биографии.

Оглядываясь назад с позиции сегодняшнего дня, владея полной информацией и видением перспектив, мы можем определить победы, которые стали основными поворотными моментами. Однако в то время, в тумане войны, было далеко не очевидно, что именно эти события стали переломными для ее хода. Неужели фондовые рынки, обладающие уникальной мудростью толпы, почувствовали эти моменты «через закопченое стекло»? Я думаю, что есть свидетельства того, что они это почувствовали – в то время как пресса и так называемые эксперты-комментаторы и стратеги в основном не обратили внимания; и что мы должны с большим уважением относиться к коллективной мудрости фондовых рынков. Это означает, что следовало бы лучше прислушиваться к тому, что рынок сообщает своими действиями. (Глава 1 дает более глубокое представление о мудрости рынков).

Впервые я увлекся темой мудрости рынков, когда случайно обнаружил, что британский фондовый рынок достиг рекордного для всех времен минимума летом 1940 года, прямо перед битвой за Британию; что американский рынок навсегда развернулся в конце мая 1942 года во время эпической битвы за Мидуэй; и что немецкий рынок достиг своего пика на высшей отметке немецкого нападения на Россию, как раз перед тем, как передовые немецкие передовые патрули увидели шпили московских зданий в начале декабря 1941 года. Это были три великих изменения хода Второй мировой войны – хотя в то время никто, кроме фондовых рынков, не признавал их за таковые. Это, на мой взгляд, подтверждало необычайную (и непризнанную) мудрость рыночных толп.

Это приводит к еще одному важному моменту. Сегодня почти каждый инвестор является консерватором. Все знают об опасностях группового мышления и безумии толпы. Но есть ли особая, интуитивная мудрость в нескоординированных приливах и отливах толпы инвесторов? Я пришел к выводу, что такая мудрость есть. Мистер Рынок – умная, проницательная старая душа, и во время Второй мировой войны он не всегда, но часто, чувствовал важные переломные моменты, которые в то время улавливал мало кто из элиты. Приливы и отливы фондового рынка отражают коллективное мнение толпы инвесторов, и в этой книге я утверждаю, что рынки обладают великой мудростью. Инвестор может игнорировать их послания на свой страх и риск.

Еще одна важная тема книги – что произошло с богатством до, и во время войны, и какие страховые меры должен предпринять состоятельный человек, чтобы защититься от «черного лебедя» – подобия апокалипсиса. Я также изучал, насколько успешно акции и облигации сохранили и приумножили богатство не только в годы чрезвычайного кризиса с 1930 по 1945 год, но и на протяжении всего столетия. Я не смог бы прийти к тем выводам, которые я сделал, без масштабных исследований Элроя Димсона, Пола Марша и Майка Стаунтона из Лондонской школы бизнеса. Я обнаружил, что акции в целом сохраняют богатство – на протяжении всего столетия, и особенно если вы владеете правильными акциями в правильной стране (в главах 9 и 15 эта тема рассматривается достаточно подробно). Однако доходность акций (и облигаций тоже) была значительно выше, если страна, в которой они находились, оказывалась на стороне победителей. Если ваша родина проиграла войну и была оккупирована, публичные акции не работали в годы войны и оккупации, а облигации были еще хуже. Более того, в течение первых 50 лет XX века акции как во Франции, так и в Германии с поправкой на инфляцию оказывались убыточны. Государственные же облигации были катастрофой.

Помогала диверсификация активов. Реальные активы, такие как земля, недвижимость, золото или бизнес, были несколько лучше, чем акции, хотя далеко не идеальны. Работающая ферма защищала и ваше богатство, и вашу жизнь. Другим решением было хранить деньги за пределами страны в надежном убежище, но конечно, это не помогало вам в то время сохранить собственные тело и душу.

Насколько я знаю, большая часть рыночных данных никогда не собиралась в такой форме и не публиковалась ранее. В книге «Богатство, война и мудрость» также рассказывается о том, что произошло с другими формами богатства, такими как облигации, земля, золото, драгоценности и имущество в те годы (опять же, в основном в главах 9 и 15). Тот, у кого есть богатство, должен заботиться обо всем этом. Нет смысла работать до смерти, чтобы накопить богатство, если оно не может быть сохранено и приумножено. В книге есть четкие указания на то, что должен делать обеспеченный человек, чтобы передать богатство будущим поколениям в непредсказуемом и изменчивом мире, хотя я допускаю, что следующий апокалипсис может отличаться от предыдущего.

Я также считаю, что история этой эпической войны, наполненная такими экстравагантными фигурами, является бесконечно интригующим, невероятно драматичным и захватывающим повествованием. Конечно, кто-нибудь может поспорить с моими суждениями о нюансах восприятия и не согласиться с моими интерпретациями лидеров, их действий и настроений того времени.

Инвесторы, в отличие от трейдеров и спекулянтов, должны делать долгосрочные, медленно меняющиеся суждения о ходе событий в экономике и мире. Чем больше они знают и понимают в истории, тем лучше будут эти перспективные решения. Инвестор просто обязан знать историю, а также быть статистиком, психологом и обладать развитой интуицией.

Однако я определенно не являюсь настоящим историком. Это ни в коем случае не настоящая книга по истории – ни фондовых рынков, ни Второй мировой войны. Я не проводил никаких оригинальных исследований по Второй мировой войне, но прочитал ряд книг, которые перечислены в библиографическом списке. Я беззастенчиво заимствовал идеи, мысли и воспоминания настоящих историков и воинов, написавших книги, включенные в библиографию. Несмотря на мое обширное чтение я, однако, не нашел ни одного источника, в котором говорилось бы о том, что на самом деле произошло в годы войны с финансовыми рынками и богатством. Есть рыночная статистика, но очень мало справочной информации. Чтобы найти социальную информацию, представленную в этой книге, я читал старые газеты и общался с людьми, которые жили в то время. Многочисленные диаграммы рынков с упоминаниями событий включены в книгу. Я предлагаю вам собственный взгляд на события тех времен, который, как я надеюсь, найдет читательский отклик и сегодня.

Бартон М. Биггс

Октябрь 2007 г.

Глава 1
Слушая базарную толпу

Тот единственный, кто мудрее всех, – это каждый.

– НАПОЛЕОН БОНАПАРТ

Эта книга – о том, что происходило с благосостоянием во время, возможно, самой страшной и разрушительной глобальной катастрофы во всей истории человечества – Второй мировой войны. Основное внимание уделяется акциям и тому, сохраняют ли они и повышают ли покупательную способность капитала. Также рассматривается, какой объем диверсификации и других активов должны иметь люди с богатством, чтобы защитить покупательную способность своего состояния. В процессе изучения этих вопросов становится поразительно очевидно, что рынки акций основных соперников – США, Великобритании, Германии и Японии – определяли монументальные, эпические поворотные моменты в войне со сверхъестественной точностью. В наши дни принято считать, что толпа – и в частности, толпа на фондовом рынке – это сборище озверевших маньяков. Однако, изучая историю и читая социологические исследования, вы начинаете приходить к выводу, что толпа обладает великой мудростью, что сам по себе рынок акций является олицетворением мудрости толпы, и что нам следует обращать пристальное внимание на его послания, особенно когда тренды разворачиваются вспять.

О «безумии толпы» очень много написано в презрительных тонах. Фактически сама идея «безумия толпы» стала глубоко укоренившейся общепринятой мудростью. Однако, как отметил Джеймс Шуровьески в своей оригинальной и проницательной книге «Мудрость толпы», коллективное мнение толпы и ее интуиция – это то, к чему мы должны отнестись с уважением.

Незыблемой классикой является сочинение Чарльза Маккея – «Необычайные народные заблуждения и безумие толпы» – которое хранится в шкафу каждого профессионального инвестора, словно Священное Писание. Без сомнения, самые известные его строки – это: «Люди, как было хорошо сказано до нас, мыслят стадно. И мы увидим, что с ума они сходят тоже стадно, а вот в себя приходят медленно и по одному». Фридрих Ницше писал: «Безумие – это исключительный случай для одиночки, но для группы людей это правило».

Еще одним классическим трудом о поведении толпы является книга Гюстава Лебона «Толпа: исследование народного разума», опубликованная в 1896 году. Лебон – аристократический автократ, если можно так выразиться, – полагал, что толпа неизменно принимает неверные решения и всегда действует глупо. «Толпа неспособна на действия, требующие высокоразвитого интеллекта, – пишет Лебон. – Она всегда уступает отдельному индивидууму». Определение толпы, которым пользовался Лебон, было довольно широким и включало в себя любую группу, способную принимать решения.

Это презрение к толпе имеет глубокие корни. Существует старинная поговорка, источник которой неизвестен: «Никто из нас не так глуп, как все мы». Самопровозглашенный инвестиционный гений Бернард Барух цитирует немецкого поэта и философа Фридриха фон Шиллера: «Любой человек, будучи сам по себе, достаточно разумен и рассудителен; но, оказавшись в толпе, он мгновенно становится полным тупицей». А шотландский историк Томас Карлайл провозгласил: «Я не верю в коллективную мудрость индивидуального невежества».

Собрание превращается в толпу, когда становится беспорядочным, агрессивным и вульгарным. Этимология слова mob (агрессивная толпа) происходит от латинского mobile vulgus. Вывод состоит в том, что собранием, и особенно толпой, можно легко манипулировать и обратить ее к опасным и злым занятиям. Плохая репутация групп или толп не является незаслуженной, но крайне недооценен тот эффект, что, когда от толпы требуется вынести независимое и рациональное суждение, результаты суждений толпы впечатляют. Другими словами, пренебрежительное отношение к Лебону и другим упомянутым авторам, как правило, неверно.

В современном мире инвестиций само упоминание «толпы» имеет крайне уничижительную коннотацию. Все знают, что быть частью толпы не нужно, потому что толпа всегда ошибается. Избегать сделок, куда уже ломится толпа, стало максимой хедж-фондов. Недоверие к мудрости толпы глубоко укоренилось в психике профессиональных инвесторов, стратегов, экономистов, и даже в средствах массовой информации.

И наоборот, стало очень модно быть контрарным – другими словами, делать противоположное тому, что делает толпа, потому что толпа ведь так глупа и почти всегда ошибается. Если на рынке акций всеми овладевают «бычьи» настроения, то контраргумент будет «медвежьим», и это же работает в обратную сторону. Инвесторы усердно отслеживают индикаторы настроений, чтобы делать все наоборот. Стратеги и экономисты часто в преамбуле к своим отчетам хвастаются тем, что их мнение противоречит общепринятому, как будто это само по себе важнее всего их анализа. В ответ на популярность контрарианства один из лучших инвесторов в мире, Джордж Сорос, однажды назвал себя «контрконтрарианцем».

Люди ведомы стадным инстинктом и склонны впадать в эмоциональные крайности, от эйфории до отчаяния; это уже стало трюизмом. Инвесторы и спекулянты мечутся между жадностью и страхом, слепо пытаясь угнаться за рынком и ценами. Время от времени это приводит к эксцессам и, в конечном счете, к возникновению пузырей. Однако, как будет показано далее, это никоим образом не отменяет главной идеи этой книги: в совокупности толпа инвесторов часто обладает превосходной интуицией в плане долгосрочных событий, и их суждения стоят того, чтобы уважать их и следовать им.

Игнорируйте мнение экспертов: они не являются надежными прогнозистами

С другой стороны, появляется все больше доказательств того, что полагаться на мнение экспертов в вопросах консультирования – это игра для неудачников. Филип Тетлок в новой книге «Экспертное политическое суждение: Насколько оно точно? Как узнать?» приходит к выводу, что мнения экспертов по вопросам политики, экономики и бизнеса следует игнорировать, как бессвязную болтовню, поскольку эксперты еще менее точны, чем неспециалисты, в попытках предугадать, что произойдет. Тетлок отследил экспертов, которые сделали 82 361 прогноз в течение нескольких лет. Какая утомительная работа по просеиванию и оценке массы конского навоза! В любом случае он обнаружил, помимо прочих унизительных вещей, что предполагаемые эксперты оказывались правы менее чем в половине случаев и что в том случае, когда были задействованы многочисленные вероятности, у экспертов предсказывать результат получалось хуже, чем у обезьян – играть в дартс. Как сказал датский физик Нильс Бор: «Предсказывать очень трудно – особенно предсказывать будущее».

Проанализировав данные, которые удалось собрать, Тетлок пришел к выводу, что несмотря на то, что для достоверного прогнозирования событий или экономики необходимо быть достаточно информированным в каком-либо вопросе, обширные знания, позиционирование себя как настоящего эксперта, мудреца, гуру, на самом деле снижает надежность прогнозирования для этого человека. Чем больше фактов, информации и истории знает эксперт, тем больше вероятность того, что у него есть любимые теории и сложные цепочки причинно-следственных связей при составлении прогноза. Тетлок считает, что именно поэтому экспертам не удается превзойти неэкспертов. Максимальные шансы, как правило, имеет наиболее простой и очевидный исход. Тетлок сообщает, что чем более известен, более цитируем, более уверен в себе и более авторитетен эксперт (или лучше сказать проповедник?), тем выше вероятность того, что он ошибается.

Еще одна причина, по которой эксперты, регулярно выступающие на телевидении, особенно ненадежны, заключается в том, что они становятся одержимыми шоуменами. Другими словами, они стремятся прежде всего быть оригинальными и непохожими на других, часто только ради того, чтобы, собственно, быть оригинальными и непохожими. Оригинальный, изобретательный, возмутительный прогноз привлечет больше всего внимания. Их участие в ток-шоу или в передачах каналов CNBC и CNN, а во многих случаях и их гонорары, зависят не от точности их прогнозов (потому что прогнозов так много, что никто не может уследить за ними), а от развлекательного компонента их выступлений. Хотя эксперты могут вовсе не признавать этой части, она мешает им думать и туманит их экспертные головы.

Изучив записи экспертов, Тетлок пришел и к другим интересным выводам. Во-первых, когда эксперты ошибаются, они редко это признают. Во-вторых, эксперты склонны отвергать новую информацию, которая не согласуется с их предыдущими убеждениями или действиями. Это называется когнитивным диссонансом, и он стал болезнью, поразившей администрацию Джорджа Буша – младшего. В-третьих, что еще более разочаровывает, но уже не удивляет, они гораздо жестче оценивают достоверность новой информации, которая подрывает их теории, чем информацию, которая их поддерживает.

Наконец, Тетлок разделил экспертов на две группы, применив классификацию Исайи Берлина о «ежах» и «лисах». «Ежи» – это эксперты, которые много знают о какой-то одной крупной вещи и и склонны анализировать сложные проблемы, исходя из этих рамок. В своем узком кругу компетенции они считаются светилами. «Лисы», по словам Тетлока – это «мыслители, которые знают много мелких вещей, ‹…› скептически относятся к грандиозным схемам, рассматривают объяснение и предсказание ‹…› как гибкие упражнения, требующие объединения различных источников информации, и довольно сдержанно относятся к собственному мастерству прогнозирования». Тетлок обнаружил, что «лисы» оказались значительно лучшими предсказателями, чем «ежи». Когнитивное разнообразие «лисьего» восприятия дает им широкую структуру для анализа сложных проблем.

Например, в мире инвестиций есть высокообразованные, очень умные многочисленные «ежи», вооруженные учеными степенями и мощными компьютерами. В течение какого-то времени их изобретательские модели обеспечивают превосходные результаты для вложенных средств. Затем их успех порождает конкурентов-подражателей. Вскоре их становится так много, что удобные для эксплуатации оценочные аномалии, которые блестящие пионеры выявили и использовали для создания системы управления портфелем, почти сразу же обнаруживаются другими многочисленными «ежами» и быстро перестают работать. Это новейшая версия «созидательного разрушения» в мире инвестиций.

С данными Тетлока трудно спорить. Однако скептик может возразить, что хотя Тетлок, возможно, и прав в отношении всех экспертов как класса, но все же есть некоторые, особенно в таких специализированных областях, как технологии и наука, которым стоило бы уделить внимание. Что касается политических экспертов или прогнозистов фондового рынка, то их немного, и к ним стоит прислушиваться. Проблема в том, что даже если кто-то был прав в последнее время, это не значит, что он будет прав и впредь. На самом деле, с профессиональными инвесторами часто происходит как раз обратное. Тем не менее, послушать внятного и эрудированного прогнозиста может быть забавно, а иногда и полезно. Просто не стоит питать иллюзий относительно долгосрочных прогнозов представителей этого класса.

Все эти нападки на прогнозистов и стратегов написаны с легкой досадой, поскольку автор когда-то и сам скрывался под этим прозвищем.

Глобальные рынки понимали, что происходило во время Второй мировой войны

Интуиция, чутье и здравый смысл играют большую роль при составлении прогнозов. Но, как мы увидим, нужно с уважением относиться не к прогнозам гуру, а к мудрости рынков, коллективным суждениям многих людей, высказанным индивидуально, а затем собранным воедино, – вот на них стоит обратить пристальное внимание. Лондонский фондовый рынок в начале лета 1940 года, еще до битвы за Британию, в то самое время, когда весь мир преисполнился пессимизма и даже многие англичане были в отчаянии, сделал вывод, что Британия не будет завоевана. Акции достигли самой низкой за очень долгое время точки еще в начале июня, хотя до самого октября не было очевидно, что немецкого вторжения в 1940 году не будет, и вплоть до Перл-Харбора, последовавшего 18 месяцев спустя, победа Британии тоже не выглядела очевидной.

Точно так же немецкий фондовый рынок, даже будучи заключенным в тиски полицейского государства, в октябре 1941 года каким-то образом понял, что пик немецкого завоевания достигнут. Это было невероятное понимание. В то время немецкая армия казалась непобедимой. Она никогда не проигрывала сражений, никогда не была принуждена к отступлению. Еще не было никаких признаков провала триумфального наступления на Советский Союз. В самом деле, в начале декабря немецкому патрулю удалось мимолетно увидеть шпили московских зданий, и в то время Германия владела большей частью Европы, чем Священная Римская империя в эпоху своего расцвета. В те дни никто больше не понимал, что это был переломный момент.

Нью-Йоркский фондовый рынок признал, что победы в сражениях при Коралловом море и Мидуэе в мае и июне 1942 года стали переломом для хода войны в Тихоокеанском регионе, и с минимумов той весны никогда не оглядывался назад, но я не могу найти подобных мыслей в газетах или у военных экспертов того времени. Шквал поражений и капитуляций вызвал резкую критику способов ведения войны и конкретных командующих. Мудрецы из средств массовой информации были так заняты заламыванием рук, что не поняли значения сражений в Коралловом море и Мидуэе как высшей точки в грандиозном плане Японии по созданию империи и нападения на Соединенные Штаты.

В самом деле, американские СМИ с самого начала неверно освещали то, что касалось войны. Используя сведения, поступающие из военного министерства США, газета The New York Times в первые недели после Перл-Харбора преувеличивала любые, даже самые незначительные успехи союзников и занижала ущерб, нанесенный Тихоокеанскому флоту. Например, через пять дней после Перл-Харбора, 12 декабря 1941 года, заголовки газет были такими: «Японцы побеждены во всех сухопутных боях; три их корабля потоплены, второй линейный корабль поврежден». В репортаже также говорилось, что один из трех потопленных кораблей был линкором. Это была чистая выдумка. Был потоплен только один японский эсминец: потеря весьма незначительная.

Рынки оказываются умнее экспертов – неважно, человеческих или компьютерных

Но вернемся к теории толпы. В 1945 году экономист и политический философ Ф. А. Хайек написал мощное эссе, которое опровергало популярную на тот момент социалистическую доктрину центрального планирования. Он утверждал, что централизованное планирование в принципе не может быть настолько же экономически эффективным, как ценовой механизм. По его словам, не может быть такого, чтобы центральный планировщик, будь то человек или компьютер, аккумулировал все биты и кусочки разнообразной информации, разбросанной по всему огромному населению, необходимой для принятия столь же эффективных, «годных» экономических решений, подобно тому, как это делает ценовой механизм. Рынки функционируют так эффективно, потому что совокупность всей релевантной информации, включая субъективные предпочтения, агрегируется через механизм цен в единую рыночную оценку, которая может быть и несовершенна, но все равно лучше, чем какое бы то ни было число, состряпанное человеком или даже компьютером.

Отсутствие централизации источников также очень важно, поскольку это имеет решающее значение для сбора того, что Хайек называл «неявным знанием». Неявные знания – это знания, которые интуитивно понятны людям или получены в зависимости от конкретного места, работы или образа жизни. Поскольку это знание настолько интуитивно и инстинктивно, его нелегко обобщить или передать, и по сути, люди, обладающие им, могут даже не знать, что оно у них есть. Тем не менее, оно очень ценно, потому что отражает глубокий жизненный опыт людей, разбросанных по всему миру.

Эта идея легла в основу теории эффективного рынка, но она так и осталась наблюдением, а не выводом. Как недавно отметил Генри Манн, почетный декан Школы права Джорджа Мейсона, эта концепция не объясняет того, как такое огромное количество информации так эффективно распространяется среди цен на товары и услуги. Он задается вопросом: «Как происходит это усреднение?»³. Соответственно и «гипотеза эффективного рынка была почти полностью основана на эмпирических наблюдениях и не предлагала теории того, как именно рынок стал настолько эффективным»⁴. Ответ на вопрос Манна, похоже, будет таким: это мудрость толпы.

В своей книге «Мудрость толпы» Шуровьески убедительно доказывает, что группы людей часто оказываются более правы в принятии решений, чем самые блестящие эксперты. Другими словами, «многие умнее немногих». Он указывает на то, что у экспертов есть предубеждения и слепые пятна, и что существует не такая уж большая корреляция между уверенностью эксперта в своем прогнозе и его точностью. Вы с большей вероятностью (хоть и без гарантии) получите более качественную оценку или решение от группы разнообразных, независимых, мотивированных людей, чем от одного или даже пары экспертов. Другие психологи показали, что постановка оценочного вопроса, а затем опрос большого числа людей о том, каким, по их мнению, будет ответ, и вывод среднего значения из совокупности их ответов, оказывается правильнее результата опроса нескольких экспертов, независимо от того, насколько высококвалифицированной или погруженной в вопрос и информированной является группа.

Группа, толпа, рынок должны быть разнообразными внутри себя. Масса инвесторов черпает информацию из своего опыта и взаимодействия с разношерстным окружением. Фондовые рынки обеспечивают эффективную систему агрегирования. Эта система коллективных суждений работает лучше всего, когда у индивидуумов есть стимул не совершать ошибок. Совокупность инвесторов на фондовом рынке, по сути, представляет собой то, что в социальных науках называют «сложной адаптивной системой». Как отмечал в замечательных эссе рыночный стратег Майкл Мобуссин, один из ключевых уроков сложной адаптивной системы заключается в том, что вы не можете постичь целое, складывая части.

Многие люди пытаются понять рынки, разговаривая с экспертами или еще какими-то якобы проницательными инвесторами, но если рынки действительно представляют собой сложную адаптивную систему, то отдельные агенты окажут весьма небольшую или не окажут вообще никакой стоящей помощи в понимании работы или развития рынка. Вот почему я утверждаю, что так важно прислушиваться к рынку. Другими словами, в критические поворотные моменты наблюдайте за тем, что делают рынки, и не обращайте внимания на то, что о происходящем говорят эксперты и комментаторы.

Эксперименты, доказывающие мудрость толпы

В качестве примера работы сложной адаптивной системы Шуровьески рассказывает, как во время знаменитого английского ярмарочного конкурса по определению веса быка, выставленного на продажу, было подано 800 заявок, часть которых была сделана знающими фермерами, но большинство – людьми, не обладавшими никаким опытом. Среднее значение всех предположений в 1197 фунтов не только оказалось почти точно верным (вес составил 1198 фунтов), но и намного превосходило точностью оценки так называемых экспертов по животноводству. Шуровьески также провел эксперимент с группой из 56 студентов, которым показали банку и спросили, сколько желейных бобов в ней находится. Среднее значение по группе составило 871, что было ближе к правильному числу 850, чем все оценки студентов, за исключением одной-единственной.

Шуровьески провел целый ряд подобных экспериментов. В своей книге он рассказывает, как подходил к случайным людям на Таймс-сквер в Нью-Йорке и спрашивал их, сколько желейных бобов находится в пластиковой банке, которую он нес, или просил оценить его вес. Прохожие, должно быть, думали, что он спятил. В другой раз, когда он выступал перед аудиторией, он лаконично описал свой кабинет и попросил угадать, сколько книг в нем находится. В каждом случае среднее значение коллективных догадок было очень близко к истине, и это среднее значение оказывалось точнее, чем подавляющее большинство индивидуальных догадок. Он утверждает, что неправильные суждения, которые делают отдельные люди, эффективно нивелируют сами себя, а вам остаются знания, которыми обладает группа. Кстати, чем больше толпа и (как отмечалось ранее) чем более децентрализованной она является, тем надежнее окажется ее решение. Очевидно, что фондовый рынок – это очень большая толпа, и очень децентрализованная.

Манн далее пишет, что литература о «предсказаниях» или «виртуальных» рынках доказывает, что чем больше участников присутствует в конкурсе и чем лучше они информированы, тем больше вероятность того, что средневзвешенное значение их догадок окажется верным. Шуровьески пишет об удивительно успешных результатах электронных рынков Айовы (IEMs), на которых спекулянты делают ставки на исход выборов. «Предсказания», полученные в результате этих ставок, оказались намного более точными, чем те, что были получены у политических экспертов и в результате опросов. Участники ставок на IEM не предсказывают собственное поведение, а прогнозируют действия избирателей страны. В трех четвертях случаев рыночная цена IEM в день выхода каждого из предвыборных опросов оказывалась точнее, чем результаты опросов.

На последних пяти президентских выборах IEM предсказал процент голосов с абсолютной средней ошибкой, которая была почти на 30 % меньше, чем у экспертов. Незадолго до выборов премьер-министра Австралии в 2004 году эксперты говорили, что кандидаты идут слишком близко друг к другу, а австралийский аналог IEM, Centrebet, показал, что Джон Говард уверенно лидирует. И тот с легкостью победил. Превосходные результаты IEM и Centrebet также подтверждают, что прогнозы получаются лучше, когда прогнозисты мотивированы и на кону стоят реальные деньги.

Групповое мышление и мышление толпы

И Манн, и Шуровьески – оба утверждают, что участники обязательно должны быть максимально разнообразными, а их суждения – никак не связанными друг с другом. Участникам также не должно быть «без разницы». Кроме того, их оценки не должны быть просто случайно брошенными фразами. Участники также не могут сесть и обменяться идеями о том, каким должен быть правильный ответ, чтобы затем, наконец, прийти к консенсусу. Если бы они так поступили, их коллективное суждение превратилось бы в результат группового мышления со всеми его хорошо известными и пагубными чертами. Групповое мышление приводит к принятию решений, разумность которых обычно ниже, чем уровень компетентности индивидуумов, из которых состоит группа. Мышление толпы, при грамотном подходе к делу, – совершенно противоположная штука.

Джеймс Монтье⁵ много и хорошо писал о поведенческих финансах, и он утверждает, что эти выводы верны, но только для совершенно определенного стечения обстоятельств. По словам Монтье, есть три условия, которые должны соблюдаться. Во-первых, на людей не должны оказывать влияния решения, принятые другими людьми. Во-вторых, вероятность того, что человек окажется прав, не должна зависеть от вероятности того, что все остальные окажутся правы. В-третьих, на участников никак не должно влиять то, что их собственный голос может оказаться решающим. Я бы еще добавил, что вероятность принятия хороших групповых решений выше, если большинство членов группы либо не знают, либо не придают никакого значения тому, что думают другие члены группы. Другими словами, в толпе действительно заложена коллективная мудрость, которая делает суждения толпы очень проницательными, но эту мудрость нужно умело извлечь. Ценовое действие фондового рынка в долгосрочной перспективе является высокоэффективным механизмом сбора информации.

Не является ли в каком-то роде признание этой истины основным принципом демократии с ее всенародными выборами? Демократия основана на вере в то, что большинство примет лучшие решения, чем правящая элита. Фондовые рынки – это машины для голосования, и я считаю, что мудрость коллективной интуиции такого рода часто проявляется в способности фондовых рынков понимать приливы и отливы человеческой истории и событий – особенно в критические поворотные моменты. Как пишет Шуровьески: «Идея мудрости толпы заключается не в том, что группа всегда даст вам правильный ответ, а в том, что в среднем она постоянно приходит к лучшему ответу, чем тот, который мог бы дать каждый отдельный человек». Японский фондовый рынок был мудрым во время Второй мировой войны и в начале Корейской войны, но французская биржа была в высшей степени неправа в 1941 году, когда предсказывала процветание после немецкой оккупации.

На примере фондового рынка можно всесторонне изучить вопрос, присуща ли толпе какая-либо мудрость. Не мудрость в мелочах, но понимание приливов и отливов великих событий. Фондовый рынок охватывает очень большую и чрезвычайно разнообразную толпу людей, и даже в годы Второй мировой войны на каждом из основных фондовых рынков мира было не менее нескольких сотен тысяч активных участников. Из-за разнообразия внутри этой совокупности инвесторов, а также из-за того, что оно децентрализовано и обладает большим количеством неявных знаний, эта толпа привносит в процесс множество различных интуиций. Кроме того, это относительно умная и хорошо информированная толпа. Все инвесторы – не ученые-ракетчики, но и не полные идиоты. Один тот факт, что у них достаточно денег, чтобы быть инвесторами, говорит о том, что действует некий процесс естественного отбора. Более того, толпа на фондовом рынке отвечает критериям мотивации, потому что суждения, которые выносит эта группа, касаются ее собственных денег. Это толпа «лис», а не толпа «ежей».

В результате можно сказать, что фондовый рынок – это мудрая и дальновидная штука. Он может впадать в панику и безумие в самый разгар событий, и, как мы все знаем, он вполне может быть втянут в мошенничество и надувать огромные пузыри. Отдельные инвесторы и группы инвесторов могут быть иррациональными или время от времени становиться иррациональными, но в целом рынок в долгосрочной перспективе, как правило, рационален. Как сказал Мобюссин: «Мы должны быть очень осторожны, чтобы избежать экстраполяции индивидуальной иррациональности на иррациональность всего рынка».

В действительности инвесторы с их крайностями страха и жадности делают фондовый рынок склонным к циклам бумов и спадов. Но каждая мания проистекает из некоторой степени рациональности в судьбоносных событиях, будь то железные дороги в XIX веке или технологии на закате века XX. Оглядываясь назад, можно сказать, что даже в 2000 году рынку в целом была присуща некоторая рациональность. Акции технологического и интернет-роста продавались по абсурдным ценам, но другие важные сегменты рынка, которые были не в фаворе, были столь же абсурдно недооценены. И я ни на секунду не утверждаю, что толпа является хорошим интерпретатором отдельных секторов или акций.

Однако, несмотря на туман войны и дымовую завесу статистики, у фондового рынка отличный нюх и удивительная интуиция. Именно это демонстрируют старые мудрые трейдеры, когда перед лицом мрачных обстоятельств или плохих новостей они говорят «рынок работает хорошо», или наоборот, «рынок работает плохо». Классический пример всего этого можно пронаблюдать в реакции основных фондовых рынков на самый серьезный кризис XX века: подъем и падение держав оси в 1940-х годах.

Я утверждаю, что фондовый рынок как собрание, поскольку он является коллективным результатом многочисленных, независимых, разнообразных, децентрализованных, мотивированных суждений, значительно отличается от толпы (mob) или группы. Это не означает, что фондовый рынок мудр, не может ошибаться или в краткосрочной перспективе не может неверно оценивать события. Я говорю о том, что в целом его суждения хороши и заслуживают внимания. Окончательным испытанием этого тезиса и акций как хранителей богатства стала Вторая мировая война – время всепоглощающей тревоги и страха. В следующей главе я описываю мир, омраченный страхом, и недомогание, угнетавшее фондовые рынки.

Глава 2
Мир, омраченный страхом
Обзор советской, немецкой и японской агрессии с 1929 по 1945 год

Чтобы понять проблемы и настроения фондовых рынков в конце 1930-х и начале 1940-х годов, необходимо осознать, в каком мрачном состоянии находился весь мир в это время. Как знают все, кто не пребывал в глубокой коме, за Великим крахом 1929 года последовали всемирный спад и глубокая депрессия. Ошибки фискальной и монетарной политики усугубляли отчаяние, а демократическая капиталистическая система казалась неспособной на адекватный ответ этому вызову. От богатства ничего не осталось, а стоимость акций повсеместно и бескомпромиссно упала до рекордно низкого уровня. Несмотря на то, что к 1936 году мировая экономика и финансовые рынки частично восстановились, в конце 1930-х и начале 1940-х годов снова наступил спад. Капитализм начал казаться плохой затеей, и многие вдумчивые люди хотели попробовать либо коммунизм, либо национал-социализм. Но была и другая причина, по которой инвесторы были так подавлены.

С весны 1940 года по весну 1943 года выживание европейских и североамериканских демократий и в целом западной традиции иудео-христианской свободы, казалось, подвергалась крайней опасности со стороны трех различающихся, но одинаково авторитарных, националистических и злобных источников. Первым был экспансионистский коммунизм, Советский Союз, и его лидер, Иосиф Сталин. Вторая опасность исходила от европейского национал-социализма и Адольфа Гитлера; она нашла воплощение в Германии, Италии, а со временем и в периферийных странах Восточной Европы. Третьей опасностью, конечно же, была милитаристская, амбициозная и агрессивная Япония, страдающая от вечной нехватки ресурсов. Все три практиковали террор и были настоящими экспертами в его применении.

Советский террор, пытки и лагеря смерти

По приблизительным оценкам, в 1930-х годах 10 % всего населения Советского Союза прошло через сталинскую пенитенциарную машину или сгинуло в ней. Сталин хотел быть полностью уверенным, что угрозы его правлению нет и никогда не будет. Он провел чистку собственного офицерского корпуса, восточноевропейских коммунистических лидеров, которые совершили ошибку, считая Россию своим прибежищем, и так называемых «внутренних заговорщиков». Пресловутые лагеря были пыточными камерами для получения признаний. Жертвы подвергались не только увечьям, избиениям и другим жестоким пыткам; если они выдерживали мучения, так ни в чем и не признавшись, то их окончательно ломали, заставляя наблюдать за пытками их возлюбленных или детей.

Большинство лагерей было расположено к северу от 69-й параллели и внутри полярного круга. Лагеря различались по своему режиму. Там были свои Йель и Гарвард для самых одаренных и опасных учеников, и государственные университеты для обычных недовольных⁶. Александр Солженицын позже описал эту систему террора и пыток; это сделал и Артур Кестлер в романе «Тьма в полдень», опубликованном в 1940 году. Кестлер в своем великолепном романе описывает, как жестокие и регулярные пытки калечили, давили и в итоге уничтожали заключенных. Официальный Запад оставался глухим к этим известиям, но чувствительные души погрузились в депрессию и ужас.

Сталин использовал трудовые лагеря для уничтожения диссидентов, недовольных, а также потенциальных врагов. Входная табличка в эти лагеря гласила: «Труд – дело чести, доблести и геройства», но истинной целью было заставить заключенных как можно больше работать. Мужчины трудились по 16 часов в день, подвергались жестоким избиениям, спали в неотапливаемых бараках с температурой ниже нуля и получали скудные порции еды. Согласно теории, здорового человека можно довести до полусмерти за 20–30 дней, после чего его расстреливали из пулемета на еженедельной массовой казни⁷.

Высокая смертность требовала постоянного притока новой рабочей силы, которую советская тайная полиция, НКВД, поставляла с большим удовольствием. В марте 1940 года тысячи военнопленных, вернувшихся с позорной войны с Финляндией, были встречены в Ленинграде транспарантом «Отечество приветствует своих Героев»; а затем они промаршировали прямо к железнодорожным станциям, где их погрузили в вагоны для скота и отправили в лагеря. Архивы свидетельствуют, что между 1936 и 1939 годами 4,5 млн мужчин и женщин умерли в трудовых лагерях, а общее число погибших в результате сталинской политики «чистки» составило около 10 млн человек.

Германия захватывает Европу

Тем временем Испания пала под властью Франсиско Франко, Китай снова подвергался японскому изнасилованию, Германия издевалась над Чехословакией, а итальянская авиация использовала иприт против деревень эфиопских племен, повинуясь стремлению Бенито Муссолини построить империю. «Ах, – бормотали тем временем благодушные люди, – но ведь он заставил поезда ходить вовремя».

К 1940 году самая непосредственная угроза исходила от фашистских государств, или так называемых держав оси (Германия, Япония, Италия и различные вассальные государства), которые, казалось, были настроены править миром, по крайней мере, в течение целого поколения. В конце концов, некоторое время они были очень близки к этому. Финансовые рынки, чувствительный индикатор настроений, в начале 1940-х годов тряслись и падали. К 1942 году карта мира демонстрировала, что Германия контролирует большую часть Европы, и ее непобедимая гегемония простиралась от Северного моря до самых ворот Москвы и Ленинграда. Япония же на пике своей экспансии в Азии контролировала 10 % мировой суши и большую часть ее наиболее ценных природных ресурсов.

С тех пор, как в 1938 году начались реальные боевые действия, ни одна армия не смогла одержать победу в бою против вермахта – самой высококвалифицированной, дисциплинированной, подготовленной и хорошо оснащенной армии в мире. К 1940 году, как отмечает Джон Лукач в книге «Дуэль», армии Гитлера завоевали всю Западную Европу, потеряв в людях и технике меньше, чем немецкая армия потратила в Первой мировой войне на несколько миль траншей и грязи. Сопротивление небольших европейских стран этому натиску измерялось в лучшем случае днями, а Франция, несмотря на большую армию и якобы неприступную линию Мажино, была позорно разгромлена немецким блицкригом. Британские экспедиционные силы едва избежали полного уничтожения в Дюнкерке, а королевский флот понес тяжелые потери на море, в Северной Африке и Норвегии. Британия по-прежнему решительно защищала свой островной дом, но она начинала медленно умирать от голода, поскольку немецкие подводные лодки перекрыли снабжение Британии, и какими бы доблестными ни были британские войска, они оказались неэффективными против немецких технологий, дисциплины и храбрости.

Возможно, еще более пугающим было экзистенциальное зло, воплощенное в самом нацистском кредо и в его энергичном психопатическом лидере Адольфе Гитлере. Ужасающее истребление евреев, цыган и славян и концепция господствующей расы одновременно заставляли стыть в жилах кровь и погружали в глубокую депрессию, ведь казалось, что так мало людей готовы этому противостоять. Мысли о «Тысячелетнем рейхе» было достаточно, чтобы привести в ужас даже самое стойкое сердце.

В начале 1940-х годов Гитлер, Der Führer, с присущей ему жестокостью, и при этом харизмой и магнетизмом, злобным гением навис над миром. Он единолично, с помощью силы, террора и идеологии, спас Германию от безработицы, голода и, возможно, коммунистической революции. Никогда еще в современной мировой истории один человек не оказывал такого гипнотического действия на миллионы. Гитлер был активным, страстным оратором, способным воспламенить толпу своим фанатичным бредом. Он мог установить с аудиторией сверхъестественную эмоциональную связь, которая выходила за пределы слов. Он полностью понимал, насколько важна зрелищность и, как и Уинстон Черчилль, признавал силу радио. Капрал Гитлер во время Первой мировой войны был дважды ранен и получил два Железных креста первого ранга за исключительный героизм – знак отличия, которым редко награждали простых солдат.

Ницше прославил в академических кругах концепцию сверхчеловека. Когда Гитлер был связным на линии фронта, его жизнь, казалось, была заколдована. Он выполнял задания, которые никто другой не смог бы выполнить, и благополучно возвращался. Но он никогда не бывал безрассудным, только лишь храбрым, и он тщательно готовился, заранее изучая местность, которую ему предстояло пересечь. В перерывах между заданиями, сидя в окопе, он читал Карла фон Клаузевица (прусского солдата конца 1790-х и начала 1800-х годов, который впоследствии стал влиятельным военным теоретиком), которому он однозначно присвоил титул интеллектуального мастера. Отчасти причиной популярности Гитлера как у мужчин, так и у женщин была именно эта аура мужества, непогрешимости и неуязвимости. В глазах многих он представал в обличии немецкого сверхчеловека.

Гитлер был человеком обычного роста, возможно, чуть ниже метра и 80 сантиметров, весом около 70 килограмм. Он не был особенно красив, его нос был слишком толстым; одевался обычно просто, но аккуратно. У него были хорошо вылепленные руки с длинными, изящными пальцами, и он много жестикулировал и при произнесении речей, и при более непринужденных разговорах. Однако именно глаза доминировали над его в остальном довольно обыкновенным обликом. Они смотрели на вас с гипнотической, пронзительной, проникающей силой. Они были светло-голубого цвета, но обладали глубиной.

Даже такой беспристрастный и космополитичный репортер, как Уильям Л. Ширер, который был иностранным корреспондентом CBS и Universal News, написал, что никогда не видел подобных глаз. «Они напомнили мне картины, изображавшие Медузу⁸, – писал Ширер, – чей взгляд, по преданию, превращал мужчин в камень или доводил их до импотенции⁹. Женщин зачаровывали глаза Гитлера; однако мужчин они заставляли леденеть. Люди говорили, что этими глазами Гитлер мог заглянуть в будущее. Когда вы смотрели ему в лицо, вас притягивали эти бездонные глаза, в которых была такая сила и такая проницательность».

Гитлер, как и многие другие немцы, считал, что Отечеству после Первой мировой войны был нанесен удар в спину его собственными лидерами. Он утверждал, что гиперинфляция, депрессия и политический хаос, в который погрузился немецкий народ, стали результатом именно этого предательства. На его собственную жизнь повлияли нищета и даже голод, и в течение многих лет, даже когда он восходил к власти, он страдал от непреодолимой страсти к собственной племяннице. Она вполне могла бы стать любовью всей его жизни, но кровное родство делало их отношения обреченными и безнадежными с политической точки зрения. Впоследствии она покончила жизнь самоубийством при загадочных обстоятельствах, а одно из доверенных лиц Гитлера позже рассказало корреспонденту Ширеру, что Гитлер никогда больше не проявлял серьезного сексуального интереса к женщинам. Очевидно, Ева Браун, его любовница, не была для него чем-то серьезным.

Интуитивные догадки Гитлера в отношении военных и политических событий с 1935 по 1943 год были оригинальными, нетрадиционными и почти безошибочными. Он правильно просчитал слабость своих противников и их нежелание сражаться, а его тактические решения и дерзкие авантюры раз за разом приводили к успеху, к большому удивлению немецкого Генерального штаба. Он обладал необыкновенным пониманием человеческой природы и инстинктивным пониманием слабости противников. Как писал Алан Кларк в книге Barbarosa, эпическом исследовании немецкой кампании в России, «Рука самого дьявола направляла Гитлера так же, как позже она защищала его жизнь. Его способность разбираться с деталями, его чувство истории, его цепкая память, его стратегическое видение – все это имело свои недостатки, но если рассматривать их в холодном свете объективной военной истории, они, тем не менее, были блестящими».

В то время широко цитировалось великое стихотворение Уильяма Батлера Йейтса «Второе пришествие», поскольку оно красноречиво передавало те отчаянные настроения, которые преобладали в конце 1930-х годов, когда Гитлер и нацизм, казалось, были готовы завоевать Европу.

 
Вращенья размыкая круг, не слышит
Сокольничего сокол, тщась все выше.
Все валится, протерта ось до дыр
Анархией, отпущенною в мир.
Прибой кровавый пенится, повсюду
Невинность захлебнуться норовит,
И лучшие безмолвствуют, покуда
У худших оголтело правый вид
(Перевод Наталии Беленькой)
 

У. Х. Оден выразил те же эмоции, но по-другому, в стихотворении «1 сентября 1939 года».

 
На улице в пивной, на Пятьдесят Второй,
страдаю я. (Все умники в пивной
страдают точно так же, как невежды).
Напуган и подавлен, я стою
в том самом сентябре. Я на краю
отчаянья, разрушенной надежды.
Тела печальной данностью легли,
поглощены бездонностью земли,
как жертвы неприкаянности Смерти.
И гнев, и мрак, и страх до тошноты,
и мысль о том, что взорваны мосты…
Мне нет покоя в этой круговерти.
(Перевод Татьяны Шепелевой)
 

Невинные, беспомощные люди дрожали, когда грубые мускулистые мужчины в черных рубашках с мокрыми подмышками маршировали по мостовым, скандируя расистские лозунги, готовые избить до полусмерти любого, кто встанет на их пути. Более того, на большей части Запада после безумной резни окопной Первой мировой войны, когда 1000 человек посылали умирать, как скот, лишь бы отвоевать сотню ярдов грязи, которые на следующий день снова перейдут в руки врага, царила глубокая усталость от войны. Уилфред Оуэн в разошедшейся на цитаты поэме заклеймил знаменитые слова Горация Dulce et decorum est pro patria mori («Умереть за свою страну – это приятно и правильно») «старой ложью».

Многие не желали снова сражаться за «короля и страну» ни при каких обстоятельствах. В XIX веке война ассоциировалась с играющими марши оркестрами, патриотизмом и славой, но с этим было покончено. Поэты поднимали против войны свои голоса. Луис Симпсон писал:

 
Но как Верден, так и Бастонь
Сломали четкий строй,
И прямо в душу бил патрон
И гнул к земле сырой,
И смерть была скучна, как смерть,
Был в дураках герой.
(Перевод О. Чухонцева)
 

В стихотворении слово «отдача» (в переводе: «в душу бил патрон, и гнул к земле сырой»), буквально отдача оружия, передает, что человек с оружием наносит увечья себе. Но, возможно, лучше всего об этом сказал Стивен Крейн в стихотворении «Война добра и другие строки».

 
Громкие, трескучие полковые барабаны;
Ничтожные души, полные боевого задора,
Эти люди рождены, чтобы шагать строем и умирать;
Необъяснимый ореол славы окружает их.
Велик Бог войны, и владения его –
Поля, где лежат тысячи трупов.
Не плачь, малыш, война ведь добрая.
Если твой отец упал на желтый песок в окопе,
Разодрал на груди мундир и, задохнувшись, умер,
Не плачь.
Война добрая.
(Перевод Анатолия Кудрявицкого)
 

Япония захватывает Азию

Тем временем на другом конце света Япония c помощью флота и армии занималась изменением облика Азии. В начале 1937 года китайцы недальновидно спровоцировали Японию¹⁰, и в последовавших за этим боях китайцы терпели унизительные поражения, кульминацией которых стала печально известная Нанкинская резня, во время которой было убито 300 000 китайских гражданских лиц. «Китайское лобби» в Соединенных Штатах было потрясено и разгневано, а Франклин Делано Рузвельт (ФДР) в своей речи в Чикаго приравнял Японию к нацистам.

Задолго до Перл-Харбора японская агрессия распространилась на юг, и к лету 1942 года Япония контролировала богатейшие страны Юго-Восточной Азии (в главе 7 мы поговорим об этом более подробно). Япония не только получила контроль над огромными запасами природных ресурсов Азии, которые были необходимы для войны, но разгромив и унизив колониальные державы, она навсегда положила конец старой эре западного империализма, дипломатии канонерок, и развенчала миф о превосходстве белого человека. Идея великой восточноазиатской сферы сопроцветания вызвала живой отклик, и во многих регионах японские армии поначалу были встречены местным населением как освободители от колониальных властей.

В долгосрочной перспективе суровая, неоправданно жестокая японская оккупация и ее эксплуататорский характер развеяли эту дружелюбную реакцию и в итоге вызвали ненависть, но в 1942 году это еще не было очевидно. Более того, в Гонконге и Сингапуре, а также в тех странах, которые впоследствии стали Индонезией, Малайзией, Филиппинами и Таиландом, но прежде всего в Индии, нарастало глубинное напряжение и появилось сильное стремление к независимости. Эпоха строительства империй действительно закончилась.

США был нанесен тяжелый удар в Перл-Харборе; они потеряли все свои азиатские владения, за исключением ключевой островной базы Мидуэй в центре Тихого океана. Американская военная некомпетентность была в порядке вещей. К весне 1942 года пали и Филиппины, а 65 000 человек были взяты в плен в битве при Коррегидоре. Сокрушительные морские потери понесли союзники в Сингапурском проливе, в Индийском океане и в битве в Яванском море. Гонконг был взят за несколько дней, Малайзия была разгромлена, а великая крепость – Сингапур – была полностью окружена и бесславно капитулировала. Австралия и Новая Зеландия были в смертельной опасности, и их премьер-министры во всеуслышание выражали недовольство Черчиллем.

Разорение Европы

Начало 1940-х годов было временем, когда большая часть Европы смотрела в будущее с отчаянием и откровенно голодала. Немецкие оккупанты либо отправляли домой огромное количество продовольствия, либо потребляли его на месте. По всей Европе производительность сельского хозяйства упала, так как население в оккупированных странах стало преимущественно женским. Например, одна только Франция, помимо жертв войны, потеряла 2 600 000 мужчин, которые были отправлены в Германию в качестве пленных на принудительные работы. Большая часть Европы верила, что немцы будут у власти в течение многих поколений, и поэтому молчала и сотрудничала. В конце концов, наказанием за сопротивление было или попадание в ласковые руки гестапо, или смерть. К весне 1942 года фамилия «Квислинг» стала нарицательной (и означала коллаборациониста и предателя), концентрационные лагеря стали местом, где бесследно пропадали люди, а гестапо наводило ужас на всю Европу.

Это было время, когда многие якобы мудрые и здравомыслящие мужчины и женщины были убеждены, что союзники уже побеждены как в Европе, так и в Азии, что Германия не только выиграла войну, но и оказалась достойна этой победы. Они задавались вопросами о будущем и говорили о «бездне новой темной эпохи», которая, как предупреждал Черчилль, «может стать еще более ужасной и, возможно, затянется надолго усилиями извращенной науки». Капитализм и демократия потерпели крах, и именно немецкая и японская модель национального социализма, а не коммунизм, может стать приемлемой альтернативой. В конце концов, экономика большей части западного мира все еще находилась в порочном круге депрессии, спада, растущей безработицы и социальных волнений, которые капитализм, казалось, был не в состоянии исцелить. Пессимисты утверждали, что демократия оказалась неэффективной и бессильной формой правления, и ей недостает силы лидерства, эффективности и свежести национал-социализма.

Британская империя распадалась. Ее жемчужина, Индия, была мятежна и неспокойна, она жаждала «свободы в полночь». Ганди угрожал договориться о безопасном проходе японских войск через Индию, чтобы дать им возможность координировать свои действия с Гитлером в обмен на независимость Индии. Черчилль опасался японского вторжения в Индию. Даже в Соединенных Штатах Америки во многих кругах уже не было сочувствия к империи. В начале 1942 года в письме к британскому народу Life (в то время доминирующий американский журнал) предупредил: «Одна вещь, за которую мы точно не боремся, – это сохранение Британской империи».

Вооруженные силы западных демократий казались слабыми, неадекватно оснащенными и плохо руководимыми по сравнению с технологией, дисциплиной, подготовкой и храбростью немецких и японских военных гигантов. В Европе немецкие механизированные дивизии с их танками, бронетранспортерами и моторизованной пехотой просто растоптали и раздавили всяческое сопротивление. В Польше это и вовсе были танки против кавалерии. И немцы, и японцы сразу же установили превосходство в воздухе над любым полем боя, и японцы первыми поняли, что артиллерийские морские бои между кораблями ушли в прошлое и решающим фактором теперь являются авианосцы. Они также поняли, что базирующиеся на авианосцах самолеты могут потопить самые мощные и большие корабли. В конце 1941 года японская авиация потопила у берегов Сингапура гордость Королевского флота, линейный крейсер «Рипалс» и линкор «Принц Уэльский», потеряв лишь несколько торпедоносцев и пикирующих бомбардировщиков. Немецкие и японские стратеги также понимали огромное преимущество внезапности, брони и концентрации сил, и они казались современными, яркими и смелыми тактиками, в то время как союзники и русские выглядели как пожилые пораженцы, думающие только об обороне.

По обе стороны Атлантики было много пессимистов. Даже Черчилль признавал, что и при равном соотношении сил казалось, немцы всегда будут побеждать. К концу 1930-х годов Адольф Гитлер создал самую успешную экономику в Европе. Промышленное производство в Германии росло, а безработица почти исчезла. Это был ложный расцвет, но в то время мало кто это понимал. Гитлер уже привлекал союзников в Центральной Европе, таких как Венгрия, Румыния, а затем и Финляндия. Японцы, благодаря внезапным атакам и хирургически точным захватам, показывали себя изобретательным, жестоким и неумолимым врагом. Муссолини, казалось, реанимировал экономику Италии. Как силы свободы могли одержать победу?

Америка: забывчивая и самодовольная

На фоне всех этих мучений Соединенные Штаты выглядели забывчивыми и снисходительными к себе изоляционистами, и многие люди во всем мире считали, что американский народ слишком узколоб, слишком мягок и слаб, чтобы бороться. В 1937 году американская экономика снова обрушилась. В 1938 году безработица выросла с 14 % до более чем 19 %. Рабочие союзы United Auto Workers заставили General Motors прекратить работу с помощью сидячих забастовок, а полиция стреляла в рабочих, вооруженных только рогатками. 1 октября 1937 года, в день, который был назван «черным вторником», случилась паника на фондовых и товарных рынках. Инвестиционные банки были пойманы на больших андеррайтинговых позициях в облигациях Bethlehem Steel и выпуске привилегированных акций Pure Oil, и возникли разговоры о полном закрытии фондовой биржи.

По иронии судьбы, ровно через 50 лет, 19 октября 1987 года, нью-йоркский фондовый рынок снова потерпел крах.

Великий японский адмирал Исокору Ямамото, который учился в Гарварде и был военно-морским атташе посольства в Вашингтоне, округ Колумбия, заметил, что военно-морской флот США – это «клуб для игроков в гольф и бридж». Как они могли допустить, чтобы в Перл-Харборе их линкоры оказались беспомощно выстроены в ряд, словно сидящие утки? Он сомневался, что в открытом море их экипажи смогут грамотно сражаться. Ямамото высоко ценил промышленную мощь Соединенных Штатов, но ставил под сомнение качество американского профессионального офицерского корпуса. Японские планировщики сбрасывали со счетов любую угрозу со стороны подводных лодок, потому что «американцы по своей природе не приспособлены к физическому и умственному напряжению подводной войны».

Американская армия, стоявшая гарнизонами в Азии, тоже не пользовалась хорошей репутацией. Это была «старая армия», в которой были пони для игры в поло, долгие игры в гольф, дешевая домашняя прислуга, мелкое соперничество и интрижки в армейско-морском клубе. Джеймс Джонс в эпическом романе «Отсюда в вечность» описывает эту застойную среду. Во время вторжения на Филиппины американская армия оказалась несопоставима с закаленными в боях, хорошо обученными японцами. Американский командующий, генерал Дуглас Макартур, был красивым, властным мужчиной (вы могли бы называть его Мак – на свой страх и риск), и он тщательно создавал себе образ Великого Американского Героя.

Другие смотрели на вещи иначе. Гарри Трумэн, который, как мы увидим позже, не был поклонником Макартура, говорил: «Вокруг него никогда не было никого, кто мог бы его окоротить. В его штате не было никого, кто бы не целовал бы его в… Он просто не подпускал к себе никого, кто не целовал бы его задницу». Дуайт Эйзенхауэр комментировал: «Я учился у него драматическому искусству в течение пяти лет в Вашингтоне и четыре года на Филиппинах».

Макартур мог быть способным и вдохновляющим лидером. Он, конечно, не испытывал недостатка в высокомерии, когда утверждал, что является «величайшим военным умом, который когда-либо жил на свете», и он был смелым тактиком, как он позже доказал в неустанном, стремительном продвижении по островам, чтобы отомстить за поражение на Филиппинах, а затем при Инчхоне в Корее. Однако он также был напыщенным, тщеславным и любил производить впечатление – он всегда носил с собой седло для верховой езды. Он закончил Вест-Пойнт первым в своем классе, несмотря на неловкость из-за того, что его мать переехала в отель рядом с Вест-Пойнтом, чтобы вмешиваться в его жизнь. Его отец был генералом и героем Гражданской войны, награжденным Медалью Почета. Макартур был дважды награжден за героизм в Первой мировой войне, а к концу войны он командовал дивизией. Всегда политически прозорливый и чрезвычайно амбициозный, он быстро поднялся по карьерной лестнице в послевоенной армии.

Посланный на Филиппины, он действовал в Маниле фактически на правах императора. В начале 1941 года он пообещал Вашингтону, что сможет защитить Филиппины с помощью огромной армии, состоящей в основном из местных жителей. Его хвастовство было довольно странным. Филиппинские солдаты шли в бой с винтовками времен Первой мировой войны, из которых они раньше никогда не стреляли, и с жалким снаряжением. Фактически, у многих из них не было ни касок, ни обуви. «Эти парни едва знают, как отдавать честь, не говоря уже о том, чтобы стрелять», – с отвращением заметил один американский сержант.

Приказы Макартура своим войскам при отходе через Батаан к Коррегидору были в лучшем случае невыполнимыми, а в худшем – самоубийственными. «Блиндаж Даг», – так называли его морские пехотинцы, которым приходилось копать эти блиндажи каждый раз, когда он приезжал на передовую. В первые несколько дней войны его заносчивый и властный начальник штаба перекрыл к штабу доступ, и в результате военно-воздушные силы не были ни приведены в боевую готовность, ни рассредоточены даже после атаки на Перл-Харбор. Вместо этого, в то самое время, когда японский флот вторжения приближался, самолеты были самым легкомысленным образом припаркованы на взлетно-посадочной полосе крыло к крылу, и были с легкостью уничтожены японцами через 24 часа после нападения на Перл-Харбор.

В 1941 году филиппинское правительство предложило Макартуру звание фельдмаршала и жезл из чистого золота, и он, вопреки всем правилам, согласился. Еще более удивительно, что в 1942 году, когда он бежал с Батаана в Австралию, он принял крупную сумму денег от филиппинского правительства, что было практически взяткой. После того как он бежал в Австралию, Рузвельт, чувствуя, что Соединенным Штатам нужен герой, бездушно наградил Макартура медалью Почета, поразив и разозлив этим офицеров и людей, оставленных им в кровавых пещерах и скалах Коррегидора, которые понимали, что он просто бросил их. Великолепное исследование характера этого сложного человека читайте в историческом романе Джеймса Уэбба «Генерал императора».

Вера Черчилля в американское вмешательство

После Перл-Харбора и других катастроф на Тихом океане, американская пресса начала распространять истории о некомпетентности военных в Тихоокеанском регионе и о неудачах в организации военного производства на родине. Эпитет «красная лента» был придуман для обозначения запутанных процедур бюрократической волокиты. Черчилль, однако, всегда верил, что Соединенные Штаты станут всепобеждающей боевой силой, когда они наконец пробудятся. В начале 1940-х годов он был гораздо более высокого мнения о возможностях Соединенных Штатов, чем многие другие люди, но, как он писал в книге «Поворот судьбы»¹¹:

«Глупые люди – а их было много, и не только во вражеских странах – могли не брать в расчет силу Соединенных Штатов. Одни говорили, что американцы бесхребетные, другие – что они никогда не будут едины. Что они будут валять дурака на безопасном расстоянии. Что они никогда не придут к согласию. Что они никогда не смогут выдержать кровопролития. Что их демократия и система периодических выборов парализует их военные усилия. Что они – просто мутное пятно на горизонте для друзей и для врагов. Но теперь мы должны увидеть слабость этого многочисленного, но далекого, богатого и болтливого народа».

Интересно было бы поразмышлять, кто же были те американцы, от которых уши Черчилля свернулись в трубочку настолько, что он назвал нас «болтливым народом». В любом случае, хотя на протяжении всей своей великой шеститомной истории Второй мировой войны Черчилль и сохраняет жесткую выдержку, но он тоже был подвержен приступам уныния. Однажды он описал свои приступы, как визиты депрессивного «черного пса», который всю жизнь периодически преследовал его. Это огромное, волосатое, дурно пахнущее существо внезапно появлялось и тяжело садилось ему на грудь, придавливая его затхлым, больным собачьим дыханием.

Джон Колвилл, личный секретарь Черчилля, в книге «Грани власти: 10 дневников с Даунинг-стрит» рассказывает о случаях, происходивших в 1940 и 1941 годах, когда премьер-министр бывал подавленным, удрученным и раздражительным. В январе 1942 года Черчилль жаловался, что «нам на Британских островах казалось, что все становится хуже и хуже». Он прошел через вотум доверия в Палате общин, и, хотя он и победил, ему пришлось пережить унизительные моменты в парламенте, которые явно действовали ему на нервы. В 1942 году он говорил о «безжалостном потоке поражений и разрушений, который властвовал над нашими судьбами». Он часто ругал своих военачальников за некомпетентность и чрезмерную осторожность. 31 января 1942 года генерал, командующий Британским корпусом в пустыне, послал ему невероятное сообщение: «Я с неохотой вынужден сделать вывод, что для того, чтобы встретить немецкие бронетанковые силы и хоть как-то при этом надеяться на успех, наши собственные бронетанковые силы, учитывая, как они оснащены, организованы и управляются в настоящее время, должны иметь превосходство по крайней мере два к одному». 5 марта 1942 года в пронзительном послании Рузвельту Черчилль написал:

«Когда я вспоминаю, как я страстно мечтал и молился о вступлении Соединенных Штатов в войну, мне трудно даже сознавать, насколько серьезно ухудшились наши британские дела в результате того, что происходило после 7 декабря. Мы потерпели величайшую катастрофу в нашей истории в Сингапуре, и другие несчастья будут настигать нас все чаще и быстрее».

Затем он перечислил угрозы для Мальты, Цейлона, Индии, и победы Роммеля в Африке. Еще более опасным был удушающий контроль немецких подводных лодок над судоходством. По мере развития событий количество потопленных американских и британских кораблей за первые шесть месяцев 1942 года почти сравнялось со всем 1941 годом и превысило все потери за весь срок союзнической судостроительной программы на 3 млн тонн [водоизмещения]. Королевский флот понес тяжелые потери в Индийском океане от японских самолетов, и стало ясно, что устаревший британский надводный флот не мог сравниться с современными японскими линкорами. 1 апреля Черчилль, многолетний стоик и оптимист, закончил личное послание Рузвельту такими строками: «Лично я прекрасно себя чувствую, хотя я прочувствовал тяжесть войны намного сильнее после своего возвращения, чем до». Другими словами, Черный Пес навещал его.

Американский изоляционизм

Поводов для пессимизма в отношении Соединенных Штатов было предостаточно. До Перл-Харбора диспептики, размышлявшие о судьбах мира, утверждали, что Соединенные Штаты останутся нейтральными; Япония с ее потребностями в сырье захватит британские и голландские владения на Дальнем Востоке и будет старательно избегать военных действий с США, а немецкие подводные лодки постепенно задушат Англию и заставят ее просить о мире. Тогда Соединенным Штатам и Канаде пришлось бы противостоять державам оси в одиночку. Однако, даже если бы Британия потерпела поражение, Соединенные Штаты, защищенные огромным океаном, все равно оставались бы в безопасности и процветали. В конце концов, эти «слабые» и «болтливые» люди договорились бы о modus vivendi с Германией и Японией.

На самом деле в Соединенных Штатах имелось сильное изоляционистское движение. Конечно, британский концерт в поддержку войны мог заполнить Карнеги-холл, но митинги «Америка прежде всего» заполняли гораздо более просторный Мэдисон Сквер Гарден. Голоса за изоляцию были громкими и яростными. Чарльз Линдберг, герой-авиатор Америки, красноречиво утверждал, что война в Европе была лишь часть вековой борьбы между европейскими державами, и спрашивал, почему американские мальчики должны умирать, чтобы сохранить Британскую империю. После визита в Германию в 1938 году он сказал: «Англия и Франция слишком слабы в воздухе, чтобы защитить себя. Необходимо осознать, что Англия – это страна, состоящая из огромной массы медлительных, туповатых и равнодушных людей и небольшой группы гениев». Его жена – красивая, поэтичная и чувствительная Энн Морроу Линдберг, написала бестселлер, в котором описала войну как соревнование между «силами прошлого (союзниками)» и «силами будущего (Германией)». Рассел Леффингвелл, видный партнер Дж. П. Моргана, сказал: «Союзники не в силах одолеть немцев. Этих чертей слишком много, и они слишком компетентны».

Многие в Конгрессе выступали за политику строгого нейтралитета. Уже весной 1941 года законопроект о введении обязательной военной подготовки прошел в Конгресс с перевесом всего в один голос. Если бы законопроект провалился, американская армия была бы практически распущена. Половина из 2 млн мужчин, призванных в первый призыв, была демобилизована как физически или психологически непригодные к службе. Изоляционисты выступали с громкими речами о том, что Уолл-стрит и большой бизнес хотят войны только по причине кровожадной страсти к прибыли. Выступая с этой точки зрения, конгрессмен из Висконсина Томас О’Малли представил закон, требующий, чтобы члены богатейших семей были призваны в армию первыми. «В следующей войне будут участвовать рядовые Форд, Рокфеллер и Морган», – сказал он.

Более того, после шока от Перл-Харбора и первых поражений на Филиппинах, американская общественность запаниковала. К весне 1942 года появились слухи, а иногда и газетные истории о шпионаже, саботаже и даже о японском вторжении на Западное побережье. Появились причудливые истории о ночных высадках на Лонг-Айленде и о карликовых подводных лодках в гавани Нью-Йорка. Не кто иной, как комментатор газеты The New York Times Уолтер Липманн предсказывал скоординированный саботаж в огромных масштабах. 19 февраля 1942 года было принято позорное решение об интернировании всего японо-американского населения. Государственное ограничение скорости было снижено до 35 миль в час для экономии бензина, и был принят закон, который ограничивал доходы после уплаты налогов на уровне $25 000, или $250 000 в сегодняшних деньгах. Это было мрачное, отчаянное время, и неудивительно, что инвесторы были в глубокой депрессии.

Глава 3
Борьба фондовых рынков
От Великой депрессии до начала Второй мировой войны

Когда объявлена война, первой ее жертвой становится правда.

– АРТУР ПОНСОНБИ¹²

B конце 1930-х годов экономика и фондовые рынки по всему миру в целом восстановились после эпохи Великой Депрессии и рекордных минимумов начала 1930-х годов. Однако экономическое восстановление было ненадежным, и большинство подъемов фондовых рынков, хотя и резких, сходило на нет после первоначального рывка. В Соединенных Штатах промышленный индекс Доу Джонса к началу 1937 года вырос почти в четыре раза по сравнению с минимумом 1932 года, но все еще оставался примерно на 60 % ниже максимума 1929 года. Инвесторы по всему миру все еще зализывали раны. Акции в США и Европе продавались по цене в пять-восемь раз ниже прибыли, дисконтированной к балансовой стоимости, а доходность по ним была значительно выше, чем по облигациям. Единственным исключением была экономика Германии, которую по стандартам 1930-х годов вполне можно было назвать процветающей, и берлинский фондовый рынок, демонстрировавший устойчивую силу.

Но в целом, травма Великого краха и последующей депрессии нависали над инвесторами подобно огромному темному облаку. Уорреном Баффеттом того времени был ученый профессор Колумбийской школы бизнеса Бенджамин Грэм, написавший фундаментальный учебник «Анализ ценных бумаг». Покупка акций или облигаций, учил Грэм, заключалась в использовании строгого финансового анализа для создания запаса прочности, потому что великая эпоха медвежьего рынка показала, что риск потерь высок. Грэм утверждал, что балансовые отчеты не менее важны, чем отчеты о доходах, и что акции должны иметь более высокую доходность, чем облигации, потому что их стоимость подвержена большим рискам. Кредитоспособность – вот что имело значение. Казначейские облигации имели рейтинг «Пятикратный А» (ААААА). Это была мантра финансового анализа – депрессия, дефляция и секулярный медвежий рынок¹³.

Лондонский фондовый рынок и британская экономика

Лондонский фондовый рынок был несколько иным. В конце 1920-х годов он гораздо менее потворствовал спекулятивным эксцессам, чем Нью-Йоркский, в основном потому, что британская экономика и результаты деятельности компаний на протяжении 1920-х годов были достаточно вялыми. Хотя Великий крах, по словам Financial Times, вызвал «ужас и тревогу в городе», присутствовало и некоторое «тихое удовлетворение», потому что британские инвесторы в течение нескольких лет чувствовали себя удрученными тем, что пропустили вечеринку. Они имели все основания наслаждаться правотой своих неоднократных предупреждений об опасностях спекуляций. Однако, как это часто часто случается, самые агрессивные британские инвесторы играли в Нью-Йорке и понесли серьезные убытки. Среди пострадавших был хедж-фонд, которым управляли экономист Джон Мейнард Кейнс и О.Т. «Фокси» Фальк. Они разделили фонд на два отдельно управляемых сегмента для большей гибкости инвестиций, и Фальк занял медвежьи позиции в отношении Нью-Йорка в 1928 году. Вопреки совету Кейнса он вернулся в американские акции летом 1929 года и был практически уничтожен. Его сегмент упал на 63 % за год.

Сегмент Кейнса упал всего на 15 %, и в течение нескольких лет он спекулировал товарами с впечатляющим успехом. К концу 1928 года он был очень богатым человеком. Однако в начале 1929 года он вложился в длинные позиции каучука, кукурузы, хлопка и олова, когда цены на них внезапно рухнули. Убытки на сырьевых рынках заставили Кейнса продать акции, чтобы удовлетворить маржинальные требования, так что к концу 1929 года у него не осталось практически ничего, кроме большой неликвидной позиции в Austin Motors, акции которой рухнули с 21 до 5. Его биограф, Роберт Скидельски, говорит, что к концу 1929 года его чистый капитал упал на 75 % по сравнению с максимумом 1928 года. По иронии судьбы Кейнс был прав относительно излишеств в Нью-Йорке, но все же не смог избежать потопа. Это показывает, насколько сложно избежать действительно жестокого медвежьего рынка, независимо от того, насколько проницательным вы являетесь и насколько заранее предсказываете падение. Цена на все падает, а ликвидность ведет себя, как самый настоящий трус, – она бежит при при первых признаках проблем.

После краха Лондон некоторое время извлекал выгоду, так как инвесторы, обеспокоенные известиями о банковских крахах в Соединенных Штатах и рассматривавшие британские облигации как безопасную гавань, переместили капиталы из Нью-Йорка. Однако к осени 1930 года экономика Великобритании оказалась в таком же тяжелом положении, как и экономика Соединенных Штатов: безработица росла, промышленная активность рушилась, а торговля страдала от протекционизма. Внезапно появились длинные очереди за хлебом в Глазго и Манчестере, и вскоре большая часть Англии обнищала. Повсюду вводился режим жесткой экономии. В начале 1930-х годов, когда премьер-министру нужно было куда-либо поехать, он выходил из дома № 10 по Даунинг-стрит и вызывал такси.

Однако и британская экономика, и фондовый рынок прекратили падение в 1932 году, а к середине 1930-х годов они начали восстанавливаться. К концу 1936 года Индекс Financial Times вырос более чем в два раза и достиг нового исторического максимума. Кейнс, например, сделал большие деньги на этом новом цикле бычьего рынка и снова был на высоте. Затем, в 1937 году, акции снова упали, поскольку экономическое восстановление прервалось, и как Соединенные Штаты, так и Великобритания погрузились в очередную рецессию. Кроме того, поскольку политика Германии становилась все более агрессивной, европейские рынки стали очень чувствительны к международным событиям. Эти американские горки были очень тяжелыми для нервов инвесторов, и Кейнс, который снова полностью вложился в инвестиции как своими, так и заемными средствами, пережил серьезную неудачу, которая вызвала у него депрессию (его посещал собственный Черный Пес) и сильную бессонницу.

В то время премьер-министром Великобритании был Невилл Чемберлен, хороший, но наивный человек. Он оценивал Гитлера как «порядочного, честного человека» и принял на веру слова Гитлера, что после Судетской области у него больше нет территориальных амбиций. Это был один из величайших политических просчетов в истории. 28 сентября 1938 года, в момент максимального напряжения международной обстановки, Чемберлен заявил в Палате общин, что Гитлер принял предложение Муссолини провести переговоры по вопросу о Судетской области, которые впоследствии привели к аннексии Чехословакии Германией. Палата общин и галереи разразились бурными аплодисментами и криками счастья, а Чемберлен скромно пробормотал: «Я считаю, что это мир в наше время»¹⁴. В тот день британский фунт стерлингов вырос на 13 центов по отношению к доллару, также резко вырос лондонский фондовый рынок. В этот раз рынок, как и Палата общин, оказался временно одурачен. Черчилль, напротив, одурачен не был. Он считал политику умиротворения ошибочной и не присоединился к аплодисментам и не поздравил Чемберлена. «Правительство выбирало между позором и войной. Они выбрали позор; они получат войну», – сказал он.

В это время лондонские журналисты и биржевые комментаторы отзывались о Черчилле в целом пренебрежительно и относились к Гитлеру с осторожным оптимизмом. В те дни инвесторы и общественность получали информацию из книг и газет, а «Майн Кампф» была широко распространена. В ней Гитлер восхвалял боевой дух английской расы и превозносил ее эффективное имперское управление Индией, которому он надеялся подражать в своей будущей восточноевропейской империи. В интервью он говорил о нордическом расовом союзе, в котором Англия сохранит господство на морях, в Индии и своих дальневосточных владениях, а Германия, как ее равноправный партнер, будет доминировать в Европе. Явный подтекст этих заявлений заключался в том, что общим врагом была Россия и коммунизм. Дневники некоторых сотрудников немецкого генерального штаба свидетельствуют, что Гитлер искренне желал такого соглашения.

Экономика США: 1929–1937 годы

В 1929 году промышленный индекс Доу Джонса достиг 380, а через три года его значение достигло отметки 50, что означало снижение на 89 %. Первая реакция рынка на избрание Франклина Рузвельта была осторожной. Его подозревали в излишнем либерализме. Многие инвесторы считали Рузвельта предателем своего класса и легковесом. Однако новый президент произнес вдохновляющую инаугурационную речь, в которой он сказал: «Единственное, чего нам нужно бояться, это сам страх», и затем последовали решительные действия в борьбе с банковским кризисом, который привел к закрытию всех банков страны. Банки вновь открылись 13 марта 1933 года, а 15 марта, когда Нью-Йоркская фондовая биржа (которая также была закрыта с 3 марта) вновь открылась, индекс Доу Джонса вырос на 15 % на огромном объеме торгов, что стало самым большим однодневным ростом за всю историю биржи. Каким-то образом инвесторы почувствовали, что этот новый президент, который которого они вначале так не любили и презирали, с его смелыми шагами и разговорами о «Новом курсе», держит в руках рычаги экономического восстановления. Минимум 1932 года стал рекордным минимумом секулярного медвежьего рынка, который больше не достигался никогда, даже в 1942 году.

Это возрождение превратилось в мощное ралли¹⁵ в 1935 году, когда экономика США начала пусть слабое, но все же восстановление. После колебаний перед выборами 1936 года, ралли возобновилось по мере того, как подъем экономики захватывал новые отрасли, а дефляция ослабевала. К январю 1937 года рыночная стоимость всех акций, зарегистрированных на Нью-Йоркской фондовой бирже, выросла с 19,7 млрд долларов в самом низу до 62,5 млрд долларов. Только подумайте! Рыночная стоимость всех котирующихся акций Америки в 1932 году была примерно такой же, как у компании среднего размера сегодня.

Как показано на рисунке 3.1, на пике восстановления индекс Доу все еще составлял лишь половину от своего максимума 1929 года. Экономика все еще испытывала трудности. 98 % американских семей жили менее чем на 5000 долларов в год, и лишь очень немногие владели собственными домами. Большинство людей не платили подоходный налог¹⁶, а самые высокие доходы, о которых сообщила налоговая служба в 1937 году, получили Луис Б. Майер из MGM в размере 1 161 735 долларов, Томас Дж. Уотсон из IBM, доход которого составил 419 398 долларов, и третье место занял некто Джордж Вашингтон Хилл с доходом 380 976 долларов.

В 1937 году ралли на фондовом рынке исчерпало возможности к продолжению, и цены резко упали, поскольку попытка Рузвельта расширить Верховный суд смутила инвесторов, а экономика вновь погрузилась в рецессию. Кроме того, программа администрации по сбалансированному бюджету была расценена кейнсианцами как нецелесообразная для экономики, все еще находящейся в состоянии депрессии. Год завершился резкими потерями в голубых фишках, как показано на рисунке 3.2.

Отметим также, что в конце года видимая дивидендная доходность была астрономической. Доходность Chrysler составляла более 20 %, а доходность General Motors и Bethlehem Steel составила около 10 %. Причина, конечно, заключалась в том, что инвесторы подозревали, что дивиденды будут резко сокращены. И они оказались правы! В следующем году Chrysler выплатил только два доллара, General Electric – 0,96 доллара, а General Motors 1,5 доллара.

Экономика США: 1934–1939 годы

Вторая половина 1930-х годов была мрачным временем для инвесторов фондового рынка, которые все еще переживали последствия Великого краха. Исследования акций и облигаций были поверхностны, квартальные доходы практически игнорировались, и основное внимание уделялось солидно выглядящим балансовым отчетам. Пулы, которые манипулировали акциями в 1920-х годах, исчезли. Инвестиционный бизнес прогнил и не привлекал амбициозных молодых людей. Уолл-стрит, брокеры, инвестиционные банки и управляющие деньгами пользовались дурной славой.

На фоне этого упадка из пепла восстали две совершенно разные инвестиционные религии. С одной стороны, Бен Грэм и Дэвид Додд в 1934 году проповедовали балансовую стоимость, текущую доходность и всегда покупали как облигации, так и акции с запасом прочности. С другой стороны, Т. Роу Прайс в 1937 году писал в Barron’s о жизненном цикле компаний. Он указывал, что решающим инвестиционным решением является не текущая оценка и доходность, а покупка акций компаний, способных к росту прибыли и дивидендов, и избегание любой ценой «упадочных предприятий, которые ‹…› кажется ‹…› достигли своих максимальных доходов». В конечном счете оба инвестиционных кредо нашли свое место под солнцем, но впереди были трудные годы.

В конце 1930-х и начале 1940-х годов Нью-Йоркская фондовая биржа все еще находилась в глубокой депрессии. Так называемый «финансовый округ» представлял собой пустошь с полупустыми зданиями, закрытыми ресторанами и серой чередой унылых дней. Инвестиционная активность находилась в упадке. Объем торгов в среднем составлял чуть меньше миллиона акций в день, по сравнению с полутора миллионами в 1936 и 1937 годах, поскольку следовавшие один за другим скандалы не способствовали радужному настроению инвесторов. Деловая активность была настолько вялой, что 19 августа 1940 года было продано всего 129 650 акций. Брокерский и инвестиционно-банковский бизнес умирали медленной смертью, а угроза войны создавала перспективу еще большей неопределенности, еще большего налогообложения, регулирования и бесприбыльного существования.

В то время богатые мужчины, считавшие себя патрициями, как Ричард Уитни, в жилах которого текла голубая кровь, не выполняли обязательства по кредитам и растратили деньги, и сам Дж. П. Морган, его августейшее величество, был унижен как сенатским комитетом, расследовавшим детали инвестиционной политики Уолл-стрит, так и карликом, который сидел у него на коленях в комнате собраний¹⁷. Чтобы прочувствовать социальный стресс того времени в Нью-Йорке и Лонг-Айленде, прочтите замечательный роман Луиса Ачинклосса «Растратчик», в котором с чувством повествуется о взлете и падении Ричарда Уитни. Эгалитарный «Новый курс» Рузвельта и либеральные призывы к реформам не привели к существенному изменению структуры богатства в Соединенных Штатах, где 61 000 акционеров в 1939 году получали 50 % всех дивидендов. Нью-Йоркская фондовая биржа по-прежнему оставалась аристократическим «клубом старых парней», а на Morgan Stanley приходилось 23 % всего объема андеррайтинга.

1 сентября 1939 года Гитлер вторгся в Польшу, и премьер-министр Невилл Чемберлен дрожащим голосом объявил, что Великобритания находится в состоянии войны с Германией¹⁸. Со следующего дня Нью-Йоркская фондовая биржа испытала трехдневную мини-панику покупок, когда акции выросли на 20 пунктов или 7 % Доу. Объем торгов был самым большим за последние два года, поскольку инвесторы ожидали, что оборонные заказы приведут к экономическому буму. Однако по мере того, как 1939 год приближался к концу, рынок становился все более и более чувствительным к военным новостям, даже несмотря на то, что военные заказы способствовали оживлению экономики и росту занятости. Ралли того года было прервано растущим беспокойством по поводу ситуации в Европе, и с 1940 года военные новости определяли состояние рынка. Сначала инвесторы верили, что Гитлера можно остановить и что успешная война в Европе будет благоприятным фактором. Затем они стали опасаться, что затяжная война помешает торговле и вызовет очередную депрессию.

В последующие месяцы рынок остановился. Заказы на корабли, оборудование и вооружение стимулировали экономику, но рынок был обеспокоен легкостью, с которой немцы захватили Польшу и аннексировали Восточную Европу. За четыре с половиной года Гитлер, этот чудаковатый ефрейтор, этот австрийский крестьянин, превратил разоруженную, хаотичную, почти разорившуюся Германию из слабейшей среди крупных стран Европы в самую могущественную, пожертвовав удивительно малым количеством немецких жизней. Его концепция Lebensraum (жизненного пространства – нем.) для немецкого народа напугала многих, а еврейские беженцы рассказывали ужасающие истории о погромах и концентрационных лагерях. Агрессивные действия Италии и Японии также наполняли газетные полосы зловещими новостями. Мир казался опасным, неопределенным местом, полным ненависти и ярости. На рынке 1939 года в Нью-Йорке не было устойчивых тенденций. Торговля была вялой, и впервые с 1923 года средний объем торгов упал ниже миллиона акций в день. (См. рис. 3.3; сравните эти цены с ценами на рис. 3.2, представленными двумя годами ранее).

1940: Глобальные рынки достигли новых минимумов

В течение зимы 1939–1940 годов армии в Европе не двигались, увязнув в том, что было названо «странной войной» и Sitzkreig¹⁹ теми, кто не понимал происходившего наращивания военной мощи Германии. Пока немцы занимались планированием и подготовкой к наступательным операциям, французская и бельгийская армии отправились домой в рождественские отпуска. В течение этих месяцев цены на акции как в Лондоне, так и в Нью-Йорке двигались в боковом направлении²⁰ на растущих объемах, как показано на рис. 3.2. Гитлер начал²¹ свой так называемый Low Country²² Blitz 9 мая 1940 года, а 10 мая британский фунт стерлингов достиг нового минимума. На следующий день Черчилль сменил Невилла Чемберлена на посту премьер-министра. Вопреки традициям это назначение обошлось без торжеств. Многие считали Черчилля неудачником, который потерпел поражение в Первой мировой войне в качестве военного стратега. В последующие дни французская и бельгийская армии оказались разгромлены, Нидерланды капитулировали через четыре дня, а британские экспедиционные силы (BEF) оказались отрезанными и пойманными в ловушку немецкими танковыми корпусами. К 27 мая Доу упал со 150 до 114, а затем до 112 в начале июня, что стало ошеломляющим падением на 25 % (см. рис. 3.4).

Однако в мае, на фоне ужасающих новостей из Франции, американский рынок необъяснимым образом прекратил падение. После успешной эвакуации из Дюнкерка войск BEF, Доу совершил резкое ралли, которое восстановило около 40 % утраченных позиций. Тем не менее, в газетах Нью-Йорка, Вашингтона и Чикаго было много пессимистических комментариев о тяжелом положении Англии. Вторжение через канал²³ в Британии ожидалось в любой момент, и эксперты отмечали, что до сих пор никому не удалось остановить немцев. Хэнсон Болдуин из газеты The New York Times, ведущий военный обозреватель того времени, утверждал, что люфтваффе постоянно доказывали свое превосходство над Королевскими военно-воздушными силами (RAF) как по количеству самолетов, так и по мастерству пилотов. Он отметил, что RAF сократили продолжительность обучения в летных школах и даже близко не имели такого количества опытных пилотов, как люфтваффе. Он также неоднократно указывал (как и редакционные статьи в Times) на то, как плохо подготовлены армия и флот США, и отмечал, что большинство их самолетов, танков и кораблей устарело.

Американский фондовый рынок ослабел после падения Парижа и капитуляции Франции, а когда Германия захватила Нормандские острова, боязнь вторжения усилилась. Тем временем Уильям Л. Ширер в сообщениях для CBS и Universal News предупреждал о масштабах нацистского военного строительства и необыкновенной харизме Гитлера. Он писал: «Гитлер может быть последним из авантюрных завоевателей в традициях Александра, Цезаря и Наполеона». Одним из комментаторов, который все еще сохранял веру, был Эдвард Р. Марроу с его драматической радиопередачей, которая начиналась каждую ночь со звона Биг-Бена и голоса Марроу: «Это Лондон…»

Перед лицом всех этих безрадостных новостей, навевавших отчаяние, цены на акции в Нью-Йорке тем летом показали некоторую устойчивость. Еще до начала воздушной войны²⁴ мир, казалось, почувствовал, что Королевские ВВС (RAF) способны лишить люфтваффе превосходства в воздухе, необходимого немцам для вторжения через канал. Поскольку ужасающие перспективы немецкого вторжения Германии на Британские острова уменьшились, акции как в Нью-Йорке, так и в Лондоне поднялись. «Никогда в истории человечества, – сказал Черчилль о пилотах Spitfire²⁵, – никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим».

В конце 1940 года, по мере того как военные новости неуклонно ухудшались, а опасность для Англии возрастала, Нью-Йоркский рынок снова ослабел. Может ли огромный мегаполис, такой как Лондон, долго выдерживать ночные атаки, разрушающие его инфраструктуру, не говоря уже о сне его жителей? Падение рынка произошло несмотря даже на признаки растущей мощи экономики в Соединенных Штатах Америки и значительного роста занятости в обрабатывающей промышленности. В течение года наем на работу увеличился на 10 %, а количество рабочих мест выросло на 16 %. Как это бывает и сейчас, война благоприятно сказалась на ценах на сырьевые товары: цены на сырье взлетели на 25 % только в сентябре. Валовой национальный продукт и прибыль компаний в 1940 году были все еще немного ниже показателей 1929 года, составлявших соответственно 104,4 млрд долларов и 9,6 млрд долларов, но стоимость акций составляла одну треть от их стоимости в 1929 году. Среднедневной объем торгов упал еще больше и составил всего 751 000 акций. За 1940 год средний индекс Доу Джонса упал на 12 %.

Британский фондовый рынок отреагировал аналогичным образом. Когда немецкая армия триумфально пронеслась по Европе весной и летом 1940 года, и казалось, что вторжение по воздуху и по морю неизбежно в ближайшую безлунную туманную ночь, цены на акции рухнули обратно к минимумам секулярного медвежьего рынка 1932 года. Падение Лондонского рынка с максимума 1929 года было всего 43 %, намного меньше, чем в Нью-Йорке, и Лондон фактически установил новый максимум в конце 1936 года. Затем, когда в 1940 году само выживание страны оказалось под угрозой, он упал на 56 % с этого максимума до минимума в конце весны 1940 года, когда даже эвакуация из Дюнкерка была под вопросом. Посмотрите на рисунке 3.4 на эпический минимум. Никакого двойного дна. Одна паника и возможность покупки на века.

Более того, в начале 1940-х годов британские инвесторы пострадали дополнительно, хотя с патриотической целью. Банку Англии отчаянно не хватало долларов для масштабных закупок военных материалов у американского правительства и корпораций. На тот момент, до появления ленд-лиза, это были закупки «наличными и по безналичному расчету». Чтобы удовлетворить эту потребность в долларах, канцлер казначейства постановил, что британские граждане, владеющие американскими ценными бумагами, должны сообщить о них в Банк Англии. Затем банк объединил их и тайно продал их через Morgan Stanley. Вырученные доллары использовались для закупки боеприпасов. Продавцы получили кредит в фунтах стерлингов на вырученные от продажи деньги.

Это была деликатная операция, поскольку любое известие о ней могло вызвать резкое снижение цен на Нью-Йоркской фондовой бирже. Конечно, она была абсолютно необходима, но в некотором смысле это было нарушением инвестиционных прав британских инвесторов. В то время было бы непатриотично жаловаться, но некоторые инвесторы, сообщая о своих активах, не были полностью откровенны. Это показывает, что в случае чрезвычайной ситуации и смертельной опасности свобода капитала может быть поставлена под угрозу даже в капиталистической демократии. В 1940 году, когда варвары были в 20 милях по ту сторону канала, если бы вы были богатым англичанином, вы бы, конечно, захотели иметь немного денег в Соединенных Штатах.

Впечатляет, что лондонский рынок прекратил падение сразу после унизительного поражения британской армии во Франции, которое должно было быть воспринято как национальная катастрофа (см. рис. 3.5). Сам Черчилль предупреждал, что Дюнкерк был эвакуацией и что эвакуацию не следует воспринимать, как победу. Но инвесторы каким-то образом чувствовали, что это было переломное событие, что ядро британской армии было спасено и находится на британской земле для защиты родины. Более того, подъем начался за несколько месяцев до победы в битве за Британию, в то время, когда ожидалось, что в любой момент может произойти вторжение через канал.

До октября не было очевидно, что немцы не смогут установить господство в воздухе, но рынок рано понял, что они не смогут осуществить вторжение, не контролируя воздушное пространство. Было много мрачных дней тем летом, когда война бушевала прямо над головой и, как будет рассказано позже, когда даже Черчилль опасался, что с RAF покончено.

1941: Американский и британский рынки реагируют на союз

Хотя рынок Великобритании в начале 1941 года упал под потоком новых печальных военных новостей, в середине 1940 года он пошел вверх с этой низкой точки, пережив много превратностей, но никогда больше не испытав минимумов 1932 и 1940 годов. (см. рисунок 3.6). Кажется, что на протяжении всего 1941 года лондонский фондовый рынок интуитивно реагировал на растущее стремление к союзу между Великобританией и Соединенными Штатами. Он был уверен во вступлении Америки в войну более, чем даже Черчилль. Конечно, особых поводов для праздника не было, потому что Британия терпела поражение за поражением. Подробнее мы рассмотрим это позже, но, для сравнения, американский рынок не прекращал падение еще год, пока не произошел американский эквивалент битвы за Британию – битва при Мидуэе.

И снова, как показано на рисунке 3.6, акции доказали, что дно медвежьего рынка по определению должно быть критической точкой для медвежьей стратегии, и с этого момента новости не обязательно должны быть хорошими, им достаточно быть менее плохими, чем те, что уже были дисконтированы в ценах. (История 1940 года и колебаний лондонского фондового рынка на протяжении этого периода рассказывается в главе 4).

Тем временем, когда начался роковой 1941 год, Черчилль беспокоился по поводу политических проблем Рузвельта со сторонниками принципа «Америка прежде всего» и был озабочен изоляционистскими тенденциями внутри США. Черчилль отчаянно хотел, чтобы США вступили в войну на стороне Великобритании, но боялся, что японцы окажутся слишком умны и слишком рациональны, чтобы спровоцировать войну. Хотя он никогда не признавался в этом, он, должно быть, задавался вопросом, сможет ли Британия и то, что осталось от ее империи, выстоять в одиночку. Немецкие подлодки наносили страшный урон морским путям сообщения, и казалось вполне возможным, что даже если Британию не удастся успешно захватить, она может погибнуть от голода и бомбардировок. Вот что писал Черчилль в книге The Grand Alliance («Великий союз») о своих мыслях в то время:

«Казалось невозможным, что Япония будет разгромлена в результате войны с Великобританией и Соединенными Штатами. Объявление войны Японией не имело никаких разумных причин. Я был уверен, что в этом случае она будет разрушена на целое поколение, и это оказалось правдой. Но правительства и народы не всегда принимают рациональные решения. Иногда они принимают безумные решения… Я, не колеблясь, неоднократно писал о своем неверии в то, что Япония может сойти с ума».

В той же книге, уже процитированной выше, Черчилль написал, что в ночь на 7 декабря 1941 года, после известия о нападении на Перл-Харбор, он «лег в постель и спал сном спасенного и благодарного». Он знал, что Британии еще придется пережить много неожиданных поражений и тяжелых потерь, в том числе в самом ближайшем будущем, но с вступлением в войну Соединенных Штатов он больше не сомневался, что Англия выживет.

Стоит вспомнить, в каких тяжелых обстоятельствах оказались союзники в этот мрачный период смертельной опасности:

● Германия оккупировала почти всю Европу.

● Итальянцы, венгры и румыны присоединились к державам оси.

● Финны, жесткий и решительный народ, подверглись нападению со стороны России, разгромили Красную армию в Зимней войне, и они определенно собирались сражаться в союзе со всеми, кто воюет с Россией.

● К весне 1941 года, после ожесточенного сопротивления, Греция пала перед итальянцами, но только после того, как немцы перебросили часть своих сил на спасение легионов Муссолини.

● В результате этого немецкое вторжение в Россию, операция «Барбаросса», было отложено на три драгоценных недели, что, как мы увидим, возможно, сыграло решающую роль. (Более подробно об этом вторжении рассказывается в главе 6).

● В других местах кинжальные атаки Роммеля отбросили британцев на расстояние 75 миль от Александрии в Египте. Разведка армии США сообщила Рузвельту, что Роммель будет у Суэцкого канала через три недели.

Хотя Королевские военно-воздушные силы в битве за Британию лишили немцев необходимого для вторжения превосходства в воздухе, Англия находилась в опасном положении. Ее армия была разгромлена и истощена. Немецкие бомбардировки Лондона и других британских городов, проводимые в рамках операции «Блиц» («Молния»), начинались в сумерках и прекращались только на рассвете, оставляя после себя разрушенные здания и сотни жертв. Из-за того, что подлодки сеяли хаос, продукты питания и другие предметы первой необходимости были в отчаянном дефиците. За одну неделю союзники потеряли 40 торговых судов в Атлантике. Тем временем Королевский флот нес сокрушительные потери в Средиземном море и в Тихоокеанском регионе.

К декабрю 1941 года танковые и штурмовые дивизии продвинулись на 500 миль вглубь России, и казалось, что только наступление зимы предотвратило захват Москвы. На самом деле, в начале декабря 1941 года немецкие патрули смотрели в бинокли на шпили как Москвы, так и Ленинграда. Как будет рассказано в главе 4, немецким войскам не выдали зимнюю форму, а их танки и артиллерия не были подготовлены к зиме, поэтому русские контратаки смогли затормозить наступление и заставить их отступить. Тем не менее, за шесть месяцев в ходе, возможно, самой впечатляющей военной кампании в мировой истории, был убит миллион русских солдат и столько же взято в плен. И снова военные суждения Гитлера оказались верными, и только упрямое неповиновение его старших маршалов лишило его взятия столицы, которое вполне могло бы стать coupe de grace.

Правда заключается в том, что интуитивные догадки Гитлера относительно военных и политических событий с 1935 по 1943 год были оригинальными, нестандартными и почти непогрешимыми. Он правильно предугадал слабость и нежелание сражаться своих противников, и его тактические решения и дерзкие авантюры удавались снова и снова. Удивительно много выдающихся людей в Лондоне и Нью-Йорке признавались в тайном восхищении Гитлером за то, что он сделал для Германии и за его нападение на Советский Союз. Многие из них встречались с Гитлером и были очарованы им. Казалось, они готовы закрыть глаза на его погромы.

Остальной здравомыслящий мир был в ужасе от убийств, пропагандируемых Гитлером, от сожжения книг, от ядовитой расовой ненависти и его способности манипулировать психикой немецкого народа. У. Х. Оден лирически выразил это в таких строках:

 
Точное исследование
может обнаружить
все наступление –
от Лютера и доныне –
приведшее в бешенство целую культуру,
определить, что случилось в Линце,
что за огромное насекомое
воплотилось в бога-психопата:
знают люди, и я с ними, школьный урок:
тот, кому причиняют зло,
отвечает злом.
(Перевод Бориса Лейви)
 

Линц – город, в котором родился Гитлер. Ссылка на причиненное зло относится к репарациям, наложенным на Германию в конце Первой мировой войны, и последовавшей за этим разрушительной гиперинфляции, что способствовало приходу Гитлера к власти.

Рынки прекращают падение

Уолл-стрит не поддавалась поэтическому настроению. На рисунке 3.7 показан курс промышленного индекса Доу Джонса в 1941 году. Нападение на Перл-Харбор активизировало продажи, но паники не было. С 5 декабря по 9 декабря рынок упал на 5,7 %, но крутое падение продолжалось с конца лета. Газеты объяснили потери внезапностью нападения, и в конце года произошло резкое ралли. Инвесторы понимали, что США в течение двух лет были «воюющим нейтралитетом», но общепринятое мнение заключалось в том, что война не сулит ничего хорошего для фондового рынка. На протяжении всего 1941 года отдельные выпуски акций подвергались тяжелым ударам, как показано на рисунке 3.8, и, как мы увидим, продолжающиеся успехи Японии подавили настроения в начале 1942 года.

1941 год закончился для союзников (и для их фондовых рынков) плачевно, но по крайней мере, расстановка сил с обеих сторон стала очевидной. Сейчас, читая комментарии в американской и британской прессе того времени, поражает, насколько элита обеих стран, говорящие головы того времени, были обескуражены и подавлены неспособностью союзников успешно вести войну против сил оси. Это не означало, что что они сдались; они просто скептически относились к достижению превосходства над осью и к тому, сколько времени это займет.

Однако в течение года развернулись две великие битвы: одна в море у острова Мидуэй в Тихом океане, другая – в советском городе Сталинграде и вокруг него. Хотя ни Роберт Собел, который написал книгу The Big Board²⁶, зафиксировавшую историю Нью-Йоркской фондовой биржи, ни финансовые комментарии того времени не упоминают эти события в качестве важных рыночных факторов, эти две величественные победы союзников остановили продвижение держав оси и изменили ход войны. В Европе нацисты отступали после капитуляции огромной армии под Сталинградом, а Мидуэй стал началом заката для Страны восходящего солнца. Как показано на рис. 3.9, американский фондовый рынок инстинктивно понял значимость этого события задолго до того, как экспертное мнение или общепринятая мудрость осознали его значение.

На самом деле дно, которого достигли американские акции во втором квартале 1942 года, действительно оказалось концом долгого периода секулярного медвежьего рынка, который начался в 1929. Весной 1942 года зародился новый секулярный бычий рынок, который продлился почти 20 лет и поднял американские акции до невообразимых новых максимумов в период послевоенного процветания. Конечно, были периодические циклические медвежьи рынки²⁷, но большой, тупой, неуклюжий фондовый рынок каким-то образом смутно понимал, что долгое господство медвежьего рынка закончилось и наступила новая эра.

Глава 4
«1940: Самый великолепный, самый смертоносный год»
Время величайшей опасности для Англии

Как лаконично выразился Черчилль, «1940 год был самым великолепным, самым смертоносным годом в нашей долгой английской и британской истории»²⁸. Это было время самой серьезной опасности. Хотя многие из сокрушительных поражений в войне пришлись на первую половину 1942 года, 1940 год был временем, когда Англия в одиночестве стояла перед перспективой вторжения и всей мощью натиска стран оси. Само ее выживание было под вопросом, но ее народ был сплочен и решителен как, возможно, никогда прежде или впоследствии. «Если Британская Империя просуществует 1000 лет, люди все равно скажут: “Это был их звездный час”. Цитадель Содружества и Империи устояла»²⁹.

Для дальнейших уточнений придется обратиться к ретроспективе. В «Дуэли» Лукач убедительно доказывает, что ключевой, переломный момент войны между нацизмом и Британией был сжат в 80 дней между 10 мая и 31 июля 1940 года. Это был момент перелома и для Германии, и для Британии. Гитлер знал, что ему необходимо установить господство в воздухе над Ла-Маншем и южным английским побережьем, чтобы осуществить вторжение. Во многих отношениях это стало личным состязанием, дуэлью между двумя выдающимися людьми – Черчиллем и Гитлером. В конце концов Гитлер оступился. Посмотрите на долгосрочный график индекса Financial Times с 1929 по 1945 год (см. рис. 4.1): удивительно, какое понимание сути событий демонстрировал лондонский фондовый рынок. Поздней весной 1940 года, когда немецкий блицкриг за считанные дни разгромил армии союзников во Франции и «низких странах», Нидерланды, Бельгия и Дания³⁰ капитулировали за несколько дней, а танковые клинья и «Штуки»³¹ добивали деморализованную французскую армию, лондонский рынок резко упал. BEF, состоящие из самых элитных дивизий британской армии, были сильно потрепаны в ходе немецкого наступления и в какой-то момент оказались на грани окружения и уничтожения. Только чудо эвакуации из Дюнкерка спасло BEF от уничтожения.

В июне, когда Британия эвакуировала из Франции свои разбитые экспедиционные силы, а остров готовился к вторжению, фондовый рынок упал до минимума, которого достигал прежде только в 1932 году, во время самых мрачных глубин Великой депрессии, и проследил, в технических терминах, массивное и идеальное двойное дно. Затем, когда в летнем небе бушевала Битва за Британию, а немцы собирали армаду вторжения, акции стабилизировались. В августе и сентябре цены выросли, так как воздушная битва продолжалась, несмотря на отчаянное положение RAF. Возможно, британских инвесторов вдохновила риторика Черчилля, а может быть, это была просто интуитивная реакция на то, что Британия не падет, что она не будет завоевана: в любом случае, цены росли все выше и выше.

Бычье отношение к Англии, конечно, не было общепринятым тем летом и осенью. Многие якобы мудрые и искушенные комментаторы в Лондоне и Соединенных Штатах впали в отчаяние, но рынок в целом выказывал понимание. Как мы уже отмечали, летом 1940 года многие люди в оккупированной Европе имели все основания считать, что Германия была величайшей военной державой в мире, что Гитлер в некотором будущем будет править Европой, и делали соответствующие ставки.

Если снова взглянуть на рисунок 4.1, график лондонского фондового рынка, интересно наблюдать, как цены снова выросли осенью 1941 года и после Перл-Харбора, но упали после поражений и потерь в начале 1942-го. Несомненно, 1942 год также был очень тяжелым, но к тому времени Соединенные Штаты вступили в войну всей своей мощью, и не было никаких сомнений в том, что Англия выживет. Вопрос был скорее в том, как долго продлится война и как дорого будет стоить победа. Рынок имел основания для беспокойства. Борьба за покорение держав оси затянулась, а сама война нанесла Британской империи глубокие раны. Более того, цена победы в этой борьбе оказалась настолько высокой, что к концу войны Британия обнищала и стала практически банкротом.

Черчилль становится премьер-министром в самый тяжелый час

После тоскливой зимы 1939–1940 годов и затянувшейся «странной войны», поздней весной 1940 года все силы Германии обрушились на Бельгию и Голландию, и далее на Францию, сметая все на своем пути и продвигаясь вперед со скоростью, ошеломившей весь мир. Уинстон Черчилль взошел на пост премьер-министра 10 мая, и в тот же день британский фунт стерлингов достиг своего минимума³². С начала 1930-х годов этот драчливый, романтичный, наделенный даром пророчества человек предупреждал об опасности нацистской Германии. В течение многих лет он заседал в Палате общин как совесть Англии, пока большие часы над креслом спикера отсчитывали безнадежно потерянное время. Оден запечатлел его мрачное настроение.

 
Ночи в скверные часы
всей Европы лают псы;
стран, свернувшихся в клубок
ненависти, сон глубок.
(Перевод И. Бродского)
 

Однако предупреждения Черчилля о катастрофе, надвигающейся со стороны одержимой жаждой мести Германии, и о необходимости перевооружения Великобритании, не снискали особой популярности. Любовь к славе и патриотизм кончились в сырых и кровавых траншеях Фландрии, и время от времени Черчилля, выступавшего с мрачными пророчествами, попросту освистывали. В 1930-х годах в Кембридже и Оксфорде проходили дебаты под заголовком: «Решено: мы не собираемся снова сражаться за короля и державу». Гимн викторианской Англии, гимн имперских завоеваний, который любил петь Черчилль, больше не будоражил сердца.

 
Это солдаты королевы, мои парни,
Кто был с этими парнями, кто видел этих парней,
В борьбе за славу Англии, парни,
О ее всемирной славе давайте петь!³³³⁴
 

Собственные финансовые проблемы Черчилля

Тем временем, хотя Черчилль славился красноречием, многие затаили на него обиду за острый язык и едкие комментарии. Однажды он сидел за ужином и спорил о политике с леди Астор, женщиной очень красивой и чрезвычайно либерально настроенной. Отчаявшись победить в споре, леди Астор сказала ему: «Черчилль, если бы я была вашей женой, я бы добавила мышьяк в ваш кофе»³⁵. Он ответил: «Астор, если бы я был вашим мужем, я бы его выпил». Его остроумие могло быть резким и язвительным. На другом обеде весьма полная Бесси Брэддок, член парламента от лейбористов, отношения Черчилля с которой были весьма прохладны, во всеуслышание объявила: «Уинстон, вы снова пьяны; хуже того, вы отвратительно пьяны»³⁶. Черчилль посмотрел на нее и ответил: «Я тоже могу сказать вам, миссис Брэддок, что вы некрасивы. Но завтра я протрезвею, а вот у вас красоты не прибавится».

В другой раз Аневрин Беван, лидер Лейбористской партии и убежденный социалист, стоял у писсуара в мужской комнате Палаты общин, когда вошел Черчилль и подошел к самому дальнему от Бевана писсуару. «Чувствуешь себя немного не в своей тарелке сегодня, Уинстон?» – спросил Беван³⁷. «Нет, – ответил Черчилль, – просто всякий раз, когда вы, социалисты, видите что-нибудь большое и крепкое, вы хотите это национализировать».

Бевана не забавлял юмор Черчилля. «Он подросток… экстраверт, образный мыслитель. На самом деле у него мировоззрение юноши 17 или 18 лет, которое выглядит как зрелые суждения благодаря его утонченной речи»³⁸. Другой соперник лейбористов, Клемент Этли (которого Черчилль однажды назвал «овцой в овечьей шкуре» и «скромным человеком, у которого есть причины быть скромным») сказал: «Пятьдесят процентов Уинстона – это гений, а пятьдесят процентов – чертов дурак»³⁹.

Чтобы свести концы с концами в период между войнами, Черчилль был вынужден прибегать к ораторским турам в Соединенных Штатах и Канаде. Он ненавидел бесконечные приемы и иногда выпивал слишком много коктейлей. На одном мероприятии в Канаде после долгого дня он обнаружил себя в группе, бездумно болтающей с ортодоксальным, но разговорчивым методистским епископом. Привлекательная молодая официантка подошла к ним с подносом, уставленным бокалами с хересом. Черчилль взял один, а затем она предложила другой епископу. Епископ был возмущен этим предложением и хрипловато сказал что-то вроде: «Молодая леди, я скорее совершу прелюбодеяние, чем приму опьяняющий напиток». После этого Черчилль, во всяком случае, так гласит история, обратился к девушке: «Вернитесь, леди, вернитесь, я не знал, что у меня есть выбор». Конечно, он дурачился, но история стала популярной.

Помимо проблем, созданных собственным острым языком, Черчилль испытывал серьезные финансовые трудности. Это подробно описано Уильямом Манчестером в биографии Черчилля «Последний лев». Его образ жизни был экстравагантным, он небрежно обращался с деньгами, и к 1938 году гонорары за лекции и писательство уже почти не покрывали его расходы. Хотя Черчилль и был канцлером казначейства, на фондовом рынке он был новичком. В конце 1937 года он поддался искушению и вложил свои сбережения в американский фондовый рынок, испытывавший подъем. Во время выступления в Соединенных Штатах он написал жене:

«В последнее время удача сопутствовала мне в финансовых делах⁴⁰. Сэр Гарри Гоуэн спросил меня перед отплытием, может ли он, если представится возможность, купить акции за мой счет без предварительной консультации. Я ответил, что всегда смогу найти 2000 или 3000 фунтов. Я имел в виду лимит инвестиций, т. е. прямую покупку акций. Он, очевидно, воспринял это как предел, на который я был готов пойти в спекулятивных покупках с прибылью. Таким образом, он действовал в масштабе примерно в десять раз большем, чем я обычно… Итак, мы вернули за несколько недель небольшое состояние… Для меня большое облегчение чувствовать, что у меня, и у всех вас появился некоторый обеспеченный тыл».

К марту 1938 года, когда Нью-Йоркский рынок резко упал, Черчилль оказался не просто разорен. Его брокер, Викерс Да Коста, сообщил, что он остался должен 18 000 фунтов, огромную сумму денег по тем временам. Разочарованный, Черчилль задумался о выходе из парламента, но вместо этого выставил на продажу любимый загородный дом своей семьи, Чартвелл, с 80 акрами земли, надеясь выручить 25 000 фунтов. Печально известная лондонская желтая пресса с ликованием подхватила эту историю, указывая, что Черчилль, столько раз критиковавший неспособность правительства сбалансировать бюджет, не в состоянии справиться даже с собственным и находится на грани банкротства.

В конце концов, многочисленные таланты Черчилля сумели пережить то, что У. Х. Оден описал как «приход богатых женщин»⁴¹, и его собственный физический упадок от того образа жизни, который он вел. Богатые друзья одолжили ему деньги под залог недвижимости, и Чартвелл был спасен. Благодаря роялти от его новой книги «История англоязычных народов», он в конце концов выплатил долги, но это произошло очень не сразу⁴². Черчилль заработал 20 000 фунтов стерлингов (около 2 млн долларов в сегодняшних деньгах) на издании этой книги. Десять лет спустя, с шеститомной историей Второй мировой войны, он заработал эквивалент сегодняшней суммы в без малого 40 млн долларов, что сделало его самым высокооплачиваемым автором в истории за одно произведение. Рекорд стоит до сих пор! Президент Клинтон заработал 12 млн долларов за мемуары; Алан Гринспен получил аванс в размере 8,5 млн долларов.

Личность Черчилля: Язвительный, колоритный и великодушный

Начало деятельности Черчилля на посту премьер-министра не было особенно популярным. Остроумие Черчилля и его едкое перо оскорбляли многих влиятельных членов Палаты представителей. Иногда он, казалось, упивался ядовитыми высказываниями, не обращая внимания на непреходящую враждебность адресатов. Про Стэнли Болдуина, который когда-то был премьер-министром от его собственной партии, Черчилль сказал: «Время от времени он спотыкается о правду, но всякий раз поспешно поднимается, как будто бы ничего не произошло»⁴³. В другой раз во время долгого заседания Парламента один из членов вел длинную, утомительную беседу. Черчилль отреагировал на это тем, что опустился на свое место и закрыл глаза. Спикер, заметив дремоту, спросил: «Должен ли почтенный джентльмен засыпать, когда я говорю?⁴⁴» Черчилль открыл глаза и ответил: «Нет, это исключительно добровольное действие».

Были и другие кандидатуры на пост премьер-министра: в частности, лорд Галифакс, которому благоволил король. По мнению многих, он лучше подходил для должности премьер-министра в этот решающий момент. К Галифаксу обращались, но он отказался, считая, что не сможет сочетать эффективные действия на посту премьер-министра с обязанностями в Палате лордов. Питер Друкер писал, что в 1940 году Черчилль «скорее казался, чем был; бессильный старик, быстро приближающийся к 70 годам, Кассандра, наводящая скуку на своих слушателей, несмотря на (или, возможно, как раз благодаря) пылкую риторику; двукратный неудачник, который, как бы величественна ни была его оппозиция, доказал свое несоответствие требованиям должности». Уильям Манчестер рассказывает, что некоторые члены его собственной Консервативной партии считали, что с отставленным премьер-министром Невиллом Чемберленом несправедливо обошлись во время дебатов, когда насмешки и оскорбления, как шрапнель, разлетались по залу. В конце концов, Чемберлен вышел из зала избитым, сломленным человеком.

Общественность и пресса вспоминали просчеты Черчилля в качестве первого морского лорда в Первой мировой войне и особенно кровавую катастрофу в Дарданеллах⁴⁵. Многие семьи в Шотландии и Англии все еще испытывали горечь по поводу бесполезной гибели своих сыновей, а представитель министерства иностранных дел Р. А. Батлер назвал его «полукровкой-американцем, чьей главной поддержкой были малоспособные, но болтливые люди»⁴⁶. На изысканных обедах правящей партии иногда называли его красноречивым неудачником, пьющим слишком много бренди. Действительно, Самнер Уэллс, доверенное лицо Рузвельта, сказал президенту в марте 1940 года, что Черчилль «неустойчив и слишком много пьет»⁴⁷.

Черчилль и вправду пил. Он пил с полудня и до глубокой ночи – херес утром, виски в обед, Johnny Walker Red вечером, шампанское и бренди ночью. Спиртное, казалось, не отупляло и не утомляло его, и он никогда не пьянел. Более того, он презирал пьянеющих. Все эти алкогольные возлияния дополнялось гаванскими сигарами – около 10 штук в день, хотя большинство из них выкуривались лишь частично. Некоторые он просто жевал, не затягиваясь. Позже его давний личный врач, лорд Моран, сказал: «Уинстону Черчиллю сегодня 80 лет – замечательное достижение для человека с его привычками. Неистовое пренебрежение здравым смыслом ознаменовало его земное паломничество»⁴⁸.

Черчилль был не совсем традиционным аристократическим англичанином. Во-первых, он не смеялся над антисемитскими шутками. Во-вторых, его жена, Клементина, не считала нужным скрывать свои взгляды, иногда весьма радикальные. Сам Уинстон никогда не был истинным тори, и другие патриции⁴⁹ иногда чувствовали неловкость по отношению к нему и его либеральным идеям.

Хотя Уинстон и Клементина утверждали, что обожали друг друга, они никогда не обедали вдвоем, не спали в одной спальне и не проводили отпуск вместе. Клементина любила осматривать достопримечательности и неторопливо ходить по галереям, Черчилль же терпеть не мог эти занятия, и с возрастом Клементина отправлялась во все более длительные самостоятельные туры. В одном из них, пятимесячном путешествии в Южные моря в конце 1930-х годов, она встретила родственную душу, Теренса Филипа, красивого богатого арт-дилера, который был значительно моложе ее, и они глубоко полюбили друг друга. По возвращении в Лондон они, очевидно, сохранили отношения, и Клементина собиралась совершить еще одну поездку. Черчилль сказал решительное «нет», и роман, похоже, угас. Черчилль, по словам его великого биографа Мартина Гилберта, был «слабоволен». Однажды в парламенте другой член парламента шепнул ему, что его ширинка расстегнута. «Это не имеет значения, – ответил он. – Мертвая птица не покидает гнезда».

Принято считать, что Гитлер также был недостаточно сексуален. Лукач приводит анекдотические свидетельства того, что многие красивые женщины восхищались им и хотели «переспать с ним», но безрезультатно⁵⁰. Занимательно, что два самых динамичных лидера XX века не были «бабниками» в каком бы то ни было смысле.

Что касается Клементины, то за исключением вышеупомянутого случая, она была предана Черчиллю и убеждена, что он предназначен для великих свершений. Позже мы увидим, что в годы войны она была очень заботливой и делала все возможное, чтобы оградить его от переживаний за своенравных и часто неловких детей. Уинстон и Клементина всегда использовали ласковые имена друг для друга. Он был «мопсом», она – «кошкой». Однако Черчилль, самодовольный полуночник, был нелегким человеком для совместной жизни. Клементина дала лорду Морану такой проницательный и не совсем лестный очерк о муже:

«Уинстон всегда смотрел на вещи, выделяя самую суть. Его глаза сфокусированы на точке, которую он намерен достичь, и он не видит ничего за пределами этого узкого сектора… Он ничего не знает о жизни обычных людей. Он никогда не ездил в автобусе и только один раз в метро. Уинстон – эгоист; он не хочет казаться таким, он просто создан таким. Он эгоист, я полагаю, как Наполеон. Видите ли, он всегда имел возможность и силы прожить свою жизнь именно так, как он хотел»⁵¹.

Во время войны режим дня Черчилля, как он описывал в воспоминаниях, состоял в том, что он просыпался около восьми утра, а затем в течение следующих нескольких часов читал и диктовал сообщения из постели и ванны. И Черчилль, и Рузвельт были настолько уверены в себе, что совершенно не испытывали неудобства при приеме подчиненных, лежа в постели или выходя в расслабленном состоянии из ванны. Когда это было возможно, Черчилль любил вздремнуть в середине дня, предпочтительно в пижаме, а затем работать по вечерам допоздна, часто до двух или трех часов утра. Как и Гитлер, он часто назначал встречи со старшими советниками на поздний вечер, что нарушало их обмен веществ, сон и семейную жизнь.

Позже, во время войны, когда премьер-министр сплотил «расу» (как он с гордостью называл английский народ), у него был личный поезд, который перевозил его по «своему острову» с офисом, коммутатором, столовой, спальным купе и, специально для человека, который любил купаться, большой ванной.

Черчилль наслаждался эффектом, появляясь в причудливых костюмах, униформах и шляпах. Клементина шутила, что у него больше шляп, чем у нее. Иногда в нем как будто бы просыпался мелкий бес. Генерал сэр Алан Брук описывает в мемуарах утренний визит, когда премьер-министр лежал в постели, опираясь на подушки, в восточном халате, изо рта торчала сигара, рядом с ним лежали остатки подноса с завтраком, а кровать была завалена бумагами и депешами. «Стоило пройти много миль хотя бы ради того, чтобы увидеть халат с красно-золотым драконом. Только Уинстон мог додуматься надеть его. Он был похож на китайского мандарина. Колокольчик постоянно звонил, вызывая секретарей, машинисток, стенографисток или его верного камердинера Сойерса».

Будучи премьер-министром, Черчилль занимался всем. Почти каждый день он рассылал от 10 до 20 «персональных протоколов» различным министрам, генералам и правительственным чиновникам с просьбой принять меры или предоставить информацию. Неизменно они начинались словами: «Пожалуйста, скажите мне, почему» и «Ответьте в этот же день» (они стали известны как «молитвы Черчилля»), поскольку эта авторитарная персона, так долго ожидавшая власти и так хорошо знавшая обстановку и персоналии в британском правительстве, управляла как ведением войны, так и гражданской жизнью. На самом деле он был знаком со многими из главных игроков (поскольку Англия все еще оставалась закрытой плутократией) еще со времен его тревожного, несчастного, задиристого детства в Хэрроу, а затем в Сандхерсте. Ни одна деталь не была слишком незначительной, ни одно событие не могло ускользнуть от его неустанного внимания, поскольку он постоянно вмешивался, донимал и вдохновлял своих подчиненных.

При чтении его «персональных протоколов» за 1941 и 1942 годы, в самые мрачные моменты войны, и с противодействием в парламенте вплоть до вотумов недоверия⁵², примечательные подробности обращают на себя внимание. Невезучий Первый морской лорд, похоже, получил больше, чем заслуживал.

Премьер-министр – Первому морскому лорду

6 июля 1942 года

(Копия – министру работ и планирования)

1. Парад Конной Гвардии не является собственностью Адмиралтейства, и вы должны были получить разрешение Кабинета министров прежде, чем возводить велосипедные навесы, которые занимают столь большое пространство.

2. Что касается зданий, использованных для строительства Адмиралтейской крепости, которые вы хотите сохранить, вы должны попросить министра работ и планирования подготовить план и представить свои доводы на рассмотрение Военного кабинета.

Премьер-министр – Первому морскому лорду

27 января 1942 года

Действительно ли необходимо описывать «Трипиц» как «Адмирал фон Трипиц»⁵³ в каждом сигнале? Это должно приводить к значительной потере времени для связистов, шифровальщиков и машинисток. Конечно, «Трипиц» вполне достаточно для этой зверюги.

Премьер-министр – канцлеру казначейства

28 августа 1941 года

Сколько золота у нас на самом деле осталось на острове или под нашим контролем в Южной Африке? Не пугайтесь: я не собираюсь вас ни о чем просить.

Премьер-министр – министру сельского хозяйства и рыболовства

12 января 1943 года

Пожалуйста, составьте мне сегодня план, чтобы мы могли получать больше яиц. Мне сказали, что 67 000 тонн овса или ячменя из миллиона, производимого на фермах, было бы достаточно, чтобы восстановить численность кур, и это значительно увеличит производство яиц. Когда вы добились таких успехов в других направлениях, было бы обидно иметь такой большой и очевидный провал.

Премьер-министр – Первому морскому лорду

27 декабря 1942 года

Названия для подводных лодок, конечно, гораздо лучше, чем номера. Прошу ознакомиться с моими предложениями. Я не сомневаюсь, что немного больше идей, подсказанных словарем, сделают возможными и другие улучшения. Теперь, пожалуйста, займитесь этим, и пусть они получат свои имена в ближайшие две недели.

Гитлер и Черчилль: Исследование контрастов

Интересно сравнить стиль управления Черчилля и Гитлера. Оба лидера принимали непосредственное участие в руководстве военными действиями своих стран. Черчилль действовал из столицы, Лондона, и вел жизнь английского лорда с многочисленными слугами и помощниками. Как отмечает Джон Киган в книге «Маска командования», его ежедневные завтраки из куропатки или фазана изрядно превышали недельную норму белка британских школьников.

Киган отмечает, что стиль Гитлера был совсем другим. Гитлер не был экстравертом, который мог без труда работать с толпой, и ему пришлось долго и упорно учиться, чтобы стать одаренным и харизматичным оратором. Всегда целеустремленный, в конце 1930-х и начале 1940-х годов он был относительно дружелюбным и общительным. Ему нравилось обедать с политическими соратниками, своими помощниками, зачастую и генералами в обстановке, напоминающей столовую старшего офицера. Во время кампаний 1939 и 1940 годов он регулярно появлялся в войсках, лично награждал героев и часто приглашал их на свои обеды, где с удовольствием общался с ними и предавался воспоминаниям.

Ева Браун, его любовница, была очарована новыми тогда движущимися фотоаппаратами⁵⁴, и недавно были обнаружены домашние фильмы Гитлера. Большинство из них было снято (предположительно, из-за хорошего освещения) на террасе в его уединенном месте отдыха⁵⁵ и не выглядят постановочными. Гитлер всегда хорошо и непринужденно одет в спортивную куртку и брюки, с неизменной шляпой. Его можно увидеть гладящим своих собак, играющим с маленькими детьми своих сотрудников, он здоровается и затем дружелюбно беседует с помощниками за напитками. Есть сцены, где Ева загорает с другими женщинами, делает гимнастику у озера в довольно скудном купальном костюме, и красиво висит на небольшом дереве.

Фильмы немые, поэтому был привлечен эксперт по чтению по губам, чтобы определить содержание разговоров, большинство из которых, как выяснилось, были вполне безобидными. Наиболее интересной была сцена, в которой Гитлер и Браун оживленно беседуют. Она стоит спиной к камере, но очевидно, она только что сказала Гитлеру, что не может найти платье, которое она хочет надеть на ужин. Гитлер довольно ворчливо говорит ей: «Вы жалуетесь мне на платье, когда я должен беспокоиться о том, окружена ли одна из моих армий!»

Содержимое этих фильмов просто не укладывается в голове. Гитлер здесь – не привычный разглагольствующий, беснующийся демагог, жестикулирующий перед аудиторией, повышающий голос, вызывая истерическую реакцию толпы. Вместо этого видишь нормального, среднего возраста мужчину, аккуратно одетого в пальто и галстук, в шляпе, как Хамфри Богарт, как бы выходящего из тумана прошлого. Внезапно он снимает шляпу, и из ее тени становятся видны фирменные маленькие черные усики, но это явление – лицо воплощенного дьявола. Он жестикулирует, исполняет гротескный пируэт и поднимает руку, но вместо пальцев на ней – орлиные когти. Затем он поворачивается и поднимает заднюю часть пиджака, чтобы показать мощный, темный, толстый шипастый хвост, чтобы доказать, что он – Люцифер, прежде чем ускакать в будущее на когтистых лапах⁵⁶.

После поражения под Сталинградом и унизительной капитуляции его генералов, настоящий Гитлер стал затворником и провел последние годы войны в отдаленных командных пунктах⁵⁷, где он питался жалкой вегетарианской пищей в деревянных бараках или бетонных бункерах. Он настаивал на том, чтобы в меню было солдатское питание. Он не пил и не курил, и даже зажечь сигарету в его присутствии означало навлечь на себя злобный взгляд.

Хотя он хладнокровно истреблял миллионы людей и не колеблясь жертвовал своими армиями, он был чрезвычайно внимателен к благополучию и чувствам окружающих. Его глубоко затронула смерть людей, находившихся вместе с ним в зале заседаний 20 июня 1944 года, когда была совершена неудачная попытка покушения; он плакал вместе с их вдовами. Его секретари были компаньонами и единомышленниками, с которыми он часто обедал и беседовал. Их дневники сообщают, что он делился с ними своими стремлениями, обсуждал искусство и даже доверял им настолько, что обсуждал с ними своих генералов. Не осталось никаких свидетельств физической близости. Киган говорит, что его «сексуальная жизнь остается загадкой… он имел сильную склонность к schwarmerei в его отношениях с противоположным полом, этой своего рода полуфизиологической сентиментальности, более характерной для дружбы между мужчиной и пожилой женщиной, чем для страсти между любовником и любовницей».

Трудно представить, как Адольф Гитлер, самый кровожадный и безжалостный преступник в истории мира, после грубой еды из картофеля и овощей, в аскетичной каморке на своем командном пункте отдыхал и расслаблялся, болтая за чаем и черствыми пирожными с секретаршами и помощницами: но видимо, именно это и происходило. Ева Браун, кроме как в самом конце⁵⁸, никогда не допускалась в эти отдаленные командные пункты, хотя ее легкомысленная личность была, по сути, очень схожа с личностью его секретарш. Она, конечно, не была Нэнси Рейган, не была интриганкой или обладательницей закулисной власти.

Война «против чудовищной тирании»

Но вернемся к Черчиллю. Когда он пришел к власти, пресса была настроена критически. 13 мая, когда бывший премьер-министр Невилл Чемберлен вошел в Палату общин впервые после того, как он уступил свой пост Черчиллю, – Чемберлен был встречен овацией, особенно со стороны консерваторов. В отличие от Чемберлена, нового премьер-министра приняли сдержанно, особенно члены его собственной партии. Однако Черчилль не расстроился. Позже он написал, что принятие на себя руководства страной в этот момент «смертельной опасности» было тем, к чему он готовился всю свою жизнь.

И это действительно было время смертельной опасности. 10 мая 1940 года мировая общественность соглашалась, что французская армия была сильнейшей в мире, что линия Мажино была неприступной, а Британия с ее мощным флотом занимала второе место. В конце концов, будучи союзниками, эти две державы выиграли Первую мировую войну. Неделей позже Франция была разбита и беспомощна, линия Мажино оказалась совершенно бесполезной, а английская армия сражалась за свою жизнь в Дюнкерке. Это был один из самых ошеломляющих разворотов в истории, и фондовые рынки повсюду зашатались от его последствий. В понедельник, 13 мая 1940 года, Черчилль в качестве премьер-министра впервые выступил в Палате представителей и попросил выразить доверие новой администрации. Именно тогда он сделал знаменитое заявление: «Мне нечего предложить, кроме крови, труда, слез и пота»⁵⁹. Он продолжил:

«Вы меня спросите, каков же наш политический курс? Я отвечу: вести войну на море, суше и в воздухе, со всей мощью и силой, какую дает нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, превосходящей любое человеческое преступление. Вот наш курс. Вы спросите, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным не был путь; потому что без победы не будет жизни»⁶⁰⁶¹.

Он получил тот вотум доверия, который хотел получить, и до конца войны, в течение почти пяти лет, Уинстон Черчилль в болезни и здравии был не только премьер-министром, но и министром обороны (sic). И на протяжении этих лет благодаря красноречивым, страстным и решительным радиообращениям и речам, он мобилизовал английский язык и послал его в бой, как оружие, чтобы воодушевить и вдохновить свой народ и, фактически, всех свободных людей во всем мире.

Но та весна 1940 года была тяжелым временем. Блицкриг (или молниеносная война) в Западной Европе начался 14 мая⁶². Мир никогда не видел ничего подобного. В нем использовались новая тактика, новые технологии и превосходные планирование и подготовка. Однако это не должно было стать неожиданностью. В 1937 году генерал Хайнц Гудериан опубликовал книгу «Achtung – Panzer!» («Внимание – танки!»), пропагандирующую объединение танков и моторизованной пехоты с авиацией в «острие копья» для пробивания обороны противника. Наступление на Западном фронте в точности следовало этой концепции. Первые волны пикирующих бомбардировщиков «Штука» взорвали укрепленные французские позиции. Затем военные инженеры навели понтонные мосты, по которым ворвались танковые дивизии, каждая со своей самоходной артиллерией и моторизованной пехотной бригадой. Диверсионные отряды на планерах бесшумно приземлились на рассвете далеко за голландской границей и захватили мосты и каналы прежде, чем их удивленные охранники успели повернуть рубильники, отвечавшие за их подрыв.

Германия берет Голландию всего за пять дней

Голландцы утверждали, что их шлюзы были настолько эффективными, что с помощью единственного телефонного звонка они могут в считанные мгновения поставить перед захватчиком непроходимую стену воды. Все это была «чепуха», – писал Черчилль. Если бы их дамба и пограничники оказались преданы или убиты, то основная линия обороны голландцев могла быть прорвана за один день. Например, на мосту Геннеп через Маас трое мужчин в голландской форме, два голландских нациста и один немецкий, застали пограничников врасплох и убили их. Одиннадцать немецких коммандос в санитарной машине без опознавательных знаков немедленно присоединились к ним и удерживали мост, в то время как батальон пехоты, спрятанный в товарном поезде, пересекал границу.

По мере продвижения поезда в Голландию, он останавливался в каждом городе и высаживал от 10 до 20 коммандос, одетых как священники, бизнесмены, фермеры или обычные граждане. Коммандос, пользуясь маскировкой, расстреливали полицейских и нападали на армейские посты. В других местах использовались парашютисты, планеры и даже гидросамолеты (для посадки на каналы). Паника и хаос стали результатом мрачных слухов о предательстве и парашютистах и распространились в голландских городах. После того как Роттердам подвергся сильной бомбардировке, сопротивление рухнуло. Отважная маленькая Голландия капитулировала через пять дней.

Падение Бельгии

Примерно такая же судьба постигла Бельгию. Подступы к стране защищали ультрасовременные крепости. Бельгия имела грозную армию численностью 700 000 человек. В течение зимы 1939–1940 года немцы построили для учебных целей точные копии бельгийских мостов и большого форта Эбен-Эмаэль⁶³, охранявшего входную долину. Всю зиму 1939–1940 года немцы репетировали атаку, пока бельгийские офицеры и гвардейцы отмечали рождественские праздники. Эбен-Эмаэль, расположенный на вершине скалы с глубоко врытыми, укрепленными орудийными позициями, считался неприступным, и его гарнизон, 1500 элитных бельгийских солдат, имел возможность наслаждаться превосходным видом на мосты через канал Альберта. Сам Гитлер проявил особый интерес к этой операции и предложил использовать взрывное устройство с полым зарядом, которое взорвалось бы внутри орудийных башен, убив экипажи и залив подземные галереи удушливым дымом.

Во время последнего штурма 80 немецких коммандос сделали то, что считалось невозможным, и высадились на вершину крепости на планерах. Они убили охранников на крыше и начали закладывать заряды взрывчатки в орудийные амбразуры и слезоточивый газ в вентиляционные отверстия. Они вставили гитлеровские пустотелые заряды в массивные орудийные башни. Газ просачивался в камеры внизу, а переносные метательные машины использовались на других орудийных порталах и наблюдательных пунктах. Приземлилось парашютное подкрепление, и, после рукопашных боев в подземных туннелях, в полдень бельгийцы выбросили белый флаг. Тысяча ошеломленных защитников вышла наружу⁶⁴. Из крепости, откуда открывался великолепный обзор, немцы разгромили бельгийские войска на мостах.

В преддверии войны и Голландия, и Бельгия строго придерживались нейтралитета в тщетной надежде, что Гитлер будет уважать их позицию. Они, как выразился Черчилль, «надеялись, что если они будут кормить тигра, он съест их последними». Обе страны пережили долгую и жестокую оккупацию. В результате неожиданной ошибки обычно методичных немцев, за несколько недель до нападения два немецких офицера, которые слишком много выпили, заблудились во время полета домой и разбили свой легкий самолет на голландской земле. Один из них был посыльным, который перевозил подробные планы обоих нападений. Голландское и бельгийское командование не поверило им, потому что они казались такими нетрадиционными и экзотическими⁶⁵.

Еще одна фантастическая идея Гитлера, которая сработала, заключалась в том, чтобы оснастить новые немецкие пикирующие бомбардировщики сиренами⁶⁶. Ужасные пикирующие бомбардировщики «Юнкер 87» с крыльями «чайка»⁶⁷, летящие на высоте 15 000 футов, внезапно покидали строй по очереди, левые крылья резко опускались, когда самолеты наполовину переворачивались, наполовину разворачивались и затем падали с неба стрелой – точно на цель в почти вертикальном пикировании. Но то, что заставляло людей, уже державших пальцы на спусковых крючках, застывать от ужаса; то, что было так деморализующе, что оставляло их растерянными и неудержимо дрожащими после атаки, было не большой подвешенной бомбой, а пронзительным, предвещающим смерть воем, который издавали сирены «Штук» при пикировании. К июню 1940 года французская пехота, перенесшая атаку «Штук», в панике бежала к ближайшей канаве при одном только звуке сирены.

Франция побеждена и отступает

В течение нескольких недель после начала блицкрига весь фронт во Франции безнадежно рухнул, а якобы непроницаемая линия Мажино была местами прорвана, а местами обойдена с флангов. Французская армия численностью более 2 млн человек, считавшаяся дисциплинированной и хорошо обученной, неудержимо отступала. Пожилое, страдающее несварением желудка французское верховное командование, погрязшее в пораженчестве и отчаянии, не имело сил на тяжелую борьбу. В то время французские военные лидеры считались одними из самых искушенных военных мыслителей в мире, а французский офицерский корпус был пропитан традициями. Они сражались с немцами в Первой мировой войне.

Однако, как только начались серьезные боевые действия, зацикленность французского верховного командования на оборонительных укреплениях и кавалерии, его пренебрежение к танкам и механизированным транспортным средствам, а также отсутствие стратегического резерва стали залогом катастрофы. На открытой местности визжащие «Штуки» бомбили с пикирования и обстреливали французскую пехоту, наводя ужас, а затем танковые клинья разрывали их на куски. Отступление превратилось в разгром. Французские танки были медленнее, без радиосвязи и с меньшим запасом топлива. Тем не менее, некоторые французские части оказывали упорное, хотя и безрезультатное сопротивление немецкой бронетехнике и авиации, имевшим подавляющее превосходство.